Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа

    Посм., ещё видео


Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2017 » Март » 14 » • Иоанн Златоуст • Шесть слов о судьбе и провидении •
08:10
• Иоанн Златоуст • Шесть слов о судьбе и провидении •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Предисловие
  • Слово первое
  • Слово второе
  • Слово третье
  • Слово четвертое
  • Слово пятое
  • Слово шестое
  • На задворках двух империй
  • В сопровождении конвоя
  • Примечания
  • Свт. Иоанн Златоуст. Икона. XV в.

    Предисловие

    Текст приводится по изданию (в переводе на современную орфографию): Иоанн Златоуст св. Шесть слов о судьбе и провидении // Его же. Полное собрание творений в 12 т. Т. 2. Кн. 2. – М., 1994, с. 797-830 (репр. переизд.: СПб., 1899).

    Слово первое

    НАСТОЯЩАЯ жизнь наша изобилует многочисленными тревогами и преисполнена беспокойств. Не это, однако, тягостно, возлюбленные, а то, что, будучи в состоянии сделать эти беспокойства и тревоги более слабыми или без боли переносить их, мы не заботимся ни о том, ни о другом, но все время проводим в унынии: один скорбит о бедности, другой о болезни, иной о множестве забот и надзоре за домом, иной о воспитании детей, иной о бесчадии.

    И обрати внимание на преизбыток безумия, потому что почти все сетуем по поводу не одних и тех же обстоятельств, но противоположных, хотя, если бы природа обстоятельств была причиной наших сетований, нам не следовало бы одинаково скорбеть по поводу противоположных вещей.

    Если бедность – зло и притом невыносимое, то никогда не должно было бы стенать тому, кто живет в богатстве; и если бесчадие – зло, то наслаждающемуся многочадием человеку надлежало бы веселиться. Опять, если бы вожделенно было управлять общественными делами, также наслаждатьсл почестями и иметь много подчиненных, то надлежало бы избегать жизни свободной от занятий и спокойной, и все люди должны были бы ее ненавидеть.

    Теперь же, когда ты видишь, что одинаково скорбят богатые и бедные, а часто пребывающий в богатстве с своей стороны делает это в большей степени, чем бедный, скорбят – наслаждающийся властью и подчиненный, отец многих детей и неимеющий совершенно ни одного, то мы считаем виной такого нестроения не обстоятельства, а тех, кто не может воспользоваться ими, как должно, и удалить от себя всякое уныние. Не внезапная перемена этих обстоятельств служит причиной тревоги и беспокойства, но мы и наш ум, так что, если он у нас хорошо образован, то мы всегда будем отдыхать в спокойном море и в гавани, хотя бы отовсюду поднимались бесчисленные бури, подобно тому, как в том случае, когда он не хорошо настроен, мы окажемся в положении нисколько не лучшем положения потерпевших кораблекрушение, хотя бы все дела наши были движимы попутным ветром. Это же можно усмотреть и в телах.

    Тот, кто укрепил свое тело, не только не потерпит ничего ужасного, хотя бы ему пришлось оказывать противодействие бесчисленнын переменам воздуха, но, благодаря упражнению и привычке к дурной температуре, даже получает прирост своей силы; если же он имеет слабое и тощее тело, то, хотя бы он наслаждался прекрасной, благорастворенной погодой, не извлечет себе из этого хорошего условия никакой выгоды, так как собственная его немощь противодействует хорошему влиянию погоды.

    То же самое видим мы и относительно пищи: когда наш желудок отличается крепостью и силой, то все, что бы он ни принимал, хотя бы то было и нечто жесткое, нечто для него грубое, превращает в чистый сок, так как хорошие естественные условия преодолевают заключающийся в пище дурной элемент.

    Когда же сила его ослабела и сделалась вялой, то, хотя бы ты ввел в него пищу, более всего отличающуюся добрыми соками, он переделывает ее в самый худой вид и портит, так как немощь его действует вредоносно на хорошие качества пищи. Так и мы, всякий раз как заметим нестроение в делах, не будем, возлюбленные, обвинять Бога, потому что это не значит отыскать для раны лекарство, но к ране присоединить другую. Не будем приписывать управления миром демонам, не будем думать, что о настоящих делах никто не промышляет, не будем противопоставлять Промыслу Божию тирании какого-то рока и судьбы.

    Все это преисполнено богохульства, и поистине смятение и нестроение зависят не от течения дел, а от настроенного известным образом духа, который, хотя бы наслаждался безмерно благоприятным стечением обстоятельств, не получит себе никакой от того выгоды до тех пор, пока не исправит находящегося в нем самом нестроения и беспорядка; но подобно тому, как глаз, если он болен, то и в яснейший полдень будет видеть лишь тьму и одно вместо другого, и никакой для него выгоды не будет от солнечного луча, а если он здоров и крепок, то даже и вечером будет в состоянии с безопасностью вести тело, – точно так же и глаз нашего ума, пока он будет крепок, прекрасно станет видеть, хотя бы ему пришлось созерцать вещи, которые, по-видимому, неустроенны, когда же он поврежден, то, хотя бы ты возвел его на самое небо, и в том, что находится там, заметит большое нестроение и беспорядок.

    И что это так, я докажу тебе многими примерами древних и современных нам людей. Сколь многие спокойно переносят бедность – и не перестают воздавать за это благодарность Богу? Сколь многие, живя в богатстве и роскоши, не благодарят, но злословят Владыку? Сколь многие, непотерпевшие ничего ужасного, обвиняют всеобщий Промысл?

    Сколь многие, все время прожившие в темнице, переносят тамошнее страдание с большим благоразумием, чем – свое положение те, которые прожили в свободе и безопасности? Видишь, что душевное состояние и наш собственный ум служат причиной и этого и того, а не самая природа обстоятельств.

    Поэтому, если бы мы заботились о нашем духе, то не было бы беспокойства, не было бы нестроения, не было бы ничего ужасного, хотя бы обстоятельства нашей жизни колебались сильнее всякого морского волнения.

    Почему, скажи мне, воздает благодарность Павел? А между тем он принадлежит к числу людей, которые жили прекрасно, которые все время проводили добродетельно, которые и злейшие испытали беды: никто не был ни праведнее его из всех людей, живших под солнцем, ни потерпел более тягостного, чем он, с тех пор, как произошли люди, – однако же, видя, что многие живут порочно и радуются и наслаждаются настоящими богатствами, и сам он благодарит Бога, и всем остальным советует это.

