Поиск

Навигация
  •     Архив сайта
  •     Мастерская "Провидѣніе"
  •     Добавить новость
  •     Подписка на новости
  •     Регистрация
  •     Кто нас сегодня посетил

Колонка новостей

Чат
фото

Ваше время


Православие.Ru

Видео - Медиа
фото

Статистика


Онлайн всего: 2
Гостей: 2
Пользователей: 0

Форма входа

Помощь нашему сайту!
рублей Яндекс.Деньгами
на счёт 41001400500447
( Провидѣніе )

Не оскудеет рука дающего


Главная » 2009 » Мая » 16 » • Источники гражданского права Российской империи XIX - начала XX веков •
11:27
• Источники гражданского права Российской империи XIX - начала XX веков •
 

providenie.narod.ru

 
фото
  • ВВЕДЕНИЕ
    ЧАСТЬ I. ОБЩЕЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
  • ГЛАВА 1. ФОРМЫ РОССИЙСКОГО ПРАВА
  • § 1 Закон
  • § 2 Обычай
  • § 3 Судебная практика
    ГЛАВА 2. СВОД ЗАКОНОВ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
  • § 1 Создание Свода законов 1832 г.
  • § 2 Структура и техника Свода законов гражданских
  • § 3 Дальнейшие издания Свода законов и отдельных частей его
  • § 4 Юридическая природа Свода законов
  • § 5 Оценка Свода законов в русской цивилистике
    ЧАСТЬ II. МЕСТНЫЕ ЗАКОНЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
  • ГЛАВА 3. ПРАВО ОБЩЕЕ И ПРАВО МЕСТНОЕ (jus communie et jus particulare)
  • § 1 Право Западных губерний
  • § 2 Малороссийское право
  • § 3 Право Остзейских губерний
  • § 4 Бессарабское право
  • § 5 Польское право
  • § 6 Финляндское право
  • ЗАКЛЮЧЕНИЕ
  • Приложение 1: Общий ход кодификационных работ в Российской империи в XVIII – 1-й четверти XIX века.
  • Приложение 2: Обзор истории создания и изменения состава Полного собрания законов Российской империи.
  • СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ
  • БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

    ВВЕДЕНИЕ

    В последние десятилетия в отечественном историко-юридическом знании обнаружилась тенденция возврата к собственно формально-правовому анализу материалов истории русского права. Адекватное рассмотрение вопросов, относящихся к историко-юридической проблематики невозможно, без прояснения структуры формальных (юридических) источников, поскольку ею определяется статус и значение каждого конкретного нормативно-правового определения.
    Вопрос о формальных (юридических) источниках русского права XIX века представляет существенные трудности, если мы обратимся к определению собственно юридического статуса различных нормативно-правовых актов, действовавших в Российской Империи. Проблемы здесь суть следующие: во-первых, значение форм, в каковые облекались имперские правовые постановления и, в первую очередь, вопрос о статусе Свода Законов Российской Империи; во-вторых, существование в российском гражданском праве параллельно т. н. «общему» праву также и системы права местного (jus particulare). Прояснению данных вопросов и посвящено настоящее исследование.

    Объектом исследования является система источников гражданского права Российской империи XIX – начала XX вв.

    Предметом настоящей работы выступают закономерности складывания системы источников гражданского права как особой отрасли права, специфика взаимодействия общего имперского гражданского права и режима местных изъятий.

    Хронологические рамки исследования. В работе рассматривается система источников гражданского права Российской империи XIX – начала XX вв., охватывая период классической отечественной цивилистики, а также процессы изменения структуры источников, протекавшие в 60-е годы XIX века – первые годы XX века. Особое внимание уделено двум историческим этапам: во-первых, периоду складыванию системы источников русского гражданского права и конституированию области гражданского законодательства; во-вторых, первому десятилетию XX века, когда процессы хозяйственной модернизации и установление конституционно-монархического правления повлекли за собой существенные перемены в системе источников гражданского права, не успевших, однако, получить полноценной реализации в связи с коренными переменами в русском праве, последовавшими после революционных событий 1917 – 1922 гг.
    Требования рассмотрения проблемы источников гражданского права Российской империи как системы вынуждают, однако, в ряде случаев выходить за намеченные хронологические пределы, поскольку целостное понимание системы источников гражданского права, действовавших в XIX – начале XX века, в ряде случаев оказалось бы невозможным без обращения к процессам, происходившим в XVIII, а в отдельных моментах и в более ранние века.

    Территориальные рамки исследования. В плане территориального охвата материала работа ограничивается европейскими территориями Российской империи. Вызвано данное обстоятельство тем, что, с одной стороны, законодательство, действующее в этих пределах, было наиболее значительным по охвату круга лиц, с другой стороны, правовая система, действовавшая в указанных территориальных пределах, весьма полно и быстро отражала общие процессы, протекавшие в праве Российской империи в целом.
    Соответственно, объектом нашего исследования в территориальном плане являются как территории Европейской России, так и европейские территории Российской империи, имевшие особый правовой статус, а именно остзейские и западные губернии, Малороссия, Царство Польское, Великое Княжество Финляндское, Бессарабия.

    Целью данного исследования является систематическое и историческое рассмотрение системы источников гражданского права Российской империи XIX – начала XX вв. Поставленной целью обуславливаются конкретные задачи предпринятого исследования:

    1. Объединение, обобщение и историческая характеристика нормативно-правовых и доктринальных положений касательно источников гражданского права Российской империи.
    2. Выяснение терминологии отечественного законодательства и науки права применительно к источникам права.
    3. Выявление основных видов источников гражданского права.
    4. Рассмотрение процессов формирования и трансформации основных видов источников гражданского права, изменение их соотносительного значения в целостной системе источников гражданского права Российской империи XIX – начала XX вв.

    Степень разработанности темы. Проблема источников гражданского права Российской империи XIX – начала XX вв. весьма обстоятельно рассматривалась в дореволюционной цивилистической литературе. В последней можно выделить два блока исследований: во-первых, работы по догме права; во-вторых, работы историко-юридического характера. Из числа первых следует особы выделить публикации Е.В. Васьковского 1), Л.А. Кассо 2), Н.М. Коркунова 3), К.И. Малышева 4), П.И. Цитовича 5), Г.Ф. Шешеневича 6) и др. На данном этапе эти исследования, сохраняя отчасти свое теоретическое значение, стали также источниками историко-юридического знания, позволяя определить понимание системы юридических источников гражданского права современниками.
    Среди работ историко-юридической направленности следует в первую очередь назвать труды Г.Э. Блосфельдта 7), М.М. Винавера 8), М.Ф. Владимирского-Буданова 9), П.М. Майкова 10), А.Э. Нольде 11), С.В. Пахман 12) и др. В этот же период вышло единственное в отечественной литературе обобщающее исследование по истории источников русского права XVIII – XIX вв. – лекционный курс В.Н. Латкина 13). Последняя работа, однако, ориентирована преимущественно на содержательное исследование источников русского права, оставляя за пределами анализа вопрос о системе источников и их формально-правовом статусе.
    Советский период науки истории права характеризуется слабой разработкой вопроса об источниках гражданского права Российской империи XIX – начала XX вв. Из небольшого числа публикаций по данной тематике следует отметить работы О.С. Иоффе 14), И.Б. Новицкого 15), О.А. Омельченко 16), Б.Б. Черепахина 17), в которых затрагивались отдельные вопросы по интересующей нас проблематике.
    Возрождение интереса к вопросу об источниках гражданского права Российской империи в современный период связано с общим повышением внимания к русской цивилистике XIX – начала XX века и появлением, с одной стороны, многочисленных переизданий работ дореволюционных юристов, а с другой – с появлением оригинальных исследований. В числе последних назовем публикации А.Б. Каменского 18), О.А. Омельченко 19), А.Ф. Смирнова 20). В 2005 году вышла работа М.Н. Марченко 21), специально посвященная проблеме источников права , рассматривающая ее с позиций общей теории права и сравнительного правоведения.
    При довольно большом числе специальных исследований, следует, однако, отметить, что подавляющее их число относится к концу XIX – началу XX века, в связи с чем они в достаточной степени устарели, поскольку, с одной стороны, за прошедший период были введены в оборот новые данные, а с другой – изменилась исследовательская перспектива, сделались явными те тенденции в развитии отечественного гражданского права, что на тот период были только подспудными течениями.
    С другой стороны, значительная часть работ исторического характера, заключая в себе обстоятельный фактический материал, не дает его адекватного юридического анализа.
    В третьих, по сей день остается неудовлетворенной потребность в наличии обобщающего и систематизирующего историко-юридического исследования источников русского гражданского права XIX – начала XX вв.

    Существенная новизна данного исследования состоит в том, что впервые в науке истории отечественного государства и права предпринято систематическое обозрение источников гражданского права XIX – начала XX вв., представленных как исторически и во многом доктринально законченная система, адекватная задачам своего времени. Источники гражданского права Российской империи XIX – начала XX вв. проанализированы преимущественно с точки зрения их формального, юридического статуса.
    Структура исследования. Настоящая работа состоит из введения, заключения и двух частей. Первая часть включает в себя две главы, вторая – одну. В конце работы даны два приложения, первое из которых посвящено исследованию попыток кодификации русского гражданского права до учреждения в 1826 году II Отделения С.Е.И.В. Канцелярии, второе – истории создания Полного собрания законов Российской империи и его структуре.
    Автор благодарит за ценные замечания, помощь и поддержку, оказанные при написании данной работы, д.и.н., проф. М.А. Ковальчука, к.с.н., доц. И.М. Филянину, М.И. Шишова, к.ю.н. Н.А. Чекунова, разместившего первый вариант этой книги на своем сайте «История гражданского права» [http://civil-law.narod.ru/], а также всем посетителям данного сайта, содействовавших посильному улучшению работы своими читательскими откликами, советами и рекомендациями. Отдельную благодарность автор приносит Е.А. Цицкевичуте, без которой эта книга никогда бы не состоялась.

    Примечания к введению

    1) Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. Вып. 1. Введение и общая часть / Е.В. Васьковский. – СПб.: Издание Юридического книжного магазина Н.К. Мартынова, 1894.

    2) Кассо Л.А. 1) Византийское право в Бессрабии / Л.А. Кассо. – М.: Типография Московского университета, 1907; 2) Источники русского гражданского права. (Вступительная лекция, читанная в Московском Университете 17-го января 1900 года) / Л.А. Кассо. – М.: Университетская типография, 1900; 3) Общие и местные гражданские законы. (Вступительная лекция, читанная в Харьковском Университете 27 января 1896 г.) / Л.А. Кассо. – Харьков: Типография Зильберберга, 1896.

    3) Коркунов Н.М. Русское государственное право. 4-е изд. Т. I. Введение и общая часть / Н.М. Коркунов. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1901.

    4) Малышев К. Курс общего гражданского права России. Т. I / К. Малышев. – СПб.: Типография М.[М.] Стасюлевича, 1878.

    5) Цитович П. Курс русского гражданского права. Т. I. Учение об источниках права. Выпуск 1 / П. Цитович. – Одесса: Типография Г. Ульриха, 1878.

    6) Шершеневич Г.Ф. 1) Курс торгового права. Т. I: Введение. Торговые деятели / Г.Ф. Шершеневич. – М.: Статут, 2003; 2) Учебник гражданского права / Г.Ф. Шершеневич. – М.: Спарк, 1995.

    7) Блосфельдт Г.Э. «Законная» сила Свода Законов в свете архивных данных / Г.Э. Блосфельдт. – Петроград: Сенатская типография, 1917.

    8) Винавер М.М. 1) К вопросу об источниках X тома Свода Законов / М.М. Винавер. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1895; 2) К вопросу об источниках X тома Свода Законов (Записка Сперанского) / М.М. Винавер. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1897.

    9) Владимирский-Буданов М.Ф. 1) Крестьянское землевладение в Западной России до половины XVI века / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Киев: Типография Императорского Университета Св. Владимира, 1892; 2) Немецкое право в Польше и Литве / М.Ф. Владимирский-Буданов. – СПб.: Печатня В. Головина, 1868; 3) Обзор истории русского права / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1995.

    10) Майков П.М. 1) Второе Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. 1826 – 1882. Исторический очерк / П.М. Майков. – СПб.: Типография И.Н. Скороходова, 1906; 2) О Своде Законов Российской Империи / П.М. Майков. – СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1905.

    11) Нольде А. Э. 1) К истории перевода Литовского Статута на русский язык / А.Э. Нольде. – СПб.: б/и, 1913; 2) Один из источников текста Свода гражданских узаконений губерний прибалтийских / А.Э. Нольде. – СПб.: Типография товарищества «Общественная Польза», 1913; 3) Очерки по истории кодификации местных гражданских законов при графе Сперанском. Вып. 1. Попытка кодификации литовско-польского права / А.Э. Нольде. – СПб.: Сенатская типография, 1906; 4) Очерки по истории кодификации местных гражданских законов при графе Сперанском. Вып. 2. Кодификация местного права прибалтийских губерний / А.Э. Нольде. – СПб.: Сенатская типография, 1914.

    12) Пахман С.В. История кодификации гражданского права / С.В. Пахман. – М.: Зерцало, 2004.

    13) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории русского права. Московское государство – Российская Империя / В.Н. Латкин. – СПб.: Типография Я.И. Либермана, 1890.

    14) Иоффе О.С. Гражданское право: Избранные труды / О.С. Иоффе. – М.: Статут, 2000.

    15) Новицкий И.Б. Источники права / И.Б. Новицкий. – М.: Госюриздат, 1960.

    16) Омельченко О.А. Кодификация права в России в период абсолютной монархии (вторя половина XVIII века) / О.А. Омельченко. – М.: Изд-во ВЮЗИ, 1989.

    17) Черепахин Б.Б. Труды по гражданскому праву / Б.Б. Черепахин. – М.: Статут, 2001.

    18) Каменский А.Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа) / А.Б. Каменский. – М.: Изд-во РГГУ, 2001.

    19) Омельченко О.А. 1) «Законная» монархия Екатерины II / О.А. Омельченко. – М.: Юриздат, 1993; 2) Императорское собрание 1763 года / О.А. Омельченко. – М.: Изд-во РГГУ, 2000.

    20) Смирнов А.Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906 – 1917 гг.: Историко-правовой очерк / А.Ф. Смирнов. – М.: Книга и бизнес, 1998.

    21) Марченко М.Н. Источники права / М.Н. Марченко. – М.: Проспект, 2005.

     

    ЧАСТЬ I
    ОБЩЕЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
    ГЛАВА 1
    ФОРМЫ РОССИЙСКОГО ПРАВА

    В отечественной юридической науке традиционно выделялись два источника права: 1) закон и 2) обычай (данный подход был заимствованием из германских теоретических разработках и в своей высокой степени обобщенности оказывался вполне применим к отечественному правовому порядку, на более конкретном уровне получая оригинальное, местное наполнение). Только ближе к концу существования Российской Империи начала получать признание и третья форма права – прецедент. Своеобразие данного источника было осознано давно, но до конца XIX века он как правило не выделялся в качестве самостоятельного источника, а либо рассматривался без какой-либо квалификации его в общей системе источников права, либо же – что преимущественно встречалось в работах общетеоретического характера – определялся как разновидность обычая.

    § 1. Закон

    Понятие закона в российском праве. Вопрос о понятии закона в российском праве стал остро-дискуссионным в 60-х годах XIX века, в ходе «Великих реформ», когда актуальной стала проблема преобразования России в правовое государство. Если до того времени вся концепция закона сводилась по существу к «велению Высшей (государственной) власти», даже без выделения нормативного характера такового веления, то в этот период становится важным отделить закон от административного распоряжения, от подзаконного акта нормативного характера. Как часто бывает в юридических дискуссиях, эта двинулась двумя путями – определения должного и выявления сущего. Первый момент нас не интересует, поскольку в центре внимания данной работы находится позитивное право (да и сами рассуждения о том, где должна проходить граница между законом и указом несли мало оригинального, по существу являясь либо пересказом западных концепций, либо же прямым приведением зарубежного порядка дел).

    В отличие от рассуждений о долженствующим, наблюдения российских юристов (равно как практиков, так и теоретиков) представляют существенную важность, поскольку демонстрирую наличное понимание внешней структуры российского правового механизма. Первые юридические исследования, посвященные данному вопросу, возникают одновременно с возникновением той же проблемы в высших государственных сферах. Но прежде чем перейти к спорам 2-й половины XIX – начала XX века, остановимся на том понимании закона, которое успело выработаться к этому моменту.

    Екатерина II Алексеевна Романова
    Разделение закона и указа присутствует в теоретических воззрениях Екатерины II, сформулированных ею в Наказе. Под законами она понимала «те установления, которые ни в какое время не могут перемениться», а указами являлось «все то, что для каких-либо делается приключений, и что только есть случайное, или на чью особу относящееся, и может со временем перемениться» 22). Еще ранее, в феврале 1764 г., в 7-м пункте наказа генерал-прокурору кн. Вяземскому Екатерина высказывала схожую мысль, что надлежит «разделить [законы – А. Т.] временные и на персон данные от вечных и непременных, о чем уже было помышлено, но кроткость времени меня к произведению сего в действие не допустила» 23). Таким образом, идея разделения закона и устава для императрицы была достаточно устойчивой, основанной, однако, в отличие от воззрений последующего времени, не на признаках формы актов, а на особенностях их содержания и на стабильности действия закона, в отличие от распоряжения (указа), исходно ориентированного на временное, ситуативное регулирование 24).

    Сперанский применительно к критериям отбора указного материла для Полного Собрания Законов определял закон как «постановление… от Верховной власти или именем ее от учрежденных ею мест и правительств происшедшее по всем частям государственного управления» 25). Тем самым для Сперанского различия между законом и указом не было – любой нормативный акт являлся таковым, что явственно сказалось на структуре Свода Законов, как равно значимые включавшего самые различные нормативные акты Империи, в том числе и судебные решения, получившие значение прецедента – в глазах русского кодификатора они также выступали законами.

    Граф М.М. Сперанский. Портрет работы неизвестного художника. 1812 г.

    Доктринальные определения закона. С развитием отечественной судебной системы и интенсификацией законотворческой деятельности в сфере частного права вопрос об источниках права приобрел актуальность, поскольку из области регулирования по преимуществу административного права и по аналогии построенного правительственного попечения за гражданско-правовой сферой жизни подданных, переместился в плоскость отыскания надлежащей нормы в судебном процессе, построенном на состязательных началах. Теперь не судья как разновидность правительственного чиновника находил некоторую норму, подходившую к представшим перед ним отношениям – ныне сами стороны отыскивали закон и спорили о том, каким образом надлежит его толковать. Реформы государственного управления, земельных отношений и в немалой степени собственно распространение и теоретическое углубление юридического образования, повышенный (иногда явно чрезмерный) интерес к зарубежным образцам и стремление перестроить национальную жизнь по заимствованным там рациональным конструкциям, привели к появлению серьезных работ, посвященных определению закона в русской юридической жизни, выяснению структуры отечественного законодательства.

    П. Цитович, один из первых русских юристов, обстоятельно исследовавших вопрос об источниках права, давал следующее определение закона: «объявленное, приведенное во всеобщую известность, веление государства» 26). Отказ от введения в определение признака нормативности Цитович аргументировал тем, что, во-первых, законы не только устанавливают права, но и отменяют, разрушают их и, во-вторых, некоторые законы только разъясняют другие законы 27). Последний аргумент, необходимо заметить, с трудом укладывается в собственную концепцию автора, поскольку, касаясь далее вопроса о толковании закона, легальное толкование он признает законом и применяет к нему все последствия таковой квалификации, полагая основным признаком данной формы закона его автоматическое обратное действие. Но и толкование, и обратное действие такового изъяснения закона есть свойства, присущие именно актам нормативным (за исключениями столь редкими, что возможны они почти исключительно в теории – по меньшей мере в российской практике актов легального толкования применительно к индивидуальном акту не встречается). Первое же возражение вытекает из логической ошибки, поскольку скрытым образом норма отождествляется с положительным велением, из чего и проистекает отказ отнесения актов отмены прав к числу нормативных. Во всяком случае, приведенное суждение Цитовича выглядит довольно своеобразным, как бы не прослеженным до собственных оснований. Тем не менее полагать, что данное понимание закона (и вообще источников права) вне критерия нормативности, присуще исключительно Цитовичу, неверно. Напротив, и мы встретимся с этим далее, перейдя к вопросу об обычае, критерий нормативности поздно завоевывает себе место в размышлениях русских юристов о правовых источниках, хотя дальнейшие их построения в большинстве случаев неявным образом на него опираются.

    К.И. Малышев ввел в понятие закона критерий нормативности и, не давая целостного определения закона, указал на три необходимых его признака: во-первых, «закон есть общее правило или постановление, общая норма права» 28); во-вторых, он «есть постановление верховной государственной власти» 29); в-третьих, «закон есть постановление утвержденное и обнародованное в установленном порядке» 30). Столь подробное определение использовалось, однако, не слишком часто и в качестве общепринятого употреблялось следующее, встречающееся, в частности, у А. В. Романовича-Славатинского: закон есть акт Самодержавной Власти, носящий нормативный характер 31) или, иначе, закон есть норма, получившая Высочайшее утверждение.

