Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа

    Посм., ещё видео


Статистика


Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2015 » Март » 12 » • В чем недостаточность русского патриотизма •
19:50
• В чем недостаточность русского патриотизма •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • Предисловие
  • В чем недостаточность русского патриотизма
  • 1. Переписка с Министерством ВД
  • 2. В собственные руки
  • 3. Конфиденциально
  • 4. С глубочайшим почтением
  • 5. С совершенным почтением
  • 6. Просит состоящий при министерстве
  • 7. Принимая в соображение
  • 8. Его сиятельству
  • 9. Секретно
  • 10. Не сетуйте
  • 11. Убедительно прошу
  • 12. Министерство внутренних дел
  • Примечания
  • Предисловие

    Смотри! толпа людей нахмурившись стоит: Какой печальный взор! какой здоровый вид! Каким страданием томяся неизвестным, С душой мечтательной и телом полновесным, Они речь умную, но праздную ведут; О жизни мудрствуют, но жизнью не живут И тратят свой досуг лениво и бесплодно, Всему сочувствовать умея благородно! Ужели племя их добра не принесет? Досада тайная меня подчас берет, И хочется мне им, взамен досужей скуки, Дать заступ и соху, топор железный в руки И, толки прекратя об участи людской, Работников из них составить полк лихой.

    1846

    Аксаков Иван Сергеевич (1823 - 1886). Поэт, общественный деятель. Окончил в Петербурге училище правоведения. Был известен как последовательный и активный славянофил, за что подвергался гонениям со стороны правительства. С 1852 г., уйдя в отставку, занимался издательским и литературным трудом.

    Иван Сергеевич, русский публицист, редактор-издатель, поэт и критик, один из идеологов славянофильства. Сын С.Т.Аксакова, брат К.С.Аксакова. Родился 26 сентября (8 октября) 1823 в с.Куроедово (Надежино) Белебеевского уезда Оренбургской губ. В 1826–1838 с перерывами жил с семьей в Москве, где получил домашнее образование.

    После окончания петербургского Училища правоведения в 1842–1843 служил в московском 6-м (уголовном) департаменте Сената (в 1847–1848 его обер-секретарь), в память об этом периоде написана мистерия Жизнь чиновника (1843; опубл. 1861 в Лондоне), восхваляющая мужество одинокого борца с бюрократизмом и разочарование в эффективности государственной службы (которую, однако, сам Аксаков продолжал в Астрахани, Калуге, Петербурге и Ярославской губ. до своего прошения об отставке в феврале 1851).

    В 1852 в Москве под редакцией Аксакова вышел первый том «Московского сборника», объединивший «старших» и «младших» славянофилов и опубликовавший, среди прочего, некролог Н.В.Гоголя. В марте 1853 рукопись второго тома, как и само издание, были запрещены из-за статьи Аксакова о ярославской «общине ремесленников» как идеальном общественном устройстве. Аксаков лишился права редактировать какое-либо издание и был подвергнут полицейскому надзору. В 1855–1856, во время Крымской войны, вступил в Серпуховскую дружину, включавшую и московское ополчение (дошла до Бессарабии, в боях не участвовала).

    Путешествуя по Европе, в Лондоне встречался с А.И.Герценом (который, позднее разойдясь с Аксаковым из-за поддержки им политики царского правительства в Польше, говорил об этой встрече: «Мы с ним очень, очень сошлись...»), в славянских странах выступил инициатором создания Славянских благотворительных комитетов. По возвращении в Москву Аксаков стал управляющим конторой журнала «Сельское благоустройство», а в 1858–1859, после снятия запрета на редакторскую деятельность, – фактическим редактором журнала А.И.Кошелева «Русская беседа».

    С этого времени Аксаков – ведущий славянофильский публицист, принявший тезис К.С.Аксакова о «нравственном равновесии» в Древней Руси и призывавший к формированию в России «общества» – всесословной «среды», одухотворенной внепартийным «народным сознанием», упраздняющей «ненародную» дворянскую интеллигенцию – придаток государственного аппарата – и распространяющей его привилегии «на все сословия».

    Был издателем-редактором московских газет «Парус» (1859), «День» (1861–1865), «Москва», «Москвич» (обе 1867–1868), «Русь» (1880–1886), столь часто преследовавшихся властями и закрывавшихся, что Аксакова называли «страстотерпцем цензуры всех эпох и направлений».

    В конце 1850-х годов сблизился с московским купечеством (в т.ч. И.Ф. и Н.Ф.Мамонтовыми и известным издателем К.Т.Солдатенковым, которые материально поддерживали его издания).

    В 1857–1878 Аксаков – глава Московского славянского комитета (снят с поста и выслан из Москвы после выступления на собрании Московского славянского благотворительного общества с резкой критикой позиции российских дипломатов на Берлинском конгрессе 1878, согласившихся на раздел Болгарии и передачу части ее под власть Турции, что ущемило, по мнению Аксакова, интересы России после окончания русско-турецкой войны).