    На него взирайте. И ты, когда увидишь, что порочный человек веселится, когда увидишь, что превозносится, когда увидишь, что одерживает верх над врагами, мстит за себя обидчикам, не терпит никакой потери, что к нему отовсюду притекают богатства, что все почитают и льстят ему, а что ты сам находишься в совершенно противоположном состоянии, что с тобой оскорбительно обходятся, что на тебя клевещут, злоумышляют, то не подумай, что ты – в числе отверженных, но, смотря на Павла, испытывавшего твою же участь, воспрянь духом, возстанови помыслы, не упади под действием уныния.

    О том, кто друг Богу и кто враг, не суди на основании здешних – счастья и несчастья, но, если ты увидишь, что кто-либо живет справедливо, истощается болезнью и взирает на то, что благочестиво, то ублажай его и считай достойным соревнования, хотя бы его окружали бесчисленные цепи и хотя бы беспрестанно он жил в темнице, хотя бы был рабом у недостойных, хотя бы жил в бедности, хотя бы работал в рудниках, хотя бы терпел что-нибудь ужасное в другом роде.

    Блажен этот человек, хотя бы у него выкалывали глаза, хотя бы жгли его, хотя бы понемногу изнурялось его тело. Если же ты увидишь, что другой, живущий распутно и порочно и совершающий крайние злодеяния, наслаждается большой честью, восходит на самый царский трон, надевает на себя диадему, имеет багряницу и владычествует над всей вселенной, то оплачь такового и по этой причине и называй несчастным.

    Поистине нет ничего тягостнее так настроенной души, хотя бы ей была подчинена вся вселенная. В самом деле, какая польза иметь избыток в богатствах, когда – беднее всех добродетелью? Что же за выгода властвовать над столь многими, когда сам не в состоянии победить себя и свои собственные страсти?

    Ведь если мы заметим, что со стороны тела находится кто в дурном положении и страдает лихорадкой, или что внезапно приключилась боль в ногах, или какое-либо изнурение или другое неизлечимое страдание, то плачем, хотя бы он был богаче всех, и тем более, чем он богаче, потому что ощущение бедствий бывает более острым, когда кто-либо в изобилии владеет необходимыми вещами; тот, кто по причине бедности не имеет возможности наслаждаться чем-либо, утешением имеет эту нужду, а имея власть воспользоваться всякого рода наслаждением и встречая противодействие со стороны болезни, он по этому самому сильнее мучится.

    Как же не бессмысленно, если мы увидим, что кто-либо внезапно поражен телесной болезнью считать его несчастным, хотя бы он был богат, а когда душа его находится в дурном состоянии, душа, которой у нас нет ничего равного и более ценного, ублажать его ради немногих богатств или ради скоротечной чести, или ради иного из числа того, что остается здесь и покидает нас вместе с этой жизнью, а лучше сказать – часто и прежде конца последней.

    Не делай этого, прошу. Это – причина нашего смущения, это – причина беспокойства. Из-за этого многие обвиняют Бога, из-за этого думают, что о мире никто не промышляет. Если бы они знали, что в настоящей жизни нет блага, кроме одной только добродетели, (что не есть благо) – ни богатство, ни сокровища, ни здоровье, ни могущество, ни иное что-либо, и что в настоящей жизни нет зла, кроме одной только порочности и лукавства и душевной испорченности, (что не есть зло) – ни бедность и болезнь, ни ругательства и ложные доносы и остальное, считающееся несчастием, то никогда не говорилось бы то, что говорится теперь, никогда люди не проводили бы жизни в унынии, никогда не ублажали бы тех, кого надлежало считать несчастными, никогда не считали бы несчастными тех, кого надлежало ублажать, не относились бы таким образом к истинному достоинству людей.

    Ублажать людей за тучность, за обильные яства и за продолжительный сон – это не иное что, как относиться к ним, как бессловесным животным, потому что и их счастье в этом заключается, а лучше сказать: это служит злом и для бессловесных существ.

    Действительно, многие и ослы и лошади погибли из-за того, что жили в праздности и предавались обжорству. Если же это вредно для неразумных животных, у которых вся добродетель заключается в хорошем состоянии тела, то ужели мы в этом положим добродетель людей, вся сущность которых состоит в благородстве души, и ужели мы не устыдимся неба и сродных с нашей душой ангелов? Ужели ты не краснеешь от стыда даже пред самой природой тела и его формой? У нас не так, как у бессловесных животных, образовал его Бог, но так, как приличествовало образовать то, что должно было служить разумной и бессмертной душе.

    Почему у всех бессловесных Бог сотворил глаза наклоняющиеся вниз, давая же их тебе, поместил в голове, как бы в акрополе? Не потому ли, что у тех нет ничего общего с небом, а тебе и со стороны Бога, и со стороны природы изначала положен закон соверцать более всего то, что находится вверху? Почему у тебя Он сотворил тело, имеющее прямое положение, а у тех – наклоненное вниз?

    Не по той ли же опять причине, даже и чрез посредство самого образа твоего уча тебя не иметь ничего общего с землей и не быть предану настоящим вещам? Поэтому не изменим нашему благородному происхождению и не упадем до низкого происхождения бессловесных, чтобы и о нас не сказало Писание: человек в чести сый не разумен (Псал. 48, 21).

    Определять счастие жизни на основании роскоши и богатства и настоящих вещей свойственно не людям, обращающим внимание на свое собственное благородство, но людям, сделавшимся лошадьми и ослами.

    Но да не будет, чтоб кто-либо таковой присутствовал здесь, во святом лике и среди духовных зрителей и в благочестивом собрании! И для того именно мы ежедневно наслаждаемся слушанием божественного слова, чтобы, обсекая словом, как бы серпом, уподобившияся лесу болезни души, мы сделались плодоносными деревьями и принесли во время плод, откладываемый в царскую житницу, приносящий славу общему Владыке и Виноградарю душ наших, и нам доставляющий бессмертную жизнь, которой да достигнем все мы благодатию и человеколюбием Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу, со Святым Духом, слава, и держава, и честь во веки веков. Аминь.

    Слово второе

    фото
    фото
    фото
    фото
    фото
    фото

    Слово третье

    фото
    фото
    фото
    фото

    Слово четвертое

    ТАЯЖДЕ говорит мне убо неленостно, вам же твердо (Филипп. 3, 1). Если же для Павла была нужда беспрестанно наставлять учеников, для Павла, который учил с помощью благодати Духа и властно прогонял врагов, а также уничтожал страдания всех, для Павла, окружаемого почестями, которого слушали все, как бы нисшедшего с небес ангела, лучше же сказать: как бы самого Христа, – итак, если для того была нужда беспрерывно говорить одно и то же, то гораздо более – для нас, которые не имеем никакой цены. И действительно, назидательно для вас часто слушать об одном и том же, и не только об одном и том же, но и одно и то же об одном и том же.
    фото
    фото
    фото
    фото
    фото
    фото
    фото

    Слово пятое

    Поистине, возлюбленный, нет ни одного столь порочного и преисполненного неисцелимой гнилости учения, как учение о судьбе и роке. Помимо того, что оно влагает в души совращенных богохульное, нечестивое и гибельное мнение и убеждает говорить о Боге то, чего никто не сказал бы даже о демонах, оно также разрушительно влияет на нашу жизнь, все наполняет беспокойством и большим смятением; и то, что введено Богом и природой, чрез пророков и святых мужей для научения и исправлекия, оно ниспровергает и разрушает и доказывает, что это – бесполезно.

