Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа

    Посм., ещё видео


Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2015 » Июль » 23 » • Как Сталин в 1929 году защищал украинцев от Булгакова •
19:39
• Как Сталин в 1929 году защищал украинцев от Булгакова •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Предисловие
  • Стенограмма
  • Борьба с «русским шовинизмом»
  • Маяковский затравил Булгакова
  • Дела писателей-графоманов
  • Воля к жизни у незадачливого литератора
  • СССР открытая миру страна
  • Личная переписка граждан
  • 70-процентные налоги при Сталине
  • Сталинская налоговая реформа
  • Предисловие

    В 1929 году Сталин встретится с большой группой украинских писателей. Они требовали от партии запретить Булгакова и его пьесу «Дни Турбиных», т.к. в ней неприглядно показаны украинцы. Также они просили дать им право ловить русских великодержавных шовинистов.

    2 февраля 1929 года состоялась встреча генерального секретаря ЦК ВКП(б) с группой украинских писателей и культурных деятелей, прибывших на Неделю украинской литературы в Москве и настаивавших на неотложном свидании со Сталиным. Стенограмма этой встречи показывает, что Сталину в основном приходилось защищаться от украинцев и своих соратников по партии, в первую очередь Кагановича. Мы даём эту стенограмму с небольшими сокращениями.

    Стенограмма

    Сталин. Я думаю, смешивать тезис об уничтожении национального гнёта и национального антагонизма с тезисом уничтожения национального различия никак нельзя. Это две вещи различные. Раньше путали Дагестан с Туркменистаном, теперь перестали. Путали Белоруссию с Украиной – теперь перестали.

    Голос с места. Товарищ Сталин, как вопрос с Курской, Воронежской губерниями и Кубанью в той части, где есть украинцы? Они хотят присоединиться к Украине.

    Сталин. Этот вопрос не касается судьбы русской или национальной культуры.

    Голос с места. Он не касается, но он ускорит дальнейшее развитие культуры там, в этих местностях.

    Сталин. Этот вопрос несколько раз обсуждался у нас, так как часто слишком меняем границы. (Смех.) Слишком часто меняем границы — это производит плохое впечатление и внутри страны и вне страны. Одно время Милюков даже писал за границей: что такое СССР, [если] нет никаких границ, любая республика может выйти из состава СССР, когда она захочет, есть ли это государство или нет?

    Конечно, не имеет сколько-нибудь серьёзного значения, куда входит один из уездов Украины и РСФСР. У нас каждый раз, когда такой вопрос ставится, начинают рычать: а как миллионы русских на Украине угнетаются, не дают на родном языке развиваться, хотят насильно украинизировать и так далее. (Смех.) Это вопрос чисто практический. Он раза два у нас стоял. Мы его отложили — очень часто меняются границы. Я не знаю, как население этих губерний, хочет присоединиться к Украине? (Голоса: Хочет.) А у нас есть сведения, что не хочет. (Голоса: Хочет, хочет.)

    Голос с места. Вы говорили о «Днях Турбиных». Мы видели эту пьесу. Там есть одна часть, в этой пьесе. Там освещено восстание против гетмана. По-моему, со сцены Художественного театра не может быть допущено, и если положительным является, что большевики принудили интеллигенцию прийти к сменовеховству, то всяком случае, такое изображение революционного движения и украинских борющихся масс не может быть допущено.

    Каганович. Единая неделимая выпирает. (Шум, разговоры.)

    Десняк. Когда я смотрел «Дни Турбиных», мне прежде всего бросилось то, что большевизм побеждает этих людей не потому, что он большевизм, а потому, что делает единую великую неделимую Россию. Это концепция, которая бросается всем в глаза, и такой победы большевизма лучше не надо.

    Голос с места. Почему артисты говорят по-немецки чисто немецким языком и считают вполне допустимым коверкать украинский язык, издеваясь над этим языком?

    Сталин. Насчёт некоторых артистов, которые по-немецки говорят чисто, а по-украински коверкают. Действительно, имеется тенденция пренебрежительного отношения к украинскому языку. Я могу назвать ряд резолюций ЦК нашей партии, где коммунисты обвиняются в великодержавном шовинизме.

    Голос с места. Стало почти традицией в русском театре выводить украинцев какими-то дураками или бандитами. В «Шторме», например, украинец выведен настоящим бандитом.

    Сталин. Возможно. Но, между прочим, это зависит и от вас. Недавно, полгода тому назад, здесь в Москве было празднество, и украинцы созвали свою колонию в Большом театре. На празднестве были выступления артистов украинских. (Голос с места: Артистов из пивных набрали?) Были от вас певцы и бандуристы. Участвовала та группа, которую рекомендовали из Харькова. Но вот произошёл такой инцидент. Дирижер стоит в большом смущении – на каком ему языке говорить? На французском можно? Может быть, на немецком? Мы спрашиваем: а вы на украинском говорите? Говорю. Так на украинском и объявляйте, что вы будете исполнять.

    На французском он может свободно говорить, на немецком тоже, а вот на украинском стесняется, боится, как бы ему не попало. Так что, товарищи, от вас тоже много зависит. Конечно, артисты не будут коверкать язык, если вы их как следует обругаете, если вы сами будете организовывать вот такие приезды, встречи и прочее. Вы тоже виноваты. Насчет «Дней Турбиных» – я ведь сказал, что это антисоветская штука, и Булгаков не наш. Но что же, несмотря на то, что это штука антисоветская, из этой штуки можно вынести?

    Это всесокрушающая сила коммунизма. Там изображены русские люди – Турбины и остатки из их группы, все они присоединяются к Красной Армии как к русской армии. Это тоже верно. (Голос с места: С надеждой на перерождение.)

    Петренко. Мы хотим, чтобы наше проникновение в Москву имело бы своим результатом снятие этой пьесы.

    Голос с места. Это единодушное мнение.

    Сталин. Вы как, за то, чтобы ставились пьесы вроде «Горячего сердца» Островского?

    Голос с места. Она устарела. Дело в том, что мы ставим классические вещи.

    Сталин. Слово «классический» вам не поможет. Рабочий не знает, классическая ли это вещь или не классическая, а смотрит то, что ему нравится.

    Голос с места. Островского вещи вредны.

    Сталин. Как вам сказать! А вот «Дядя Ваня» – вредная вещь?

    Голос с места. Тоже вредная.

    Сталин. Так нельзя. А «Князь Игорь»? Можно его ставить? Как вы думаете? Снять, может быть, эту вещь?

    Голос с места. Нет.

    Сталин. Почему? Очень хорошо идёт «Князь Игорь»?

    Голос с места. Нет, но у нас оперный репертуар небогатый.

    Сталин. Уверяю вас, что «Дядя Ваня» и «Князь Игорь», «Дон Кихот» и все произведения Островского – они вредны. И полезны, и вредны, уверяю вас. Есть несколько абсолютно полезных вещей. Я могу назвать несколько штук: Билль-Белоцерковского две вещи. «Голос недр» – хорошая штука, затем Киршона «Рельсы гудят», пожалуй, «Разлом», хотя надо вам сказать, что там не все в чистом виде. И затем «Бронепоезд». Неужели только и ставить эти четыре пьесы?