    В 1870–1880-х годах Аксаков (увлеченный к тому времени идеями панславизма, в чем признавал себя его последователем и единомышленником Ф.М.Достоевский) был тесно связан с московскими финансовыми кругами; в 1869 – один из инициаторов создания Московского купеческого общества взаимного кредита (в 1847 председатель совета его правления). Был членом Общества любителей российской словесности; в 1872–1874 его председатель.

    Зять (с 1866) и почитатель Ф.И.Тютчева, автор биографического очерка Федор Иванович Тютчев (1874), где развил полемическую концепцию «пушкинского» периода русской поэзии, заканчивающегося со смертью Тютчева; сам был автором медитативной и проникнутой славянофильским пафосом лирики, публиковавшейся в московских изданиях («Москвитянин», «Московский литературный и ученый сборник на 1847 год», «Московский городской листок» и т.п.):

    Мы все страдаем и тоскуем, Странным чувством объята душа, Русскому поэту, Клеймо домашнего позора, Усталых сил я долго не жалел, а также стихотворного рассказа Зимняя дорога,

    Поэтическая вольность (1845) и неоконченной поэмы Бродяга (1846–1850), оказавшей влияние на поэму Н.А.Некрасова Кому на Руси жить хорошо..

    Аксаков стремился следовать не только общественно-политическим, но и религиозно-философским идеям первых славянофилов, продолжил начатый его предшественниками спор с рационализмом, видя в нем логическое знание, «отрешенное от нравственного начала». Умер Аксаков в Москве 27 января (8 февраля) 1886.

    В чем недостаточность русского патриотизма

    В прошлом году[1], в самый разгар патриотического огня, объявшего всех Русских людей от мала до велика, без различия звания и состояния, мы осмеливались в своей газете выражать желание, чтоб это патриотическое одушевление не подавало Русскому обществу повода к самодовольству и самообольщению.

    Мы повторяли эту тему несчетное число раз и на всевозможные лады, мы старались, по мере наших сил, провести и водворить в сознании Русского общества ту мысль, что время и обстоятельства требуют от нас патриотизма иного качества, нежели в прежние годины народных бедствий; что одного внешнего, так сказать, патриотизма, возбужденного видом внешней, грубой опасности, еще недостаточно; что есть опасность иного рода, несравненно опаснейшая; что надо уметь стоять за Россию не только головами, но и головою, т. е. не одним напором и отпором грозной силы материальной, но силой нравственной; не одной силой государственной, но и силой общественной, не одним оружием вещественным, но и оружием духовным; не против одних видимых врагов в образе солдат неприятельской армии, но и против невидимых и неосязаемых недругов; не во время войны только, но и во время мира.

    Мы говорили, что нам страшны не Поляки, не Немцы, не ополчавшаяся на нас Европа, а полонизм, германизм, европеизм и тому подобные измы. Мы напоминали читателям, что даже 1812 год, прославивший Россию подвигами беспримерного в истории патриотизма, когда встала вся Русская земля и снова, как двести лет назад, спасла государство, даже этот год очистительных жертв и страданий народных не излечил русского общества от недуга подражательности и подобострастного подчинения нравственному авторитету Европы и именно Франции; напротив, вслед за 1812 годом влияние как французское, так и вообще иностранное усилилось до высшей степени в России 1814–1815 годов.

    Россия времен Венского конгресса, конечно, не похожа на Россию 1812 года, когда она …готовила пожар Непобедимому герою.[2]

    Многие Русские, явившиеся истинными Русскими при блеске Московского зарева, осветившего собой всю Русскую землю, почти не могут и Русскими-то назваться в период времени, непосредственно наступившего вслед за периодом Наполеона I. Читатели, конечно, помнят наши слова, столько раз нами повторенные, что мало быть вообще «Русским патриотом», надо быть еще Русским человеком, мало любить одну Русскую государственность, ее величие и могущество, надо любить, знать, понимать, ценить Русскую землю, Русскую народность, наконец, мало быть Русским только при больших исторических оказиях, но надо им быть и в будничное время истории, в ежедневной действительности.

    В самом деле, у нас многие привыкли думать, ощущая в себе искренние движения патриотического чувства — при чтении ли оскорбительных иностранных депеш, при вмешательстве ли чужеземных держав в дела нашего государства или при каком-либо другом обстоятельстве, слишком грубо и видимо затрагивающим нашу государственную честь, — что этого доказательства их русскости вполне довольно и ничего более затем уже и не требуется.

    На упреки в недостатке народного самосознания в нашем обществе нам не раз приходилось слышать возражения такого рода: «А вот посмотрите-ка, какие мы Русские, какие мы патриоты в минуты опасности: сунься-ка на нас чужеземцы войной, мы все, как один человек, станем грудью за Русскую землю» и пр., и пр.

    Это действительно так, в этом нет и сомнения; и этим свойством нашим мы можем по праву гордиться, но этот похвальный патриотизм не мешает нам выдавать ту же Русскую землю тем же иностранцам — как скоро идут на нас не войной, а мирным набегом, и как скоро, не видя бранного вражьего стана и не слыша воинственных кликов, мы считаем возможным отложить в сторону патриотическое напряжение. Итак, одного внешнего, повторяем, государственного патриотизма еще недостаточно.