    Приведенные выше суждения российских юристов были продиктованы в первую очередь позитивистским духом, стремлением адекватно описать существующую правовую ситуацию. Одновременно с ними появилась и иная линия в отечественной юриспруденции, стремившаяся не только предложить перенести западное представление об актах законодательных и подзаконных в порядке de lege ferenda, но и утверждавших возможность обнаружить это различение как уже существующее. Представлено это направление в первую очередь двумя выдающимися специалистами в области государственного права – А. Д. Градовским и его учеником Н. М. Коркуновым (последнему принадлежит единственная в дореволюционной юриспруденции специальная работа по данной теме – «Указ и закон», 1894, основные выводы которой были включены им в фундаментальный курс «Русского государственного права»). Основой для построений этого направления правоведения стали две статьи Основных Законов, касавшиеся определения закона, а именно 50 и 54. Ст. 50 устанавливала, что «все предначертания законов рассматриваются в Государственном Совете», ст. 54 гласила: «новый закон постановляется не иначе как собственноручным Высочайшим подписанием». Градовский, основываясь на ряде в самом законодательстве закрепленных исключений из полномочий Государственного Совета на рассмотрение законов, пришел к выводу, что прохождение через Гос. Совет не может быть исключительным критерием для признания за нормативным актом значения закона. Основываясь же на ст. 54 и ст. 66 Осн. Зак. (последняя устанавливала, что объявленным указом не может быть отменен закон, за Высочайшим подписанием изданным) исследователь заключил, что отличительным признаком законодательных актов должна быть принята Высочайшая подпись, словесные же повеления квалифицировались им как административные распоряжения.

    Коркунов в целом принимая позицию Градовского о необходимости нахождения в позитивном русском праве критериев разграничения закона и указа, с самим предложенным учителем решением задачи не согласился, констатировав, что она покоится на ошибке Градовского в толковании термина «объявленный указ», поскольку таковым, по смыслу Осн. Законов является вовсе не всякое устное распоряжение Государя, а такое из них, что объявлено Сенату третьими, специально указанными в самом законе лицами. Коркунов писал: «Если бы Государь лично объявил свою волю Сенату, это не было бы «объявленным указом». Неприложимо это название и к мнениям Государственного Совета, положениям Комитета Министров, военного совета, опекунского совета, хотя утверждение их иногда может быть дано словесно» 32). Кроме того, Коркунов указал на ст. 55, как содержащую положения, опровергающие мнение Градовского, а именно, согласно ей Высочайшее подписание было существенно необходимо только для издания «новых» законов, а издание «дополнений» прямо дозволялось в форме объявленных указов. Тем самым отпадала и возможность признания Высочайшего подписания за критерий закона. В положительном плане позиция Коркунова сводилась к выводу, что законом в формальном смысле в Российской Империи является «веление Верховной Власти, состоявшееся при участии Государственного Совета» 33), т. е. принял в качестве общей дефиниции положение ст. 50 Осн. Зак.

    Данные попытки (и более мелкие аналогичные), при всей симпатичности вызвавших их намерений, характеризуются устойчивым расхождением с позитивным правом, на базе которого теоретически они должны были предприниматься. Законы Основные, и практика их применения из таковых положений знали многочисленные исключения, а проблема толкования возникала еще и в том плане, что применялись методы западноевропейской юриспруденции последнего времени, приспособленные к абстрактным, всеобщим положениям, тогда как формулировки русских законов, иногда по внешней своей форме сходствовавшие с европейскими, расходились по существу, будучи казуальны и не претендуя в большинстве случаев на всеобщее обобщение практики. Юридическая техника законодательства соответствовала скорее европейской XV – XVI веков (да и любых других стран, где уже существует достаточно сильная государственная власть, считающая себя вправе издавать законы, относящиеся ко всем сферам общественной жизни, но существующая в пространстве обычного права). Верховная власть здесь не пытается прописать все существующие нормы, необходимы для нормального функционирования системы – они и так всем известны, составляя обычное право страны. Издаваемые ею законы – только поправки, дополнения, изменения существующего права, которое подразумевается, но фиксации которого от лица законодателя не требуется 34). Потому построенный по казуальному принципу закон выделяет только то, что в данный момент представляется особенно важным, фиксирует те моменты, что сейчас попали в поле зрения законодателя, а иногда придаваемая им слишком общая формулировка не должна вводить в заблуждение – истинный смысл постановления устанавливается через сравнение с иными положениями того же рода, с наличной практикой, заведениями и т. д. Сказанное здесь относится всецело и к тем положениям Свода, вокруг которых велись дебаты – сформулированные Сперанским с наибольшей корректностью и приверженностью к историческим основаниям в сравнении с прочими частями Свода, они также отличались и максимальной пробельностью, поскольку отсутствовала почва, способная вынудить абсолютную монархию закрытым списком очертить те формы и условия, в которых была бы способна выразиться Высочайшая воля в значении закона. Поэтому наиболее корректными относительно действовавшего права приходится счесть формулировки К. Малышева и А. В. Романовича-Славатинского 35).

    Тем не менее разработки Градовского и Коркунова представляют интерес не исключительно с позиций истории юридической науки. Таковыми они были бы, останься только научными дебатами, но, во-первых, та же проблема стала актуальной в 60-е годы для самой государственной власти (опередившей в этом отношении научные разработки, хотя практический результат здесь оказался тот же), и, во-вторых, эти же подходы, стимулировав изучение формальной структуры русского законодательства, в значительной степени отразились затем в период «думской монархии».

    Понимание закона в государственной практике и проект бар. М.А. Корфа. Во второй половине XIX века самой государственной властью стала ощущаться потребность нормализовать порядок оформления законодательных актов, свести эту работу к определенной, по возможности точно прописанной форме.
    Корф Модест Андреевич

    Материальными средствами решения данной задачи стали образованный еще в 1810 году Государственный Совет, долженствовавший рассматривать большую часть законопроектов, касавшихся внутренних отношений в России и посредством таковой процедуры стабилизировать государственную правовую политику, предохранять ее от резких поворотов, и II Отделение, функции которого хотя и заключались, по словами кн. Гагарина, только в кодификации, а никоим образом не в законодательстве, но осуществляя свою задачу оно по необходимости приводило в порядок наличный материал, а с другой, способствовало выработке единообразных форм законодательных актов. Тем не менее эти меры могли быть эффективны применительно к прежнему, сугубо бюрократическому механизму государственного управления и судебных процедур. С началом реформ 60-х годов, а точнее будет сказать уже с началом их подготовки, появилось стремление внести в понятие закона формальные критерии, стабилизировать законодательство посредством различия между актами долговременного действия (собственно законами), для чего должен был служить особый, сложный порядок их принятия (и, соответственно, отмены) и актами управления подзаконного, дабы частная норма, сформулированная излишне общим образом, не была бы способна отменить предшествующие узаконения.

    По распоряжению Александра II задача изложить соображения касательно того, что именно в российском праве должно составлять закон, а что – административное распоряжение, была возложена на новоназначенного главноуправляющего II Отделением, бар. М. А. Корфа, который таковые и представил в мае 1862 года. Свою записку Корф начал с признания наличия смешения по порядку издания между законами и административными распоряжениями, от чего и не было возможности установить разность силы таковых актов. Для преодоления такового положения он предложил следующее:

    1) Чтобы впредь законами почитались только те законоположения, которые утверждены Высочайшей властью, по предварительному рассмотрению в Государственном Совете. Если Государь Император, по действию Самодержавной Власти, усмотрит надобность по какому-либо важному предмету объявить народу свою волю непосредственно, без выслушивания мнения сего учреждения, то такое изъявление Высочайшей воли признается законом, когда оно изложено при манифесте или указе, изданном за собственноручным подписанием имени Его Императорского Величества и с приложением большой государственной печати 36).

    2) Чтобы изданные сим порядком законы могли быть отменяемы, изменяемы и ограничиваемы в своем действии не иначе, как посредством издаваемых таким же порядком законов.

    3) Чтобы все прочие, не подходящие под эту категорию указы и повеления, через какие бы установления и каким бы порядком они ни получили свое разрешение, относились к разряду постановлений или распоряжений административных, которые должны иметь предметом развивать и пояснять законы и определять меры к точному и успешному их исполнению 37).

    В записке особо оговаривалось, что административные распоряжения должны испрашиваться министрами исключительно по предметам управления в вопросах подзаконным и не должны касаться ни отмены, ни изменения действующих законов. Для соблюдения данного принципа предлагалось установить следующие правила:

    1) Во всех составляемых положениях, уставах, наказах, инструкциях и т. п. министры должны отделять правила, которые есть предмет закона, от тех, что относятся к кругу административных распоряжений, и, давая последним ход через Комитет Министров или иным порядком, как будет указано 38), о первых должны входить с представлением в Государственный Совет.

    2) При получении министром по какому-либо случаю, непосредственно или через другое лицо, или через Комитет Министров Высочайшего повеления, отменяющего или изменяющего действующий закон, то он должен будет принимать оное к исполнению, как выражение Высочайшей воли, чтобы было сделано представление Его Императорскому Величеству в законодательном порядке об отмене или изменении подлежащей статьи закона 39).

    На основании изложенного можно признать, что соображения Корфа (сравнительно даже с гораздо более поздними идеями русских юристов) в наибольшей степени учитывали как наличную практику, так и условия ее возможного реформирования без разрушения системных основ сложившегося правопорядка. Тем не менее проект бар. Корфа не был принят и в дальнейшем, вплоть до эпохи «думской монархии» таковые идеи не получали выхода к практической реализации. Однако, самому Корфу в его деятельности главноуправляющего удалось до некоторой степени достигнуть поставленных целей упорядочивания правотворческого механизма Российской Империи. В период руководства II Отделением он, как пишет его современный биограф, полагал своей задачей «не только придавать всем новым законам соответствующую форму для введения их в общий Свод Законов, но и принимать активное участие вместе с различными министерствами в создании законов. Главноуправляющий добивался, чтобы в законодательных делах II Отделение было последней инстанцией перед передачей проекта закона… в Гос. Совет» 40), т. е. стремился создать процедуру предварительной правовой экспертизы принимаемых актов с точки зрения общеимперского законодательства, что было большим шагом вперед, поскольку до тех пор идея правовой экспертизы не выходила за пределы юрисконсультов отдельных министерств. Противодействие со стороны министров, не заинтересованных в таковой посредствующей ступени, с которой они должны были бы согласовывать свои проекты, и отсутствие поддержки со стороны Высочайшей власти не дала реализовать данные начинания в полной мере, но то, что было возможно сделать в рамках существующего порядка, осуществлялось сполна 41).

    «Внешняя форма» закона. По итогам предшествующего рассмотрения можно присоединиться к выводам современного исследователя А. Ф. Смирнова, утверждающего: «Основным формальным признаком закона в государственном праве XIX века… оставалось «высочайшее утверждение», включая и устное повеление монарха. При этом такие аспекты законотворчества как законодательный почин, форма нормативного акта, участие в его подготовке Государственного Совета, Кабинета Министров, а в его издании – Сената, и другие аспекты на практике не принимались во внимание» 42).

    Однако форма, в которую облекались законы Российской Империи в XIX веке была весьма многообразна, слагаясь из вековых традиций российского законодательства, с одной стороны, и усваивая современные континентальные способы оформления правового материала. Система, сложившаяся усилиями Сперанского и его трудами приобретшая терминологическую завершенность, была следующая:

    По форме Высочайшего утверждения различались законы, утвержденные письменно и т. н. «законы устные»:

    1. Письменное утверждение состояло в надписи на законодательном акте слов: «Быть по сему», зарученных подписью имени Государя Императора, или же собственноручном подписанием акта именем Императора. По существу (хотя это и не означено в Своде Законов) к письменному утверждению приравнивалось устное, когда воля Императора явлена ясно и непосредственно, как например в бывших случаях устного утверждения мнений Гос. Совета, Комитета Министров – все данные случаи рассматривались наравне с собственноручным подписанием, не требовали подтвердительных процедур и к ним не применялись ограничительные положения, установленные для законов объявленных 43).
    фото

    2. Устное утверждение закона (в узком смысле) происходило в тех случаях, когда Государь выражал свою державную волю известному лицу, которое сообщало ее другим. Это называлось то объявлением указа, то объявлением Высочайшего повеления (ст. 55 Осн. Зак.). Для русского законодательства XVIII века характерно стремление ограничить сферу объявленных законов и регламентировать саму процедуру их издания. Наиболее крупным актом на этом пути стал указ Петра III 44), по которому словесные приказания должны были исполняться только тогда, когда они объявлялись известными лицами, прописанным закрытым перечнем (в именно: сенаторами, генерал-прокурором и президентами коллегий военно-сухопутной, морской и иностранной), и притом когда они не отменяли подписанного указа и не касались известных, в законе 1762 г. перечисленных, предметов (лишения живота, чести, имения и всякого наказания, и раздачи денежных знатных сумм свыше 10 т. рублей, награждения деревнями и чинами свыше подполковника). Екатерина II подтвердила этот указ почти немедленно по вступлении на престол 45), но вскорости число лиц, имевших право объявлять Высочайшие указы, стало расти: такое полномочие получили дежурные генерал-адъютанты 46), члены и обер-прокурор Св. Синода, а также управляющий кабинетом Императрицы 47). При Павле I произошло еще большое расширение права словесных указов: 13 ноября 1796 г. «Государь Император указать соизволил, чтобы отдаваемые в Высочайшем Его присутствии приказы при пароле как о производствах, так и о прочем, считать именными указами» 48). З. А. Каменский отмечает, что при Павле круг лиц, через которых объявлялись указы, был «весьма разнообразен и непостоянен. Между тем подобные приказы составляют существенную часть павловского законодательства» 49). С воцарением Александра I наступила реакция на разгул объявленного законодательства. Учреждение Министерства 1802 г. 50) не допускало вовсе практики объявленных указов. Ст. X постановляля, что «по исследовании доклада министра, ежели Государь признает предлагаемые министром средства за полезные и увидит, что они не требуют ни отмены существующих законов, ни введения или учреждения новых, то, утвердив собственноручно сей доклад министра, возвращается к нему для учинения по оном исполнения». Но в Учреждении Министерства 1811 г. значение объявленных указов вновь усилено. Если прежние законы (от времен Петра I до Павла I), ограничивая силу объявляемых указов, предписывали в случае противоречия объявляемых указов подписанным объявляемых указов «не принимать» и «в действо не производить» 51), а объявленный указ, нарушающий пределы применимости таких указов, признавался ipso facto лишенным силы, то ст. 259 Учреждения Мин. установила такой порядок: Подчиненные начальства не могут уже более, как это было прежде, сами признавать объявленный указ не имеющим силы: они должны представлять о том самому министру и затем Сенату. Более того, появилась практика, по которой право объявлять указы предоставлялось не определенной должности, а конкретному лицу – так, именным указом, данным военной коллегии 14 декабря 1807 г., повелено было, в виде исключения, «объявляемые генералом от артиллерии гр. Аракчеевым Высочайшие повеления считать Именными Нашими указами». Правила касательно объявленных указов, установленные в царствование Александра I, в целом вплоть до конца Империи не претерпели изменений, исключая устранение исключительных случаев и большей систематизацией перечня должностей и условий, дающих таковое право в Учреждении Гос. Совета 1842 г. (прим. 1 ст. 55 Осн. Зак.).

    По форме, каковая придавалась самому законодательному акту, различали:

    1. Краткая форма:

    a. Манифест – непосредственно исходящий от Императора акт (в отличие от прочих, посредствующих форм), каковой использовался в трех основных случаях: во-первых, для объявления о восшествии на престол, о рождении, браке и кончине Великих Князей и Beликих Княжен и иных выдающихся событиях в жизни Императорского Дома (в этом случае манифест законодательным актом не являлся, а выступал особой, высокоторжественной формой оповещения подданных); во-вторых, для объявления о начале войны или о заключении мира. В этих двух случаях манифест имел самостоятельное значение, в третьем же ему сопутствовал иной акт, о котором он собственно был торжественным объявлением, манифестацией основных принципов и целей последнего. К последнего рода манифестам относятся манифест об отмене крепостного права (1861), о введении всеобщей воинской повинности (1874). Таковая форма издания законов призвана была свидетельствовать об особой значимости предпринимаемого нововведения. Значимо также, что избрание манифеста как формы провозглашения новелл указывало и на личную связь и ответственность Императора за принятое решение. Кроме того, как отмечает О. А. Омельченко, «по сложившейся традиции манифест не подлежал отмене» 52), с чем связана общность его выражений, открывающая широкие возможности его толкования, а равным образом и редкость использования манифеста как формы законодательствования – если в XVIII веке в год издавалось редко более 10 манифестов, то к концу XIX века манифестов в значении законодательном не издавалось практически вовсе – так, с 1894 по 1903 гг. не было издано ни одного 53). В годы, предшествовавшие крушению монархии, манифест как законодательная форма начинает использоваться существенно чаще – издаются манифесты (называем только важнейшие) 26 февраля 1903 г., 18 февраля и 17 октября 1905 г., каждый из которых носил программный характер, служа объявлением принципов, долженствующих воплотиться в последующих актах, исходящих от правительства. Наиболее показательным моментом, выявляющим значение манифеста именно как выявления непосредственной, личной воли императора служит столкновение Витте с Николаем II относительно издания манифеста 17 октября. Председатель Комитета Министров настаивал на том, чтобы возглашение преобразований было сделано посредством его высочайше утвержденного доклада и только после длительной борьбы он соглашается на объявление реформ «манифестом, исходящим от самого монарха» 54).

    i. Обязательна форма манифеста была только для следующих случаев: 1) для возвещения о восшествии на престол Государя (ст. 32 Осн. Зак.), 2) для объявления о рождении, браке и кончине Великих Князей, Княгинь и Княжен (ст. 14, 62 Учр. Имп. Фамилии), 3) для созыва ратников второго разряда.

    b. Мнение Государственного Совета – законоположение, принятое Государственным Советом единогласно или когда Император изволит принять заключение большинства. В иных случаях издавались именные указы.

    c. Именной Указ Государя Императора издавался в двух случаях: 1) тогда, когда при неединогласии Гос. Совета Император утверждал мнение меньшинства или особое мнение отдельного члена Совета, или же постановлял собственную резолюцию. Наиболее часто постановления последнего рода издавались в царствование Николая I, который при несогласии с мнением большинства утверждал предложение меньшинства преимущественно в тех случаях, когда к нему присоединялся председатель Гос. Совета – в остальных же он как правило постановлял собственные резолюции 55); 2) Именной указ, данный Правительствующему Сенату – особая форма законодательства, связанная с предшествующей одноименной исторически, но с момента учреждения Гос. Совета обретшая собственное существование. Использовался в тех случаях, когда предписывалось Сенату ввести в действие какое-либо законоположение, а также довольно часто содержал изложение мотивов нововведения. Проекты Именных указов Сенату вносились на рассмотрение Гос. Совета совместно с теми положениями, которые они вводили в силу.

    d. Высочайше утвержденный доклад как форма законодательства признавался в двух видах: 1) Личные всеподданнейшие доклады, делаемые министрами или главноупрвляющими лично Императору; 2) Доклады в Совете Министров. Отличием последнего варианта являлось то, что он проходил процедуру обсуждения в Совете Министров (в присутствии Императора) и уже затем, по составлению резолюции самим министром, докладывавшим по делу, или же заведующим делами Сов. Министров, представлялась на Высочайшее утверждение. Совет Министров был учрежден в 1861 г. для воспрепятствования разрушительной практики личных докладов и предполагался для рассмотрения дел, требующих не только Высочайшего утверждения (т. е. не могущих быть решенными в порядке подчиненного управления), но и личного присутствия Императора при их обсуждении. В связи с этим Сов. Мин. был характеризуем как «форма коллективного доклада». По установленному порядку «дела законодательные» по прохождении ими слушаний в Сов. Министров, должны были в обязательном порядке обращаться на рассмотрение Гос. Совета, однако на практике таковой порядок соблюдаем был отнюдь не во всех случаях, от чего ряд собственно законодательных актов и получил форму Выс. утв. докладов в Сов. Министров. Указом 19 октября 1905 г. прежний Сов. Министров был ликвидирован и вместо него учрежден орган под тем же названием совершенного иного рода, призванный объединить деятельность министерств под одним началом, превратить правительство в действительное единство (о законодательных полномочиях Сов. Министров см. раздел данной работы, посвященный иерархии законов в период «думской монархии»).

    e. Журналы Комитета Министров, Высочайше утвержденные – имеют силу закона. Первоначально (с 1802 г.) компетенция Комитета Министров касалась исключительно рассмотрения в совещательном порядке вопросов исполнительных, до Высочайшей власти относящихся – назначение его соответствовало Совету Министров 1861 г., ограничиваясь обсуждением вопросов, возбуждаемых отдельными министрами, в общей связи «со всеми государственными частями». Уже в скором времени Комитет приобрел законодательные функции (что и было закреплено включением в него председателей департаментов Гос. Совета) – через него проводилось обсуждение и утверждение ряда важнейших законодательных актов эпохи, в частности закона о «вольных хлебопашцах», положения о заселении Сибири и т. д. Нормализовано и поставлено в некоторые пределы положение Комитета Министров было двумя актами: Учреждением Гос. Совета 1810 г. и Учреждением Комитета Министров 20 марта 1812 г. Хотя Учреждение Гос. Совета объявило Комитет исключительно собранием всех представителей исполнительной власти, однако, на протяжении всего XIX века он оставался не чужд законодательным вопросам 56) (хотя частота и значение законодательных актов, через его посредство проводимых, менялись в различные эпохи – так, в николаевскую эпоху большее распространение получила практика личных докладов министров, что нашло и законодательное выражение в указах от 3 мая 1829 и 6 мая 1831 гг.). Инициатива по внесению тех или иных вопросов на рассмотрение Комитета Министров принадлежала исключительно отдельным министрам (через представления), либо самому Императору (через Высочайшее повеление). Решения Комитета Министров обретали силу через Высочайшее утверждение их (опубликование не было обязательно и производилось исключительно в случае «надобности» такового). Комитет Министров был упразднен Высоч. указом 23 апреля 1906 г., а его законодательные функции переданы частично Гос. Совету и Гос. Думе, частично – департаментам Гос. Совета.