    Конечно, если белогвардеец посмотрит «Дни Турбиных», едва ли он будет доволен, не будет доволен. Если рабочие посетят пьесу, общее впечатление такое – вот сила большевизма, с ней ничего не поделаешь. Люди более тонкие заметят, что тут очень много сменовеховства, безусловно, это отрицательная сторона, безобразное изображение украинцев – это безобразная сторона, но есть и другая сторона.

    Каганович. Товарищи, всё-таки, я думаю, давайте с «Днями Турбиных» кончим.

    Голос с места. Вы несколько разговорились по вопросу о том, что целый ряд обид в области культурной и иной жизни, которые имеются в отношении Украины, что тут виноваты сами украинцы, которые недостаточно выдвигают этот вопрос. (Сталин: И украинцы.) У нас такое впечатление и убеждение, что формула XII съезда о том, что основная опасность – это великодержавный шовинизм и что с этой опасностью нужно бороться,- эта формула прекрасно усвоена у нас на Украине, усвоено и то, что одновременно нужно бороться и с местным шовинизмом. Но эта формула плохо усвоена в руководящих органах, даже в Москве.

    Сталин. У вас получается нечто вроде декларации. Я несколько раз беседовал с товарищами Петровским, Чубарем и Кагановичем, когда он работал на Украине. Они высказывали недовольство тем, что в наркоматских аппаратах проявляют полное пренебрежение к хозяйственным и культурным нуждам Украины. Эти товарищи могут подтвердить это. Я каждый раз ставил вопрос – назовите хоть одно лицо, чтобы его можно было высечь на глазах у всех. Назовите хоть одного человека, который пренебрежительно относится к интересам Украины.

    Голос с места. Я могу рассказать, как конфисковали украинскую литературу в Москве.

    Сталин. Я спрашивал товарищей Чубаря, Кагановича и Петровского, и ни разу они не попытались назвать хоть кого-нибудь. Они всякий раз сговаривались и ни разу не назвали никого. Назовите таких людей, таких шовинистов, которые бы проводили великодержавную политику. Вы назвали Свидерского. Может быть, напишете?

    Голоса. Мы пришлём заявление.

    Голос с места. Трудно поймать великодержавного шовиниста за хвост.

    Каганович. Итак, беседа с товарищем Сталиным сводится к тому, что надо, чтобы вы и все украинцы подошли к вопросам союзного строительства, к своим претензиям не с точки зрения критики, а с точки зрения органического внедрения и предъявления определённых требований. Это абсолютно правильно, и то, что вы приехали к нам в Москву, я убежден, свидетельствует о том, что мы продвигаемся вперед. Но нельзя отрицать того факта, что среди украинских писателей были известные настроения.

    Сталин. Они чувствуют себя как гости, в то время когда они должны чувствовать себя хозяевами.

    Каганович. Надо приезжать не только в гости, а надо органически взяться за дело, добиться переводов и так далее. Я думаю, что ваш приезд сюда во многом поможет, во многом сблизит нас. Национальная политика в ЦК совершенно определённа, вы это знаете прекрасно. И что ясно видно из выступления товарища Сталина – общая линия, которую мы проводили на Украине и которую проводим.

    Сталинская борьба с «русским шовинизмом» во имя Германороссии

    Приоритет национальных автономий над русским большинством был заложен на XII съезде РКП(б) в 1923 году. Тогда предполагалось, что это временное положение, до тех пор, пока не будет создана Германороссия. Но восточноевропейская империя так и не образовалась, а госмашина по борьбе с «русским шовинизмом» по инерции работает и сегодня.

    Национальный вопрос продолжает портить россиян и в начале XXI века. Неопределённый статус русского этноса фактически закреплён в российской конституции (как до этого был закреплён в конституциях Ленина, Сталина и Брежнева). Другие этносы вроде бы имеют преимущества в виде собственных органов власти и культурно-языковой автономии, однако намертво прикреплены к «вертикали власти» и не могут при желании реализовать международное право наций на самоопределение (вероятно, потому, что по мировым меркам не являются нациями, а только этносами; прецеденты, случившиеся, в бывших Югославии, Косово, в Южном Судане и Восточном Тиморе не про нас).

    Свод «национальных/этнических правил» в СССР сложился на XII съезде РКП(б), проходившем в 1923 году. Это был первый съезд российских коммунистов без участия Ленина, и на нём обсуждался вопрос о принципах устройства СССР. На этом съезде национальный вопрос затесался сначала лишь на 6-м месте среди перечня других тем, а в ходе съезда был передвинут и вовсе на предпоследнее, 8-е место.

    Начало обсуждению национальному вопросу положило т.н. «грузинское дело». В 1923 году уже коммунистическая Грузия жила по собственным правилам, наплевав на «федеральный центр». Партийная верхушка РКП (б) понимала, что её пример может стать заразительным, и другие республики новообразованного СССР захотят жить также. Какие же собственные правила придумали грузинские коммунисты? О них можно было узнать из выступления Орджоникидзе на съезде:

    «В начале 1922 года начинается движение беженцев из Поволжья. Обезумевшие от голода люди ищут спасения. И что же ответила на это группа Махарадзе-Мдивани? Закрытием границ. Они дали задачу Наркомвнуделу поставить кордоны. Более того, представитель Совнаркома Ешба выносит следующее постановление: «Все лица, прибывшие в пределы Грузии без соблюдения установленных правил, подлежат аресту и выселению на родину за свой счёт в этапном порядке, на арестантском положении… Ни один человек не может въехать в Грузию, чтобы не платить за это… Плата за это установлена в размере 50.000 рублей (всего же было 7 тарифов для разных групп, максимальный составлял 500.000 рублей).

    Вот вам декрет «О гражданстве Соц. Советской Республики Грузия: «Гражданство Грузии теряют: грузинская гражданка, если она выйдет замуж за иностранца».

    Два года существует советская власть в Грузии, а в деревнях помещики и князья продолжают брать налог за пользование землёй с крестьян. В одном только Горийском уезде осталось более 40 000 десятин земли у помещиков и дворян. До какого унижения доходило: у горийского помещика служит секретарь коммунистической ячейки прислугой».

    В общем, «федеральный центр» попытался навести порядок в Грузии – пресечь её автономистские заскоки. Затем съезд перешёл собственно к национальному вопросу в СССР. Доклад на этот счёт делал Сталин:

    «Основная сила, тормозящая дело объединения республик в единый союз – … это великорусский шовинизм, самый заскорузлый национализм, старающийся стереть всё нерусское, собрать все нити управления вокруг русского начала и придавить нерусское. Можно сказать смело, что взаимоотношения между пролетариатом бывшей державной России и между трудящимися всех остальных национальностей составляет три четверти национального вопроса».