    В числе русских героев и патриотов нельзя, конечно, не признать Миниха, Остермана, и однако же, несмотря на их громадные заслуги Русскому государству, мы не можем назвать их Русскими, людьми Русской народности, людьми земскими. «Русским патриотом» может быть и всякий иностранец, поступивший на Русскую службу и отдавшийся искренне и честно интересам России, но он мог бы быть таковым же патриотом и всюду, где бы водворился на оседлость и службу: благородный дух человека возбуждает его вносить любовь и душу во всякое дело, которое ему приходится совершать!.. Но тем не менее есть сферы, где таковой патриотизм иностранца оказывается несостоятельным, где необходимо быть не только Русским патриотом, а просто-напросто Русским человеком, думать и чувствовать по-Русски.

    Если же, однако, иностранцы, не будучи Русскими по происхождению, умеют делаться Русскими патриотами и чуть-чуть не Русскими, то что же сказать о наших Русских, которые, являясь, как и они, «патриотами» во дни народных тревог и испытаний, умеют, наоборот, во все остальное время, будучи Русскими по природе, делаться совершенными иностранцами — знать не знают, да и знать не хотят ни Русского народа, ни существенных основ, стремлений и требований Русской народности?..

    Таким образом, при всей внешней цельности и единстве России мы расколоты сами в себе внутренне, страдаем какой-то нравственной двойственностью, и общественный духовный наш организм не может похвалиться ни цельностью, ни крепостью.

    Некоторые наши публицисты обратили недавно внимание Русской публики на иностранные сказания о России, издающиеся за границей и составляющие целую литературу, на так называемый Русский вопрос, выдуманный и сочиненный в Европе. Они справедливо негодуют на недоброжелательство иностранцев, на клевету и ложь, расточаемые Европейской публицистикой насчет России, и указывают как на новый прием злокозненной политики Запада на попытку иностранцев раздвоить Россию, в смысле нравственном, на две половины и противопоставить одну другой.

    В одном из недавних своих №№ «Московские Ведомости» привели любопытную выписку из Австрийской газеты Wanderer, которая рассуждает, что в России есть Россия царя и Россия Русского народа, что всякие проявления последней в исторической жизни ознаменовывались диким фанатизмом и коммунизмом, что, к счастью человечества вообще и Европейской цивилизации в особенности, России Русского народа не скоро еще придется господствовать на исторической сцене и что Россия царя сама по себе могла бы не представлять опасности для Европы, если б вполне предалась ее цивилизующему влиянию.

    Нелепость этих немецких соображений так резко бросается в глаза, что не заслуживает серьезного разбора. Начать с того, что идея царя есть идея самая народная, которая до сих пор никоим образом, даже в теории, от идеи Русского народа отрешена быть не может и которой Русский народ оставался верным несмотря на все превратности своей собственной судьбы и судьбы престола в XVII и XVIII веках. Это доказывается даже и действиями тех агитаторов, которые признают необходимым прибегать к имени царя, чтобы подвигнуть Русский народ к смутам и беспорядкам.

    Этот ужасный, по понятиям иностранцев, народ, заявляющий всегда себя в истории диким фанатизмом, невежеством и зверством, не поддался на преступные обольщения своих мнимых друзей именно потому, что он вовсе не демократ в смысле западном, т. е. нисколько не одержим жаждой политической власти, и что для него с идеей царя связывается идея порядка, благоустройства, беспристрастия, высшего мирного правосудия.

    Итак, о толкованиях газетой Wanderer идеи царя распространяться совершенно излишне, но нельзя не сказать, что иностранцы не совсем не правы, когда говорят о каких-то двух Россиях. Россия, разумеется, одна-единая, однородная и цельная в своем государственном и земском составе. Ее 60 миллионов одного племени, говорящих одним языком, исповедующих одну веру, обитающих не чересполосно, а вместе, в одной общей местности, составляющих один политический организм, какая европейская страна может похвалиться таким единством? Это единство, государственное и земское, сказывается при всякой внешней опасности. Но, со всем тем, не мы ли сами, т. е. не само ли наше Русское общество вводит в постоянное заблуждение иностранцев и способствует ложному пониманию ими России, не та ли наша двойственность, о которой мы упоминали выше, сбивает с толку умнейшие головы в Европе?

    Может ли, в самом деле, не двоиться в глазах у всякого иностранца, когда он видит пред собой Россию на Московском пожаре и Россию эпохи Венского конгресса? Русских в пылу битв 1812 года и тех же Русских в 1815 году?.. Не должны ли поразить всякого иностранца, умеющего читать и понимать по-Русски, те напряженные усилия, с которыми иные Русские публицисты отстаивают дело Русской народности и стараются поддержать в Русских общественных сферах уважение к Русскому народу и к его началам?