    И делает то же самое, как если бы кто-либо стал убеждать заболевшее и нуждающееся в лекарствах тело, – когда налицо находятся врачи и приготовляют врачество, – не пользоваться ничем из этого и не отстранять от себя болезнь, но, предавшись беспечности и легкомыслию, ожидать самой жалкой гибели. Или не это говорит судьба?

    Никто пусть не увещевает ни к чему полезному, никто пусть не слушает другого, который увещевает; напрасно существуют законы и судьи, напрасно – порицания и наставления, напрасно – страх наказания, напрасно – почести и почетные дары, также и награды за подвиги тем, кто хорошо поступает!

    Если ты проявишь заботливость, не будет отюда никакой пользы, и если ты будешь нерадив, не произойдет никакого вреда. Будучи дитятей, никто пусть не ходит в училище, став мужем, никто пусть не слушает законов, пусть не обращает внимания на советы и полезные вразумления! Что будет в состоянии принести труд?

    Подобно тому как ненагруженный и оставленный корабелыциками и кормчими корабль, тав пусть стремится человек, передав кормило ума порыву бури! Желаешь, скажи мне, чтоб мы послушались, и не стали делать ничего для спасения нашей жизни?

    На некоторое время оставим то, что касается души, в стороне, и побеседуем относительно обстоятельств настоящей жизни. Поверим ли судьбе, говорящей так, и не будем ли ни слуг, допускающих проступки, наказывать, ни тех, которые заражены распутством, обращать на путь истинный, ни поступающих несправедливо приводить в суд, ни слушаться законов? Желал бы я, чтоб это случилось хотя на короткое время, дабы на деле вы имели возможность понять эту губительную и вредную учительницу зол.

    Если всячески необходимо, чтоб произошло то, что определено судьбою, как в том случае, когда мы ревностно занимаемся чем-либо, так и в том, когда мы спим, то никакой земледелец пусть не запрягает волов и пусть не влечет плуга, и пусть не прорезывает борозды, и пусть не бросает семян, и пусть не выжидает удобного времени года, и пусть не терпит стужи и продолжительного дождя, и несчастья, и трудов в течение времен года, – пусть не точит серпа и пусть не жнет посеянного хлеба, пусть не растирает колосьев, пусть не насаждает и пусть не ухаживает за растениями, – отбросив совершенно всякую заботу о земледелии, пусть сидит дома и пусть спит все время: если все несомненно назначено ему судьбою и определено Парками, то блага придут в дом сами собою; если же Клофо 1) повернет веретено в противоположную сторону, то, хотя бы он трудился бесконечно, не будет для него никакого предела трудов и усилий.

    Итак, почему вы не увещеваете делать это, если только действительно верите судьбе? Почему не советуете, чтобы на самом деле узнали то прекрасное, что обусловливается судьбой?

    Желаешь ли показать мне, что в действительности предопределено судьбой? Прекрати земледелие, упраздни мореходство, изгони все житейские искусства, и ни домостроитель, ни медник, ни ткач, ни другой кто из приносящих пользу для нашей жизни пусть не заботится о своем искусстве, и тогда ты увидишь прекрасно, какова награда со стороны судьбы, тогда прекрасно испытаешь ее, тогда увидишь неизменность ее. И зачем я говорю об искусствах, которые поддерживают нашу жизнь?

    Пусть остаются искусства, и не упраздняй даже и одного, но в то время, как все они остаются на свойственном им месте, каждый в отдельности пусть нисколько не заботится о своих делах и пусть не печется о том, что относится к его дому, но пусть вверит управление всеми своими делами судьбе, и тогда узнает пользу от нее, когда, подвергая его мучениям и бичеваниям, будут требовать от него податей; а он, не имея их, убежит под защиту той, но никто не обратит на него внимания. До какого времени нам быть детьми по уму? Доколе мы не перестанем пустословить?

    Доколе мы не познаем общего Владыки? Если судьба делает дурными и хорошими, то зачем ты даешь советы дитяти, зачем вразумляешь? Все – без пользы и напрасно. Если она делает богатыми и бедными, то не посылай в училища, не доставляй денег, не делай ничего могущего увеличить для него имущество, но дела его поручи судьбе. Однакож ты не отваживаешься на это.

    Видишь ли, как совсем не веря силе ея в меньших делах, доверяешь ей в больших? Если действительно судьба существует, то позволь дитяти и вступать в сношения с дурными людьми, и развращаться вместе с развращенными: всячески, если это определдено ему судьбой и назначено Парками, то будет лолезно и для тебя.

    Действительно, говорят, действительно существует судьба. Тогда зачем же доставляешь хлопоты и себе самому, и другому? И для чего я говорю относительно детей, когда ты не отважкшься делать этого, во всяком случае, даже и в отношении к слугам, но и угрожаешь, и стращаешь, и употребляешь всякие способы, чтобы слуга у тебя сделался прекрасным, и не полагаешься на рок? Почему же наказываешь, если он сделался дурным?

    Ведь произошел грех не от него, а от рока, который его толкал. Почему же хваляшь его, если он сделался прекрасным? Ведь не его – добродетель, а роковая. Лучше же сказать: никто не будет ни прекрасным, ни худым. Человек, не делающий ни того, ни другого по собственному побуждению, но получающий принуждение извне, не будет ни этим, ни тем. Ктак, почему же мы хвалим мужей? За что же порицаем?

    За что проклинаем, за что ублажаем других? Видишь, до какой нелепости довело нас слово о судьбе? Никто не целомудрен, никто не распутен, никто не корыстолюбив, никто не справедлив; и добродетель, и порок упразднены, и напрасно мы введены в эту настоящую жизнь, лучше же сказать: не напрасно, а даже – на несчастье.

    И как не нелепо быть толкаему в грех принуждением рока, а с другой стороны, терпеть крайнее наказание под его же воздействием, вместо того, чтобы пользоваться сожалением и состраданием, – подвергаться ненависти и наказанию, вместо того, чтобы пользоваться почтением?