    2. Пространная форма:

    a. Устав, административный регламент – взяв за основу определение М. Ф. Владимирского-Буданова, можно вывести, что устав есть специальное узаконение для известного ведомства или какой-либо части матриального права 57), носящая характер частичной кодификации. В данной форме были изданы такие акты, как Вексельный устав 1729 г., Устав о банкротах 1800 г., Судебные уставы 1864 г, Общий устав российских железных дорог 1885 г.

    b. Учреждение (регламент органический) – узаконения, определяющие образования мест и властей: их состав, предметы ведомства, степень власти, порядок делопроизводства, зачастую выступавшие учредительными актами тех или иных органов управления. Наиболее известным из актов так поименованных является Учреждение для управления губерний 1775 г, Учреждение Императорской Фамилии 1797 г.

    c. Грамоты – по определению Сперанского, «излагают права и привилегии, которые даруются особенным общественным классам» 58). Имелись в виду «жалованные грамоты» - как законодательному акту им были присущи такие качества как высокоторжественность и прочность. Как источник права составляли большую редкость уже с начала XVIII века – «Жалованными грамотами» были поименованы парные акты 1785 г., определившие права дворянства и городского сословия. Терминологический выбор подчеркивал договорной характер данных прав, будучи призван указывать на своего рода «общественный договор», заключенный властью с двумя названными сословиями. В законодательстве XIX века данная форма не использовалась, однако грамоты дворянству и городам на всем протяжении века оставались в формальной силе.

    d. Положение – достаточно неопределенный термин, означавший совокупность постановлений, определяющих права и обязанности какого-либо разряда лиц (Положение 19 фев. 1861 г. о крестьянах, вышедших из крепостной зависимости), отрасли управления (Положение о земских учреждениях 1 января 1864 г.) или сферы деятельности (напр., положения о пошлинах, о взаимном страховании от огня, о найме и т .п.).

    e. Наказ (инструкция) – «когда устав ограничивается какой-нибудь отдельной частью дел, тогда он называется наказом» 59) Например, Общий наказ министерствам 1811 г., Общая инструкция генерал-губернаторам 1853 г. (отличие наказа от инструкции обыкновенно производилось на том основании, что инструкция есть наказ, определяющий деятельность какого-либо должностного лица). Хотя Сперанский и проводил названное различие между уставом и наказом, но по существу данные термины использовались как взаимозаменяемые, только с тем оттенком, что наказы чаще издавались по менее значимым или более специальным предметам, чем уставы, хотя таковое разделение строго не выдерживалось.

    Как уже указывалось, помимо Гос. Совета законодательными полномочиями обладали также и иные высшие органы государственной власти Российской Империи. Укажем пределы компетенции Гос. Совета, которые весьма редко прописывались позитивным образом, но как правило являлись расширением полномочий иных органов, делаясь тем самым изъятиями из сферы Совета. Согласно ст. 24 Учреждения Гос. Совета 1842 г. устанавливалось, что из компетенции Гос. Совета изъяты:

    1) дела, кои особенно предоставлены непосредственному докладу министра;

    2) дела, кои подлежат соображениям комитета министров, или рассмотрению и разрешению Правительствующего Сената, или же не превышают собственной власти министров, на основании учреждений, уставов, законов;

    3) все дополнения и пояснения законов или меры усовершенствования законодательства, до военного ведомства относящиеся.

    Таким образом, на основании этой статьи Осн. Закона автономными органами, имевшими самостоятельное право издавать законоположения (разумеется, получавшие силу только по Высоч. утверждению), имели 1) Военный и 2) Адмиралтейский Советы, образованные при соответствующих министерствах. Члены Военного и Адмиралтейств- советов назначались непосредственно Императором из высшего генералитета и адмиралов и вице-адмиралов соответственно, председательствовали на ним военный министр и главный начальник флота и морского ведомства, а решения, имеющие законодательное значение, решались непременно на общем собрании.

    Не упомянут в Учр. Гос. Совета, однако бесспорно с его стороны сохранил свои полномочия в сфере законодательство Св. Синод. Его законодательная компетенция подразделялась на два рода:

    1) область автономного законодательствования. Сюда входило право, унаследованное Синодом от поместных соборов, издавать обязательные для всех ее членов правила в разъяснение, развитие, применение и дополнение канонов Вселенской Церкви. Сюда же относились перенятые от патриарха правомочия давать распоряжения («уставные правила») и разъяснять затруднительные случаи, тесно слитные с собственно с законодательными правами. Законодательные правила составлялись в форме определений Святейшего Синода и обнародовались синодскими циркулярными указами;

    2) область законодательствования Св. Синода по уполномочию от государства подразделялась на две сферы:

    a. в первой из них Синод участвовал по исключительной санкции и силе, полученной от Императора. Данная область не была отчетливо определена и потому претерпевала существенные изменения во времени в зависимости от массы привходящих факторов 60). В данную сферу обыкновенно входили проекты законов о тех установлениях, что относились исключительно к составу ведомства православного исповедания и не подлежали ведению иных учреждений государства (т. е. приходы, монастыри, епархиальные учреждения и т. п.), а распоряжения о них не были связаны с ассигнованиями сумм из государственного казначейства. Данные законопроекты восходили непосредственно на Высочайшее утверждение через обер-прокурора (в период замещения, например, этой должности кн. А. Н. Голицыным), либо через назначенное для того особо лицо (например, через гр. А. А. Аракчеева после отставки Голицына). Такие акты издавались в форме Высочайше утвержденных уставов, инструкций, положений и определений Св. Синода. Публиковались они равно как в правительственных официальных изданиях (Собрании Узаконений и Правительственном Вестнике), так и в официальном издании Св. Синода (Церковных Ведомостях, издававшихся с 1887 г.) и помещались в ПСЗ, однако по большей части не попадая в Свод Законов;

    b. в ином же случае Синод участвовал в законодательной деятельности наравне с прочими высшими государственными учреждениями, разрабатывая или получая на отзыв проекты законов, не только до одного церковного управления относящихся, для вступления каковых в силу они должны были пройти общую процедуру рассмотрения в Гос. Совете.

    Некоторыми законодательными правами продолжал обладать Сенат. По именному указу 8 сентября 1802 г. он имел право первоначальной выработки законов, каковые проекты затем должны были через министра юстиции вносится с Государственный Совет, причем для самого внесения требовалось отдельное Высочайшее дозволение. Данным правом Сенат так никогда и не воспользовался. Иное право, предоставленное Сенату в законодательстве, а именно представлять Государю об имеющихся в действующих законах важных неудобствах, встретило решительную отповедь при первой же попытке им воспользоваться (дело о сроках службы унтер-офицеров) – Сенату было указано, что предоставленное право касается только законов действующих, а не вновь издаваемых или подтверждаемых. С данной оговоркой право это вошло и Зак. Основные, но больше попыток им воспользоваться со стороны Сената не предпринималось. Однако это не означало полное вытеснение Сената из законотворческой деятельности, поскольку, по сложившейся еще в XVIII веке практике (продолжавшейся вплоть до судебной реформы 1864 г.) Сенат в случае, если при решении спорного дела ему довелось столкнуться ситуацией, законами не предусмотренной, обязан был составить проект решения и представить его на утверждение Государю. Таким образом формировался массив актов, формальным образом к законодательству не причисляемых, но фактически имевших громадное значение, причем по преимуществу именно в сфере частного права (целый ряд таковых Высоч. утв. решений был помещен в 1-м Полном Собрании, тем самым и формально будучи признан источником права, хотя и не законом). После судебной реформы данное право сохранили только т. н. «старые» департаменты, т. е. исключая кассационные, но применять его перестали. Помимо этого, Сенат также на протяжении всего XIX века использовал право косвенного участия в законодательстве, а именно через дачу поручений отдельным министрам по разработке законов (и прохождением последующей общей процедуры в Гос. Совете).

    В заключение данного раздела можно сказать, что хотя система источников русского права пребывала в состоянии, формальным образом не проясненным (так, в частности, в Зак. Основных содержались только наиболее общие и к тому же некорректно составленные положения по системе российского законодательства), однако практика государственного аппарата выработала к середине XIX века вполне устойчивую модель, с шаблонными нормами и едиными техническими приемами. Во многом этому способствовала деятельность II Отделения, на стандарты изложения и обработки законодательного материала которого ориентировались прочие ведомства, в том же направлении велась и работа канцелярии Государственного Совета, в первую очередь департамента законов.

    Перемены в формальной структуре российского законодательства в период «думской монархии». Государственная реформа 1906 г. внесла изменение в саму иерархию правовых актов. Если раздел Основных Законов существовал в Своде Законов с момента первого издания оного, то по юридической силе он не отличался от прочих – не существовало правил о первенстве законоположений, к Основным Законом отнесенным, над прочими правовыми актами, вошедшими в Свод Законов, о необходимости для них быть согласованными с Основными Законами под условиями недействительности. Если первоначальный замысел М. М. Сперанского был установить в виде Основных Законов фундамент государственного правового устройства Империи (в этой связи Сперанский в 1809 – 1811 гг. предпочитал термин «Коренные Законы», передающие это системообразующее их значение), то при кодификации 1826 – 1832 гг. от данных идей пришлось отказаться.

    Но и при всем только что сказанном, нельзя целиком согласиться с мнением авторитетного дореволюционного авторитетного специалиста в области государственного права Н. И. Лазаревским (к которому без всяких оговорок примыкает и новейший исследователь А. Ф. Смирнов), что Основные Законы до 1906 года «не отличались от остальных законов, даже порядком их отмены или изменений» 61). Хотя в формальной иерархии законодательных актов Основные Законы никак не выделялись, все-таки они имели несколько отличный от прочих актов правовой статус, находящий свое выражение и в ряде внешних специфических черт 62), а именно:

    1) проекты изменений Основных Законов никогда не вносились на рассмотрение Государственного Совета и утверждались единоличным решением Императора;
    2) ст. 13 – 16, определявшие порядок наследия престола, наделялись особым, уникальным в российских законов свойством неизменяемости, причем клятву в этом при венчании на царство давали Император и Императрица (ст. 17 Осн. Зак. изд. 1892 г.);
    3) клятву соблюдать Учреждение Императорской Фамилии, составной частью входившее в Основные Законы, давали все члены Императорского Дома, в том числе и наследник, по достижению ими совершеннолетия.

    Таким образом, элементы особого статуса Основных Законов существовали и до конституционных реформ начала века, но они были именно элементами, недостаточно выраженными и лишенными формальной опредленности. Опасение вмешательства Государственной Думы в сферу Основных Законов в направлении их пересмотра или издания иных законов, ослабляющих начала, в Основных Законах закрепленные, побудило верховную власть к приведению юридических формулировок в соответствие как с уже успевшим утвердиться пониманием места этого акта в правовой жизни страны, так и с желательным положением дел в будущем.

    Выражением высшей юридической силы Основных Законов стало положение, что они могут быть пересмотрены исключительно по «почину» Императора, а стало быть никакое последующее законоположение, не согласное с Основными Законами, инициатива возбуждения какового в Государственной Думе не принадлежала Императору, не могло отменить или изменить или установить в отдельном (самим Основными Законами не предусмотренном) случае правило, отлично от закрепленных в Основных Законах. Таким образом, косвенным путем, через установление особого порядка изменения ч. 1 т. I СЗ РИ, была создана новая (по силе) категория законодательного акта.

    Иерархия законов и актов, к ним приравненным, по Основным Законам изд. 1906 г. стала выглядеть следующим образом:

    1. Учреждение Императорской Фамилии – может быть изменено только по решению Императора, единолично, без участия Государственной Думы и Государственного Совета.

    2. Основные Законы – акт высшей, после Учреждения Имп. Фам., законной силы. Изменяются и дополняются в общем порядке, за тем существенным изменением, что инициатива такового изменения принадлежит только Императору. Квалифицированного большинства или каких-либо иных формальных «укреплений» в процедуре изменения и дополнения Основных Законов не предусматривалось. Во все продолжение существования конституционной монархии (1906 – 1917 гг.) Император правом законодательной инициативы касательно Основных Законов не воспользовался.

    a. Особым был законодательный статус Учреждения Государственного Совета (24 апреля 1906 г.) и Учреждения Государственной Думы (20 февраля 1906 г.). Хотя правом законодательной инициативы по отношению к ним пользовались те же субъекты, что и касательно собственно законов, требующих одобрения Гос. Думы и Гос. Совета, но к ним была неприменима ст. 87 Осн. Зак. о «чрезвычайных указах», т. е. эти акты не могли быть изменены без одобрения Гос. Думы и Гос. Совета, вне стандартной законодательной процедуры. Таким образом, по своему статусу два эти акта приближались к Основным Законам, рассматриваясь как их «дополнительная составная часть» 63).

    3. Собственно законы. После 1906 г. подразделялись на две группы – 1) требующие в процедуре их принятия участия народного представительства и 2) имеющие силу без такового.

    a. Законы, требующие одобрения Государственной Думы и Государственного Совета. Процедура принятия, являющаяся основным формальным отличительным их признаком, была закреплена в 7 и 86 ст. ст. Осн. Зак.: «Государь Император осуществляет законодательную власть в единении с Государственным Советом и Государственной Думой». Право законодательной инициативы было предоставлено всем трем перечисленным субъектам законодательной деятельности, но относительно Думы возможности его реального осуществления были существенно сужены.

    b. Законы, для обретения силы коими, требуется исключительно Высочайшее утверждение. Перечень данного рода законов являлся закрытым и помимо Учр. Имп. Фам. (об особом статусе какового акта сказано выше), к ним относились законы по церковным делам, относящиеся в военному ведомству и касательно Великого Княжества Финляндского (ст. 25, 65, 68, 96, 97 Осн. Зак.), т. е. те именно, что ранее не проходили через рассмотрение Гос. Совета.

    4. Указы, имеющие силу закона, согласно терминологии Осн. Зак., или, в просторечии, «временные законы». Данное правомочие было отнесено к прерогативам монарха и, по ст. 87 Осн. Зак, его установившим, правительство имело право, во время перерыва сессий народного представительства, имело право издавать указы, имеющие силу закона. Таковые указы не могли изменять положений Основных Законов, а равно правового положения Государственной Думы и Государственного Совета. Не позже 2-х месяцев по открытии очередной сессии Гос. Думы они должны были быть представлены в качестве законопроекта и в противном случае (а равно в случае отклонения такового законопроекта одной из палат) теряли силу.

    Власть издавать собственно указы ограничивалась как общим требованием об их соответствии законам (ст. 10 Осн. Зак.), так и бюджетным правом Думы, за исключением ряда статей государственной росписи, по т. н. «забронированным» кредитам по Мин. Имп. Двора, военному и военно-морскому ведомствам, а также по ведомству учреждений Императрицы Марии Федоровны (ст. 11, 14, 96, 97, 117, 119).

    Указы, имеющие силу закона. Полемика по поводу понимания права правительства издавать чрезвычайные указы по ст. 87 Осн. Законов дважды возникала в думский период. Эти столкновения мнений особенно важны для нас, поскольку позволяют определить как правительственную, так и думскую трактовку данного законоположения. В первый раз с особой остротой данный вопрос возник при рассмотрении в Думе указа 9 ноября 1906 г.; второй раз выяснение позиций случилось по поводу проведения в порядке ст. 87 законопроекта о введении земств в 6 западных губерниях (последняя ситуация осложнялась тем, что правительство в порядке чрезвычайного законодательства провела проект, одобренный Думой, но отклоненной Гос. Советом).

    Спорным являлся вопрос о том, как толковать правило о праве правительства издавать указы по ст. 87 при чрезвычайных обстоятельствах, а именно трактовка самих данных чрезвычайных обстоятельствах. И представители октябристов, и тем более кадетов полагали, что под последними надлежит понимать такое положение, что требует принятия неотложных мер, причем смысл этих мер должен заключаться именно в быстроте их принятия, в невозможности отложить их осуществление до ближайшей думской сессии, а не один только факт пребывания Думы на каникулах. С. И. Шидловский (от фракции октябристов) в споре о «западных земствах» указывал: «Если признать чрезвычайным обстоятельством вотум Гос. Совета, то ведь это обстоятельство возникло не во время перерыва занятий законодательных учреждений, а до него; помимо того, вотум одной из законодательных палат ни в коем случае не обладает свойствами чрезвычайных обстоятельств и, следовательно, в данном случае есть явное нарушение ст. 87, так как проведен в жизнь закон, не получивший одобрения обеих палат». П.А. Столыпин дал свое краткое, но вполне исчерпывающее правительственное понимание ст. 87. На его взгляд, определение чрезвычайности обстоятельств принадлежит самому правительству, тогда как права представительных учреждений вполне охраняются обязанностью правительства в двухмесячный срок внести временный указ в качестве законопроекта и в праве палат отклонить оный 64).

    Как подчеркивал П. А. Столыпин (и это его заявление во многом справедливо) правительство использовало полномочия, ему предоставленные, для разрешения «законодательной пробки», ставшей привычным явлением российской правовой жизни. «Пробка» эта была следствием конфликта в политико-правовых ориентациях между Гос. Думой и Гос. Советом, причем Гос. Совет часто оказывался далеко не послушным органом правительственной политики, а собранием, имеющим собственные представления о задачах государственной политики, как правило более консервативным, чем действующий Совет Министров (примером такой ситуации, где позиции правительства и Гос. Думы оказались существенно ближе друг другу, чем к воззрениям Гос. Совета стало обсуждение законопроекта о введении земств в 6 западных губерниях). В апреле 1911 г. Столыпин говорил: «Всем известен, всем памятен установившийся, почти узаконенный наш законодательный обряд; внесение правительством законопроектов в Государственную Думу, признание их здесь обычно недостаточно радикальными, перелицовка их и перенесение в Государственный Совет; в Государственном Совете признание радикальным правительственных законопроектов, отклонение их и провал закона». Из этой ситуации теоретически возможны были два выхода: либо повторное внесение законопроекта в Гос. Думу на следующей сессии и повторение все процедуры сначала (без всякой уверенности в успехе), либо же принятие правительством всей ответственности на себя и проведение законопроектов порядком ст. 87 65).

    В итоге трудно согласится с однозначной трактовкой ст. 87 и ее использования правительством как легализованного произвола, как способа обхода правильного законодательного порядка в угоду сиюминутным интересам власти. Правительство в ряде случаев оказывалось буквально вынуждено использовать ст. 87 в смысле, отличном от исходного ее назначения – дух закона (а сточки зрения оппозиции – и буква) оказывались нарушены, но реальной альтернативы таковым действиям власти (если не считать изменения Осн. Законов в части определения полномочий и состава Гос. Думы и Гос. Совета) не существовало.

    Примечания

    22) Романович-Славатинский А.В. Система русского государственного права в его историко-догматическом развитии, сравнительно с государственным правом Западной Европы. Ч. 1: Основные государственные законы / А.В. Романович-Славатинский – Киев: Типография Г.Л. Фронцкевича, 1886. С. 186 – 187.

    23) Цит. по Каменский А.Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа) / А.Б. Каменский. – М.: Изд-во РГГУ, 2001. С. 366.

    24) Лаппо-Данилевский А.С. Собрание и Свод Законов Российской Империи, составленные в царствование императрицы Екатерины II / А.С. Лаппо-Данилевский. – СПб.: Типография Министерства народного просвещения, 1898. С. 71. В приведенном понимании закона можно уловить влияние естественно-научного употреблении данного термина со свойственным XVIII веку перенесению свойств природных явлений на общество.

    25) Цит. по. Маньков А.Г. Законодательство и право России второй половины XVII в. / А.Г. Маньков. – СПб.: Наука, 1998. С. 13.

    26) Цитович П. Курс русского гражданского права. Т. I. Учение об источниках права. Вып. 1 / П. Цитович. – Одесса: Типография Г. Ульриха, 1878. С. 33.

    27) Там же.

    28) Малышев К.[И.] Курс общего гражданского права России. Т. I / К. Малышев. – СПб.: Типография М.[М.] Стасюлевича, 1878. С. 107.

    29) Там же. С. 108.

    30) Там же. С. 111.

    31) Романович-Славатинский А.В. Система… С. 187 – 189, 203.

    32) Коркунов Н.М. Русское государственное право. 4-е изд. Т. II / Н.М. Коркунов. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1903. С. 18.

    33) Там же. С. 35.

    34) Если фиксация обычного права и происходит (равно усилиями частных лиц или государственной власти), то ее результат не требует утверждения в том же порядке, что и вновь издаваемые законы – обычай обобщается и сообщается, письменная форма принимается как удобство, но никак не производящее перемен в наличном порядке (если бы таковые произошли, то сама письменная фиксация потеряла бы значение и силу, была бы принята как неудачная попытка и, соответственно, осталась бы за пределами практики).

    35) Оригинальна в этом отношении позиция В. Нечаева (автора статьи «Закон в юридическом смысле» в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона). Он полагал, что хотя законы и административные распоряжения обладают в русском праве одинаковой юридической силой, однако разграничение их «важно для общественного правосознания в смысле разграничения деспотии и самодержавной монархии». Любопытно слышать отзвук идеи Монтескье, столь полюбившейся Екатерине, в государственном праве начала XX века.

    36) Добавление к форме манифеста большой государственной печати – новелла бар. М.А. Корфа, равно как и предположение им для крепости формы собственноручного подписания указов.

    37) Коркунов Н.М. Рус. гос. право. Т. II. С. 24 – 25.