    Кому это напоминается, кому проповедывается? Неужели той стране, которая не дальше как в прошлом году явила пред всем миром свидетельство своего единодушного патриотизма и своей земской цельности? И неужели такая страна еще нуждается в проповеди, нуждается в напоминании, что она Русская? Неужели в ней может еще быть уместно отстаивать интересы Русского народа, заботиться и беспокоиться о Русской народности? Разве в Англии есть англоманы, англофилы, разве французское направление французской газеты заставит французов смотреть на это явление как на особенную заслугу или как на особенный недостаток?!

    Это трудно понять даже и не иностранцу. А между тем мы-то ведь знаем, что это действительно так, знаем, что нам приходится чуть ли не на каждом шагу бороться с Русскими же за интересы Русской народности, не столько внешние (они легче находят себе защитников), сколько (и даже преимущественно) внутренние и духовные. Поэтому едва ли мы вправе обвинять иностранцев, ведая, по каким противоречащим данным им приходится судить о России!

    Могут ли они — по Русским в Париже и вообще по той массе Русских отцов, которых они видят ежегодно у себя во всех уголках Европы, вверяющими своих Русских детей иностранцам на воспитание, — могут ли они сделать какое-либо выгодное заключение о духовном и нравственном строе России?

    Но с другой стороны, как при той нравственной невзрачности, которой по большей части умело зарекомендовать себя Русское путешествующее за границей общество, понять оборону Севастополя, России 1812 и 1863 годов? Урок последнего года едва ли, однако, пройдет даром для иностранцев. Они начинают соображать, что главное — не надо затрагивать Россию со стороны ее государственной чести, одним словом, с тех сторон, с которых вопрос ясен для разумения даже простого народа, которые способны разбудить дремлющего в своем логовище льва и видом внешней опасности вызвать дух патриотизма даже во всех классах нашего общества.

    Они начинают убеждаться, что необходимо всячески обходить этого льва, чтоб его не затронуть, — а вместо него употребить, или, по современному модному выражению нашего промышленного века, эксплуатировать в свою пользу Русское общество с его притязаниями на европеизм, с его не страшным для европейцев в мирное время, с его недальновидным патриотизмом. Помощников в этом деле они найдут в России немало, и труды их падут на почву не неблагодарную!..

    Впрочем, что нам за дело до иностранцев? Мы упомянули о них так только, кстати, для того, чтобы яснее и нагляднее представить в отражении иностранного зеркала, отражении, конечно, обидном для нашего национального самолюбия, тот действительный недуг, которым мы страдаем и который мы все еще плохо сознаем и видим. Пора перестать нам самодовольно обнадеживаться нашим патриотизмом и, так сказать, считать себя вполне нравственно-обеспеченными известной нашей способностью стоять грудью, приносить жизнь и достояние на алтарь Отечества.

    Пора убедиться, что эта способность нисколько нас не обеспечивает в такое время, когда нет неприятельских армий, с которыми можно было бы бороться, когда груди, жизни и достояния не требуется, а требуется деятельность мыслящего, трудящегося, подвизающегося духа; когда «алтарь Отечества» ждет иных даров — гражданской доблести, любви и разумения Русской народности, наконец, талантов, которыми так богата Русская земля, но которые в ней до сих пор лежат зарыты, грубы, не обделаны и уж, разумеется, не могут быть ни разработаны, ни умножены с помощью одного внешнего патриотизма.

    Пора же понять, наконец, что способность патриотических жертв во время войны нисколько не освобождает нас от обязанностей нравственных во время мира, и что если к 1863 году Русские из-за границы сбежались в Россию, то нет никакого нравственного основания разбегаться после 1863 года, по миновании надобности в патриотизме, из России за границу вновь и воспитывать Русских детей в Швейцарии, Дрездене, Фрибурге и в прочих немецких рассадниках Русского юношества!

    Пора также не очень-то гордиться своим единством и цельностью и уразуметь, наконец, что единством и цельностью мы обязаны прежде всего не Русскому обществу, а Русскому народу — этому громадному и несомненному факту единства и цельности, но что в противоположность этому внешнему или, лучше сказать, земскому единству и цельности, в противоположность нашему простому народу, мы как общество являем в себе отсутствие духовной цельности и органической силы. Оттого-то наша «интеллигенция» до сих пор так непроизводительна, оттого-то иностранцы или судят по нас о целой России, или же, видя пред собой публику и народ, воображают, что видят две разные России!

    Оттого-то Россия могуча и слаба в то же время. Известны слова Дидро, посетившего двор Екатерины II: La Russie est pourrie avant d'être mure[3], — слова чистейшей лжи относительно настоящей, народной России и верные лишь относительно некоторой части тогдашнего Русского общества… Известно также нелепое, до пошлости избитое выражение иностранцев, так охотно ими повторяемое, что Россия есть колосс на глиняных! ногах, тогда как именно ноги-то, фундамент ее — не из глины, а из камня и меди…

    Мы со своей стороны нисколько не негодуем на иностранцев за их «клеветы и ложь» на Россию, за их попытки, обличенные недавно нашими публицистами, подорвать наше «единство и цельность». Мы, напротив того, чрезвычайно благодарны им за указание наших ахиллесовых пят, наших слабых сторон и признаем эти нападки настолько основательными, насколько мы сами, мы, Русское общество и Русская интеллигенция, подаем к тому повод.