    Тогда же был поднят вопрос Сталиным и Енукидзе об «отдаче царских долгов национальным республикам». «Национальные окраины отстали не по своей вине, а потому что их рассматривали раньше как источники сырья. Некоторые попытки в этом направлении сделаны. Грузия взяла одну фабрику из Москвы. Бухара взяла одну фабрику, а могла взять 4 фабрики. Туркестан берёт одну большую фабрику», – заявил Сталин.

    То есть речь шла де-факто и де-юре о выплате Россией репараций национальным республикам и о демонтаже русской промышленности.

    Остальные лидеры партии – Каменев, Зиновьев, Бухарин и Троцкий – тогда фактически согласились с доводами Сталина. Лишь Зиновьев в оправдание сетовал, что русские коммунисты из-за объективных причин не могут полностью контролировать ход нацстроительства: по его словам, из 40 000 большевиков, имевшихся на конец 1917 года, к 1923 году в ходе Гражданской войны погибли не менее 50%, ещё 20% стали инвалидами. И плавно свёл тему к разговору о необходимости наполнения партии «национальными кадрами».

    Почему же Сталин обрушился на «русский шовинизм»? За него на этот вопрос на съезде ответил Бухарин: «Только при такой политике, когда мы сами себя искусственно поставим в положение более низкое по сравнению с другими, только этой ценой мы можем купить себе настоящее доверие прежде угнетённых наций».

    Но только ли для себя и для «угнетённых наций» старалась тогда верхушка партии? Опасность национальных трений в СССР Зиновьев на съезде объяснил так: «Если у нас в советской России начнутся национальные трения, то это будет таким ударом коммунистическому Интернационалу, от которого он не оправится несколько лет. Это было бы гораздо опаснее, чем даже голод и людоедство, которые мы пережили».

    Перед кем тогда надо было показать «товар лицом», т.е. «стабильный» СССР с серьёзной «вертикалью власти»? На этот вопрос снова ответил Зиновьев с трибуны съезда:

    «Коммунистический интернационал не союз разнородных партий, это единая партия, даже своего рода нация… Если русские из них сейчас более на виду, то лишь потому, что другие страны пока не под красной властью. С каждым расширением советской территории правящее ядро стало бы делаться всё более интернациональным по своему составу. В коммунистическом государстве от Рейна до Урала русские не составляли бы уже и трети правящего слоя».

    Что всё это значит? Советскую многонационалию надо было красиво упаковать (как сейчас упаковывают компании перед выходом на международную биржу с IPO), навести в ней порядок (или хотя бы видимость порядка) – и продать инвесторам, лучше одному – мажоритарному. В данном случае – Германии.

    Не секрет, что верхушка большевиков рассматривала Россию, а позднее и СССР как временный проект, который рано или поздно вольётся в восточноевропейскую империю под водительством Германии. Плохо это было бы для нашей страны или хорошо – другой вопрос. Хотя, произойди это в 1920-е годы, не было бы Второй Мировой войны, многомиллионных жертв среди советских людей. Возможно, такая империя – Германороссия – смогла бы стать мировым гегемоном. Но история не знает сослагательного наклонения…

    Зиновьев же продолжал с трибуны распекаться о предстоящей Германороссии: «Вы помните, как тов. Ленин говорил о значении хозяйственной смычки между Россией и Германией, и говорил, что нынешние Россия и Германия ему напоминают две разрозненные половинки двух будущих цыплят в одной скорлупке» (вот, кстати, тогда бы появилось разумное объяснение двуглавой птице в виде нашего герба).

    Сталина и СССР давно нет, как нет коммунистической идеи и идеи объединения России и Германии (зачем немцам нас брать в свой состав, когда мы исправно исполняем роль сырьевой колонии – при отсутствии прав германского образца, но при наличии у нас обязанностей российского розлива?). Но национальный вопрос, заложенный в 1923 году и считавшийся временным до создания Германороссии, продолжает оставаться неизменным. Не надо быть провидцем, чтобы предугадать, что эта заноза советской власти тоже сгинет (скорее рано, чем поздно).

    Есть ли выход из положений и правил, установленных в СССР в 1923 году и которые по инерции приняла как правопреемница Союза нынешняя «Российская Федерация». На это тоже есть цитата с того самого XII съезда партии. Она принадлежит Ленину и её во время одного из своих выступлений зачитал Сталин: «Пролетариат должен требовать свободы, политического отделения колоний и наций, угнетаемых «его» нацией. В противном случае интернационализм останется пустым и словесным: ни доверие, ни классовая солидарность между рабочими угнетённой и угнетающей нации невозможны».

    PS. В одном из следующих текстов Блог Толкователя расскажет о том, какой видел Германороссию из эмиграции в Мексике Лев Троцкий, и могло ли так оказаться, чтобы в 1941 году в немецком обозе он приехал бы на оккупированные советские территории в качестве генерал-губернатора «новой России».

    Как Маяковский сначала затравил Булгакова, а потом спас его

    Вершиной травли Маяковским Булгакова стал разнос пьесы «Дни Турбиных», которую поэт предлагал пролетариям срывать. Булгаков был близок к самоубийству, но его опередил Маяковский. Уход из жизни его недруга вдохновил писателя продолжать писать «Мастера и Маргариту», где поэту он отвёл роль Иуды.

    Литературовед Лидия Яновская в 1974-85 годах вела активную переписку со второй женой писателя Михаила Булгакова Любовью Белозерской-Булгаковой. В одном из писем жена Булгакова рассказывает, как поэт Владимир Маяковский травил Михаила Булгакова.

    У Маяковского и Булгакова было мало общего. Первый занимал сначала крайне левый фланг, а в конце жизни отбросил все свои прежние идеологические установки и пошёл в услужение режиму Сталину. Второй был крайне правым, и к тому же религиозным человеком. За Маяковским была мощная писательская организация (сначала ЛЕФ, потом РАПП), поддержка бюрократии и спецслужб, за Булгаковым не было никого. Пролетарский поэт считал своим долгом не давать писательскую дорогу «чужеродному элементу».

    Любовь Белозерская-Булгакова пишет Лидии Яновской, как Маяковский воспринял пьесу Булгакова «Дни Турбиных» в 1926 году. Известна официальная версия выступления Маяковского по пьесе, но жена Булгакова приводит и неофициальный вариант, каким она его запомнила:

    «Диспут состоялся в день генеральной репетиции «Дней Турбиных», после спектакля, но Маяковский, по-видимому, на спектакле не был. После он говорил:

    «В чем не прав совершенно, на 100%, был бы Анатолий Васильевич <Луначарский>? Если бы думал, что эта самая «Белая гвардия» является случайностью в репертуаре Художественного театра. Я думаю, что это правильное логическое завершение: начали с тётей Маней и дядей Ваней и закончили «Белой гвардией». (Смех) Для меня во сто раз приятнее, что это нарвало и прорвалось, чем если бы это затушевывалось под флагом аполитичного искусства. Возьмите пресловутую книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве», эту знаменитую гурманскую книгу, – это та же самая «Белая гвардия» – и там вы увидите такие песнопения по адресу купечества в самом предисловии: «К сожалению, стеснённый рамками, я не могу отблагодарить всех, кто помогал строить наш Художественный театр».