    38) Хотя прямо бар. М.А. Корфом в записке это и не указано, но из приведенной формулировки видно, что он полагал необходимым объединение также и подзаконной нормотворческой деятельности посредством Комитета Министров, дабы избавится от пороков сложившейся в предшествующие царствования, но ставшей осознанным недостатком в правление Николая I практики утверждения новых законоположений через личный доклад министра у Государя, так что о новеллах имперского законодательства их коллеги имели все шансы узнать только из официального распубликования. Учитывая естественную смежность и взаимосвязанность предметов государственного управления у министра, более приближенного к Высочайшей особе, были все шансы провести нужное себе решение, избегая какой бы то ни было огласки и, соответственно, обсуждения среди коллег по правительству. Осознание пагубности такой практики к позитивным переменам, однако, не приводило, что было связано во многом с традиционным пониманием российскими императорами своего положения в государственном механизме – отождествлении своих функций с «первым министром» и, соответственно, недопущением альтернативных центров власти (сила этих идей была столь велика, что даже бар. Корф не решился прямо высказать собственное мнение, а заключил его в косвенной формулировке). Ситуация ничем не улучшилась и к концу XIX века, как это видно из описания внутренней жизни высшей российской бюрократии, например, в воспоминаниях В.И. Гурко [Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого / В.И. Гурко. – М.: Новое литературное обозрение, 2000].

    39) Коркунов Н.М. Рус. гос. право. Т. II. С. 25.

    40) Голубева О.Д. М. А. Корф / О.Д. Голубева. – СПб.: Изд-во РНБ, 1995. С. 130.

    41) Тем не менее, при всех своих стремлениях к четкому и последовательному проведению принципа разграничения закона и указа и упорядочивании законодательной деятельности, Корф жестко придерживался различения акта законодательства от акта кодификационного. Когда, в процессе обсуждения III части Свода законов губерний остзейских, членами для того созданного комитета (а именно предшественником Корфа гр. Булдовым и кн. Гагариным) было высказано мнение о необходимости передачи данного акта на рассмотрение Гос. Совета на тех основании, что 1) Свод основан во многом не на законодательных источниках, а на обычаях остзейских губерний; 2) обе предшествующие его части рассматривались Гос. Советом и, стало быть, этот порядок признан нормальным и потребным с точки зрения непротиворечия нововодимого акта общим началам права Империи, то Корф этому начинаю резко воспротивился, мотивируя следующим образом: во-первых, тем, что Свод есть кодификация, а стало быть, не подлежит рассмотрению Гос. Совета, рассматривающего акты только законодательные; во-вторых, соображениями утилитарными, а именно, что рассмотрение в Гос. Совете значительно затянет процесс утверждения, а ничего практически полезного привнести не сможет (либо же придется Совету проделывать всю работу II Отделения сначала); в-третьих, что ревизия, проведенная II Отделением достаточное ручательство согласия с общеимперским правом [Нольде А.Э. Очерки по истории кодификации местных гражданских законов при графе Сперанском. Вып. 2. Кодификация местного права прибалтийских губерний / А.Э. Нольде. – СПб.: Сенатская типография, 1914. С. 445 – 455.]. Т. е. в практическом вопросе сторонник твердого и единообразного порядка законодательствования отказался от своих же исходных положений по соображениям непризнания кодификации законодательствованием (особенно сомнительно звучащим именно применительно к остзейскому праву, работы над которыми, как признавались сами составители кодекса, потребовали многих новелл для восполнения пробелов) и доводом практическим, конечно, понятным, учитывая медлительность работы Гос. Совета, но от лица, призванного следить за точной и прямой («неупущной») передачей буквы и смысла законов странно слышать подобный аргумент в числе основных.

    42) Смирнов А.Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906 – 1917 гг.: Историко-правовой очерк / А.Ф. Смирнов. – М.: Книга и бизнес, 1998. С. 39 – 40.

    43) Коркунов Н.М. Рус. гос. право. Т. II. С. 18.

    44) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11411 (22 янв. 1762).

    45) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11592 (3 июл. 1762).

    46) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11707.

    47) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11746.

    48) ПСЗ РИ Собр. 1. № 17548.

    49) Каменский З.А. От Петра I… С. 489.

    50) ПСЗ РИ Собр. 1. № 20406.

    51) ПСЗ РИ Собр. 1. № 4945; 6745; 8695; 11369.

    52) Омельченко О.А. Кодификация права в России в период абсолютной монархии (вторя половина XVIII века) / О.А. Омельченко. – М.: Изд-во ВЮЗИ, 1989. С. 6.

    53) Коркунов Н.М. Рус. гос. право. Т. II. С. 21.

    54) Гурко В.И. Указ. соч. С. 464, 466 – 467.

    55) Романович-Славатинский А.В. Система… С. 241 – 242, прим. 1.

    56) Наиболее ярким примером собственно законодательной деятельности Комитета Министров стало проведенное Положением 22 июля 1866 г. расширение полномочий губернаторов – решение, со всей очевидностью вторгавшееся в компетенцию Гос. Совета [Романович-Славатинский А.В. Система… С. 198, прим. 1].

    57) Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права. Ростов-н/Д., 1995. С. 274.

    58) Романович-Славатинский А.В. Система… С. 242.

    59) Там же. С. 243.

    60) См.: Кондаков Ю.Е. Государство и православная церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века / Ю.Е. Кондаков. – СПб.: Изд-во РНБ, 2003.

    61) Лазаревский Н.И. Конституционное право. Т. I. СПб., 1910. С. 110 – 111. // Цит. по: Смирнов А.Ф. Указ. соч. С. 150.

    62) Коркунов Н.М. Рус. гос. пр. Т. II. С. 48.

    63) А. Ф. Смирнов в своем исследовании видит в этом препятствие «Думе уточнять и расширять свои права, так сказать, самоорганизовываться» [Смирнов А.Ф. Указ. соч. С. 152]. С данной квалификацией вряд ли возможно согласиться, поскольку трудно понять, каким образом подчинение общему законодательному порядку (если только его в целом признать нормальным, целесообразным) может препятствовать деятельности того или иного высшего государственного учреждения. Если же сам общий законодательный порядок признается неудовлетворительным, то в таком случае уже не место говорить об отдельных его затруднениях для Гос. Думы, поскольку в таком случае оказываются затронуты сами общие начала функционирования государственного организма. По существу данное положение скорее возможно рассматривать как обеспечительное, защищающее представительные учреждения Империи от вмешательства правительства, ставящее пределы чрезвычайно-указному законодательству, идущему от последнего и скорее должно быть признано одной из важнейших конституционных гарантий, установленных реформенных законодательством 1906 года.

    64) Смирнов А.Ф. Указ. соч. С. 384, 385.

    65) Смирнов А.Ф. Указ. соч. С. 418 – 419.

    § 2. ОБЫЧАЙ

    Отношение к обычаю как источнику русского гражданского права в XIX веке разделялось на две диаметрально противоположные позиции, влиятельность которых существенно изменялась во времени. Первая позиция, нашедшее наиболее авторитетное выражение в Своде Законов изд. 1832 г., состояло в том, что русское право строится исключительно на положениях, от Верховной власти исходящих (т. е. на законе), и только таковые положения могут войти в кодифицированный акт русского гражданского права 66). По второй точке зрения, завоевавшей авторитет в России несколько позже (на университетских кафедрах – с середины 40-х годов, в практической юриспруденции – с «Великих реформ»), обычай выступает по меньшей мере полноценным источником права, долженствующим применяться при отсутствии законодательного постановления по вызвавшему спор вопросу, а в некоторых (по преимуществу занимавших место в теоретических рассуждениях и имевших слабый выход на практику) за обычаем признавалось положение господствующего источника права.

    Первое направление, не встречая вплоть до конца 50-х гг. серьезного сопротивления, само мало действовало в прояснении значения и места обычая в правовой жизни страны – как научное, серьезным образом обоснованное, оно возникает только после оформления противоположной позиции. В свою очередь сторонники обычая как источника права между собой существенным образом расходились в понимании таковой его функции, чему в немалой степени способствовала непроясненность самого термина «источник» 67). Так, Н. Л. Дювернуа, уделяя большое внимание источникам права, в традициях исторической школы права, понимал обычай скорее как проявление «духа права», как источник не в праве формальном, но то основание, на котором должно покоится законодательство, если оно стремится быть эффективным, бесконфликтно встраиваясь в существующую систему народных воззрений 68). Внимание Дювернуа к обычаю связано не столько с анализом его как источника права, сколько с отрицательным отношением исследователя к тенденции «издавать новые законы по гражданскому праву», ломающие привычный склад и вносящие чужеродные начала 69). Ясно, что здесь обычай выступает по преимуществу как источник праворазвития, к тому же не отделяемый строго от сходящейся с ним в этой функции судебной практики.

    Обычаю как источнику праву особенное внимание уделяли представители исторического направления в цивилистике. Д. И. Мейер высоко полагал значение обычая как источника права, тем самым вступая в противоречие с позитивными указаниями законов, полагавшими единственным источником права только акты верховной власти. На это Мейер утверждал, что «законодательная власть не может прямо устранить действия обычного права. Конечно, если законодательная власть откажет ему в силе, оно не будет иметь применения к случаям, подлежащим рассмотрению органов общественной власти, но только к этим случаям» 70). После реформ 60-х годов последовало официальное признание обычая правовым источником и Кронид Малышев, излагая систему источников русского гражданского права, вслед за Мейером переменил обычный порядок и на первое место в числе источников поставил «обычное право», именуя его «индуктивными выводами из реального строя гражданского быта» 71).

    Позитивистское направление возродилось только к 70-м годам, но теперь оно не могло вовсе отрицать обычай в качестве источника права – основным методологическим походом этого течения стал взгляд на обычай как отмирающее, уходящее явление, с которым надлежит считаться только на перефирии юридической жизни 72). Если такой абстентизм можно было демонстрировать, пребывая в сфере общего гражданского права, то обращаясь к практическим задачам правовой работы в области хозяйственных отношений крестьян данная позиция становилась совершенно неприемлемой. И не случайно, что из данной области пришло наиболее точной во всей российской юридической литературе того времени определение обычая, принадлежащее И. Л. Горемыкину – «Под местным обычаем следует понимать такое юридическое правило, которое не выражено в законе, но которому постоянно подчиняются жители известной местности, признавая его для себя обязательным» 73).

    Особенно показательно будет кратко рассмотреть изменение отношения русского правительства к обычаю в ходе кодификационных работ. Условно возможно выделить три этапа:

    1) Преобладало отношение сугубо негативное, правительство не считало должным каким бы то ни было образом считаться с обычным правом, полагая тождественными понятия источника права и государственного закона;

    2) Признание обычая как фактора, с которым надлежит считаться, но только отрицательным образом – т. е. учитывать обычай, сложившуюся практику при определении норм законов устаревших, отмененных de facto, но не признание обычая как возможного источника положительного права – проявилось на заключительном этапе работ по кодификации малороссийского права, длительное время (свыше двух веков) развивавшегося по существу вне законодательного регулирования, а потому и применение стандартной кодификационной практики в этом случае было не приемлемо, поскольку очевидным образом расходилось с самой целью кодификации – систематической передачи действующего положения вещей, без перемен в оном;

    3) Признание обычая за источник позитивного права – произошло в ходе работ над остзейским сводом, когда выяснилось, что, во-первых, огромное число норм остзейского права носит обычно-правовой характер и, во-вторых, определение предела и взаимоотношения законодательных источников возможно также почти исключительно на основе обычая. Призание в ходе судебной реформы обычая в качестве источника русского гражданского права (преимущественно в сфере крестьянского хозяйства).

    Последний момент для нас особенно важен, поскольку изменение оценки обычая в правовой системе Империи произошло одновременно с отменой крепостного права и изменением порядка низового управления. Связано это с тем, что если ранее низовая, крестьянская юстиция находилась в руках самого помещика и на это пространство действие государственных законов распространялось в крайне незначительной мере, так что последние могли с полным спокойствием игнорировать правовую специфику крестьянского быта, то крестьянская и судебная реформы порождают мировую юстицию, а, соответственно, формируется потребность определения порядка ее деятельности. Практические нужды вступили в соприкосновение с учением исторической школы права и в итоге правовой обычай был легализован. Его пространство оставалось по существу бесспорным вплоть до начала XX века, когда в недрах Министерства внутренних дел стал разрабатываться проект письменной фиксации крестьянского права, предполагавший одновременные законодательные изменения в последнем на пути постепенного сближения, но не слияния с общим гражданским правом. Проект этот так и остался не реализован, однако начиная с 1906 г. (со «столыпинской реформы») начинается наступление на обычное крестьянское право – в интересах разрушения общинных порядков и приближения «хуторской» или «отрубной» собственности к стандартам собственности индивидуальной частной, происходит игнорирование в сенатских решениях ранее ими же признанных в своем правовом качестве крестьянских обычаев совместного, семейного хозяйства, особенных форм собственности и т. п. Тем самым начиналось своего рода «наступление на обычай», на сей раз в тесном союзе с судебной практикой, которая и была здесь основной действующей силой. Возможные итоги данного процесса оценить вряд ли возможно, поскольку он был прерван сначала войной, а затем и революцией, но во всяком случае возможно заключить, что начинались крупномасштабные изменения в сфере обычного права, результат которых был труднопредсказуем.

    Примечания

    66) Признание закона исключительным источником права, при устранении равно обычая и судебной практики, отчетливо декларировалось еще в «Наказе» Екатерины II [См.: Тарановский Ф.В. Политическая доктрина в Наказе Императрицы Екатерины II // Сборник статей по истории права, посвященный М. Ф. Владимирскому-Буданову его учениками и почитателями / Под ред. М.Н. Ясинского. – Киев: Типография С.В. Кульженко, 1904. С. 44 – 86.]. Тенденция к недопущению толкования закона и восполнения его какими-либо иными источниками права, является общеевропейской [см.: Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права / И.А. Покровский. – М.: Статут, 1998], ярко отразившись, например, в законодательстве времен Французской революции 1789 – 1794 гг. [Матьез А. Французская революция / А. Матьез. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1995. С. 121].

    67) Остатки таковой терминологической неясности сохраняются по сей день во встречающемся иногда разделении источников права на «формальные» и «материальные» [Общая теория права. Академический курс. В 2-х тт. Т. 2 / Под ред. М.Н. Марченко. – М.: Зерцало, 1998. С. 132]. Во 2-й же половине XIX века – начале века XX терминологическая разноголосица была гораздо сильнее. Так, еще в 1913 году, т. е. спустя более полувека по началу дискуссии по этой теме, кн. Е. Н. Трубецкой отмечал, хотя и не соглашаясь, наличие понимания «источника права» как сил, причин, образующих право (в своей авторской трактовке источника права Е. Н. Трубецкой весьма близок к современным взглядам) [Трубецкой Е.Н. Энциклопедия права / Е.Н. Трубецкой. – СПб.: Лань, 1998. С. 96 – 97].

    68) Уместно привести суждение В. Нечаева, считавшего крупным недостатком исторической школы права именно смешение «понятий фактора правообразования и источника права», через что в практику фактически пытались внести естественное право, из отрицания которого и выросла сама историческая школа [Нечаев В. «Источники права», Энцикл. Слов. Брокгауз и Ефрон].

    69) Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. Т. I. Вып. 1 / Н.Л. Дювернуа. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1902. С. 180.

    70) Мейер Д.И. Русское гражданское право / Д.И. Мейер. – М.: Статут, 2000. С. 56.

    71) Малышев К. Курс… С. 76 – 77.

    72) Цитович П.П. Курс… С. 31.

    73) Горемыкин И.Л. Свод Узаконений и Распоряжений Правительства об устройстве сельского состояния и учреждений по крестьянским делам, с воспоследовавшими по ним разъяснениями, содержащимися в решениях Правительствующего Сената и в постановлениях и распоряжениях высших правительственных учреждений. Изд. 5-е. Т. I / И.Л. Горемыкин. – СПб.: Типография Д.В. Чичинадзе, 1903. С. 35, прим. 1.

    § 3. СУДЕБНАЯ ПРАКТИКА

    На судебную практику как на источник права отечественная цивилистика обращает внимание только после судебной реформы 1864 г., что связано с тремя факторами:

    1) повышение уровня юридического образования и начало монографической разработки цивилистической проблематики, с упором на практическую применимость результатов исследований, для чего надлежало выяснить не только наличные положения законодательства, но и сложившиеся способы их толкования и применения, к чему и служило изучение практики судебных инстанций;

    2) изменение положения суда – если ранее в случае неясности или противоречия в законах, или отсутствия по спорному делу надлежащего законоположения, судебное место должно было обращаться в вышестоящие инстанции и в случае верности своего обращения ожидать законодательного разрешения вопроса, то по Уставу гражданского судопроизводства 1864 года суд не имел права уклониться от разрешения спора, а должен был вынести решение, основываясь на общем смысле законов (ст. 9). Такое закрепление прав суда в деле толкования и восполнения пробелов наличного права имело особую значимость в сфере русского гражданского законодательства, построенного по казуальной схеме и потому страдавшего широкой пробельностью в том числе и по важнейшим вопросам – заполнение таких законодательных лакун во многом и было произведено через посредство повседневной судебной практики;

    3) третья причина явилась совершенно прозаическою, но от этого не менее значимой – было начато публикование сенатских решений во всеобщее сведение, а стало быть, материал этот сделался доступен для изучения широкой юридической общественности.

    Л. А. Кассо отмечал параллельность процессов вхождения в систему внешних форм русского гражданского права обычая и судебной практики, из которых первый был признан в качестве основного источника регулирования крестьянского гражданского быта, а «судебной практике дана возможность (хотя и косвенным путем) участвовать в дальнейшем созидании нашего гражданского права» 74). Можно предположить неслучайность данных процессов: они протекали под совокупным воздействием ряда факторов, из которых, на наш взгляд, следует выделить следующие: во-первых, влияние исторической школы права, которая в 1-й половине XIX века открыла значение обычая и придала ему даже существенно преувеличенную роль, указывая на такие позитивные его свойства, как гибкость, учет массы местных условий (уловить которые законодатель при всем желании не способен), адекватность местным современным задачам (тогда как законодательство может направляться абстрактными доктринами и чисто рациональными построениями, хорошо выглядящими как интеллектуальные конструкции, но мало вяжущиеся с повседневными задачами правового регулирования), отражение народного духа права (последнее замечательно гармонировало с пробуждением в первой половине XIX века как в Европе, так и несколько позже в России национального чувства, созданием образа национального государства, долженствующего в современных условиях сохранять и продолжать вековые культурные традиции, в которых идеологами нового течения важное место отводилось праву, понимаемому хранителем и выразителем народного духа ) 75). Вторым фактором стало существенное изменение темпов развития России, создание новых сфер общественной деятельности, правовое регулирование которых либо было слабо развито, либо вовсе отсутствовало – в такой обстановке и с учетом реального осуществления дозволительного принципа гражданского права 76) возникла необходимость оперативного заполнения возникающих законодательных лакун, что в стандартном порядке осуществить было невозможно. Быстрое реагирование на актуальные запросы практики, принятие решений именно по тем проблемам, по которым это было особенно необходимо в данный момент – так сказать, quasi-правовое регулирование, вплоть до принятия законодательного акта, и взяла на себя судебная практика (значение которой в России практически исчерпывалось практикой сенатской, по причинам самовольно присвоенной общеобязательности последней и публикации принятых департаментами решений – публикация практики окружных палат и тем более нижестоящих инстанций так надлежащим образом до конца существования Империи налажена не была).
    Реальное значение в России имела почти исключительно судебная сенатская практика, поскольку Сенат претендовал на значение собственных решений не только в качестве руководства при толковании законов, но настаивал на обязательности их для всех судов при решении ими однородных дел 77). Таковое понимание силы своих решений Сенат основывал на ст. 815 У. Г. С., гласившей, что «все решения и определения кассационных департаментов сената, которыми разъясняется точный смысл законов, публикуются во всеобщее сведение, для руководства к единообразному истолкованию и применению оных». Хотя сенатское толкование данного положения было признано едва ли единогласно всеми крупными русскими юристами неверным, и хотя он противоречило ст. 69 Осн. Зак., определявшей, что «судебные решения дел частных хотя могут быть приводимы в пояснение в докладах, но не могут быть признаваемы законом общим, для всех обязательным, ни же служить основанием окончательных решений по делам подобным», тем не менее вплоть до конца Империи Сенат не отказался от своего специфического понимания указанной нормы и приходится счесть это упорство благодатным для российского права, поскольку, благодаря ему, удавалось вводит строгое внешнее единство в судебную практику (хотя сам же Сенат во многом и препятствовал благотворным результатам этой своей позиции, т. к. устойчивостью сенатская практика не отличалась).

    Примечания

    74) Кассо Л.А. Источники русского гражданского права / Л.А. Кассо. – М.: Университетская типография, 1900. С. 8.

    75) Попутно отметим, что именно исторической школе права принадлежала честь указать на национально-культурную роль права, выйти за пределы просвещенческого понимания цивилизационного значения права как средства к «улучшению нравов» и отметить значение права как передатчика культурной традиции (именно присущее исторической школе «органическое» видение права, и вытекающее отсюда высокое мнение об обычае как о той форме права, что свободна от произвола законодателя и выражает то важное и необходимое, что действительно составляет суть народного праворазвития, позволило открыть его культурное значение).

    76) В николаевское правление хотя принцип «все, что не запрещено, разрешено» признавался применительно к гражданскому праву, но практике господствовало распространение на частно-правовую сферу принципов администриативно-правового регулирования и преобладание разрешительных методов. Так что реальное задействование уже ранее законодательно закрепленного и признанного принципа гражданско-правовой диспозитивности явилось подлинной реформой, вызвавшей, как было отмечено Н. Л. Дювернуа, становлением в России собственно частного права, тогда как ранее был только набор положений, регулирующий сферу гражданского оборота [см.: Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. Т. I. Вып. 1. С. 10, 232].

    77) Реш. гр. кас. деп. 1870, № 1598; 1889, №№ 106, 107; 1893, № 86

    ЧАСТЬ I
    ОБЩЕЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
    ГЛАВА 2
    СВОД ЗАКОНОВ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
    § 1. СОЗДАНИЕ СВОДА ЗАКОНОВ 1832 г.