    Того, кто терпит несправедливость и пострадал от насилия, следует не наказанию подвергать, а окружать почестями; а мы и терпим несправедливость, и переносим наказание. Что могло бы быть неразумнее этого: за то, что тяжко страдаем, ввергнутые в грех, за это терпеть и наказание? Судьба сотворила человекоубийцу, и берет жизнь за то, что человек повиновался ей: какой догмат мог бы быть пагубнее этого? Это похоже на то, как если бы кто, столкнув в пропасть и овладев свергнутым, снова домогался наказания его за это; или – как если бы кто, предав кого-нибудь бесчеловечной госпоже на изувечение и в жертву бесчисленным бедствиям, потребовал наказания преданного человека за его рабство и плен.

    Скажи мне: разве что-нибудь могло бы быть неразумнее этого или – более несчастно, чем этого рода люди? Если же это так, если даже враги и неприятели знают о снисхождении к своим врагам, когда те совершают что-либо тягостное для них недобровольно и не по желанию; а судьба не будет знать снисхождения к тем, кто ей послушен и во всем повинуется, лучше же сказать, к тем, которые подчинены ее принудительной силе, но за то, что принудила их совершить, за это самое требует их к наказанию; то, скажи мне, какое смятение, какой лабиринт, какой ураган будет изображением этого смешения?

    Мне недостаточно было одного вида несправедливости, что именно, ни в чем не согрешив, я ввержен в грех, и что другой, ни в чем не поступив добродетельно, становится добродетельным и наслаждается почестью; недостаточно одной только той несправедливости, что судьба безрассудно и неразумно сделала как меня дурным, так его прекрасным, – но она присоединяет и другую и не подражает человеческому правосудию; между тем как люди столь человеколюбивы и кротки, что различают невольное от добровольного, эта, управляющая человеческими делами, какая-то Эринния 2) и злой демон, все таким образом смешивает.

    Итак, если нет Бога, Который имеет наблюдение над этим, то данное мнение изобличается с другой стороны. Невозможко, чтоб при столь великом благоустройстве не было Провидения. Кроме того, если нет Бога, то каким образом вообще это приведено в порядок?

    Если же существует, то как Он не имеет попечения об этом? Если сам Он сотворил, то обрати внимание на нечестие и на преизбыток богохульства; если же не сотворил, и если не имеет попечения о происшедшем, то опять – не меньшее прежнего обвинение. Видишь, как отовсюду стесняется диавол, склоняющий людей к неистовству против Владыки? Ты желаешь меня убедить, что веришь судьбе и что она, по твоему мнению, есть значительный догмат?

    Не обвиняй прелюбодействующую женщину, не преисполняйся гневом, не приводи прелюбодея в судилище к судье. Если увидишь, что подкапывается стена, то не захватывай того, кто подкапывает, и не домогайся наказания его, потому что он сделал это недобровольно, как сам же ты утверждаешь.

    Пренебреги всеми твоими делами, потому что во всяком случае тебя лостигнет то, что определено судьбой; брось золото, сколько ни имеешь его; пренебреги домами, торжищами, рабами, потому что твоя беззаботность не принесет никакого вреда беззаботности судьбы. Но ты не отважишься ни на что такое, так как убедился на деле в том, что нужно осудить догматы о судьбе. Итак, почему, всюду осудив ее, прикрываешь себя ею в грехах?

    Видишь, что этот догмат внесен не откуда-нибудь, как только со стороны беззаботности и нерадения и ослабления сил в отношении к самым трудам, предпринимаемым для снискания добродетели. Если есть рок, то нет суда; если есть рок, то нет веры; если есть рок, то Бога нет; если есть рок, то нет добродетели, нет порока; если есть рок, то все напрасно, все без пользы и делаем, и терпим; нет похвалы, нет порицания, нет стыда, нет позора, нет законов, нет судилищ.

    Итак, откуда такой-то обогащается, – говорят, – откуда другой пребывает в бедности? В особенности, если мы даже не знаем причин этого, то нам надлежало бы оставаться при незнании, а не воспринимать другого негодного догмата.

    Лучше хорошо не знать, чем худо знать, потому что одно свободно от вины, а другое лишено снисхождения. Но, кроме того, по благодати Божией, и теперь нам ясно стало, откуда один – богат, а другой перебывает в бедности? Именно, потому тот богат, что или получил отеческое наследство, или прибегал к морскому путешествию и мелочной торговле, или похитил и отнял силой принадлежащее другим, или заключил богатый брак, или занимался земледелием, или искусством, или чем-либо другим в таком же роде. И много способов обогащения: одни праведные, другие неправедные.

    Таким же, конечно, образом объясняется происхождение и бедности: сделался кто-либо жертвой клеветы или ябеды, или чьего-нибудь корыстолюбия, или своей расточительности, или сжился с леностью, или впал в безумие, или обеднел каким-нибудь другим образом, потому что – много способов для того, чтоб сделаться бедным. А почему, говорят, такой-то, содержа блудниц и тунеядцев, и льстецов, и принося вред делам посторонних, и проводя изнеженную и разнузданную жизнь, имеет богатства, которые притекают к нему как бы из источников; другой же, проводящий в свою жизнь милосердие и целомудрие, и справедливость, и остальные добродетели, не имеет даже и необходимого пропитания? Потому что один – хорош и избирает себе соединенную с трудом добродетельную жизнь, а другой – порочен и воспринял роскошный и разнузданный путь греха?

    Итак, для чего же злой обогащается, а добродетельный беден? Для того, чтобы и этот получил больший венец, если останется на своем посту и проявит терпеливость, и тот – большее наказание и мучение, если не переменится и не сделается лучшим и не познает Владыку своего. Послабления, даваемые со стороны Бога, более отягчают тех, которые остаются злыми, и изобилие, даваемое Им тем, кто не пользуется этим, как должно, делается умножением вины.

    Таким же образом, конечно, и бедствия, и затруднительные обстоятельства являются увеличением венцов, хотя бы иногда такие люди и впадали в заблуждения. Ведь соразмерен бывает приговор, потому что не просто произносится суд о грехах, но иначе судится богач, иначе бедный: один со снисхождением, другой же без снисхождения.

    Например, пусть будут вором и честолюбцем богач и бедняк; один, хотя и жалкое, но все-таки имеет некоторое прибежище в нужде, проистекающей от бедности, а другой не имеет даже никакой благовидной или правдоподобной увертки, так что бедный насколько умаляется в настоящей жизни, настолько избыточествует в будущей соответственно своим добрым делам, и богач – сообразно с его прегрешениями. Поэтому, не подумай, что бедный терпит несправедливость, или что богач имеет преимущество.