    В отношении политики запрещения я считаю, что она абсолютно вредна. Запретить пьесу, которая есть, которая только концентрирует и выводит на свежую водицу определённые настроения, какие есть, – такую пьесу запрещать не приходится. А если там вывели двух комсомольцев, то давайте я вам поставлю срыв этой пьесы, – меня не выведут. Двести человек будут свистеть, а сорвём, и скандала, и милиции, и протоколов не побоимся. (Аплодисменты). Товарищ, который говорил здесь: «Коммунистов выводят. Что это такое?» Это правильно, что нас выводят. Мы случайно дали возможность под руку буржуазии Булгакову пискнуть – и пискнул. А дальше мы не дадим. (Голос с места: «Запретить?»).

    Много раз перечитываю речь Маяковского и всегда недоумеваю: почему запретить, снять пьесу плохо, а двести человек привести в театр и устроить небывалый скандал, это можно, это хорошо».

    Будьте здоровы. Ваша Л. Яновская. 29 мая 74»

    Это был лишь один эпизод травли Маяковским Булгакова. Поэт клеймил его с трибуны, в кулуарах в писательской среде недоумевал, почему «этот белогвардеец ещё на свободе». В те годы – во второй половине 1920-х – Булгакова сплошь преследовали неудачи, и отношение Маяковскому к нему лишь добавляло трагизма его жизни. Писатель стал подумывать о самоубийстве. Но тут неожиданным образом Маяковский в итоге спас жизнь Булгакову. Лидия Яновская писала об этом периоде жизни Булгакова:

    «Трагическое самоубийство Маяковского 14 апреля 1930 года вызвало неожиданно сильный резонанс в стране. 17 апреля, в день похорон, улица Воровского в Москве, возле Союза писателей, сколько хватал глаз, была запружена бесконечным потоком медленно идущих и стоящих вплотную к стенам людей. На фотографии Ильфа, сделанной во дворе Дома писателей, – невиданно мрачное, отчаянное лицо Михаила Булгакова.

    Тени безысходности на этом лице вызваны не только горечью похорон. Смерть Маяковского совпала с одним из самых тяжких моментов собственной судьбы Михаила Булгакова.

    Система выдавливала его из жизни. Была зарублена новая пьеса – «Кабала святош» – по примеру всех запрещённых и снятых со сцены прежде. Не было надежды ни на какую работу. Даже Любови Евгеньевне, нашедшей какой-то заработок в какой-то редакции, узнав, что она жена Булгакова, вежливо отказали.

    28 марта, за двадцать дней до этих трагических похорон, Булгаков написал своё известное письмо «Правительству СССР». Фактически – Сталину. «Я прошу, – писал он, – о назначении меня лаборантом-режиссёром в 1-й Художественный театр… Если меня не назначат режиссером, я прошусь на штатную должность статиста. Если и статистом нельзя – я прошусь на должность рабочего сцены. Если же и это невозможно, я прошу Советское Правительство поступить со мной, как оно найдет нужным, но как-нибудь поступить, потому что у меня, драматурга, написавшего 5 пьес, известного в СССР и за границей, налицо в данный момент – нищета, улица и гибель».

    Ответа не было. Судьба Маяковского оборачивалась для Булгакова овеществлением его собственной судьбы.

    Булгаков действительно был близок к самоубийству. Думаю даже, что смерть Маяковского остановила его пистолет.

    Он ведь не был человеком группового поведения и не был склонен повторять чужие поступки. Новый выстрел прозвучал бы не решением, а подражанием, истеричным повтором. В каком-то смысле пуля Маяковского просвистела вместо булгаковской.

    Тем не менее, назавтра после похорон Маяковского – 18 апреля – Булгаков получил наконец ответ на своё «Письмо»: ему позвонил Сталин. Надо думать, неприятно пораженный размахом прощания с поэтом, «вождь» не желал повторения подобных похорон.

    Не буду пересказывать этот хорошо известный разговор. Со стороны Сталина ход, как всегда, был продуман и точен. Уже в мае того же года агент ГПУ доносил:

    «Необходимо отметить те разговоры, которые идут про Сталина сейчас в литер. интеллигентских кругах. Ведь не было, кажется, имени, вокруг которого не сплелось больше всего злобы, мнения как о фанатике, который ведёт к гибели страну, которого считают виновником всех наших несчастий, как о каком-то кровожадном существе, сидящем за стенами Кремля. Сейчас разговор: – А ведь Сталин действительно крупный человек и, представляете, простой, доступный. А главное, говорят о том, что Сталин совсем ни при чём в разрухе. Он ведет правильную линию, но кругом него сволочь. Эта сволочь и затравила Булгакова, одного из самых талантливых советских писателей».

    И особенно бодро звучали следующие строки доноса: «Нужно сказать, что популярность Сталина приняла просто необычайную форму. О нём говорят тепло и любовно, пересказывая на разные лады легендарную историю с письмом Булгакова».

    Самоубийство Маяковского не только остановило расставание с жизнью Булгакова, но и взбодрило его и послужило толчком к продолжению написания романа «Мастер и Маргарита».

    Булгаков был настолько потрясён внезапным крушением «медного всадника» советской литературы, что возобновил работу над оставленным было романом о князе тьмы. На его глазах разыгрывалась грандиозная драма воистину библейского масштаба, где кесарем был Маркс с его «самым верным учением», наместником кесаря в России, прокуратором Пилатом – генсек Сталин, начальником тайной службы Ершалаима Афранием – Агранов с Ягодой, гонимым проповедником Иешуа – Мастер (сам Булгаков), распятый на газетных полосах; наконец, румяным менялой из Кириафа (душу променявшим на монеты) – рослый поэт из Багдади, променявший талант на партийный агитпроп.

    В глазах Булгакова Маяковский мог быть только Иудой, ведь он предал свой «атакующий класс», став новым пролетарским буржуа: заграничные поездки, большие гонорары, валютные подарки любовнице – всё это мало вязалось с образом пламенного «агитатора, горлана-главаря». Да ещё гипертрофированная забота о собственном здоровье. Маяковский никогда не пил сырой воды, постоянно носил с собой мыльницу и фляжку с кипячёной водой. Его отец умер от заражения крови, уколовшись ржавой скрепкой, и сын всю жизнь боялся повторить его судьбу.

    Маяковский предал и своих собратьев по литературному объединению. Как только ЛЕФ ослабел и оказался неугоден Сталину, Маяковский покинул «левый фронт» и перебежал в стан бывших противников.

    Иудин грех был и в его отношениях с Горьким. Присоединившись к кампании против Горького, организованной сверху, он в «Письме писателя Владимира Владимировича Маяковского писателю Алексею Максимовичу Горькому» в вызывающей манере осудил пролетарского писателя как эмигранта. Горький ему этого никогда не простил.