    На протяжении всего XVIII и первой четверти XIX века предпринимаются многочисленные попытки осуществить кодификацию права, радикально трансформировавшегося за этот период в сравнении с эпохой составления Уложения Алексея Михайловича (о ходе и результатах данных кодификационных работ см.: Приложение 1).

    Новый этап кодификационных работ Российской Империи, на сей раз завершившийся успехом, начинается в 1826 г., когда было принято решение об упразднении Комиссии составления законов и местных ее комитетов и учреждено II Отделение Собственной Его Императорского Величества Кацелярии, шефом которого был назначен М. А. Балугьянский 78), а практическим основным движителем работ сделался М.М. Сперанский. К 1 марта 1830 г. было окончено дело издания Полного Собрания Законов (1-го Собрания, охватывавшего законодательные акты, изданные с Уложения 1649 г. по 12 декабря 1825; 45 тт., 30920 актов) – необходимого этапа на пути систематического обозрения законодательства. В Собрание должны были быть включены все узаконения, «ко всегдашнему исполнению от верховной власти или именем ее от учрежденных ею мест и правительств изданные». Кроме того, включению подлежали те судебные решения, которые имели значение общего руководства для всех подобных частных случаев (т. е. прецеденты). Соответственно, все узаконения временные, личные и частные включению в Собрание не подлежали. Хотя 1-е Собрание и не оказалось совершенно полным, как по причине неполноты архивов, нехватки времени и трудностей разыскания, так и по временами спорному применению критерию невключения «временных, личных и частных» узаконений Высочайшей власти, тем не менее все наиболее существенные и имевшие практическое действие акты, относящие к частному праву в Полное Собрание включены были и тем самым можно говорить о практической полноте 79) (тем более что и сами составители Собрания не ставили перед собой целей собственно исторических).

    Уже параллельно работе по составлению Полного Собрания начались работы над Сводом Законов. При назначении к должности Сперанский поставил перед императором вопрос о том, каковой путь надлежит избрать – составления ли Уложения, т. е. нового акта, долженствующего не только обобщить существующее право, но и преобразовать его, изменить соответственно переменам, в государстве происшедшим, или же ограничиться только наличным правом, сведя его в систему, не добавляя ничего от себя, но только приводя в порядок и устраняя противоречия согласно принятым правилам определения силы законов. Николай остановил свой выбор на последнем варианте; к его осуществлению и была направлена вся деятельность II Отделения. Одновременно с собиранием актов для полного Собрания производились тематические выписки из обнаруженных законов в соответствии с планом Свода, составленным самим Сперанским. Уже в 1828 – 1829 гг. отдельные подготовленные части Свода были отданы на ревизию тем частям управления, к ведению которых они относились. Задачей таковых ревизий была проверка, во-первых, полноты Свода – все ли имеющиеся положения приведены в оном; во-вторых, не приведены ли в нем положения, уже отмененные последующими 80). Эту ревизионную чистку Свод преодолел весьма успешно (существенные замечания пришлись только на таможенный устав, где выявилась необходимость изменений, внесенных затем специальными циркулярными предписаниями) и по окончании ее и создании окончательной редакции, не вносимый на рассмотрение Государственного Совета, был передан на высочайшее утверждение. Манифестом 31 января 1833 г. было объявлено об издании Свода Законов Российской Империи издания 1832 г., вступающего в силу с 1 января 1835 г. 81)

    При издании Свода полагалось каждый год издавать Продолжения, где вновь вышедшие законы размещались бы по системе, принятой в Своде, а раз в десять лет предпринимать новое издание Свода (данное намерение удалось осуществить только на первый раз, в 1843 году, третье же издание задержалось от второго на пятнадцать лет, после же целостного издания Свода осуществить уже никогда не удалось).

    Примечания

    78) Балугьянский Михаил Андреевич (1769 – 1847) – профессор, ректор СПб Университета, начальник II Отделения С. Е. И. В. Канцелярии. Выпускник Венского университета (1789) и профессор Пештского университета (1796). В Россию прибыл в 1803 г. по приглашению в связи с преобразованием Петербургской педагогической семинарии в Педагогический институт. Вскорости был привлечен к работе в Комиссии 1804 г. и в 1809 г. стал начальником IV ее отделения. Одновременно продолжал педагогическую деятельность – с 1816 г. декан философско-юридического факультета Главного педагогического института; при открытии СПб Университета в 1819 избран ректором, в 1821 в ходе «дела Рунича» был уволен от должности. В 1826 г. назначен начальником II Отделения, каковым и пребывал до отставления по болезни в декабре 1839 г. (его преемником был назначен Д. Н. Булудов).

    79) Маньков А.Г. Указ. соч. С. 12 – 13.

    80) Свод законов гражданских был ревизирован комитетом под председательством министра юстиции, в состав которого также вошли два сенатора, обер-прокурор, обер-секретарь, директор канцелярии и юрисконсульт. Существенных замечаний на проект от данного собрания не поступило.

    81) ПСЗ РИ Собр. 2. № 5947.

    § 2. СТРУКТУРА И ТЕХНИКА СВОДА ЗАКОНОВ ГРАЖДАНСКИХ

    При создании Свода законов была избрана сложная классификационная структура – Свод в целом делился на книги, те на тома, отдельные тома подразделялись на части и т. д. Предполагалось, что избранная модель позволит эффективно вносить изменения и дополнения в конкретные разделы Свода, не вызывая перемен в структурном расположении других разделов. В каждом томе соблюдался принцип сквозной нумерации. Общая структура Свода законов Российской империи по изданию 1832 года представлена Таблицей 1.

    Таблица 1

    Система Свода Законов по изд. 1832 г.

    Том X Свода изд. 1832 г. получил наименование Свода законов гражданских, подразделяясь на две части:

    1) Законы собственно гражданские (или, иначе, гражданские в узком смысле):

    a. Законы, определяющие права, проистекающие из союза гражданского:
    i. Законы союзов семейственных;
    ii. Общие законы об имуществах, которыми устанавливается порядок приобретения и укрепления прав в имуществах;
    b. Законы, которыми действие прав охраняется мерами порядка гражданского:
    i. Законы о порядке взыскания по делам бесспорным;
    ii. Законы судопроизводства;
    iii. Законы о мерах гражданских взысканий;

    2) Законы межевые.

    Помимо собственно статей, должествующих по возможности точно передавать не только истинный смысл послуживших для них основанием законов, но и самую букву их, в Своде наличествовали также статьи переходные, служащие для связи разделов, по их техническому характеру не долженствовавшие иметь исторических оснований. Иные же статьи должны были содержать ниже себя указания на те законы, из которых они извлечены (по общему правилу ссылка давалась на Полное Собрание, с указанием года, месяца и дня издания закона и его порядкового номера в Собрании или же, аналогичным образом – уже в последующий период, с 1867 года, - на Собрание Узаконений; в тех же случаях, когда статья основывалась на законе не опубликованном ни в ПСЗ, ни в СУ, вместо порядкового номера в данных изданиях указывалось место, сообщившее Высочайшее узаконение кодификационному учреждению, с приведением номера такового узаконения).

    Наиболее детальная (быть может, даже излишне) классификация типов статей Свода была дана Шимановским в 1870 году. Основные моменты ее следующие:

    1) Статьи, имеющие «характер уложения или кодекса», т. е. в них дана «не буква предшествующего законодательства, а выражен дух нашего закона – разум его» 84). Это те статьи, что не имеют под собой ссылок, но при этом содержат нормы положительного права.

    2) Статьи выводные, т. е. те, «в которых из массы разновременных и разнообразных постановлений и указов, косвенно касающихся известного вопроса, выведено одно целое положение» 85). Отличительной чертой этого рода статей Шимановский считал многочисленность приведенных под ними ссылок на законы. В этой группе он выделял две разновидности:

    a. В первого рода статьях мысль целиком была заимствована из приведенного закона, но редакция ей была придана иная, обосновывающаяся прочими ссылками;

    b. Статьи же второго рода являлись не передачей содержания самих приведенных под ними законов, но общим из них выводом, результатом работы кодификаторов по теоретическому обобщению материала. Разница между этими статьями и статьями «кодификационными» состояла, по мнению Шимановаского, в том, что касательного последних мысль, в них выраженная, в предшествующем законодательстве чувствовалась, но в самих текстах законов отражения не находила, оставаясь подразумеваемой посылкой. Постановления же выводной статьи второго рода имели основания в тех указах, из которых они были выведены, но в самих них таковые положения излагались мимоходом, вскользь, по иному поводу 86).

    3) Статьи, представляющие «прямое заимствование из указа или постановления» 87):

    a. Статьи, имеющие под собой несколько ссылок, но перепечатанные целиком из одного закона. Такого рода статьи как правило являлись редакциями исходного положения и в текст Свода, разумеется, вносилась только окончательная;
    b. Статьи, соединившие ряд пунктов прежних узаконения в одно;
    c. Статьи, разделенные в Своде на «буквы» или пункты. Они, в свою очередь, были двух родов:
    i. Те, в которых под каждой «буквой» напечатано извлечение из отдельного узаконения;
    ii. Те, в которых под одной или несколькими «буквами» напечатаны извлечения из прежних узаконений, а последующая «буква» содержит вывод из них (и, иногда, каких-либо иных узаконений);
    d. Статьи, содержащие буквальную перепечатку узаконения. Этого рода статьи по общему правилу имели ссылку на единственный закон.

    4) Статьи переходные.

    Кроме того, в составе Свода были также примечания и приложения. Примечания следовали за отдельными статьями и не должны были по мысли Сперанского содержать в себе каких бы то ни было повелений или запрещений, а исключительно способствовать уразумению истинного смысла помещенных в Своде норм. Примером такого примечания, соответствуюего изначальному замыслу Сперанского, может служить ст. 707 ч. 1 т. X СЗ изд. 1887 г., содержащая историческое разъяснение понятия крепостного акта. В дальнейшем данная особенность примечаний зачастую игнорировалась и в их качестве включались полноценные законоположения, за которыми признавалась сила, во всем равная нормам, изложенных общим порядком. Особенно много последнего рода примечаний вошло в состав Свода изд. 1857 г., посредством которых делались изменения и дополнения прежних статей.

    Приложения первоначально предназначались для всего рода форм и табелей или для изложения подробностей, помещение которых в основном тексте прервало бы естественную связь статей и сделало бы восприятие положений Свода затруднительным. Однако и они, подобно примечаниям, вскорости оказались используемы помимо своего исходного назначения, для изложения целых объемных законодательных актов (как, например, в качестве прил. к ст. 420 ч. 1 т. X были помещены положения о праве авторской собственности). Особенно много приложений среди тех частей Свода, что несут нормы гражданско-правового содержания, наличествует в т. IX (Законах о состояниях) – в частности, именно в приложении к данному дому содержались положения о правоспособности иностранцах в Российской Империи и обо всех специальных ее ограничениях; в IX том были включены и нормы о крестьянах, по выходе их из крепостной зависимости, образовавшие «Особое приложение к законам о состояниях» (внесенное в издание 1876 г.), уже совершенно выпадавшее из системы Законов о состояниях и по существу образовывавшее автономный кодекс (приобретший вполне законченный вид после кодификационной обработки 1902 г.).

    Примечания

    82) Примечание к графе таблицы "V – Законы гражданские и межевые"). Для обозначения законов о состояниях (т. IX СЗ) и законов гражданских и межевых (т. X СЗ) М.М. Сперанский на подготовительном этапе разработки Своза законов использовал понятие «законов земских», которые понимались как «законы, определяющие и охраняющие отношения частных лиц между собою по имуществу и по взаимным обязанностям личным» [Майков П.М. О Своде Законов… С. 42, прим. 2].

    83) Примечание к графе таблицы "VI – Устав государственного благоустройства") Согласно П.М. Майокву, в Книгу VI Свода законов М.М. Сперанский «полагал включить уставы учебных и ученых заведений, когда они по окончательном образовании будут приведены в состав Свода» [Майков П.М. О Своде законов… С. 61, прим. 1].

    84) Шимановский М.В. Первая часть десятого тома с ее историческими основаниями. Вып. 1. Книга первая. О правах и обязанностях семейственных / М.В. Шимановский. – Казань: Лито- и Типография К.А. Тилли, 1870. С. XXXIII.

    85) Там же. С. XXXIV.

    86) Там же. С. XXXV.

    87) Там же.

    § 3. ДАЛЬНЕЙШИЕ ИЗДАНИЯ СВОДА ЗАКОНОВ И ОТДЕЛЬНЫХ ЧАСТЕЙ ЕГО

    Через десять лет по первому изданию Свода как в соответствии с изначально положенным проектом обновления Свода, поддержания его в актуальном состоянии, так и по обстоятельствам существенным, а именно по причинам перемен, происшедших во внутреннем собственно российском законодательстве (или, как его обычно называют, «общем праве» или праве великорусском), а также вследствие отмены особого права Западных губерний и имплицированной кодификации права губерний малороссийских (см. подробнее ниже), было предпринято 2-е издание Свода Законов (т. н. «издание 1842 г.»), обнародованного Именным указом, данным Правительствующему Сенату 4-го марта 1843 г., распубликованного 10-го марта 88).

    Третье издание было осуществлено в 1858 г., обнародованное Именным указом, данным Правительствующему Сенату 12-го мая 1858 г. 89). Официальным его именованием стало «Свод Законов издания 1857 г.». В 3-м издании в составе т. X была выделена еще одна часть, а именно, книги V – VII ч. 1. изд. 1832 и 1842 гг., относящиеся к судопроизводству гражданскому, были вынесены за ее пределы и образовали вторую часть Свода законов гражданских, тогда как Законы межевые по нумерации обратились в 3-ю часть 90).

    В изданиях 1842 и 1857 гг. пересматривалась нумерация статей Свода гражданских законов, принявшая свой окончательный вид только после 3-го издания, тогда как во всех последующих изменения вносились либо через примечания и приложения, либо же через бис’овые статьи (последним образом, в частности, было произведено включение в Свод закона о временно-заповедных имениях 1899 г.).

    В 1876 г. была предпринята попытка осуществить четвертое издание Свода Законов, но на практике она не вышла за пределы нескольких томов (ч.ч. 1 и 2 т. II, т. IX, ч. 1 т. XII и др.), поскольку по самому началу осуществления встретилось с жесточайшей критикой. Последняя основывалось на том, что создатели четвертого издания приняли в качестве неизменной основы план изданий предшествующих, что привело к разрушению структуры ряда принятых в 60-е годы частных кодифицированных актов и помещение их положений в чужеродное окружение (в первую очередь это касается Учреждения судебных установлений и Уставов уголовного и гражданского судопроизводства, нормы которых были разделены между I, II, X и XV томами СЗ). Незамедлительно было указано, что данный подход приведет не только к существенным неудобствам в пользовании Сводом, но может также негативно сказаться на практике толкования законоположений, как вырванных из их контекстуальной связи 91). Издание было прекращено, а в 1883 году судебные уставы восстановлены в целостности, но вынесены за пределы Свода, в издании же 1892 года из них была образована 1-я часть новосозданного XVI тома.

    Особенным архаизмом приведенная модель, избранная для предполагавшегося полного Свода 1876 г. II Отделением в период управления кн. Урусовым 92), выглядела потому, что уже со времен Блудова 93) началось разрушение концепции построения Свода, принятой Сперанским, где отдельные нормы законов отрывались от общего тела законодательного акта и помещались в соответствии с системой Свода, в связи с чем даже прямо связанные положения одного закона могли оказаться не только в разных частях одного тома, но и прямо в разных томах (и работу юриста могла облегчить разве что изредка встречающаяся конкретная отсылка к иным статьям Свода). Пока осуществлялась первичная кодификация, бывшая сама по себе целостным процессом, имевшим свою идею и план, эта модель не проявляла со всей очевидностью присущих ей недостатков. Но с того момента, как задачей стало не создавать Свод, а вносить в него изменения и дополнения, тогда стало ясной нежелательность искусственного разрыва законодательных актов. При Блудове (в процессе подготовки изд. 1842 г.) так и было поступлено – отдельные новые уставы были включены целиком, причем даже с сохранением автономной нумерации. Тот же подход сохранился и в издании 1857 г., так что можно говорить о превращении к тому времени Свода Законов отчасти в их сборник 94).

    Провал проекта 4-го издания Свода в 1876 г. привел к тому, что более Свод в полном виде уже никогда не издавался, а в 1885 – 1897 были выпущены отдельные томы, только в рамках которых производилась кодификационная работа. Можно сказать, что с этого момента Свода как целостного акта не существует, а каждый том получает свою собственную жизнь, обращаясь в до некоторой степени самостоятельное целое. К началу века Свод действовал одновременно в одиннадцати разновременных изданиях, которые, соответственно, были в разной степени неполны и, естественным образом, несогласованы друг с другом – сохраняли силу не только некоторые части издания 1876 г., но даже и 1857 95), а затем разновременные тома изданий 1885, 1886, 1887, 1890, 1892, 1893, 1895, 1896 и 1897 годов 96). «Благодаря этому, - писал Н. М. Коркунов, - Свод, никогда не имевший внутреннего единства, единства содержания, утратил теперь и внешнее единство. Он перестал быть произведением одной руки и даже одного исторического момента» 97).

    При таком положение самое практическое использование Свода стало представлять существенные трудности, т. к. для полноценной работы потребно было иметь все в силе находящие разделы Свода, а как издания разновременные их затруднительно было собрать вместе. В итоге явилась потребность в новом общем издании Свода, которое включало бы в себя все сохраняющие действие разделы прежних изданий. Данная потребность получила удовлетворение через ряд частных изданий (или «изданий неофициальных»), первое из которых было предпринято в 1897 – 1898 гг. товариществом «Общественная Польза» и затем разными издательствами предпринимались едва ли не ежегодно, иногда одновременно несколькими фирмами, но, естественно, именно назначения Свода они восполнить не могли – значение их ограничивалось практическим удобством.

    В процессе разработки судебной реформы главноуправляющий II Отделением бар. М.А. Корф предложил прекратить издание Продолжений к Своду как не совместимое с предполагаемым новым положением суда. По мысли гр. Корфа Продолжения в этой ситуации теряли свой смысл, поскольку теперь право толкования законов признавалось за судом и потому пропадала необходимость в проводимой в Продолжениях взаимоувязки новых норм со старыми положениями Свода – судья отныне должен был сам устанавливать место новелл в общей системе законодательства Империи. Из этих суждений отчетливо видна цель издания Продолжений – приведение новелл в связку с ранее действующими нормами, указание правоприменителям, к каким именно отделам имперского законодательства они относятся (и в этом именно разъяснении видел вред инициатор вопроса – поскольку при издании Продолжений правоприменителям навязывалась позиция II Отделения о месте и значении новелл, связывая не формальным требованием, но по существу практики свободу толкования). Любопытно, что мнение Корфа не было принято не по причинам несогласия с изложенной им позицией, а с указанием на узость взятых им в рассмотрение обстоятельств – основной критик проекта, принц Петр Георгиевич Ольденбургский, отметил, что хотя все это и верно применительно к судам, но ценность Продолжения при происшедших переменах сохраняют для административной практики, каковой нужен такой систематизированный указатель перемен. Однако, как и сам Свод, Продолжения потеряли свое исходное значение, становясь все более похожими на простые, составленные по привычной схеме сводки изданных законоположений – форму, изначально приданную нормативным актам при издании, при кодификации старались не нарушать, включать акты в целости, в этом стремлении игнорируя исходный план Свода с Продолжениями.

    До 1859 г. Продолжения издавались, как и было изначально замышлено ежегодно, в 1859 году (именным указом 29 апреля) было повелено для удобства и быстроты распространения сведений о переменах в Своде Законов издавать Продолжения частями, раз в три месяца, а затем, по окончании года, объединять их в одну книгу. В 1863 году вышло первое Сводное Продолжение, призванное заменять все ранее вышедшие повременные Продолжения (т. е. стать своего рода сводом Продолжений). Свою функцию Сводные Продолжения выполнили не вполне, поскольку включали не все части предшествующих Продолжений, а, стало быть, на практике от последних отказаться вполне было невозможно. К началу XX века действовали Сводные Продолжения, изданные в 1863, 1864, 1868, 1890, 1891, 1893 и 1895 гг., законодательство же с 1895 г. оставалось без таковой кодификационной обработки.

    Продолжения Свода, равно как и сам Свод, издавались вне стандартного законодательного порядка, т. е. без внесения на рассмотрение Государственного Совета, составляясь II Отделением (и его преемниками). Как по порядку изданию, так и по своему действию Продолжения целиком совпадали со Сводом и стало быть ниже сделанные выводы о юридической природе Свода прилагаются к Продолжениям в полной силе.
    фото

    После реформ 1905 – 1906 гг. вновь обострились споры вокруг Свода Законов и его места в российской правовой системе. Если еще Романович-Славатинский сочувственно цитировал слова одного не названного им «государственного человека» что Свод есть «не столько Свод Законов, сколько сборник Высочайших указов [выд. авт. – А. Т.98), то с разграничением формальных источников русского права возник вопрос о возможности продолжения такового издания. С.А. Муромцев в 1907 г. высказался за прекращение на этом основании Свода и переход к обычной системе разрозненного законодательства. Однако уже в 1909 году Гессен был вынужден признать преждевременность этих намерений. Хотя и виня во всем недостаточность законодательных полномочий, предоставленных Думе, не позволявших вскорости выработать систему из ряда кодексов «не требующих дальнейших дополнений» (sic!), тем не менее он указывал, что в системе, где ежегодно регистрируется Сенатом до 4 тыс. узаконений, лишить практику руководства и опоры в принятии решений в виде Свода было бы опасным экспериментом 99). Тем самым и один из лидеров радикального крыла отечественной юриспруденции вынужден был признать практическое удобство Свода, как акта, упорядочивавшего текущее правотворчество и дававшего ключ к его пониманию.