    Скрывать от иностранцев разрыв образованных классов с народом, слабость народного самосознания в Русском обществе, недостаток цельности, единства духовного с Русской землей и отсутствие органического творчества в так называемой Русской интеллигенции — скрывать это было бы совершенно напрасно; да и невозможно. Обличителем нашей неискренности в этом случае была бы сама история допетровской Русской литературы, в которой наилучшие, наиоригинальнейшие и уже бесспорно самые искренние произведения — это произведения юмора и сатиры, протестующие не против России Русского народа, а против России Российского общества, России салонов г-жи Китти и иных общественных сфер. Не скрывать, а раскрывать, напротив, для нашего собственного сознания со всей подробностью правды, недуг нашей общественной жизни — вот что теперь нам необходимо, вот в чем теперь гражданское мужество.

    Необходимо было бы нам отвлечь наши взоры от внешней политики к внутренней жизни, — наши симпатии от наружного вещественного нашего величия к нашим общественным силам, теперь скудным и бедным, и помнить, что, отрицая значение Русской народности, хотя бы только в науке и искусстве, не домогаясь от нее самостоятельности и самобытности в области духовной, мы недалеко уедем на нашем патриотизме, напротив, с таким чисто внешним патриотизмом ослабим, пожалуй, и единство, и цельность, и самостоятельность, внешнюю и политическую, нашего Отечества!

    «День», 1864, 17 октября
    Иван Аксаков

    1
    Переписка с Министерством Внутренних Дел о "Бродяге"

    Совершенно секретно.
    Министерство внутренних дел.
    Особенная канцелярия.
    3 ноября 1850 года, No 5007.
    Состоящему при министерстве внутренних дел г<осподину> надворному советнику Аксакову.

    До сведения моего дошло, что Вами написано какое-то стихотворение под названием "Бродяга" предосудительного содержания и что Вы позволили себе читать это сочинение при некоторых лицах.

    Не давая, по одним только слухам, веры такому поступку с Вашей стороны, я тем не менее предлагаю Вам, в личное Ваше ограждение, немедленно по получении сего предписания доставить мне, в собственные руки, означенное сочинение, если оно существует, оставаясь в надежде, что по ближайшем рассмотрении оного устранится возведенное на Вас обвинение.

    Министр внутренних дел граф Перовский.

    2
    В собств<енные> руки

    Его сиятельству господину министру внутренних дел графу Льву Алексеевичу Перовскому состоящего при министерстве надворного советника Аксакова рапорт.

    Во исполнение предписания Вашего сиятельства от 3-го ноября за No 5007 (полученного мною по случаю нахождения моего в уезде для производства следствия1 только 12-го ноября) имею честь представить Вашему сиятельству сочинение мое в стихах под названием "Бродяга" и при том объяснить:


    1) Рукопись моя представляется не только в подлиннике, но в том самом виде, в каком она находилась в 3-м отделении собственной его величества канцелярии2, где она была рассмотрена и откуда возвращена была мне в конверте с надписью, в котором я и имею честь ее представить.
    2) По поводу этого сочинения в 3-м отделении предложен мне был вопрос в 11-м пункте3, на который я тогда же отвечал4 и, вероятно, удовлетворительно, потому что рукопись мне была возвращена без всякого замечания.
    3) Сочинение это еще далеко не окончено; по предположению моему, оно должно состоять из 3-х частей, но обе последние части еще не написаны.
    4) Я действительно читал "Бродягу" во многих домах в Петербурге, в Москве и в Ярославле, потому что не полагал и не полагаю, чтоб это сочинение было предосудительного содержания.
    Если, по справедливом рассмотрении Вашим сиятельством этого сочинения, устранится возведенное на меня обвинение, то я всепокорнейше прошу Ваше сиятельство возвратить мне мою рукопись, которая как подлинник всегда имеет некоторое значение для автора.

    14 ноября 1850.
    Сельцо Яковлево Яросл<авского> уезда.

    3
    Конфиденциально

    Министерство внутренних дел.
    Департамент общих дел министерства по части секретаря.
    29 января 1851. No 66.
    С приложением.
    Состоящему при министерстве внутренних дел господину надворному советнику Аксакову.

    Рассмотрев возвращаемое при сем в рукописи стихотворное сочинение Ваше под названием "Бродяга", считаю нужным Вас уведомить, что я, как ожидал и прежде, не нашел в нем ни предосудительных мыслей, ни сомнительного направления по цели. Впрочем, рассматривая этот труд в другом отношении, т. е. как занятие, требующее и времени и даже исключительного интереса, не могу не заметить, что человек, посвятивший себя службе и занятый подобно Вам исполнением важного поручения, доверием начальства на него возложенного, едва ли может найти, без ущерба для службы, довольно свободного времени для литературных или других посторонних занятий.