    Тогда же Булгаков писал: «Всё равно, как бы писатель не унижался, как бы не подличал перед властью, всё едино, она погубит его. Не унижайтесь!»

    (Цитаты: «Письма литературоведа Л.М.Яновской ко второй жена писателя Л.Е.Белозерской-Булгаковой. 1974-1985», журнал «Гуманитарные исследования в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке», №1, 2013)

    Дела писателей-графоманов в 1930-е годы

    В 1934 году партия создала Союз советских писателей. В обмен на правильную позицию писателям было гарантировано прекрасное по тем временам содержание – пособия, квартиры, отдых в санаториях, одежда. Сотни графоманов стремились попасть в ССП, пробивая себе дорогу доносами и истериками. Три примечательных дела в этом ряду – «писателей» Простого, Блюм и Хенкиной.

    «Для взращивания каждого злака необходим навоз». Слова эти прозвучали на отчётном собрании Ленинградского отделения Литфонда, состоявшемся в марте 1936 года. И речь шла о необходимости защищать право писателя… на плохую книгу, на литературный брак, то есть на этот самый «навоз». Некоторые участники собрания, в том числе Г.Шилин, П.Грабарь и другие, заявляли: «Не может быть такого случая, чтобы член или кандидат ССП мог написать книгу, которую нельзя исправить». По их мнению, Союз писателей был обязан проверять правильность отклонения издательством каждой книги, и, если книга действительно плохая, он и Литфонд «должны прикрепить к писателю редакторов и консультантов, — до тех пор пока книга не будет спасена».

    Таким образом, даже у бездарности в то время была хорошая возможность обосноваться в Советском союзе писателей и пригодиться там хотя бы в качестве навоза. Тем более что официальному советскому писателю полагалось отличное по тем временам содержание – на фоне голода, царившего в стране, и дефицита других базовых ценностей человека – своего угла, одежды, отдыха.

    Постановление СНК СССР об образовании Литературного фонда СССР вышло 28 июля 1934 года – именно на его и возлагалось материальное обеспечение писателей.

    Так, членам ССП полагались следующие виды помощи: специальные пособия начинающим авторам, возвратные пособия, безвозвратные пособия в случаях тяжелого материального положения. Была установлена выдача пособий всем членам Литфонда в случае нетрудоспособности в размере от 200 до 600 рублей в месяц, причём для членов ССП — до 1 тысячи рублей. Пособие не могло превышать 6 тысяч рублей в течение года для членов ССП и 3 тысяч рублей — для остальных членов Литфонда. Кстати, расходы Литфонда на писательские нужды в разных регионах были неодинаковы. Так, в 1939 году в Москве на одного писателя в среднем затрачено 1900 рублей в год, в Ленинграде — 1600, в Туркмении — 1000. Средняя сумма ссуды на одного писателя по всему Литфонду составляла 1612 рублей.

    Средняя зарплата в СССР в 1938 году составляла 289 рублей в месяц, или около 3400 рублей в год. На первый взгляд, в среднем член ССП имел в 2 раза меньше, чем рабочий. Однако тут следует учесть, что за содержанием в ССП в основном обращались те, кто почти не печатался, а потому не имел гонораров. Маститые же писатели зарабатывали на гонорарах по 5-10 тысяч рублей в месяц и выше (типа Алексея Толстого или Шолохова). Также кроме денег писателям-графоманам полагалась от ССП и другая помощь, кроме денежной. Приведём пару примеров.

    К примеру, никому сегодня (да и в 1930-е) неизвестный драматург Б. Бобович каждый месяц в течение 1937 года получал субсидии от 300 до 400 рублей (т.е. на 30% выше средней зарплаты по стране). Затем ему выдали двухмесячную путёвку на курорт и 400 рублей на дорогу. Оттуда он постоянно посылал телеграммы с просьбой выслать ещё денег. После третьей телеграммы Литфонд не выдержал натиска и выслал ещё 150 рублей. Сразу же после возвращения в Москву Бобович отправился в Литфонд просить ещё 400 рублей.

    В том же году Литфонд направил в Секретариат Правления ССП записку, в которой информировал о своей помощи писателю Чурилину. Тот несколько лет не занимался литературным трудом и, не имея источников трудового дохода, систематически обращался в Литфонд за ссудами. В период с 1936-го по 1 августа 1938 года ему было выдано пособий на сумму 9201 рубль.

    Литератор не платил за квартиру, и Литфонд был вынужден, во избежание выселения Чурилина, дважды погашать его крупные задолженности по квартплате. Кроме того, в 1937 году ему было выдано 500 рублей на покупку одежды. Чурилин сделал попытку возобновить литературную деятельность и сдал в Литфонд для перепечатки свою рукопись, «но последняя оказалась по содержанию бредовой и настолько порнографической, что машинное бюро Литфонда отказалось ее перепечатать».

    Неудивительно, что попасть на такую вольготную жизнь хотели множество литераторов. Для этого надо было стать членом ССП. Приведём три таких склочных случая, о которых в то время сообщала печать.

    9 января 1935 года на заседании Секретариата ССП обсуждалось дело Мирры Хенкиной, которая жаловалась на то, что издательства не публикуют её стихи. Она считала, что причина этого — травля со стороны еврейской группы Укрнацмениздата. Ранее, когда Хенкиной было отказано в приеме в ССП, ряд писателей (Добрушин, Маркиш, Кушниров, Фанинберг) подписали письмо протеста, и в Союз её все же приняли.

    Как выяснилось, письмо эти люди подписали, находясь под сильным давлением Хенкиной и в силу своего мягкосердечия. Но позднее они же отказывались включать её произведения в альманахи и сборники. По заявлению Нусинова и Литвакова, единственной причиной этого было неудовлетворительное качество её стихов. По их мнению, М.Хенкина была не поэт, а графоман.

    В.Ставский и Вс.Иванов считали необходимым тщательно разобраться в деле, так как имели место слишком серьёзные взаимные обвинения сторон. По мнению А.Щербакова, в любом случае дело представляло серьезный общественный интерес: ведь если М.Хенкину не печатали по объективным причинам, то имело место беспринципное поведение группы еврейских писателей, протестовавших против отказа Хенкиной в приеме в ССП.

    Так или иначе, имело место издевательство над человеком, потому что в течение трех лет её заверяли, что она поэтесса, но при этом не печатали, чем довели до тяжелого угнетённого состояния. Было принято решение создать комиссию, которой поручили разобраться в обстоятельствах дела в течение десяти дней.

    Однако десяти дней не хватило — дело затянулось на несколько лет. Точку в нём поставило решение Правления ССП, которое признало, что заявление Хенкиной, Любомирского и Фанинберга о положении в еврейской секции ничем не обосновано и носит клеветнический характер. М.Хенкину, «которая в течение целого ряда лет ведёт клеветническую деятельность в отношении еврейской секции и, принимая во внимание, что она не имеет литературных данных для того, чтобы находиться в составе ССП», из организации исключили.