    Примечания

    88) ПСЗ РИ Собр. 2. № 16584.

    89) ПСЗ РИ Собр. 2. № 33140.

    90) Цитович П. Курс… С. 16.

    91) Коркунов Н.М. Значение Свода Законов / Н.М. Коркунов. – СПб.: Типография В.С. Балашова и Ко., 1894. С. 22 – 23.

    92) Урусов Сергей Николаевич, кн. (1816 – 1883) – статс-секретарь, член Государственного Совета, главноуправляющий II Отделением С. Е. И. В. Канцелярии.
    Блудов

    93) Блудов Дмитрий Николаевич, гр. (1785 – 1864) – с 1826 г. товарищ министра народного просвещения и главноуправляющий делами иностранных исповеданий; 1830 – управляющий министерством юстиции; 1832 – министр внутренних дел; 1837 – министр юстиции; 1839 – главноуправляющий II Отделением (по 1862); 1855 – президент Академии Наук; 1861 – председатель Комитета Министров (по 1864); 1861 – председатель Государственного Совета (по 1863). (В ХРОНОСе см. ст. Блудов Дмитрий Николаевич)

     

    94) Реформы 60-х гг. XIX века повлекли еще одно важное последствие для Свода Законов. Несмотря на свое название, последний никогда не включал всей совокупности действовавших в Империи нормативных актов «общего права». Так, в частности, в него не входили положения по ведомству православных исповеданий, образовывавшие самостоятельную группу правовых актов. До судебной реформы судья, в случае неизвестности ему закона или при непонимании им оного (каковая возможность всегда за ним сохранялась) должен был обращаться за разъяснениями в вышестоящие инстанции. Судебная реформа ввела в качестве исходного принцип, что судья не может уклоняться от решения дела по причине незнания закона или отсутствия такового, но данное начало было положено в определенные рамки, а именно, за судьей презюмировалось знание только тех законов, что были включены в Свод или в Полное Собрание. В случае же ссылки одной из сторон на закон, не помещенный ни в один из указанных источников, судебной практикой было выработано следующее решение – сославшаяся сторона, утверждающая, что указанный ею указ является общим законом, а не постановлением или частным разъяснением, не дополняющим и не разъясняющим последний, обязана представить суду список такового указа (т. е. бремя доказывания существования и содержания такового закона возлагалось на ссылающуюся на него сторону процесса) – Кас. реш. 26 окт. и 17 дек. 1875 г. по делу Московской городской управы со Спасо-Андреевским монастырем.

    95) К началу XX века из изд. 1857 г. сохраняли силу следующие разделы: ч. 2 т. II – учреждения гражданского управления казаков; кн. II т. IV – устав о земских повинностях; ч. 2 т. VIII – свод уставов счетных; ч. 1 т. XII – свод уставов и учреждений путей сообщения, устав почтовый, устав строительный; ч. 2 т. XII – свод уставов о благоустройстве в казенных селения, свод уставов о благоустройстве в казачьих селениях, свод учреждений и уставов о колониях иностранцев в Империи.

    96) Свод законов гражданских (ч. 1 т. X) получил новую кодификационную обработку в 1887 г и затем в 1900 г.

    97) Коркунов Н.М. Значение… С. 23.

    98) Романович-Славатинский А.В. Система… С. 247.

    99) Смирнов А.Ф. Указ. соч. С. 437 – 438.

    § 4. ЮРИДИЧЕСКАЯ ПРИРОДА СВОДА ЗАКОНОВ

    Юридическая природа Свода Законов долгое время оставалась за пределами внимания русских юристов – достаточным признавались положения манифеста 31 января 1833 года, предписавшие судебным и прочим государственным местам ссылаться при вынесении решений на статьи Свода (а не непосредственно на те законы, на которые были даны ссылки под статьями). Впервые вопрос был возбужден П. Цитовичем, выставившем тезис: «В Своде гражданских законов 1832 г. заключается 1471 непрерывно-занумерованная статья. Это собственно 1471 новый закон [выд. нами – А. Т.100). Из этого был сделан и следующий вывод, что «…новое издание Свода с изменениями, дополнениями есть издание, т. е. обнародование нового Свода [выд. авт. – А. Т.]. А если так, то в течении 25-лет, с 1833 г. по 1858 г., составлены, обнародованы и вступали в действие один за другим три свода, а не три издания одного и того же свода» 101). Как первый свод отменил действие всех предшествующих законов, так и последующие издания отменяли силу предудущих. Исторические указания под статьями по этому взгляду имели значение исключительно историческое, указывали, откуда именно извлечена норма, но вводилась таковая норма именно с момента введения в действие очередного издания Свода – если она совпадала с ранее действовавшей, то это имело практическое значение (сохранение в неприкосновенности практики), но с точки зрения действующих источников права имел значение только Свод, целиком вытеснявший предшествующие акты 102). Иные правовые акты имели силу только в том случае, если они были изданы после очередного издания Свода и до нового издания (по невключению в который они теряли силу). Важнейшим последствием указанного принципа выступал принятый Цитовичем метод толкования положений Свода – уяснять смысл норм, заключенных в последнем, надлежало исключительно путем имманентной критики. Смыслом статьи признавался тот, «какой она получила из собственного текста, а не такой, какой имели отдельные узаконения, из которых она извлечена» 103). Тем самым историческая критика как юридический метод отвергалась. Кроме того, отмеченные Цитовичем статьи, не имевшие основания в ранее действовавших законах, либо содержавших ложные (или, как выразился сам исследователь, «напрасные») отсылки, именно через признание Свода законом получали силу наравне с нормами, выведенными историческим путем (таковое различение норм имело значение только в связи с вопросом о формировании Свода, но никак не затрагивало силы действия различных по происхождению постановлений его). Важной опорой для мнения, высказанного Цитовичем, послужила резолюция Государственного Совета по рассмотрении вопроса о введении Свода Законов в действие. Ею было решено «издать Свод в виде законов, коими в решениях исключительно руководствоваться должно». Позиция Цитовича не получила в ближайшее время сколько-нибудь значительного обсуждения в юридической литературе, а сам вопрос об источниках либо решался в наиболее общем смысле, либо же (как, в частности, в работе Романовича-Славатинского 104)) прямо воспроизводились взгляды Цитовича, признанного авторитетом в сфере формальных источников русского права 105).

    Вопрос о юридическом статусе Свода Законов был вновь поднят в 1894 году в публикации Н. М. Коркунова. Он указал, что взгляд Цитовича покоится на признании Свода инкорпорацией, аналогичной Юстинианову Своду 106) (такой образчик был избран самими создателями этого законодательного акта), т. е. в признании историчности акта с точки зрения генетической, но с формально-юридической начинающей новый отсчет существования правового механизма. Доводы Коркунова против точки зрения Цитовича распадаются на три группы:

    1) Относящиеся к порядку издания Свода, как не прошедшего общим законодательным порядком, но возымевшим действие без утверждения Государственного Совета. Особо подчеркивалось, что в 1832 г. на рассмотрение Гос. Совета был вынесен исключительно вопрос о введении в действие Свода и о силе его; обсуждения же по существу не было (и не планировалось ни на одной из стадий кодификационных работ II Отделения), поскольку Свод не должен был вводить каких-либо перемен, а прямо и точно воспроизвести смысл наличного законодательства. Последующие же издания Свода (1842 и 1857 гг.) вовсе не вносились в Гос. Совет. Кроме того, Коркунов указал на содержащуюся в Журнале Государственного Совета 1833 г. резолюцию о проведении негласной ревизии Свода «для поверки при производстве новых дел, не откроется ли каких противоречий между законами, в Своде приведенными, или пропусков», что было бы невозможно, признавайся Свод собственно законом, отменившим все предшествующие.

    2) Основывающиеся на толковании манифестов 1833, 1842 и 1857 гг. о введении в действие соответственно 1-го, 2-го и 3-го изданий Свода Законов. По мнению Коркунова, противоречив был сам исходный текст манифеста 31 января 1833 г., в п. 2 которого за Сводом признавалось значение нового закона, а п. 4 – одной только новой формы старых законов 107). Далее, разбирая Правила о силе и действии законных книг, Коркунов остановился на п.1, устанавливавшим, что «Свод имеет восприять законную силу» 108). Исследователь не согласился с тем, что данное выражение тождественно с признанием Свода законом, утверждая, что «Законную силу имеют не законы, а то, что основано на законе: судебные решения, правительственные распоряжения. Если надо указать, что данный акт есть закон, за ним признают не законную силу, а силу закона» 109).

    3) Исходящие из а) сложившейся практики применения Свода Законов и б) работ II Отделения Собственной Е. И. В. Канцелярии:

    a. Касательно первого Коркунов отмечал, что новые статьи Свода и Продолжений к нему признаются действующими не с момента опубликования Свода и Продолжений, но «с момента обнародования тех узаконений, из которых они извлечены» 110).

    b. Практика II Отделения показывала, что прямо предполагаются исправления текста Свода в случае уклонения его от актов, послуживших исходными, равно в случае технических ошибок (например, опечаток), так и при кодификационных промахах, т. е. когда при кодификационном обобщении случалось исказить или передать в неполном объеме смысл исходного акта. Например, во внесенном в 1885 г. в Государственный Совет представлении Кодификационного Отдела о плане его трудов по разработке Свода Законов, прямо указывалось, что «так как в новом издании столь обширного и сложного сборника нельзя не предвидеть неточностей, ошибок и редакционных недосмотров, то само собою разумеется, что эти ошибки, неточности и недосмотры не должны быть обязательны для практики» 111). Подобной же была и практическая позиция российской цивилистики, считавшей не только возможным, но и прямо необходимым восстанавливать исходный смысл законоположений при кодификационных погрешностях против оного. Таково было, в частности, мнение Е. В. Васьковского, на основании сличении норм Свода с исходными положениями, заключенными в ПСЗ, установившим в качестве правильного чтения ст. 440 т. X ч. 1 112) иное, чем было внесено в официальный текст, при этом не считавшего нужным для придания своей позиции реального, практического значения получения какой-либо санкции данной восстановительной правки 113).

    Данные аргументы, сведенные воедино, совершенно разрушили концепцию Цитовича, показали равно ее теоретическую несостоятельность и противоречие со сложившейся в отечественном праве практикой применения Свода. Коркунов же, однако, не ограничиваясь одной критической задачей, попытался дать положительно определение того, чем собственно является Свод Законов, каково его место и значение в системе источников права Российской Империи. Обратившись к материалам Государственного Совета и Министерства Внутренних Дел, в первую очередь к тем из них, что касались ситуаций расхождения теста Свода и законов, на коих он основан и обсуждавших вопросы надлежащих мер в указанных ситуациях, автор пришел к выводу, что при издании Свода «всеми принималось, как бесспорное положение, что Свод только новая форма изложения прежних законов, имеющая силу и значение лишь настолько, насколько в ней верно передается содержание подлинного текста законов» 114). Своду были присущи такие качества, как 1) ориентация на изложение только действующих законов, каковое 2) имеет силу под условием их тождества с действительным текстом законов и как таковое 3) получает силу обратного действия 115). Все эти особенности, по мнению Коркунова, есть черты, присущие не собственно законам, но актам их толкования, почему и Свод в целом должен был быть признан актом толкования 116) и именно в таковом качестве применяться, чему de facto соответствует практика, не формулируя данный вывод ясно и отчетливо.

    По существу вывод Коркунова, что Свод Законов есть акт аутентичного толкования законов, является подведением неизвестного, впервые встреченного в правовой практике явления под ближайшее известное. Указание Коркунова на различие «силы закона» и «законной силы» применительно к законодательству 30-х годов XIX века, т. е. в отсутствие выработанной, единой терминологии, носит, как мы полагаем, софистический характер, что, впрочем, осознает сам автор, дополняя свои соображения иными доводами, не решаясь положиться единственно на произведенное им размежевание.

    Позиция Коруконова по Своду связана во многом с его теоретическими (изложенными выше) воззрениями на определение закона по русскому праву. Искусственно признав только Гос. Совет единственным и необходимым посредствующим органом в наличном законодательствовании, Коркунов преувеличил значение факта непрохождения Свода через процедуру рассмотрения Гос. Советом, проигнорировав фактическое многообразие форм и методов законотворчества в тогдашней России, имевших только один неизменный признак – Высочайшее утверждение.
    Более того, сама роль «аутентичного толкования» даже в современной Коркунову правовой теории спорна (ныне аутентичное толкование, по меньшей мере в российской правовой системе, явление неведомое). Ведь по мнению ряда видных теоретиков права аутентичное толкование, исходящее от законодательной власти, есть новый закон и, соответственно, влечет правовые последствия, равные с актом законодательным (единственная его специфика – в автоматическом придании обратной силы, для которого в прочих случаях требуется непременное прямое указание в самом акте).

    Именно фактография, приводимая в статье Коркунова, приводит к признанию Свода актом с непроясненным статусом, причем неясность эта проистекает не из двусмысленностей манифеста 31 января 1833 года, но из позиций самих участников подготовки названного манифеста. В итоге мы приходим к выводу, что встретили явление, в равной мере не укладывающееся как в западноевропейскую, так и в российскую правовую теорию конца XIX – начала XX вв. Никакими предшествующими актами оно не было предусмотрено и аналогичных феноменов не наблюдается как в современной Своду, так и в последующей правовой действительности.

    Единственным возражением здесь может явиться то, что мы, признавая уникальность Свода, уклоняемся от ответа на вопрос о его квалификации, оставляем встреченный нами феномен необъясненным. Ответить на это столь резонное возражение мы можем только следующее – признание новизны, экстраординарности явления также есть акт его познания и (как мы полагаем) более благоразумный, чем искусственная его подгонка под намеченную схему. Сказав все это, нам надлежит теперь указать хоть некоторые базовые признаки Свода.

    Во-первых, сколь бы юридически точна не была позиция Коркунова касательно юридического статуса 1-го издания Свода Законов, однако большая часть ее практических выводов основывается на только им впервые опубликованном Высочайше утвержденном Мнении Гос. Совета 30 января 1836 г. Поскольку данный документ на повседневную практику никакого влияния не имел и иметь не мог, то приходится признать, что выяснению реального места Свода изд. 1832 г. он способствовать не может. А сама практика явным образом рассматривала Свод как закон, на который только и надлежит опираться в дальнейшем, чему находилась опора и в цитированной выше ст. 2 Манифеста 31 января 1833 года; таким же было и единодушное (до Цитовича молчаливое, а им явственно и с крайними выводами заявленное) мнение отечественной юридической науки. Тем самым de facto уж бесспорно (хотя de jure, как продемонстрировано Коркуновым, несколько сомнительно) Свод изд. 1832 года был понимаем и применяем как закон.

    Во-вторых, далека от реального положения вещей и позиция Цитовича по юридической квалификации двух последующих изданий Свода. Нигде во всей знакомой нам российской правоприменительной практике не встречается указания на признание 2-го и 3-го изданий Свода новыми законами. Напротив, единодушным было положение об обратном действии этих изданий, как только новой формы законов, действующих с момента их издания. На это указывает и сам Цитович, противопоставляя свое мнение тому «как обычно думают». Следует согласиться, как нам кажется, с позицией В. И. Синайского, полагавшего новым законом единственно Свод изд. 1832 г., за остальными же изданиями такового статуса не признававшего и добавившего к выше приводимым доводам также и то соображение, что только Свод изд. 1832 г. явился переработкой действовавших до того законов, во все же последующие издания вносился буквальный текст статей 117).

    В-третьих, характеризуя практику толкования статей Свода надобно отметить, что она никогда не следовала требования «герметического» толкования, выдвинутым Цитовичем; напротив, устойчивым и преобладавшим вплоть до конца Российской Империи методом выступало толкование историческое, основным проводником которого стал «Курс гражданского права» К. П. Победоносцева и который оказался воспринят как стандарт большей частью практикующих юристов (отметим, в частности, что историческому методу оказался не чужд и Сенат, регулярно прибегавший к нему в обосновании своих решений 118) ). К избранию такового метода прояснения положений Свода подталкивала самая модель его построения, где каждая статья сообщалась историческими ссылками 119).

    В заключение можно заметить, что сами трудности с определением места акта в правовой иерархии не составляют какой-либо исключительной черты русского права. Так, даже в гораздо более развитом праве остзейских губерний строгой иерархии источников не существовало и к середине XIX века – применялся, как писал один современник, любой закон, лишь бы он подходил к ставшему пред судьей случаю, не разбирая местный ли это закон или иноземный, отменен ли он последующими узаконениями, вообще имеет ли государственную санкцию. На таком фоне неясности, окружающие Свод, уже не выглядят столь удивительными.

    Примечания

    100) Цитович П. Курс… С. 8.

    101) Там же. С. 15 – 16.

    102) Цитович писал: «Как Уложение 1649 г., так и позднейшие узаконения отменены Сводом вполне, ибо: a) что касается тех частей Уложения 1649 г. и тех позднейших узаконений, из которых не извлечено статей для Свода, они признаны потерявшими силу ко времени составления Свода… Что же касается b) тех частей Уложения и тех позднейших узаконений, из которых извлечены для Свода, они отменены, потому что заменены последними» [Цитович П. Курс… С. 8.].

    103) Там же. С. 10.

    104) Романович-Славатинский А.В. Система… С. 215 – 230.

    105) П. Цитовичем едва ли не впервые в русской правовой литературе был рассмотрен (с надлежащей подробностью) вопрос о сфере действия законов в пространстве и во времени, по кругу лиц и т. д., причем в качестве теоретической основы оказались избраны труды германских теоретиков права, чьи взгляды были применены к наличным положениям русских законов. Соответственно, в указанной работе Цитовичем сочетались методы догматической и критической разработки материла, с приложением выводов в порядке de lege ferenda. В том же году в Санкт-Петербурге вышла работа Кронида Малышева, где аналогичная задача была исполнена на материалах также и местного права Российской Империи. Выводы данных публикаций не пересматривались вплоть до начала XX века.

    106) Коркунов Н.М. Значение… С. 6.

    107) Там же. С. 11.

    108) Для Цитовича данный фрагмент послужил одним из оснований для безоговорочного признания Свода законом.

    109) Коркунов Н.М. Значение… С. 19.

    110) Там же. С. 6.

    111) Цит. по Коркунов Н.М. Значение… С. 6.

    112) Имелся в виду тот фрагмент ст. 440, где говорится «малые, но судоходные речки», тогда как в послужившем ему источником законе 16 ноября 1810 г. (ст. 5) было сказано «малые несудоходные речки».

    113) Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. Вып. I: Введение и общая часть / Е.В. Васьковский. – СПб.: Издание Юридического книжного магазина Н.К. Мартынова, 1894. С. 29.

    114) Коркунов Н.М. Значение… С. 19.

    115) С точки зрения создателей Свода здесь вообще не уместно говорить об обратном действии (почему и вопрос этот при его утверждении сколько-нибудь активно не обсуждался), поскольку Свод мыслился только как приведение в систематический порядок наличного законодательства, без каких-либо перемен в оном, а стало быть, не должен был порождать проблемы применения его законоположений к ранее возникшим отношениям. Когда же таковые проблемы действительно возникли (в ближайшие несколько лет по утверждении Свода), то они были решены путем обращения к тому законодательству, на котором Свод был построен – т. е. квалифицированы как редакторские промахи (однако прямо таковые промахи признаны не были – и все данные решения были проведены в частном порядке, по отдельным делам, дабы не подрывать авторитета и общественного убеждения в полноте Свода).

    116) Коркунов Н.М. Значение… С. 19.

    117) Синайский В.И. Русское гражданское право / В.И. Синайский. - М.: Статут, 2002. С. 79 – 80.

    118) Например, Реш. 1, 2 и Касс. Деп. П. С. 1890 г. № 5; Реш. П. С. Общ. Собр. 1, 2 и Касс. Деп. П. С. 7 октября 1891 г. № 19 и др.

    119) Известная работа М.В. Шимановского (Первая часть десятого тома с ее историческими основаниями. Вып. 1. Казань, 1870; Вып. 2. Казань, 1872) была продиктована, как пояснял сам автор в предисловии, целями в том числе практическими – а именно, нуждами толкования.

    § 5. ОЦЕНКА СВОДА ЗАКОНОВ В РУССКОЙ ЦИВИЛИСТИКЕ

    Если не считать первых хвалебных полуофициальных отзывов и нейтрального внимательного отношения к Своду со стороны К. П. Победоносцева, то приходится сказать, что общая оценка Свода в отечественной правовой литературе 70- х гг. XIX – начала XX вв. была по преимуществу критической. Наиболее последовательно против Свода выступили К. Д. Кавелин и П. П. Цитович. С точки зрения Кавелина «Первая часть X-го тома свода законов, содержащая в себе «законы гражданские», как известно, не удовлетворяет самым скромным требованиям. По содержанию оно гораздо более принадлежит к истории законодательства или даже к археологии, чем к юриспруденции» 120). По его мнению Свод гражданских законов «представляет нечто невообразимо хаотическое, ставит наши новые суды в тупик, сбивает их с толку и не дает выработаться и сложиться у нас правильной, стройной, последовательной судебной практике, составляющей всюду необходимую опору при применении закона и естественное его дополнение» 121). Однако, свои критические выпады против способа кодификационной обработки, принятой II Отделением, который сравнивал с «переплетным мастерством», Кавелин соединял с недовольством теоретической схемой расположения гражданско-правового материала, разбирая ее с позиций собственной, еще более сомнительной модели 122), на что и переносил основной упор и что естественным образом ослабляло значение его критики.