    Подобно тому как и в отношении к несчастиям, те, кто здесь потерпят наказание, или совсем очищаются или там терпят меньшее наказание, как выдержавшие здесь напор великих злостраданий; так и в отношении к благам, те, кто здесь наслаждались честью и оставались дурными, имеют эти почести средством, ведущим к наказанию. Итак, смотри, каким образом Бог всюду укоряет порочных людей за здешние почести: Я дал тебе все, что принадлежало твоему господину (2 Цар. 12, 8); и опять – жрецов во время Илия за почесть (1 Цар. 2, 28); и в ином месте: Я дал вам от сынов ваших во пророки и от юнош ваших во освящение (Амос. 2, 11), – и всюду присоединяет о том, что было сделано в пустыне.

    Посему, когда увидишь, что богатый поступает несправедливо, корыстолюбив, совершает хищения, то по этой причине более всего оплачь его, так как он, будучи богат, делает это, – и тем большее получит наказание.

    Когда увидишь, что бедный проявляет болыпую заботу о справедливости, то по этой причине всего более удивись ему, так как он таков, не смотря на бедность.

    Если это тобою тщательно исполнено, то ты никогда не придешь в в смущение по поводу тех обстоятельств, какие происходят, если именно будешь взирать на будущее и ни во что не ценить настоящее, если всегда будешь надеяться на то, и отдаляться от этого. О, если бы, по благодати Христа, мы достигли всех благ! Аминь.

    Слово шестое; о судьбе или против прожорливости

    ДА ЯМЫ и пием, утре бо умрем (Иса. 22, 13), – многие среди иудеев так говорили во времена пророков. Но нет ничего удивительного в том, что это говорили иудеи, имже Бог чрево и слава в студе их (Филипп. 3, 19); а что после благодати и презрения настоящих вещей, и столь великого совершенства и рачительности, еще и теперь есть некоторые если словами и не говорящие этого, то своими делами кричащие о том же самом, – это сколь великого достойно упрека?

    Существуют, поистине существуют такие, которые думают, что они ради того введены в настоящую жизнь, чтоб, предавшись роскоши и расстроив свое чрево, и утучнив свое тело, затем умереть, приготовляя из своей собственной плоти очень обильную трапезу червю.

    И если бы еще зло заключалось в том только, что они напрасно и без пользы тратили настоящее на то, на что не следовало, – хотя и это не свободно от упреков и от вины! Когда деньги, данные нам от Бога для пропитания тела и для помощи нуждающимся, мы истратим на распутство и студодеяние и на удовлетворение крайнего стремления к удовольствиям, то это негоднейшее мотовство не останется для нас без ответственности, но непременно мы дадим отчет, и то, что сказано о пяти талантах и двух, и одном (Матф. 25, 15), должно быть сказано также и о деньгах и обо всем остальном. Итак, – как я говорил, – если мы прожили без пользы и напрасно, то и такого рода поведение не останется не подлежащим ответственности; теперь же, кроме того, будет иметь место и другое наказание.

    Человеку, предающемуся роскоши и занимающемуся пьянством, и кормящему тунеядцев и льстецов, расстраивающему себя мясоядением и винопийством, часто и невольно и по доброй воле бывает необходимо грешить, как в то время, в которое он живет в настоящем месте, так и после удаления оттуда.

    Подобно тому как корабль, нагруженный множеством годных для перевозки предметов, большим, чем сколько он может нести, отягчаемый величиной груза тонет, так и душа и природа нашего тела, приняв пищу в большем количестве, чем какое соответствует ее силе, угнетается страданием, и, не выдерживая тяжести принятого ею, тонет в море гибели, и вместе со всем губит также и кормчего, и корабелыциков, и подкормчего, и пассажиров, и самый груз.

    Итак, подобно тому как в отношении к кораблям, находящимся в такого рода положении, не бывают полезны ни тишина моря, ни искусство кормчего, ни множество матросов, ни хорошая оснастка, ни удобное время года, ни иное что не помогает столь стесняемому кораблю, – так, конечно, бывает и в отношении к предающимся роскоши: ни множество рассуждений, ни учение и увещание, ни предостережения и советы, ни иное что, ни страх пред будущим, ни стыд, ни упрек со стороны настоящего, вообще ничто не может спасти так стесняемую душу; но неумеренность преодолевает все, и человека, страдающего таковой болезнью, – желает ли он этого или не желает, – наконец, увлекает вниз и потопляет, производя жестокое кораблекрушение, откуда не легко подняться вверх.

    И таковой человек бывает бесполезным не только для будущего и тех отчетов, какие потребуются там, но даже и для настоящей жизни, и ни на что не бывает годным, но всюду осмеиваемым, как в государственных, так и частных делах. Даже, если бы предстояла надобность, чтоб было совершено что-либо крайне необходимое, у него не окажется никакой предусмотрительности, ни способности к управлению; для всех врагов он – удобоодолим, для всех друзей и родных – бесполезен.

    Таковой не только в опастностях и несчастьях – хрупок, не только при спокойствии и безопасности – несносен, но также и в затруднительных обстоятельствах, по причине недостатка умеренности, будет бесполезен для каждого встречного.

    Там, то есть, среди несчастий, им овладеет трусость, также робость и безмерный страх, и большая нерассудительность; а здесь – отвага и беспечность, и невоздержкость, неумеренность и кичливость, и хвастовство делают его для всех еще в большей, чем предыдущая, степени неприятным. Не только тела находящихся в таком положении людей и безобразны, и слабы, и размягченны, и отовсюду бывают преисполнены невыносимого зловония, но также и душа гораздо более безобразна, чем тело, принимает от неги гораздо более значительные болезни, чем каковы болезни тела.

    Так, тело извергает не только естественные нечистоты, но гораздо большее и отовсюду, – потому что глаза и ноздри, и уста, когда внутренность их обременяется образовавшимся избытком соков, наполняются отвратительнейшей мокротой и тлением, и самая природа тела, сделавшись более изнеженной, чем то допускается естественной соразмерностью, как бы наполненная грязью и нечистым илом, становится и зловонной, и бесполезной, и неспособной к какому бы то ни было хорошему делу. И сама земля, когда, преисполненная такого рода изобилием, потеряет свойственную ей и врожденную теплоту, вместе с тем теряет и свою силу, и не способна ни к деятельности, ни к свойственному ей рождению.

    Поэтому же люди, живущие среди постоянной роскоши, заболевают тяжкими и неисцелимыми болезнями: они бывают подвержены дрожанию членов и слабости, и истощению, и притуплению обоняния и слуха, и болезням ног, и болезням рук, и очень многим другим, о чем говорят питомцы врачей.