    В 1937–1938 годах рассматривалось дело Игната Простого (Моисеенко). Убеждённый в своём литературном таланте и, естественно, в том, что талант этот недооценивают, он оказался без средств к существованию и в затруднительных обстоятельствах семейно-бытового характера (необходимо было уплатить алименты, на что не хватало денег, а в случае неуплаты ему грозили суд и тюремное заключение).

    Со слов В.Катаева ситуация выглядела следующим образом. Он прочёл рукопись И.Простого и написал рецензию с изложением основных недостатков работы. Из последующих писем Простого выяснилось, что он нуждается не только в творческой, но и в материальной помощи, так как ушёл с основной работы, чтобы посвятить себя творчеству. В письме В.Ставскому В.Катаев писал: «Я не очень уверен, что по окончании эта рукопись годится для печати, да и по возрасту своему, насколько можно понять из письма, автора вряд ли можно причислить к категории „молодых рабочих авторов“».

    Однако приходит Валентин Петрович к совершенно изумительному выводу: «Но ввиду того, что тон его писем почти отчаянный, а союз, вообще говоря, оказывает такого рода помощь „начинающим“, я думаю, что сделать это надо». Далее в письме идёт приписка от руки: «Для того, чтоб помогать ему, — надо знать точно — талантлив ли он, — иначе совсем испортим человека, а он и без того, — горд до странности».

    Работники ССП совершенно растерялись. К.Федин отправил записку в Бюро Президиума ССП: «Что делать с Игн. Простым? Оба отзыва резко отрицательны. Помогать Простому — значит продолжать какое-то „обольщенье“; не помочь — оттолкнуть и м. б. погубить человека».

    П. Тесленко, вторая жена Простого, сообщает Д.Кедрину, который с Игнатом был знаком, о тяжёлом физическом и душевном состоянии мужа: он замкнут, всё время лежит и о чём-то думает. «Очень боюсь, — пишет она, — чтобы он чего-нибудь не выдумал страшного».

    Сам Простой также написал Кедрину письмо, где сообщал о намерении совершить самоубийство. Кедрин делает следующий вывод: «У меня мелькнула мысль, что И.Моисеенко (Простой), угрожая самоубийством, делает определённый ход, так как знает, что я сообщу о его письме в Союз писателей, и таким образом пытается добиться помощи себе путём своеобразного шантажа». Д.Кедрин послал ему пальто и сапоги, так как у того не было даже зимней одежды.

    Воля к жизни у незадачливого литератора

    Воля к жизни у незадачливого литератора всё же победила. В апреле 1938 года И.Моисеенко пишет письмо Сталину, которое попало в его Секретариат 24 июня 1938 года. Оно занимает 16 страниц, написанных убористым почерком. Автор излагает своё видение обстоятельств дела и обвиняет все известные ему литературные организации в невнимании к своему творчеству. 28 июля 1938 года он направляет в ЦК ВКП(б) письмо-памфлет «О забытых талантливых людях и безучастном отношении к ним руководителей Союза советских писателей», а через месяц составляет на шести страницах письмо на имя К.Ворошилова.

    В августе 1938 года Вс.Вишневский в своей записке В.Катаеву пишет о необходимости разрешить эту проблему. В конце декабря 1938 года А.Фадеев посылает Простому письмо, в котором сообщает о прочтении его рукописи. Перед Литфондом был поставлен вопрос о предоставлении ему материальной помощи.

    Дело И.Моисеенко (Простого) было наконец завершено 2 января 1939 года. На заседании Бюро Президиума ССП были сделаны следующие выводы: повесть И.Моисеенко «Мирные люди» не представляет художественной ценности, поэтому жалобы автора на отказ её опубликовать являются необоснованными. Автор не имел достаточных причин бросать основную работу в расчете на литературный заработок Его жалобы на тяжелое материальное положение не имели серьезных оснований, так как он мог работать по своей основной специальности (литейщика).

    Пожалуй, ещё более абсурдно выглядит дело Клары Блюм. Сначала его рассматривали на заседании пленума немецкой секции 2 ноября 1938 года. По сообщению Бехера, Блюм сочла себя обиженной. Во-первых, на Гольперн, которая «шутливо упрекнула её в невнимательности за то, что она разбудила ее в выходной день в 9:15 утра своим телефонным звонком из магазина по поводу материала на вечернее платье». Во-вторых, на товарищей, которые ездили вместе с ней в Болшево для осмотра дачи и оставили её без внимания по дороге от Кузнецкого моста до гостиницы «Европа», тем самым отнесясь к ней как к «паршивой собаке». В телефонном разговоре с Гай К.Блюм сделала из этого эпизода вывод, что в немецкой секции ССП «даёт себя чувствовать вредительская линия».

    Затем К. Блюм выступила на бюро секции с несколькими обвинениями: в адрес Курелла, который сделал на вечере доклад и, говоря о лирике, упомянул только Бехера и не назвал её, Блюм; в адрес немецкой секции, так как та не заботится о Доре Венчер, которая умирает с голоду; в адрес Гальперн, которая недостаточно поддержала Блюм в конфликте с «Международной книгой» по поводу несвоевременной сдачи томика её стихов и не помогала добиться от ГИХЛ повышения гонорара.

    На заседании раздался голос Шаррера, заявившего о том, что в столь сложное время недопустимо заниматься такими ничтожными вопросами. В ответ на это Блюм назвала его «бесхарактерным дураком», а Габора и Видемана окрестила «сволочами». Габор удостоился этого наименования после того, как обратился к ней со следующими словами: «Клара, ты сумасшедшая, посмотри на себя в зеркало, твое лицо искажено, как у сумасшедшей».

    Пять часов продолжалось заседание бюро секции. Так как собравшиеся не поддержали её позиции, Блюм стала настаивать на созыве пленума. Хотя сначала ей было отказано в этом, пленум всё же состоялся. На нём К.Блюм обрушилась с обвинениями теперь уже в адрес Аплетина, который не пригласил её на заседание, посвященное антифашистской литературе.

    Гальперн заявила о том, что истеричность Блюм известна всем, кто с ней имел дело. В немецкую секцию постоянно звонили из ССП, Гослитиздата, Литфонда с сообщениями о её обмороках. Далее Гальперн рассказала: «Покойный доктор Рубин из Литфонда однажды тоже позвонил по поводу такого обморока тов. Блюм и сообщил, что тов. Блюм отнюдь не так серьёзно больна, как это принято считать, и что состояние её сердца никак не оправдывает постоянных обмороков. Когда после этого я серьезно поговорила с тов. Блюм, в течение нескольких недель с ней можно было работать спокойно».

    Так как пленум секции закончился для Блюм также неудачно и её позицию подвергли критике, она закончила свое выступление так: «Вы не являетесь для меня инстанцией. Моей инстанцией является НКВД».