    Гораздо более обстоятельно против Свода высказался Цитович, выделивший следующие основные его недостатки: 1) уделение основного внимания недвижимым имуществам при крайне слабом и отрывочном регулировании движимостей, 2) сословный характер гражданско-правовых положений Свода, 3) казуальность формулировок, взятых из отрывочного по своему свойству российского законодательства XVIII – начала XIX вв., восприятие решений, принятых по частным поводам без достаточной их переработки. Острие критики Цитовича было направлено на несогласие действовавшего Свода с «европейским кодексом» (sic!), идеалом же критику представлялось французское право и германская доктрина – любые отступления от оных и подвергались разносу (как, в частности, за несогласие с западными законодательствами были разгромлены положения о раздельном имуществе супругов и имущественной самостоятельности женщины по русскому праву – «противные идее брака, чуждые испоконному правосознанию русского народа, невозможные на деле. […] Понятно, что своими постановлениями Свод мало содействовал развитию семьи в учреждение, огражденное от заразы и подмеси различных нечистых прикосновений» 123) ).

    Наиболее полный перечень «общепризнанных» претензий т. н. «прогрессивно настроенной» отечественной цивилистики к ч. 1 т. X Свода был составлен уже в конце XIX века Е. В. Васьковским (примечательно, что автор счел нужным поместить его в базовом, элементарном курсе гражданского права). Недостатки, с точки зрения автора, были следующие 124):

    1. Неполнота Свода. Отсутствие в нем ряда важнейших положений о движимостях, по опеке и в особенности касательно обязательств.
    2. Казуистичность.
    3. Устарелость – не соответствие массы положений Свода, в особенности касающихся брачных, семейных и наследственных отношений, современному автору быту.
    4. Несамостоятельность – «большинство статей X т. или вовсе не основаны на исторических источниках или не вытекают из тех узаконений, на которые в них сделаны ссылки».
    5. Плохая редакция – «система не выдержана; под одной рубрикой собраны нередко совершенно разнородные статьи; терминология сбивчива и неточна; язык неясен».

    Год спустя после выходя учебника Васьковского появилась знаменитая статья М. М. Винавера, в которой он утверждал, что Свод гражданских построен на заимствованиях из зарубежных законодательствах, что собственно оригинального и исторического в нем весьма мало, а сами заимствования сделаны без толку, понимания, должного разбора, из-за чего подчастую искажают смысл переносимых норм. Критика Винавера была резкой как по тону, так и по существу, что вытекало из самой цели публикации, носившей не столько исследовательский характер, сколько призванной доказать, что сам Свод далеко не является, как принято было думать, органическим порождением русской правовой жизни, оказываясь только плохой компиляцией ряда зарубежных законодательств (в большинстве – Французского ГК), разрозненной хаотическими выписками из прежних узаконений, а через доказательство этого – снять возражения принятию Гражданского Уложения, прямо ориентированному на западные образцы 125).

    Тем не менее изложенная негативная позиция в отношении Свода была далеко не единственной. Во-первых, отметим позицию Н. Л. Дювернуа, хотя и не отрицавшего негативных моментов Свода, однако полагавшего его естественной стадией на пути к появлению подлинного органичного гражданской жизни Российской Империи Уложения, позитивным компромиссом между стремлением к унификации законодательства и внутренней неготовностью к тому общества 126). Несколько сходное мнение высказывал и Шимановский, сам бывший горячим сторонником унификации имперского права и издания единого Уложения 127). Он писал: «Главный недостаток лиц, нападающих на Свод, по нашему мнению, состоит в том, что эти господа забывают, что редакторы при составлении Свода имели известную цель и должны были руководствоваться известными правилами, а потому, если можно говорить о недостатках Свода и относить их к редакторам его, и главным образом графу Сперанскому, то лишь в такой форме: насколько задача им исполнена; удовлетворяет ли их работа заданной им программе; но ни в коем случае не касаться тех недостатков Свода, которые он имеет, как законодательный памятник вообще» 128). Т. е. по существу он предлагал критикам сойти с внеисторической точки зрения и учесть реальные условия появления Свода, готовность как власти, так и общества к иным, быть может с абстрактной точки зрения гораздо более стройным и удобным законодательным решениям, но каковые не могли бы эффективным образом быть применены в России.

    Если защита Свода Шимановским носила по преимуществу исторический характер и касательно современной ему ситуации он в целом присоединялся ко взглядам критиков, то Л. А. Кассо взял под защиту именно современное ему положение вещей. Он полагал, что «неудобства, связанные с сохранением нашего свода гражданских законов, значительно смягчаются успешною работой судебных учреждений» 129), а вся его деятельность равно как историка, так и догматика права свидетельствует о бережном и глубоком отношении к исторически сформировавшемуся праву Российской Империи, с опасением рьяных реформаторских стремлений части юридического сообщества, стремившегося не только перестроить русское гражданское право, но и ликвидировать партикуляризмы, зачастую без достаточного знания последних.

    После этого, по необходимости краткого, обзора взглядов виднейших русских юристов на Свод законов гражданских, мы чувствуем необходимость изложить и собственную позицию. В целом мы разделяем мнение Л. А. Кассо и полагаем, что Свод законов гражданских, при всех действительно существующих недостатках, во-первых, сыграл огромную историческую роль в становлении отечественной юриспруденции, получившей твердую опору в едином акте, а не в множестве разрозненных и подчастую неизвестных даже Сенату частных постановлений. Свод Законов также оказал и преобразующее влияние на отечественную науку права, получившую впервые сводный законодательный материал, вполне удобный для его догматической разработки.

    Во-вторых, именно Свод выявил ту пробельность регулирования, что ставили ему в упрек критики. Сведение большей части правового материала в единый акт (в него не были включены только законоположения по военному и военно-морскому ведомствам, также по ведомству православных исповеданий и значительная часть положений по Министерству Императорского Двора) как раз и позволила увидеть недостаточность существующих положений по отдельным разделам права, вызвав как законодательную работу по их устранению, так и несколько позже (с судебной реформы 1864 г.) привлеча средства судебной практики и доктрины. Признавал это и такой суровый критик Свода, как Е. В. Васьковский, отмечавший, например, что хотя в Своде и отсутствует общее положение о правоспособности, но фактически оно выведено доктриной и стало правовой реальностью не меньшей, чем прямо фиксированная норма 130).

    В-третьих, такой часто выставляемый недостаток т. X Свода как отсутствие в нем общей части, наш законодательный памятник разделяет не только с предшествовавшим ему Прусским земским уложением 1794 г., но и со столь популярным в русских юридических кругах ФГК 1804 г., а равно и со знаменитым Швейцарским ГУ 1907 г. В то же время в Германии, гражданское уложение (1896 г.) которой впервые обстоятельным образом выделило общую часть, рядом крупных немецких цивилистов рассматривается как неудачное законодательное решение, существенно осложнившую путем такового «вынесения за скобки» работу юриста 131). Как бы в конце концов не решался вопрос об общей части, он остается вопросом юридической техники, большего или меньшего удобства принятой законодателем схемы компоновки материала и никак не может быть существенным критерием оценки законодательного акта, исключая уж совсем вопиющие случаи.

    В четвертых, для адекватной оценки т. X Свода Законов есть смысл сравнить его с одновременными актами. Разумеется, при сопоставлении с Code Civil или с Австрийским гражданским уложением 1811 г. сравнение выйдет явно не в пользу отечественного акта. Однако, если взять сопоставимые (в целом превосходившие Россию) по уровню развития страны, то итог окажется существенно иным. Во-первых, при всех достоинствах АГУ как законодательного акта, можно сказать, что он оказался излишне хорош, чтобы быть примененимым и по замечанию немецких исследователей, влияние на правовую жизнь Австрии АГУ стало оказывать только после 1848 г., а в соответствие с социальными и экономическими реалиями австрийской жизни оно пришло только в 1870-х – 1880-х гг. Прусское земское уложение, по казуальности и зацикленности на регулировании земельных отношений далеко превосходившее Свод законов гражданских, действовало в Пруссии вплоть до 1900 г.; совершенный анахронизм еще в начале XIX века (если принимать его текст буквально и не учитывать последующие законы и, что особенно важно, толкования, данные судебной практикой), Общее Уложение Шведского Королевства 1734 г., остается в силе в Швеции и Финляндии и по сей день.

    В-пятых, обычно предъявляемой претензией Своду было сохранение местных партикуляризмов, допущение существования параллельно общему праву массы местных изъятий. Однако позволительно усомниться в обоснованности критики этого рода. Не говоря уже о таких странах партикулярного частного права, как США (где каждый штат обладает собственным гражданско-правовым законодательством) или Великобритании (где одновременно действуют по меньшей мере четыре правовых системы), существенная автономность отдельных территорий в сфере частного права присутствует и в современном испанском гражданском праве. Если же мы обратимся к ситуации 20-х – 30-х гг. XIX века, то, исключая скандинавские страны, единственным государством в Европе, имевшим единое для всех своих граждан цивильное право была Франция. Даже к началу XX века ситуация во многом оставалась той же – например, в Германии, только что принявшей ГУ, данный акт предполагал существование массы местных изъятий и специальных положений, в первую очередь направленных на регулирование сословного землевладения (ситуация, весьма близкая российской). В Австрии, правда, ГУ приобрело значение единого акта, вытеснившего партикуляризмы, но во многом произошло это за счет исключения из сферы его действия всей венгерской половины двуединой монархии.

    Подводя некоторый итог вышесказанному, можно заключить, что столь негативная оценка Свода значительной частью русского юридического сообщества была связана, с одной стороны, с некритическим отношением к западному праву (при добавляющейся способности замечать там единственно те элементы, что укалывались в систему собственных ожиданий), а с другой, с преувеличенной оценкой роли закона при недооценке роли права.

    Примечания

    120) Кавелин К.Д. Русское гражданское уложение / К.Д. Кавелин. – СПб.: б/и, 1882. С. 1.

    121) Там же. С. 2.

    122) Как известно, К.Д. Кавелин относил к области гражданского права все отношения по имуществу, соответственно, полагая нужным включить в Свод и науку гражданского права отношения по сбору податей, по прочим имущественным повинностям и т. д., т. е. все вообще, что связано с имущественным оборотом и статикой. Как ни странно, столь экстраординарные взгляды вызвали серьезную полемику, и хотя ни один другой из крупных отечественных цивилистов не счел возможным присоединиться к взглядам названного автора, но практически каждый полагал должным выступить с их критическим разбором. Наиболее корректен и нацелен на понимание ценных исходных начал построений К.Д. Кавелина в связи с историей движения правовой мысли разбор Н.Л. Дювернуа, предпринятый им в 1-м выпуске Чтений по гражданскому праву (4-е изд., 1902 г.).

    123) Цитович П.П. Курс… С. 22 – 23.

    124) Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. Вып. I. С. 38.

    125) Винавер М.М. К вопросу об источниках X тома Свода Законов / М.М. Винавер. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1895.

    126) Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. Т. I. Вып. 1. С. 222 – 232.

    127) Шимановский М.В. О местных законах Бессарабии. Вып. 1: Общие вопросы / М.В. Шимановский. – Одесса: Типография «Одесского вестника», 1887.

    128) Шимановский М.В. Первая часть десятого тома… Вып. 1. С. XXXII – XXXIII.

    129) Кассо Л.А. Источники… С. 14.

    130) Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. Вып. 1. С. 47.

    131) Цвайгерт К. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. Т. I / К. Цвайгерт, Х. Кетц. – М.: Международные отношения, 2000. С. 225.

    ЧАСТЬ II
    МЕСТНЫЕ ЗАКОНЫ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ
    ГЛАВА 3
    ПРАВО ОБЩЕЕ И ПРАВО МЕСТНОЕ

    Статьи 47 и 48 Основных Законов Российской Империи подразделяли существующие законы на общие и местные. Ст. 48 Основных Законов была формулирована следующим образом: «Изменения в общих законах именуются законами местными. Заимствуя силу свою так же, как и законы общие от единой Власти Самодержавной, они простираются на те только губернии и области, коим особенно предоставлены, и объемлют токмо те случаи, на кои именно, как изъятие из общих правил, постановлены; во всех же других случаях действие общих законов Империи сохраняет и в сих губерниях и областях полную свою силу». Т. е. общие законы по отношению к местным имели значение субсидарных, но значение их для отдельных провинций России было различно, в зависимости от полноты местного права и направленности местных судебных учреждений. Л. А. Кассо писал, что вопрос о субсидарном значении права общеимперского «имеет для губерний… остзейских скорее теоретический интерес; в жизни же он вряд ли может возникнуть, т. к. сборники этих территорий несомненно полнее нашего гражданского свода и случаи ими не нормированные вряд ли найдут свое решение в статьях 1 части X тома» 132). В Бессарабии же применение общеимперского права было стандартной, даже навязчивой практикой, а на территориях остзейских, как было справедливо отмечено Кассо, практически исключалось, что было связано также и с автономностью прибалтийского юридического сообщества, стремившегося не выходить за пределы своего, местного права, получившего начиная со 2-й четверти XIX века и солидную научную разработку.
    Кроме того, субсидарное применение общего права претерпевало значительные перемены в зависимости от общеимперского курса – моменты усиления унификационных стремлений сменялись терпимым или даже покровительственным отношением к местным особенностям, а в связи с этим менялась и судебная практика, то нацеленная на всемерное усиление общих начал, то прилагавшая даже некоторые усилия к развитию (а не только к сохранению) местных институтов гражданского права. Данные вопросы будут конкретнее рассмотрены ниже, при анализе отдельных местных систем источников права.

    Каждая из местных систем гражданского права характеризуется в числе прочего спецификой ее источников и рассмотрение их через призму кодификационных работ позволяет понять отношение российского правительства к существующим системам, его признание или непризнание тех или иных форм объективации права. В кодификационных проектах 30-х годов XIX века предполагалось, помимо общего Свода Законов, издание также двух местных сводов, а именно для губерний остзейских и для западных губерний, «от Польши возвращенных». Кроме того, выдвигался также проект кодификации бессарабского гражданского материального и процессуального права, наименее, однако, из всех трех продвинувшийся в осуществлении. Таким образом, все три партикулярных правовых системы, интересующих нас в данной работе, были охвачены кодификационным планом и получили в его рамках осмысление как с позиций содержания, так и формы правовых установлений.

     

    § 1. ПРАВО ЗАПАДНЫХ ГУБЕРНИЙ

    Наименьшие отличия от общего права с точки зрения системы источников представляло право западных губерний – применительно к ним имелся масштабный законодательный материал, в точном соответствии с которым (по меньшей мере, в принципе) должно было отправляться правосудие и задача кодификаторов, призванных отразить реально существующее положение вещей, без каких бы то ни было перемен, состояла в сводке всех законов, не отмененных последующими узаконениями. В этом плане, с точки зрения русской государственной власти, система источников права западных губерний в существе своем не отличалась от права собственно русского.

    Таким образом, правовые источники, признанные русской государственной властью, относились исключительно к сфере законодательства, однако в свою очередь они подразделялись на две группы по территории, на которую распространялось их действие, а именно на сферы действия 1) польского и 2) литовского права, причем местные, литовские юристы (по меньшей мере, те из них, кто был привлечен к работам II Отделения) были склонны скорее подчеркивать различия этих двух правовых систем, чем обращать внимание на их базисное единство. К первой группе относились территории, по Люблинской унии ставшие коронными, на которых продолжалось действие прежних, в самой Литве уже отмененных или измененных, литовских законов (в первую очередь – 2-го Статута 1566 г. – т. н. «Волынского», поскольку он сохранил свою силу в воеводствах Волынском, Киевском и Брацлавском, отошедшим к Польше в 1569 г.), но новые законы, принимаемые в отношении Польши, распространялись на них автоматически и в полной силе. Ко второй группе принадлежали земли, оставшиеся за Литвой и сохранявшие в составе Речи Посполитой известную правовую автономию.

    Специфика действующего в западных губерниях права по составу источников была связана также с обычным образом действия русских властей по присоединению новых территорий Речи Посполитой, а именно с провозглашением неизменности наличных законов и обычаев, привилегий присоединяемых территорий на момент вхождения их в состав России. Поскольку между разделом 1772 года и разделами 1793 и 1795 гг. прошло чуть более двадцати лет, то за это время местное право продолжало развиваться, а, следовательно, и между материальным правом областей, присоединенных к России по I-му разделу, и областей, отошедших к России в 1793 и 1795 годах в ряде случаев произошло расхождение. Так, в частности, по сеймовой «конституции 1776 года, специально Литовской, было отменено магдебургское право во всех городах, кроме специально изъятых. Эта конституция, очевидно, не могла ни в чем изменить положение белорусских городов, в то время уже принадлежавших России. После 1793 г., когда вся территория Литвы оказалась под русским владычеством, это различие юридического положения городов сказалось с полной очевидностью» 133).

    Источники права западных губерний были суть следующие (с учетом оговорок, сделанных выше) 134):

    1. Литовский Статут. Вступил в действие с 1-го января 1530 г. В 1566 г. утвержден 2-й, «Волынский» Статут. Пересмотренный статут (т. н. 3-й) утвержден в 1588 г., 28-го февраля и напечатан по-русски (три последовательных издания братьев Мамоничей 135) ), а в 1614 – на польском языке. Дальнейшие попытки пересмотра оказались безуспешны, так что Статут 1588 г. сохранял свое действие и вследствие преобладания польского языка все дальнейшие переиздания производились именно на нем – в 1619, 1648, 1694, 1744 и 1786 гг., причем в примечаниях к отдельным артикулам приводились позднейшие сеймовые постановления. В 1811 году был сделан русский перевод с издания 1786 г., приобретший на практике значение официального 136), хотя de jure таковым издание 1811 г. не являлось – Нольде писал: «нельзя найти ни в самой книге, ни в Полном Собрании Законов никакого акта, который придавал бы этому изданию обязательную силу. […] Самое правильное для него название – «казенный» перевод; на большее он и не претендовал» 137).

    2. Памятники польского парворазвития – т. е. акты польской законодательной власти и кодификации польских обычаев.

    a. Древнейшим сборником является Вислицкий статут 1374 г, затем статуты Вартские, Владислава Ягеллы (1423), Пиотрковские и Корчинские, при Казимире IV (1447 и 1465), Нешавские и Опокские (1454), дополненные при Иоанне Альберте (1496), статуты Сигизмунда (1507 – 1543).

    b. Сеймовые конституции. Издавались систематические, алфавитные и хронологические сборники таковых конституций, из которых наиболее авторитетным стало издание ордена (Варшавских) Пиаритов – в течение 50 лет (1732 – 1782) они выпустили 8 томов собрания актов польского законодательства (получившее известность под названием Volumina legum), доведя издание до 1780 года. Это издание приобрело de facto статус официального.

    c. Решения Непременного Совета, хотя формально имевшие значение исключительно разъяснений затруднений практики, но приобретшие значение авторитета в законодательных вопросах. В ряде случаев решения Непременного Совета признавались и русскими высшими судебными инстанциями обязательными нормами.
    d. Местные законы (значимы, поскольку иногда применялись и за пределами территорий, для которых были изданы – Прусская корректура, в частности, учитывалась и в решениях Правительствующего Сената):
    i. Мазовецкие изъятия, сборник 1576 года.

    ii. Прусская корректура (Ius terrestre nobilitatis Prussiae correctum), собрание норм, распространявшихся на Западную Пруссию, по Торнскому договору 1466 г. отошедшую к Польше. Утверждена на сейме 1598 года.

    3. Магдебургское или «немецкое» право (jus theutonicum). В 1387 г. пожаловано Вильно, затем было распространено и на другие города. Помимо собственно магдебургского права получило некоторое распространение т. н. хелмское или хелминское право, являвшееся местной разновидностью магдебургского права. Свое название оно получило по имени г. Хелмно или, по-немецки, Кульм, входившего в состав владений Тевтонского ордена. Магдебургское право применялось почти во всех городах Польши и Литвы, и, помимо норм, посвященных регулированию городской автономии, содержало и собственно нормы частного права, разработанные довольно подробно. Таким образом, к моменту присоединения литовских городов к России в них действовала довольно единообразная правовая система. Но, как уже упоминалось выше, после I-го раздела Речи Посполитой, в 1776 г. сеймовым постановлением действие магдебургского права почти во всех литовских городах было отменено; оно было сохранено только за городами Вильно, Лида, Троки, Ковно, Новгородок, Волковыск, Пинск, Минск, Мозырь, Брест-Литовский и Гродно. Однако, данное постановление в первую очередь было обращено на прекращение городской автономии, на включении их в единую государственную систему, в рамках целого цикла реформ, направленных на повышение управляемости польского государства. Частноправовые же постановления фактически сохранили свое действие, но уже в качестве обычного права, чему способствовало и отсутствие альтернативной выстроенной, детально разработанной системы частного права. Кроме того, сеймовая конституция 1776 г., как специально литовская, не имела силы в коронных провинциях, следовательно, не касалась городов, лежащих в тех местностях, из которых впоследствии были образованы губернии Волынская, Подольская, Киевская и часть области Белостокской, относительно которых разрешение вопроса о будущем магдебургского права принадлежало уже усмотрению русской государственной власти.

    С присоединения западных губерний к России шел ползучий процесс унификации партикулярного прав с общерусским. В 1831 году в Белоруссии (буквально – на территории губерний Могилевской и Витебской) было отменено действие прежних, от Польско-Литовского государства унаследованных источников права и введено общеимперское 138). Таким образом сфера действия литовского права существенно сузилась, но и в остальных губерниях, где таковой отмены произведено не было, общеимперское право существенно теснило местные источники. Это явственно видно по проекту Свода местных законов Западных губерний, составленным во II Отделении под руководством И. Н. Данилова 139) – вместо целостной системы права перед нами оказывается набор лоскутков, перемежающийся ссылками на общерусские законы, действие которых было распространено также и на эти губернии, либо же на специальные законы, принятые исключительно в отношении западных губерний, но вводивших общерусские положения 140). Для приведения в порядок ставшей к началу XIX века с учетом еще и русских новелл совершенно запутанным системы права западных губерний и был создан проект местного Свода, совместно со Сводом Законов и Сводом местных узаконений губерний остзейских долженствовавший совершенно объять все наличное право Империи. Действовавшую тогда систему источников в сочетании с вышеизложенными сведениями можно вполне представить на основании «Отчета о трудах [II Отделения] с 15 Генаваря 1830 по 1 Генваря 1831 г.», где приведены правила, которыми руководствовались редакторы при определении действия русских законов в западных губерниях:

    1) Изданные прямо и исключительно для тех провинций узаконения имеют в них полную силу и действие.