    Таким образом, если бы и не было геенны и наказания, и крайнего осуждения со стороны Бога, ни порицания от людей, ни излишней траты, ни другого бесчисленного, что приключается вследствие изнеженной жизни, а было налицо только одно это, то разве его не достаточно было бы для отклонения всех от прожорливости?

    Таковые трапезы нисколько не будут лучше губительных ядов, скорее же, – если должно сказать истину, – гораздо хуже. Эти (яды) тотчас похищают принявшего их и нечувствительно приближают смерть, так что умирающий по поводу этого самого даже и не скорбит; а те (трапезы) для людей, высоко ценящих их, устраивают жизнь более тягостную, чем бесчисленное множество смертей, жизнь, скажу так, не только жалкую, но и постыдную и достойную смеха. Прочие болезни привлекают многих, высказывающих соболезнование, а те, которые происходят от роскоши и пьянства, не позволяют зрителям, даже если бы они и желали, соболезновать тем, кто порабощен ими: преизбыток несчастья склоняет к состраданию, а основание болезни, если оно известно, возбуждает противоположное чувство.

    Мы как будто испытываем некоторое среднее чувство: ни сожалея их, потому что этого не позволяет нам причина их несчастия, ни гневаясь, потому что этого не допускает размер несчастья, – получается нечто среднее между обвинением и прощением. Не природой они обижены, как те, и не являются жертвами злоумышления со стороны людей, но сами для себя сделались творцами этих своих болезней, добровольно ввергая себя самих в бездну зол.

    Итак, подобно тому как мы не очень жалеем людей, привязывающих к себе веревку с петлей и бросающихся с крутизны, и умерщвляющих себя посредством мечей, точно так же (не очень жалеем) и этих. Даже, если должно получить снисхождение, то скорее могли бы получить его те, чем эти, хотя и те сами не могут заслуживать какого-либо прощения. Те, или вследствие ложных доносов, или денежных штрафов, или под влиянием ожидаемой опасности, или в чаянии ударов, или в виду какой-либо другой боязни, исторгая себя из больших зол, прибегают к утешению смерти, устремляясь к ней, как бы к некоторому безопасному месту, или как бы спеша и торопясь от ожидаемых бурь в некоторую тихую гавань; а эти, не имея возможности сказать ничего такого, предаются жизни более тягостной, чем бесчисленное множество насильственных смертей.

    Поэтому благовременно теперь привести это изречение мудреца: кто помилует обаянника змием усекнена и всех приступающих ко зверем (Иис. Сир. 12, 13)? Роскошь есть зверь, зверь жестокий и дикий, и не в такой степени всюду причиняет вред скорпион или змея, засевшие в наших внутренностях, в какой страсть роскоши все разрушает и губит. У тех зверей умысел имеет в виду тело; а эта, когда водворится, то вместе с телом губит, сверх того, и душу. Поэтому да убежим от нее, говорю – как благоразумным.

    Если в ней есть что полезное, то не послушаемся, не поверим; если же истинно то, что сказано, и если это дело – гибель и крайнее поругание, то пощадите крепость вашего собственного тела, здоровье души.

    Я не говорю, чтобы ты стремился к суровой жизни, вопреки желанию: излишнее только отбросим, то, что выходит за пределы необходимого, отсечем. И какого снисхождения мы достойны, когда другие не наслаждаются даже необходимым, хотя это и в их власти, а мы шествуем и за пределами необходимого? Границей пищи да будет для нас то, что не приносит вреда, то, что может, без вреда для нас, прекратить наш голод; не будем же искать ничего, что лежит далее этого; а лучше, – если надлежит сказать нечто достойное удивления и стоящее в разрез с мнением толпы, но истинное, то знайте: даже когда ищем удовольствия, скорее найдем его в умеренности, чем в роскоши. Послушай, как то удовольствие – больше и обильнее этого.

    Одно не может даже произойти и не находит годной для себя природы яств; а другое может образоваться даже с помощью того, что враждебно. Кто говорит это? Тот, кто насладился преимущественно пред всеми. Душе, говорит он, нищетней и горькая сладка являются; душа в сытости сущи сотам руиается (Прит. 27, 7).

    Видишь, как то легко может образоваться и из немногого, и даже из всего, а это – никоим образом? Если мы не принимаем меду, то что, наконец, могло бы быть для нас приятно? Если то, что слаще всего, не может доставлять удовольствия, то что будет в состоянии принести нам его? Поэтому, если мы ищем удовольствия, то скорее найдем его в умеренности. Как же не дело крайнего неразумия избегать трапезы, заключающей удовольствие и здоровье, и все блага, и боголюбезной, а устраивать другую, преисполненную бесчисленных несчастий, и неприятную, и печальную, и нездоровую, и, что всего более тягостно, раздражающую нашего Бога?

    Если вдовица, питающаяся пространно, жива умерла (1 Тим. 5, 6), то что мы могли бы сказать о мужах? Если в ветхом завете это было запрещено с большой строгостью, и пророк употребляет сильный удар против предающихся роскоши, хотя он указал вид роскоши не слишком разорительный и, на самом деле, не пышный: ядущие же козлища от паств и телцы млеком питаемы, пиющии процеженое вино и первыми вонями мажущиеся, спящии на одрех от костей слоновых и легкосердствующии на постелех своих (Ам. 6, 4, 6), – если это достойно порицания, когда все было плотское, и когда не было никакого понятия о небе, когда иудеи и их дела находились под руководством пестуна, то что мы могли бы сказать о теперешней роскошной жизни?

    Если он осуждает, как проводящих жизнь роскошную и изысканную, тех, которые едят козлят и сосущих молоко телят, то что мы могли бы сказать о людях, исследующих самые удаленные углы моря и крайние пределы земли и отовсюду собирающих для себя разнообразных ловцов птиц и рыб?

    Если те, которые пьют процеженное вино, порицаются, то что ты мог бы сказать о тех, которые из-за вина предпринимают заморские путешествия и употребляют в дело все, чтобы не остался незамеченным никакой род винограда, как будто бы они должны потерпеть наказание или быть самым крайним образом осуждены, если не насытятся непомерно всяким родом вина? Если достойно порицания пользоваться слоновым ложем, то какое могли бы получить прощение те, которые обкладывают постели большим количеством серебра, лучше же сказать – куют их из одного только серебра, не ложа только, но и подножки, и тазы, и сосуды, и ночные горшки?

    Что малое или великое они будут в состоянии сказать во время тех судебных разбирательств? Я же присоединяю к этому то, что есть самое тягостное из всего: что это собрано, благодаря чужим несчастьям, хотя пророк этого не отметил, но только осудил роскошь. Когда же налицо будет и вина более тягостная, чем роскошь, то кто исторгнет делающих таковое из крайнего наказания? Какой Ной будет предстательствовать, какой Иов, какой Даниил? Нет никого такого. Но в отношении к тем можно сказать: возгорится гнев Мой, как дым (Иса. 65, 5).