    Блюм ещё долго не оставляла попыток найти «правду». 1 декабря 1938 года вновь состоялось заседание немецкой секции. Там выступил Курелла, который был заведующим отделом в библиотеке иностранной литературы, где в 1935 году работала Блюм. Он сообщил, что за время её работы в библиотеке выяснилось, что её знания в области литературы не соответствуют необходимым требованиям, и она совершила несколько крупных ошибок, за которые её можно было снять с работы.

    Несмотря на это, на одном из производственных совещаний сектора она поставила вопрос о присвоении ей звания стахановки. В конце концов она вышла из зала и больше не вернулась. После этого Блюм несколько дней не появлялась на работе, за что была уволена. Затем она стала писать разоблачительные письма в райком, Наркомпрос и другие учреждения. Таким образом, видно, что манера общения с окружающим миром с 1935 года у Блюм не изменилась.

    Согласно резолюции, принятой единогласно на этом заседании, было решено исключить её из немецкой секции, а также обратиться к руководству ССП с просьбой об исключении Блюм из писательской организации в целом.

    (Цитаты: Валентина Антипина, «Повседневная жизнь советских писателей. 1930-1950-е годы», изд-во «Молодая гвардия», 2005 год)

    СССР начала 1930-х как открытая миру страна

    Сложился стереотип, что в 1930-е СССР был «закрытой страной». Однако даже в разгар сталинских репрессий, не говоря уже о конце 1920-х, люди выписывали иностранные газеты, слушали зарубежное радио, выезжали в турпоездки за границу. В свою очередь, в СССР приезжали десятки тысяч иностранных туристов и специалистов. Каким тогда был СССР – фотографии из Dickinson Library.

    О том, что и в 1920-30-е годы СССР продолжал оставаться страной, открытой миру, подробно, опираясь на статистику, рассказывается в книге А.В.Голубева «Если мир обрушится на нашу Республику. Советское общество и внешняя угроза в 1920-1940-е гг.» (Издательство РАН, Институт российской истории).

    Так, в 1925 году по легальным каналам в продажу поступило 8816 наименований книг, напечатанных за границей, в 1926-м – 4449. В 1925 году советские граждане выписывали около 8 тысяч наименований иностранной периодики.

    С 1922 года в СССР можно было выписывать и некоторую эмигрантскую периодику. Так, каждый губком РКП(б) в обязательном порядке выписывал эсеровскую газету «Голос России». В 1926 году 300 ведомств выписывали меньшевистскую газету «Социалистический вестник». В письме ОГПУ от того же года говорилось, что «ряд белоэмигрантских изданий существовал только благодаря их распространению в СССР по завышенным расценкам». В первую очередь речь шла об эмигрантских газетах «Возрождение», «Дни», «Последние новости», «Руль». В 1927 году открытая подписка на эмигрантскую печать прекратилась – она стала возможной только для ведомств.

    В 1936 году ограниченным тиражом в СССР даже была выпущена книга Гитлера «Майн Кампф». Так, в спецхране сохранился экземпляр, прочитанный лично Михаилом Калининым. Поля «Майн Кампф» были испещрены его пометками типа «Фу, какая глупость!» и «Мелкий лавочник!».

    С начала 1930-х иностранная периодика распространяется на «специальные группы» – учёных, партийных деятелей, писателей, членов различного рода интернациональных комиссий, и т.д. Так, профессор Вернадский в своих дневниках от 1934 года жалуется, что ему с задержкой доставляют New York Times.

    В 1939 году на подписку иностранной периодики было потрачено 250 тысяч рублей золотом, в общей сложности в СССР поступило 2 млн. 360 тысяч журналов и газет, книг и брошюр. Цензура забраковала около 10% всех поступивших экземпляров.

    Личная переписка граждан

    Ещё одним каналом поступления информации из-за границы была личная переписка. Так, в мае 1941 года ежедневно из СССР за границу отправлялось 1,5 тысячи телеграмм и 33 тысячи писем. В СССР телеграмм и писем из-за рубежа поступало 1 тысяча и 31 тысяча соответственно. В начале 1930-х этот поток был больше в несколько раз.

    В 1920-х выезд из СССР был практически свободным. Так, в 1925-27 годах из страны выехало 140 тысяч человек (из них 1,5 тысячи эмигрировало, около 1 тысячи оказались в итоге невозвращенцами). Причины поездок были разные – от туристических и учебных, до научных и спортивных. В эти же годы в СССР въехали 130 тысяч иностранцев, причём 10 тысяч из них эмигрировали в нашу страну.

    В 1930-е годы выезд из СССР затруднился: требовалось поручительство двух лиц, да и международная обстановка в Европе не особенно способствовала поездкам. Так, в 1939 году из СССР выезжало около 20 тысяч человек.

    Из-за осложнений международной обстановки был затруднён и въезд туристов в СССР. К примеру, в 1935 году только один Ленинград посетили 12 тысяч иностранных туристов (22% из них были финны, 16% – немцы). А в 1938 году – только 5 тысяч, и на весь СССР. В 1939 году въехало и вовсе 3 тысячи туристов (почти все – немцы).

    Даже в 1930-е продолжалась эмиграция из СССР. В первую очередь это были сектанты, а также люди, платившие за выезд золотом. Но случались и неожиданные мотивы эмиграции. Так, в 1934 году харьковские гомосексуалисты просились на выезд в Германию. В своём письме немецкому послу они писали: «Разве мы, третий пол, с нашей нежной душой и чувствами способны на разрушение культуры, порядка, цивилизации… Культурная Европа, а тем более Германия должны понять это».

    Ещё один пусть «знакомства» с миром – это приезд иностранных специалистов, с помощью которых осуществлялась сталинская индустриализации. Известно, что в 1932 году их было около 35-40 тысяч человек – это не считая тех, кто эмигрировал в СССР по политическим мотивам (до 15 тысяч).

    Иностранцы, в свою очередь, возвращаясь к себе, доносили до своего народа, как живут в СССР. Причём по большей части это была объективная информация. Даже в ОГПУ признавались, что «антисоветской злобой насыщены не более 10% статей о СССР, причём большей частью – в белоэмигрантской печати».

    Как выглядел СССР в 1930-32 годах – можно посмотреть на фотографиях из Dickinson Library.

    70-процентные налоги при Сталине гражданского сознания не воспитали

    В последнее время статусные либералы пробивают идею самостоятельной уплаты наёмным работником налогов и пенсионных отчислений. Якобы тогда россиянин получит право требовать от властей «правильного» распоряжения расходами. Но такой «эксперимент» уже был при Сталине – и 50-70-процентные налоги не воспитали из советских людей гражданина.

    Чем ближе второй президентский срок Дмитрия Медведева, тем громче и страшнее становятся голоса ультралибералов. Одна из последних их идей – заставить наёмных работников, а не их работодателей, выплачивать налоги и ЕСН. Ультралибералы ссылаются на западный опыт – там эта практика повсеместна, и именно она способствовала построению гражданского общества. Взамен «налоговой нагрузки» работники получают право иметь ответственное правительство и требовать отчёта о правильном расходовании «народных средств».