    Посему желательно, чтобы Вы, оставаясь на службе, прекратили авторские труды, которые иногда могут повести хотя и к неосновательным, но все-таки неприятным для Вас предположениям, в чем Вы можете отчасти убедиться и из настоящей переписки, по этому предмету возбужденной. Министр внутренних дел граф Перовский.

    Директор Гвоздев.

    4
    С глубочайшим почтением

    Милостивый государь граф Лев Алексеевич!

    Ваше сият<ельст>во, возвратив мне сочинение мое под названием "Бродяга", в то же время изволите делать мне замечание, что литературные занятия мои как человека служащего едва ли могут не быть сопряжены с ущербом для службы, почему и желательно, чтобы, оставаясь на службе, я прекратил всякие авторские труды.

    Не только правом, но и обязанностью своею считаю объяснить Вашему сиятельству, что не служба терпит от моих литературных занятий, а литературные занятия, нравственное и умственное образование мое принесены в жертву службе.

    Никто никогда не мог и не может упрекнуть меня в лености или в нерадивом исполнении своего долга, потому что к деятельному служению побуждаюсь я ответственностью - не перед начальством моим, а перед моею собственною совестью. Напротив того, упорные, утомительные, непрерывные труды по возложенным на меня многоразличным и многосложным поручениям лишают меня не только возможности предаваться какому-либо нравственному отдыху, но нередко и такого досуга, на который имеет право даже и поденщик...

    Предпоследняя глава из "Бродяги" написана была в декабре 1848 г<ода>; последняя через год, в декабре 1849-го, и с тех пор к "Бродяге" не прибавлено ни строчки, хотя с того времени прошло уже почти 14 месяцев... Не думаю, чтоб эта тягостная автору задержка его труда была доказательством предпочтения мною литературных занятий служебным, тем более что о последних могут свидетельствовать вся здешняя губерния и представленные уже мною в министерство труды мои по службе.

    Авторские занятия мои так редки и службе моей посвящается мною столько времени, что я не могу убедиться в необходимости прекратить труды, которые, если и не имеют особенного литературного достоинства, зато важны для меня как единственный способ освежения моих, утомляемых службою, нравственных сил...

    Прошу извинения у Вашего сият<ельст>ва в том, что утруждаю Вас письмом своим, но я счел нужным со всею откровенностью объяснить настоящее положение дела и оградить себя от незаслуженного нарекания...5

    С глубочайшим почтением и совершенною преданностью имею честь быть Вашего сият<ельст>ва всепокорнейшим слугой

    И<ван> Аксаков.
    5-го февраля 1851. Г<ород> Ярославль.

    5
    С совершенным почтением

    Милостивый государь Иван Сергеевич!

    Граф Лев Алексеевич по прочтении письма Вашего от 5-го сего февраля изволил приказать мне сообщить Вам, милостивый государь, что его сиятельство находит вообще весь тон этого письма совершенно неприличным. Дозволив себе войти в разбор полученного Вами предписания от министра, Вы отступили от самого основного правила службы -- от строгой подчиненности; а возгласы и жалобы Ваши о том, что от служебных трудов терпят литературные Ваши занятия, способствующие иногда к освежению утомленных сил Ваших, могут привести к одному лишь заключению, что эти жалобы и возгласы сами по себе странны и крайне неуместны.

    Весь отзыв Ваш не мог не удивить графа, тем более что в предписании его сиятельства не заключалось для Вас не только какого-либо обвинения, но даже ничего, что могло бы огорчить Вас; к тому же Вы должны были понять, что граф не требовал совершенного прекращения Ваших литературных занятий, а только выражал свои суждения об этом предмете.

    Передавая Вам приказание г<осподина> министра, я, с своей стороны, позволяю себе присовокупить, что мне чрезвычайно прискорбно было видеть то неприятное впечатление, которое произведено письмом Вашим на графа Льва Алексеевича.

    С совершенным почтением имею честь быть Вашим, милостивый государь, покорный слуга

    Ал<ександр> Гвоздев.
    12 февраля 1851 г<ода>.

    6
    Просит состоящий при министерстве

    Просит состоящий при министерстве внутренних
    дел надворный советник Иван Сергеев Аксаков,
    а в чем мое прошение, тому следуют пункты.

    1.

    Высочайшим приказом 21-го сентября 1848-го года назначен я был состоять при министерстве внутренних дел кандидатом на должности в губерниях.

    2.

    Ныне по разным домашним обстоятельствам, не имея возможности продолжать службу Вашего императорского величества, всеподданнейше прошу:

    Дабы повелено было сие мое прошение принять и меня от службы уволить. К поданию надлежит в департамент общих дел министерства внутренних дел.

    Февраля 19 дня 1851 года. Город Ярославль.

    7
    Принимая в соображение

    М<илостивый> г<осударь> Ал<ександр> Ал<ександрович>.