    Не свойственно ли, спрашиваю, исполняться гневом и поистине крайним негодованием и раздираться, когда другой не наслаждается даже и необходимой пищей, а ты без пользы и напрасно куешь столь много серебра на то, на что не следует, даже и не на показ? Впрочем, и для этого последнего не получится у тебя пользы, но произойдет перемена в противоположную сторону. Ты делаешь это для того, чтоб стать славным и известным, а случается противоположное.

    Ты не славный какой-либо и известный человек, но все осуждают тебя в жестокости и корыстолюбии и крайних пороках. Сколь велика зависть, сколь велико нерасположение, сколь велика ненависть со стороны всех, сколь велико у всех страстное желание перемены твоего положения! Я оставляю в стороне те клеветы на Бога, какие порождаются таковыми богатствами, хотя это всего более тягостно: что бы ни случилось и что бы ты ни сказал, ты не найдешь ничего хуже этого.

    Но нет трапезы соразмерной и умеренной, какова – наша, которой не осмеивает пророк, не осуждает человек, не порицает Бог, не наказывает огонь, никто не гнушается, не ненавидит, не говорит дурно, которую напротив одобряет Бог, в которой принимают участие ангелы, которую хвалят люди и принимает небо. Эти трапезы встретили ангелов; при этих присутствует Христос, а не при тех. Таковы были трапезы пророков, таковы – апостолов, таковы – праведных.

    А те – тиранов и людей, порочно обогащающихся на земле, те – с танцовщиками и прочими из числа живущих на погибель человечества, те трапезы – разбойников и чародеев, и грабящих могилы. Когда ты предложишь таковую трапезу, то ангел поспешно убегает, а Бог раздражается, вождь же демонов радуется; гнушаются и ненавидят, и изнывают не враги только, но даже и те, которые кажутся людьми дружественно настроенными, более снедаемые завистью, нежели наслаждаясь тем, что возле них находится.

    Когда же кто-либо предложит ту трапезу, скромную и соразмерную и не имеющую ничего возбуждающего похоть, то она будет и приятнейшей, и угодной для всех друзей и для Бога, и ангелов, и людей; соприсутствует ей и Единородный Сын Божий, потому что, подобно тому как Он уклоняется от кичливости и от всякого высокомерного человека, и от всякой смуты, точно так Он – друг для человека смиренного и всегда находится вместе с ним, и всего его ограждает и отовсюду защищает.

    А когда присутствует Христос, то не должно искать ничего другого. Итак, зная это, возлюбленные, будем убегать от того, будем преследовать это, чтобы нам получить и настоящие, и будущие блага, по благодати и человеколюбию Господа нашего Иисуса Христа, с Которым Отцу слава, честь, со Святым Духом, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

    На задворках двух империй
    Мученическая кончина в IV веке в Абхазии великого писателя святителя Иоанна Златоуста

    Небольшое, ныне опустевшее в современной Абхазии селение Каманы находится в 15-ти километрах от Сухума.

    Христианская история связывает его с именами двух великих святых. Здесь в 407 году, на пути из Кукуза в конечный пункт ссылки – Питиунт ( ныне Пицунда), окончил свои дни Вселенский учитель и святитель Иоанн Златоуст, а в IХ веке состоялось третье обретение главы его небесного покровителя – Иоанна Претечи.

    Взору путешественника открывается в Каманах необычная картина. По дну глубокого ущелья течёт стремительная Гумиста. На её берегу в окружении лесистых гор расположился монастырь начала ХХ века. Эта обитель принадлежала Православной Церкви в России, именовалась она Василиско-Златоустовский женский общежительный монастырь.

    Распущенность столичных нравов, особенно императорского двора, нашла в лице святителя нелицеприятного обличителя. Когда императрица Евдоксия, жена императора Аркадия (395- 408 гг.), распорядилась о конфискации собственности у вдовы и детей опального вельможи, святой встал на их защиту.

    Гордая императрица не уступила и затаила гнев на архипастыря. Ненависть Евдоксии к святителю разгорелась с новой силой, когда недоброжелатели сказали ей, будто святитель в своем поучении о суетных женщинах имел в виду ее.

    Суд, составленный из иерархов, справедливо обличаемых ранее Златоустом, постановил низложить святого Иоанна и за оскорбление императрицы предать казни. Император Аркадий заменил казнь изгнанием. У храма толпился возбужденный народ, решивший защищать своего пастыря. Святитель, чтобы избежать волнений, сам отдал себя в руки властей.

    Той же ночью в Константинополе произошло землетрясение. Испуганная Евдоксия просила императора срочно вернуть святого и немедля послала письмо изгнанному пастырю, умоляя его вернуться. Но уже через два месяца новый донос пробудил гнев Евдоксии.

    В марте 404 года состоялся неправедный собор, постановивший изгнать святого Иоанна. По удалении его из столицы, пожар обратил в пепел здание сената, последовали опустошительные набеги варваров, а в октябре 404 года умерла Евдоксия. Даже язычники видели в этих событиях Небесное наказание за неправедное осуждение угодника Божия.

    Сосланный архиереями-еретиками, в Армении же, святитель Иоанн старался укрепить своих духовных чад. В многочисленных письмах (их сохранилось 245) епископам Азии, Африки, Европы и своим друзьям в Константинополе, он утешал страдающих, наставлял и поддерживал своих приверженцев. Зимой 406 года святой был болезнью прикован к постели. Но враги его не унимались. Из столицы пришел приказ перевести его в глухой Питиус (Пицунду, в Абхазии).

    Истощенный болезнями святитель, в сопровождении конвоя, три месяца, и в дождь и в зной, совершал свой последний переход. В Каманах силы оставили его. У склепа святого Василиска (+ ок. 308, память 22 мая), утешенный явлением мученика, причастившись Святых Таин, вселенский святитель отошел ко Господу.

    Вот какие подробности передает нам его современник и друг Палладий, епископ Еленопольский:

    «Солдатам, которые должны были сопровождать Златоуста в новое место заточения, было дано понять, что если святитель умрет от изнеможения по дороге в Питиунт, они получат большую награду.

    Конвой вел Златоуста под проливным дождем и палящим солнцем в течении трех месяцев, пока они не достигли Каман. Затем конвой, вместе со Златоустом пройдя город Каманы «как переезжают мост», остановились на ночлег в 5-6милях оттуда, в маленьком храме муч. Василиска».