    Но как всегда, российские ультралибералы забывают, что почти все их идеи уже находили воплощение в практике либо царского режима, либо сталинского. Так и с налогами.

    Как известно, подходный налог впервые был введён в России в 1916 году. Он составлял 3-10% в зависимости от дохода. Основой же наполнения бюджета были косвенные налоги и акцизы (на спиртное, табак, свечи, соль, и т.д.). Ленинско-рыковское правительство в 1920-х продолжило эту практику – подоходный налог был минимален, а казна пополнялась акцизами, а также отчислением значительной части прибыли госпредприятий и кооперативов.

    Сталинская налоговая реформа

    Сталинская налоговая реформа 1930 и 1932 годов положила конец этой практике: прямые налоги с трудящихся начали расти как на дрожжах, в первую очередь – с крестьян, особенно с их «нетрудовых доходов» с приусадебных участков. Но и для горожан придумывались самые экзотичные поборы. К примеру, «сборы с лиц, играющих на биллиарде; целевой сбор с радиоприёмников; налоги на охотничье-промысловых собак, а также на собачьи питомники», и т.д.

    Кроме того, местные органы получили право взимать «разовые сборы» на различные мероприятия: например, на строительство школ или контор сесльсоветов.

    В апреле 1940 года Президиум Верховного Совета СССР принял Указ «О местных налогах и сборах», в соответствии с которым городские Советы депутатов трудящихся, а в поселках и в сельских местностях районные Советы депутатов трудящихся обязаны были взимать следующие местные налоги и сборы: налог со строений; земельную ренту; сбор с владельцев транспортных средств; с единоличных хозяйств. Так, налог со строений взимался в размере 1% от «первоначальной стоимости объекта» (т.е. без учёта амортизации).

    Даже нынешние ультарилибералы собираются с 2013 года установить максимальную ставку налога на недвижимость в размере 0,3%. А чтобы представить, насколько велик был сталинский 1-процентный налог на строения, то представьте, что с плохой панельной 1-комнатной квартиры в Москве вам пришлось бы сейчас платить 2000 долларов в год.

    Не менее чудовищен был и налог на приусадебные участки. Ставки земельной ренты за квадратный метр в копейках по классам поселений были установлены в следующих размерах: 1 класс – 18 копеек, 2 класс – 15 копеек, 3 класс – 12 копеек, 4 класс – 9 копеек, 5 класс – 6 копеек и 6 класс – 4 копеек.

    Как и до этого в истории России, основная тяжесть налогообложения легла на крестьян (они составляли 60-68% всего населения России). Основным налогом для них был т.н. «натуральный сбор», когда платежи взимались со всего выращиваемого в хозяйстве. Величина этих налогов хорошо известна и описана во многих книгах. Приведём лишь один пример, по Коми АССР:

    «Платить приходилось также за каждое животное, находившееся в хозяйстве. Так, доходность 1 коровы в среднем по РСФСР была установлена государством в размере 2540 рублей в год, в Коми – 1800 рублей. Крестьянин в 1948 году в республике отдавал сталинскому государству за неё налог в размере 198 рублей. Много ли это было? Усредненно, денежный доход от трудодней в республике на 1 хозяйство в том же году составлял 373,59 рублей. Т.е. крестьянин отдавал со своей колхозной «получки» до 53% только за корову. Проиллюстрировать грабительство крестьян можно следующим примером. Так, колхозница Е.М. Семяшкина из колхоза имени Маленкова Троице-Печорского района заплатила в 1950 году налог в размере 539,04 рублей. Налог был выплачен с: 1 коровы; 390 кв. метров огорода под картофель; – грядки в 20 кв. метров; 1,5 гектаров сенокосов».

    Кроме налогов с приусадебных хозяйств, существовали и другие налоги – военный налог и налог на бездетность (последний попал даже в официальный список самых курьёзных налогов в мире; кроме СССР он был только в Монголии), а также добровольно-принудительные займы. По последним, как известно, СССР объявил дефолт в 1957 году. Причём все эти налоги уплачивали и городские жители.

    Вот конкретный пример, сколько выплачивал налогов житель посёлка городского типа (а горожане в 1940-50-е жили в большинстве своём именно в таких поселениях). Воспоминания архангельского районного начальника финотдела Яковлева, записанные им в 1983 году:

    «К основной зарплате я уже получал за выслугу лет 45% надбавки. К началу 1946 года я уже получал зарплату с надбавками 1005 рублей. Казалось бы, деньги большие, но из них на содержание семьи оставалось немного. Надо было ежемесячно платить 150 рублей займа, 120 рублей военного налога, 80 рублей подоходного налога, выплачивать военного налога за себя и за жену 900 рублей по сельскому хозяйству в три срока, уплачивать в три срока сельхозналог с усадьбы (0,10 га) 180 рублей, страховые платежи за посев огорода, корову и дом 128 рублей, а самое тяжелое и страшное – это платить при наличии коровы 40 кг мяса, 360 кг молока, 1 штуку кожсырья, 120 кг картофеля, 30 штук яиц.

    Мясо от коровы не отделишь, приходилось покупать по 12 руб. 50 коп. килограмм на стороне (520 руб.) и по 2 руб. за яйцо (60 руб.), за кожсырье тоже надо кому-то платить деньгами. Молоко и картофель приходилось отнимать от семьи. Из получаемой зарплаты оставалось на содержание семьи не более 300 рублей, на которые можно было купить на стороне, и то по знакомству, лишь 6 килограммов ржаной муки.

    А что можно из нее сделать для семьи в пять человек? При существующей еще карточной системе на эту семью я получал лишь 900 граммов печеного полуовсяного хлеба в день. В феврале месяце 1946 года возвратилась из оккупации мать, и семья прибавилась. Все, что было из одежды и обуви у себя и у жены, было променено на хлеб, чтобы не была голодная семья.

    За период войны приусадебные участки были истощены, урожай картофеля и овощей был ничтожный, так как огород копали вручную и, если пахали, то на быках и то один раз перед посадкой, из-за чего хлеб на стороне поднялся в цене до 1000 рублей за пуд, а картошка – до 400 рублей. Эти продукты можно было купить лишь у руководителей колхозов (председателей, бригадиров, кладовщиков) или выменять у них на ценные вещи.

    В 1947 году (декабрь) была проведена денежная реформа. Все денежные средства кодированы десять рублей к одному, и все облигации, выпущенные до 1947 года, обменивались три рубля к одному. Лично у меня было довоенных и военных займов на 12 тысяч рублей, которые пришлось обменять на двухпроцентный заем 1948 года и получить в обмен 3600 рублей».

    фото

    Источник — http://ttolk.ru/

    Просмотров: 387 | Добавил: providenie | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Календарь

    Фонд Возрождение Тобольска

    Календарь Святая Русь

    Архив записей

    Тобольскъ

    Наш опрос
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 140

    Наш баннер

    Друзья сайта - ссылки
                 


    Все права защищены. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник providenie.narod.ru
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году