    Принимая в соображение, что письмо, подобное письму ко мне Вашего пр<евосходительст>ва от 12-го сего февраля, могло быть писано только с приказания его сиятельства графа Льва Алексеевича, я не иначе могу себе объяснить это письмо как желанием графа, чтоб я оставил службу. Вследствие сего я с нынешней же почтой представил его сият<ельст>ву просьбу об отставке.

    Что же касается до возложенных на меня поручений, то я обязуюсь окончить исполнение оных в непродолжительном времени.

    8
    Его сиятельству

    Его сиятельству господину м<инист>ру внутрен<них> дел
    графу Льву Алексеевичу Перовскому
    состоящего при м<инистерст>ве
    надворного советника Аксакова
    рапорт.

    Вследствие неожиданных, весьма важных домашних обстоятельств, лишаясь ныне возможности продолжать долее службу его императорского величества, я имею честь представить при сем Вашему сиятельству просьбу мою на высочайшее имя об увольнении меня от службы по министерству внутренних дел.

    Вместе с сим долгом считаю присовокупить, что, находясь ныне в г<ороде> Ярославле по возложенным на меня поручениям, я предполагаю окончательно исполнить оные в непродолжительном времени.

    No 1318. 19 февраля 1851 г<ода>.

    9
    Секретно

    Секретно.
    Министерство внутренних дел.
    Департамент общих дел министерства.
    Отделение 3. Стол 1.
    11 февраля 1851. No 570.

    Состоящему при министерстве внутренних дел
    г<осподину> надворному советнику Аксакову.
    По докладу господину министру письма Вашего ко мне от 15-го минувшего генваря его сиятельство изволил найти неудобным отбытие Ваше из Ярославля до окончательного рассмотрения здесь того отчета, который будет представлен коллежским советником графом Стенбоком о действиях следственной комиссии о бродягах и пристанодержателях. За сим о дозволении Вам прибыть в отпуск в С<анкт>-Петербург я буду иметь честь испросить разрешения его сиятельства г<осподина> министра в свое время.

    Директор Гвоздев.
    Начальник отделения Арсеньев.

    10
    Не сетуйте

    Не сетуйте, почтеннейший Иван Сергеевич, за отказ в отпуске; это мысль графа; он не желает оставить Ярославскую губернию без надежного надзора6; но будьте совершенно уверены, что немедленно по приезде графа Стенбока пошлем к Вам разрешение приехать в С<анкт>-П<етер>бург. Действиями Вашими по делам раскольничьим здесь все весьма довольны, след<овательно>, Вы можете и должны ожидать всего хорошего.

    Я надеюсь, что Вы не принимаете моего давнего молчания в дурную сторону. Я дал себе слово никогда (меня жестоко отучили) не писать к людям, командируемым по вверенным мне делам, по предметам, касающимся поручений, на них возлагаемым, хотя бы эти люди были самыми близкими моими приятелями. Верьте, что я уважаю Вас искренно и всегда был и буду Вашим преданнейшим слугою Арсеньев.

    13 февраля 1851 г<ода>.

    11
    Убедительно прошу

    Милостивый государь Александр Александрович.

    Вынужденным нахожусь вновь нарушить основное правило подчиненности, о котором Ваше превосхо<дительст>во упоминает в письме ко мне от 12 февраля, и войти в разбор полученного мною сего числа предписания департамента общих дел от 11 февраля за No 570. Я считаю обязанностью своею объяснить Вашему превосход<ительст>ву следующее:

    1) Я вовсе не просил дозволения прибыть в отпуск, а полагал необходимым быть вызванным для личных объяснений по делам службы, и именно по делам следственной комиссии. Эти объяснения я считал нужными для пользы службы, для облегчения самого министерства в рассмотрении нашего отчета.
    2) Главный предмет исследований комиссии -- новая раскольническая секта. На этом основании г<осподин> министр внут<ренних> дел признал нужным назначить меня членом комиссии как человека (так сказано в предписании от 25 июля 1850 г<ода> за No 3456) "хорошо знакомого с сектаторскими делами губернии и возложить на обязанность мою преимущественно производство тех изысканий, кои относятся до раскола". Вместе с сим предписано мне было о всех изысканиях и открытиях доносить его сиятельству в подробности.
    Стало быть, министерство полагало полезным иметь в деле раскола мое участие, мое мнение, и, соображаясь с этим, мы оба с графом Стенбоком думали представить отчет лично и вместе, от имени обоих, дополнив оный личными объяснениями. Я вообразил, что если министерство признает меня хорошо знакомым с сектаторскими делами губернии, то и личные объяснения мои в этом деле, может быть, не совсем излишни, но я ошибся.
    3) Так как в предписании от 11 февраля не объяснено мне, в чем состоит "неудобство отбытия моего из Ярославля до окончательного рассмотрения в Петербурге отчета, который будет представлен графом Стенбоком о действиях комиссии", то это обстоятельство и остается мне совершенно непонятным... Но я с своей стороны должен обяснить, что граф Стенбок имеет в поручении еще ревизию приказа общест<венного> призрения и ярославской городской полиции и что окончательное рассмотрение отчета по важности, обширности и многосложности оного может последовать не только не в скором, но, вероятно, весьма в продолжительном времени.
    4) С своей же стороны я признаю неудобным дальнейшее пребывание мое в г<ороде> Ярославле по фальшивому положению, в котором уже почти два года нахожусь я относительно здешнего военного губернатора, обязанного иметь за мною секретный полицейский надзор, и по многим другим причинам, уже побудившим меня просить у г<осподина> министра чистой отставки.
    Предписание же департамента общих дел за No 570 с отказом в дозволении прибыть в С<анкт>-П<етер>бург, отказом, даже непоясненным какими-либо уважительными причинами (тем более что Ваше превосходительство сами не изволили удостоить меня никаким ответом на письмо мое от 15 генваря), итак, предписание это еще сильнее утверждает меня в принятом мною намерении...