    Далее Палладий описывает явление Василиска, который говорил Златоусту: «Надейся, Иоанн, брат мой, завтра мы будем вместе с тобой». Мученик Василиск явился также пресвитеру этой церкви или мартирия и повелел ему «приготовить место для нашего брата Иоанна, ибо он идет сюда». Утром, несмотря на все просьбы пресвитера к конвою остаться хотя бы «до пятого часа», конвой уходит со Златоустом.

    Но, когда они прошли около 30 стадий, Златоусту вдруг стало плохо и конвой быстро возвратился в мартирий мученика Василиска, где святитель Иоанн, приобщившись Св. Даров и произнося знаменитые слова «СЛАВА БОГУ ЗА ВСЁ», отошел ко Господу. Это произошло 14 сентября 407 г. Златоусту было 52 года.

    Останки свт. Иоанна были помещены здесь в мартирии в Каманах рядом с могилой мученика Василиска.

    В сопровождении конвоя

    Нам известно, что свт. Иоанн в сопровождении конвоя из Кукус до Каман шел в течении трех месяцев. Последнее обстоятельство, по мнению некоторых исследователей, говорит в пользу Каман Абхазских. Архим. Леонид (Кавелин) писал «До сих пор полагали, что это Камана Понтийская значащаяся на древних картах на юг.-зап. от Трапезонта на реке Ирисе.

    Место это отстоит от Арабессы верст 150 не более. Как же, спрашивается, согласить это указание с тем известием, которое помещено в «Житии» св.Иоанна Златауста, что он находился в пути до Каман три месяца и веден был спешно, по жестокосердию одного из своих конвойных, не как святитель, а как самый простой узник».

    Остается допустить более чем вероятность сообщение Вриссиса, что местом и упокоения и погребения святителя была древняя Камана или Коумана в Абхазии. По карте Амедия Традье расстояние от сих двух пунктов будет в 1000 верст. Эта Камана и могла быть на пути в Питиус. Воины, сопровождавшие святителя, получившие тайное показание не щадить его в пути, могли избрать этот путь, т.е. на Каману в Абхазии, еще и потому, чтобы больше изнурить святителя и скорее довести его до смерти, чего не могло бы быть, если бы путь святителя был через Каману Понтийскую.

    Этот путь кратчайший и для узника-святителя был легчайшим. Плывя по воде, святителю-мученику не пришлось бы испытать той тяготы, которую он испытал, будучи доведен до крайнего изнурения от продолжительного безостановочного трехмесячного путешествия…

    Из «Диалога» Палладия, еп. Еленопольского мы помним, что Златоуста вели в спешке, не давая ему возможности передохнуть ни в одном городке, через которые им приходилось проходить. Задача, поставленная пред солдатами, сопровождавшими святителя была ясна: Златоуст должен умереть от изнеможения в пути.

    «Им (солдатам), - говорит А. Тьерри,- даже дали понять, что не особенно будут стоять за то, чтобы изгнанник непременно доехал до Питиунта, потому что путевые утомления собственно могут привести к тому же концу, как и казнь, и такая смерть даже поставила бы императора в менее неловкое положение.»

    Остается допустить более чем вероятность сообщение Вриссиса, что местом и упокоения и погребения святителя была древняя Камана или Коумана в Абхазии. По карте Амедия Традье расстояние от сих двух пунктов будет в 1000 верст. Эта Камана и могла быть на пути в Питиус. Воины, сопровождавшие святителя, получившие тайное показание не щадить его в пути, могли избрать этот путь, т.е. на Каману в Абхазии, еще и потому, чтобы больше изнурить святителя и скорее довести его до смерти, чего не могло бы быть, если бы путь святителя был через Каману Понтийскую.

    Этот путь кратчайший и для узника-святителя был легчайшим. Плывя по воде, святителю-мученику не пришлось бы испытать той тяготы, которую он испытал, будучи доведен до крайнего изнурения от продолжительного безостановочного трехмесячного путешествия…

    Из «Диалога» Палладия, еп. Еленопольского мы помним, что Златоуста вели в спешке, не давая ему возможности передохнуть ни в одном городке, через которые им приходилось проходить. Задача, поставленная пред солдатами, сопровождавшими святителя была ясна: Златоуст должен умереть от изнеможения в пути.

    «Им (солдатам), - говорит А. Тьерри,- даже дали понять, что не особенно будут стоять за то, чтобы изгнанник непременно доехал до Питиунта, потому что путевые утомления собственно могут привести к тому же концу, как и казнь, и такая смерть даже поставила бы императора в менее неловкое положение.»

    Этот метод «казни» применялся часто. К примеру, так поступали с учеником преп. Максима Исповедника св. Анастасием Апокрисиарием. В своем письме к Феодосию Гангрскому о правителе Лазики он писал: «И водили они меня туда и сюда по всем названным странам семь месяцев, нагого, разутого и пешего; изнуренного и холодом, и голодом, и жаждою, желая, конечно, и меня так же удалить из сей жизни. Но не знаю, провидя о мне смиренном, все совершающий Своим спасительным Промыслом Бог до ныне сохранил меня в сей жизни, исполненной многих треволнений и бед».

    Поэтому, - говорит иеромонах Дорофей (Дбар)(6) , - мы согласны с тем, что свт. Иоанн вместе с конвоем, который вел его в спешке, и в течении трех месяцев (более 90 дней) они действительно могли добраться по суше до Себастополиса и затем до Каман Абхазских. Помимо этого в пользу Каман Абхазских говорят и предания абхазов, связанные с местом кончины свт. Иоанна. Они были зафиксированы в ХIХ и начале ХХ вв.

    Когда Патриарх Прокл открыл гроб, тело святителя Иоанна оказалось нетленным, от него исходило благоухание. Припав ко гробу, император Феодосий II со слезами просил святителя простить его мать. Народ не отходил от раки весь день и всю ночь. Наутро мощи святого были отнесены в соборную церковь Святых Апостолов. Когда рака была поставлена на патриаршем престоле, весь народ едиными устами воскликнул: “Прими престол свой, отче!” — и Патриарх Прокл со многими, стоявшими у раки, увидели, как святитель Иоанн открыл уста свои и произнес “Мир всем!”(8)

    Примечания

    1) Одна из Парк, прявших, по представлению языч. мифологии, нити человеческой жизни.
    2) Фурия, мстящая богиня, по греко-римской мифологии.

    фото

    Источник — http://www.xpa-spb.ru/

    Просмотров: 119 | Добавил: providenie | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Календарь

    Фонд Возрождение Тобольска

    Календарь Святая Русь

    Архив записей

    Тобольскъ

    Наш опрос
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 141

    Наш баннер

    Друзья сайта - ссылки
                 


    Все права защищены. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник providenie.narod.ru
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году