    Убедительно прошу Ваше превосх<одительст>во исходатайствовать мне скорее разрешение на мою просьбу об отставке, тем более что занятия мои по комиссии придут в непродолжительном времени к совершенному окончанию.

    Чем скорее Ваше превосх<одительст>во исходатайствуете мне отставку, тем сильнее и чувствительнее обяжете имеющего честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою.

    И. А. No 1326.22 февраля 1851 г<ода>. Г<ород> Ярославль.

    12
    Министерство внутренних дел

    Министерство внутренних дел.
    Департамент общих дел министерства.
    Отделение 2. Стол 3.
    15 апреля 1851. No 1514.
    Господину надворному советнику Аксакову.

    Высочайшим приказом по гражданскому ведомству 5-го текущего апреля No 67 Вы, согласно прошению, уволены от службы.

    О сем департамент общих дел министерства Вас извещает и вместе с тем просит доставить для написания увольнительного аттестата один лист гербовой бумаги в 90 копеек серебром.

    Директор Гвоздев.
    Начальник отделения Арсеньев.

    Примечания

    1 1863.
    2 У А. С. Пушкина — «нетерпеливому герою».
    3 Россия гниет прежде, чем созреть (фр.).

    * * *

    Автограф - ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 5. Ед. хр. 8. Л. 1-19. Впервые - Иван Сергеевич Аксаков в его письмах. М., 1888. Т. II, ч. 1. С. 393-402.

    1 ...для производства следствия... - над сектой бегунов в Ярославской губернии.
    2 ...находилась в 3-м отделении собственной его величества канцелярии... - когда весной 1849 г. И. С. Аксаков был арестован.
    3 ...предложен мне был вопрос в 11-м пункте... -- Вопрос был задан следующий: "Объясните, какую главную мысль предполагаете Вы выразить в поэме Вашей "Бродяга" и почему избрали беглого человека предметом сочинения?" (Письма. Т. II. С. 162).
    4 ...тогда же отвечал... - "Отчего выбрал я бродягу предметом поэмы?.... Оттого, что образ его показался мне весьма поэтичным; оттого, что это одной из явлений нашей народной жизни; оттого, что бродяга, гуляя по всей России, как дома, дает мне возможность сделать стихотворное описание русской природы и русского быта в разных видах; оттого, наконец, что этот тип мне как служившему столько лет по уголовной части хорошо знаком. Крестьянин, отправляющийся бродить вследствие какого-то безотчетного влечения по всему широкому пространству русского царства (где есть где разгуляться!), потом наскучивший этим и добровольно являющийся в суд - вот герой моей поэмы. Написана еще только первая часть, которая сама за себя может дать объяснение" (Письма. Т. II. С. 162-163).
    5 Комментируя просьбу министра о прекращении авторских трудов, И. С. Аксаков писал Н. А. Милютину о тех "нравственных тисках", в которых находится из-за службы (письмо от 19.II.1851 г. // РГИАР. Ф. 869. Оп. 1. Ед. хр. 818. Л. 15). С. Т. Аксаков был недоволен письмом сына к министру. А. В. Оболенский, бывший в это время в Москве, сообщал Ивану в Ярославль: "Сергей Тимоф<еевич> решительно не мирится с письмом твоим к м<инистру>, он обвиняет тебя в написании оного. - Бумага, вызвавшая от тебя это письмо, понимается им иначе, чем понимаешь ты ее" (письмо (1851 г.) // ИРЛИ. Ф. 3. Оп. 4. Ед. хр. 436. Л. 36 об.).
    6 ...не желает оставить Ярославскую губернию без надежного надзора... - О реакции И. Аксакова на эти слова см. на с. 204 наст. изд.

    фото

    Источник — http://flibusta.net/

    Просмотров: 507 | Добавил: providenie | Рейтинг: 0.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Календарь

    Фонд Возрождение Тобольска

    Календарь Святая Русь

    Архив записей

    Тобольскъ

    Наш опрос
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 145

    Наш баннер

    Друзья сайта - ссылки
                 


    Все права защищены. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник providenie.narod.ru
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году