    2) В случае встречающегося недостатка в польских законах, должно руководствоваться российскими общими узаконениями по силе указа 1781 г., декабря 8-го.

    3) Когда российским законом исправляется провинциальное право, тогда должно следовать силе сего исправления; когда же отменяется, то должно считать его отмененным.

    4) Ежели российский закон повторят только или возобновляет провинциальное право, тогда из последнего следует почерпать все нужные пояснения.

    5) Наконец, никакое право с настоящим порядком управления присоединенного края несовместимое, не имеет силы и действия. Указ 1799 Генваря 30 141).

    Из этого видно, сколь скудны были возможности для реального примения и включения в Свод даже реально сохраняющегося польско-литовского права. Дело в том, что в подавляющем своем объеме к тому времени оно обратилось в обычное право, не столько непосредственно применяя положения, оставшиеся от прежнего государственного быта, сколько видоизменяя, приспосабливая, комбинируя в соответствии с наличными потребностями. Но в таком своем качестве исходя из принятой программы (а в то же время она должна была быть и правилом для судов – фактически ее обходивших, но de jure должных соблюдать такую иерархию) местное право в Свод не могло войти – а в нем имели шансы обрести жизнь нормы, уже давно в жизни не встречавшиеся. Но как бы то ни было, именно к моменту завершению работ над Сводом, к 1838 г. появилась противоположная идея, вызванная к жизни именно этим активным собирательством памятников особости Западного края, а именно, киевский генерал-губернатор Бибиков 142) выступил с проектом отмены местного права и замены его общероссийским касательно юго-западных губерний. В таком виде вопрос поступил в Комитет Министров в 1840 г., где против него выступил Блудов, полагавший неразумным проводить столь коренную реформу с трудно предсказуемыми последствиями и высказавшийся за медленное внедрение общерусских правовых начал в юго-западных губерниях, чем можно было бы добиться по существу той же цели, никого не раздражая. Комитет не согласился с предложениями Бибикова, а Блудов представил верноподанную записку с подробным изложением своих соображений. Император, по всей вероятности к тому моменту уже твердо занявший позицию к отмене местных западных изъятий, повелел Комитету Министров рассмотреть вопрос снова, на сей раз в присутствии самого инициатора, Бибикова. И при повторном рассмотрении мнение Бибикова было отвергнуто, правда, как и мнение Блудова – Комитет предложил западное право в силе оставить, но отдельного Свода не издавать, а местные изъятия расположить по томам общего Свода Законов. Бибиков представил особое мнение, где вновь повторил свою позицию. Оно то и было Высочайше утверждено со следующей резолюцией: «Разделяю в полной мере мнение Г. Бибикова, здесь приложенное, по которому и исполнить, распространив меру сию на все остальные Западные губернии» 143). Таким образом окончательное решение пошло гораздо далее, чем домогался сам инициатор – ему представлялось нужным отменить только юго-западные изъятия, тогда как по решению Императора прекратило свое существование западное партикулярное право в целом.

    Из прежних изъятий осталось только одно – а именно Высоч. утвержд. Мнение Гос. Совета, которым закреплялось предоставленное еще во времена Великого Княжества Литовского татарам, владевшим населенной недвижимостью всех прав дворянского сословия, а равно указывалось о нераспространении на татар действия ст. 151 т. IX Свода Законов, и предписывалось изменить ст. 672 – 712 в том смысле, что крепостные, принадлежащие татарам, не делаются свободными, если перейдут в православие 144).

    Право западных губерний официально было отменено указом 25 июня 1840 г., озаглавленном «О распространении силы и действия Российских гражданских законов, на все Западные, возвращенные от Польши, области» 145). Однако и в дальнейшем сохранялось известное число изъятий касательно западных губерний, не подпавших под действие указа 25 июня поскольку они еще ранее были включены в Свод изд. 1832 г., из которых наиболее важными были нормы об управлении казенными и арендными имениями, регулировавшие статус поиезутских и ленных земель (сохранены они были и в Своде 1842 г. – т. VIII).

    Примечания:

    132) Кассо Л.А. Общие и местные гражданские законы / Л.А. Кассо. – Харьков: Типография Зильберберга, 1896. С. 9.

    133) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 14.

    134) Там же. С. 22 – 29.

    135) Нольде А.Э. К истории перевода Литовского Статута на русский язык / А.Э. Нольде. – СПб.: б/и, 1913. С. 135 – 136.

    136) Шимановский М.В. Первая часть десятого тома… Вып. 1. С. XXXIX.

    137) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 73 – 74.

    138) ПСЗ РИ Собр. 2. № 4233 (1 янв. 1831).

    139) Свод местных законов Западных губерний. Проект. Издали по поручению Юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского Университета проф. М.Я. Пергамент и приват-доцент барон А.Э. Нольде. СПб.: Сенатская типография, 1910.

    140) Например, см. ПСЗ РИ Собр. 1. № 18828 (26 янв. 1799); 25883 (21 июн. 1815); ПСЗ РИ Собр. 2. № 1174 (14 июн. 1827); 1241 (14 июл. 1827); 4869 (19 окт. 1831); 5746 (11 нояб. 1832); 6126 (21 апр. 1833) и др.

    141) Цит. по Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 111, прим. 1.

    142) Бибиков Дмитрий Гаврилович (1792 – 1870), генерал от инфантерии, участник Отечественной войны. С 1837 по 1852 г. киевский, волынский и подольский генерал-губернатор, с 1848 – член Гос. Совета, 1852 – управляющий Министерством внутренних дел, в 1855 г. уволен в отставку.

    143) Цит. по Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 247.

    144) ПСЗ РИ Собр. 2. № 13592 (12 июн. 1840).

    145) ПСЗ РИ Собр. 2. № 13591.

    § 2. МАЛОРОССИЙСКОЕ ПРАВО

    Малороссийское право имело вплоть до унификации 1842 г. особенную систему источников. De jure она состояла из 1-го и 2-го Литовских Статутов, отдельных королевских привилегий, обычаев и иных партикулярных норм, в том числе гетманских наказов. На практике, однако же, система представлялась значительно сложнее. С 20-х годов XVII века в малороссийские города приходит магдебургское право 146), удержанное ими и после присоединения к Москве и упроченное сначала царскими, а затем и императорскими грамотами о сохранении Малороссией старинных привилегий 147). По присоединении малороссийских земель к России, во 2-й четверти XVIII века начали предприниматься попытки по кодификации местного права, тем более вызывавшие интерес центральной власти, что в ряде случаев местные положения оказывались ей просто неизвестны и, как следствие, оно не могло проконтролировать правомерность тех или иных решений, принимаемых на местах (со схожей проблемой, только в большем масштабе, власть столкнулась в балтийских губерниях, где ситуация усложнялась иноязычаем местных положений). Первое повеление об образовании комиссии по составлению свода малороссийских законов воспоследовало в 1728 году 148), но оно так и осталось не исполненным 149). Вторая попытка, предпринятая в 1734 году 150), была более успешной и к 1743 году был составлен проект под заглавием «Права, по которым судится малороссийский народ» 151). Хотя данный проект также не получил Высочайшей санкции и даже сам факт его существования оказался забытым на долгий срок, но для нас он важен тем, что из него становится видно, что к этому времени 2-й Литовский Статут уже был вытеснен из употребления 3-им, исключительно каковым и оперировала практика. В последующем к кодификационным мероприятиям власть не прибегала вплоть до работ II Отделения, что было связано с унификаторским направлением российской политики в отношении Малороссии.

    Предпринимались и непосредственные меры к распространению общероссийских порядков – в 1787 г. в малороссийских городах было введено городовое положение и хотя в 1796 г., при Павле I, данная мера была отменена, но фактического возврата к магдебургскому праву, по крайней мере в сфере гражданского права, не случилось. Это ярко доказывается следующим случаем – в 1827 году Сенат, в решении по частному случаю, указал местному суду, что применять для споров горожан надлежит право магдебургское, а не Литовский Статут 1588 г., как было сделано в кассируемом судебном постановлении. В ответ открылось, что таким же образом, т. е. применением Статута, а не магдебурских законов, было поступаемо местными судами и в прочих случаях. Сенат повелел таковые делала перешить с применением надлежащего закона (решение от 17-го ноября 1827 г.). Однако оказалось, что ни одно судебное место и даже губернское присутствие сборника магдебургского права найти не могут. Безуспешные розыскания действующего закона (sic!) продолжались четыре года и закончились тем, что Высочайшим указом Сенату в 1831 году было повелено, что поскольку «закон под именем магдебургского права в Малороссийских городах введенный, с давних уже лет оставлен в бездействии, был заменяем в решении дел отчасти Литовским Статутом, отчасти общими Российскими законами: то согласно представлению Полтавского генерального суда и Малороссийского военного генерал-губернатора, в решении спорных дел между городскими обывателями поступать на том же основании, как до указа Правительствующего Сената 13-го ноября 1827 года было поступаемо» 152). Таким малопримечательным образом была произведена законодательная отмена действия в Малороссии магдебургского права.

    Специфика малороссийского права, отличающая его от права западных губерний, была уяснена уже в конце первого этапа работ над Западным Сводом, в результате чего было принято решение о выделении положений, относящихся до Малороссии в особое приложение 153). По принятии решения об отмене местных особенностей права западных губерний и введении относительно них в полном объеме общероссийского гражданского права, проблема малороссийских исключений осталась. В 1840 году решено было не издавать особого свода по Малороссии, а включить сохранившие свою силу местные нормы в общий Свод Законов. Поскольку малороссийские провинции до присоединения их к России, по Унии 1569 года отошли к Польше и последующие законоположения касательно Литвы утратили обязательную силу, то в качестве основного источника гражданского права II Отделением был теоретически признан Литовский Статут 1566 г., поскольку действие 3-его Статута было ограничено только теми землями, что остались за Литвой после унии. Тем не менее в качестве единственного особенного источника права в Малороссии фактически был признан Литовский Статут 1588 г., исключительно из которого были заимствованы все положения, в 1842 г. включенные в Свод 154). Тем самым сложившаяся правовая практика Черниговской и Полтавской губерний оказалась сильнее принципов II Отделения, поскольку на деле уже в течение многих десятилетий в Малороссии применялся именно Статут 1588 г., как по причинам его большей полноты, сравнительно со Статутом 1566 года, так и по причинам близости к землям литовского права, где значение третьей редакции Статута всегда было значительным, а практическое его применение – повседневным. Нормы Статута были включены не буквально, но по результатам редакционной обработки, долженствовавшей возвысится над казуальностью положений Статута и придать отдельным частным положениям более общий вид, сокращая число пунктов без потери их смысла.

    Данная работа II Отделения дала неожиданный результат, а именно, были выявлены нормы, согласные со смыслом действующих общих законов и из них логически вытекающие, но в Своде Законов отсутствующие. Включение их в Свод Законов в качестве местных изъятий означало бы неприменимость их по общему праву (именно как изъятий), а невключение могло быть и естественным образом было бы понято как отмена таковых норм. Таким образом, ни одно из двух приведенных решений не удовлетворяло законодателя, а желательность пополнения Свода таковыми нормами для большей его понятности и уточнения частных случаев была весьма желательна. В итоге было найдено следующее решение – в отличие от норм, распространяющихся исключительно на Черниговскую и Полтавскую губернии и обозначаемых в т. X ч. 1 Свода со ссылкой на соответствующий раздел и артикул Литовского Статута и мнение Государственного Совета, подтвердившего действие Статута; под нормами, долженствовавшими войти в состав общего права, ссылка делалась на «мнение Государственного Совета 15-го апреля 1842 г.», без указания номера данного мнения в ПСЗ. Последнее было связано с тем, что такового общего мнения Государственного Совета, каковым был бы решен вопрос о действии этих норм, вообще не было 155). Данным нормы приобрели обратную силу, поскольку рассматривались как акты (аутентичного) толкования права, не вводящие некоторые новые положения, но приводящие в большую ясность уже ранее существующие 156).

    Примечания:

    146) Обозрение исторических сведений о составлении Свода местных законов Западных губерний. (Воспроизведение издания Собственной Е. И. В. Канцелярии 1837 года). СПб.: Сенатская типография, 1910. С. 22.

    147) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 256.

    148) ПСЗ РИ Собр. 1 № 5324, 22 августа 1728 г.

    149) Обозрение… С. 42.

    150) ПСЗ РИ Собр. 1 № 6540, 31 января 1734; № 6611, 31 июля 1734; № 6614, 8 августа 1734; № 6837, 2 декабря 1735; № 6888, 11 февраля 1736.

    151) Опубликован А. Ф. Кистяковским в 1879 г.

    152) ПСЗ РИ Собр. 2 № 4319.

    153) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 254, 284.

    154) Там же. С. 290.

    155) Данное обстоятельство, а именно отсутствие такового мнения Гос. Совета в ПСЗ, было отмечено еще М. В. Шимановским (Первая часть десятого тома с ее историческими основаниями. Сост. Митрофан Шимановский. Вып. 2. Книга вторая. О порядке приобретения и укрепления прав на имущества вообще. Казань, 1872. См., напр., стр. 534). А. Э. Нольде раскрыл внутреннюю историю этого решения, а равно, исследовав материалы архива Гос. Совета, пришел к выводу, что и неопубликованного мнения Гос. Совета с таковым содержанием никогда не было (Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 300 – 302).

    156) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 301.

    § 3. ПРАВО ОСТЗЕЙСКИХ ГУБЕРНИЙ

    Остзейское гражданское право с точки зрения источников особенно интересно тем, что значительное (если не преобладающее) место в нем занимали обычное право и судебная практика, а структура собственно писаных источников была чрезвычайно сложна по причинам перипетий исторической судьбы данных провинций, попеременно подпадавших под власть Польши, Швеции и России, а свое исходное право во многом образовавших через заимствования также из различных правовых систем германского корня. Что касается до судебной практики и обычая как источников права, то кодификационный департамент имел тенденцию объединять эти два понятия, в качестве общего для них принимая термин «обычай» 157).

    Источники остзейского гражданского права до кодификации 1845 – 1864 гг. были суть следующие 158):

    1. Священное писание.

    2. Право римское, или, иначе, общее право. Следует отметить, что действовало оно на территории остзейских губерний в качестве права субсидарного, причем не в качестве непосредственно римского права, но в той интерпретации последнего, которое имело распространение в Германии. Соответственно, хотя прибалтийские земли еще в XVI веке вышли в политическом плане из сферы юрисдикции Германской империи, но применялось римское право в том объеме и в тех трактовках, каковые имели распространение в современной Германии, так как правовые и в особенности научные связи балтийских губерний с метрополией никогда не порывались, а с начала XIX века значительно окрепли. Значение «общего», римского права в балтийских губерниях не однородно для всех них, а, напротив, значительно разнится от территории к территории. В частности, несколько заостряя реальную ситуацию, Л. А. Кассо даже выделял две ветви (линии) остзейского права: лифляндско-эстляндскую, сохранившую значительное число древнесаксонских элементов, и курляндскую, имеющую сильную романистическую направленность 159). Рецепция римского («общего») права приходится на времена шведского господства в балтийских губерниях: «в конце XVI века уже заметно сильное влияние «общего» права, а в XVII веке закончилась рецепция, стоявшая в тесной связи с таковым же процессом в Германии» 160). Объем заимствований из римского права был весьма велик, причиной чему во многом являлась неразработанность и недостаточность во многих случаях наличного местного права, а равно влияние общего движения немецкой юридической жизни тех лет.

    3. Право каноническое. Л. Б. Дорн в данном случае уточнял, что «нужно различать каноническое право от церковного. Церковное право – jus ecclesiasticum есть совокупность норм, которыми определяется положение церкви. Каноническое же право – jus cannonicum есть совокупность правил, исходящих от духовных властей и имеющих отношение не только к церкви, но и к гражданскому и уголовному праву и судопроизводству» 161). Особенно значение канонического права в балтийских губерниях связано с орденским происхождением данных политических общин, в связи с чем каноническое право длительное время являлось собственно внутренним земским правом, не исключая рыцарское светское право, а сосуществуя с ним. Влияние канонического права на городской правовой быт и, соответственно, его значение в последнем случае как источника права было значительно слабее, что в первую очередь связано с меньшей адекватностью канонических норм регулированию данного типа отношений. Каноническое право, равно как и «общее», являлось в прибалтийских землях правом субсидиарным, но в ряде случаев применялось и в качестве основного, а именно в процессах с участием клириков.

    4. Право германское. К нему относились: 1) императорские постановления, 2) Саксонское Зерцало и 3) Libri feudorum – лангобардские законы в теоретической обработки, окончательную форму принявшие в glossa ordinaria Аккрусия. Принятые в Германии, они составили прибавление к Новеллам Юстиниана, и вошли в состав Красной Книги.
    5. Шведское земское (Landslag) и городовое (Stadtslag) уложение. В период шведского владычества в Эстляндии и Лифляндии предпринимались попытки распространения силы этих двух законодательных актов на балтийские провинции в полном объеме, но из-за сопротивления местного дворянства это предположение так и не было осуществлено вполне, ограничившись в отношении Эстляндии при герцоге Карле, а касательно Лифляндии при Густаве-Адольфе признанием субсидарного значения данных источников. Однако и последнее решение не было реализовано вполне, поскольку к этому времени в качестве вспомогательного закона, как было отмечено выше, утвердилось уже римское право в германской обработке. Итог данного законодательного предприятия оказался тем, что вспомогательная сила шведских уложений была признана касательно тех институтов, что были введены ими (т. е. было признано, что в таковых случаях дела надлежит обсуживать по шведским узаконениям, а не посредством аналогии римского права) 162). Большее реальное значение имели новые шведские законы, как специально относящиеся до Эстляндии и Лифляндии, так и общие для всего королевства. «Таким образом – отмечает В. Нечаев, автор исторического раздела стати «Прибалтийское (остзейское) гражданское право» в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, – Эстляндия и Лифляндия получили новые уставы церковный (1686), опекунский (1669), вексельный (1671), о завещаниях (1686), ряд процессуальных и т. д.» Шведские законы и в период шведского владычества в Прибалтике из-за сопротивления местного дворянства так и не были введены в полном объеме, но влияние данных законов на правовой быт балтийских губерний, в первую очередь Лифляндии и Эстляндии усилилось с наступлением периода русского владычества, получив реальное значение через судебную практику.

    6. Общерусское законодательство и Свод Законов Российской Империи (после 1835 г.). Вплоть до начала кодификационных работ в 30-х годах XIX века влияние русского права на право остзейских губерний следует признать весьма слабым, за исключением мер конца екатерининского правления по введению в балтийском крае учреждения о губерниях (1783 г.), однако отмененных вскорости по восшествии на престол Павла I (в ноябре 1796 г.). Стандартной практикой было издание законов с оговоркой о нераспространении их действия на балтийские губернии. Ситуация была такова, что выражая существующее положение эстляндский ревизионный комитет в середине 30-х годов XIX века писал в замечаниях на присланный II-м Отделением проект свода, «что общее русское право… у нас не применяется даже в качестве субсидиарного» 163). Однако, если позитивное влияние русского гражданского права на остзейское было весьма слабо, то этого нельзя сказать о влиянии пассивном, а именно, через значительное ослабление деятельности местных нормотворческих органов. Поскольку ландтаги и городские советы потеряли возможность существенным образом видоизменять действующее право (таковая возможность легально сохранялась за судебными местами, правомочными самостоятельно устанавливать процессуальные нормы, но в конце 20-х годов XIX века со стороны губернаторской власти и таковая обычная практика была сочтена по меньшей мере сомнительной с точки зрения закона 164) ), то как следствие местное право стало активно пополняться через заимствования из права «общего».

    7. Права рыцарские и земские.

    a. Эстляндия. Древнейшим сборником местных законов, сохранявшим частично силу вплоть до свода 1864 г. и вошедшего действующей частью в состав последнего, являлось т. н. Вольдемар-Эрихское ленное право, приписывавшееся датскому королю Эрику VIII, согласно традиции издавшего данный сборник в 1315 г, собрав в нем постановления короля Вольдемра II, определяющие права вассалов в Эстляндии. Ф. Г. фон Бунге доказал, что сборник Вльдемар-Эрихского права, «как и позднейшие ливонские сборники, является не официальным кодексом, а частной работой, и что он содержит не датское, а германское права эстляндских вассалов, несмотря на то, что в нем излагаются привилегии, пожалованные им датскими королями» 165). Происхождение его относится к середине XIII века, первые известные списки датируются XV – XVI столетиями. Другой сборник, известный под именем Красной Книги (das gemeine freie Ritter- und Landrecht der Lande Harrien und Wierland), составлен по инициативе эстляндского рыцарства в 1546 г. секретарем Вольфгангом Шефорелем. Красная Книга содержит почти полный свод эстляндского рыцарского права (Вальдемар-Эрихское право, постановления датских королей и орденских магистратов и местную переработку Libri feudorum). Она послужила важным источником составленного в 1650 г. Филиппом Крузе Эстляндского рыцарского и земского права, подразделяющимся на шесть книг: 1) о судопроизводстве, 2) о брачном союзе и опеке, 3) о духовных завещаниях, наследстве по законы и дарениях, 4) о договорах, владении, праве собственности и давности, 5) о делах уголовных, 6) устав благочиния и благоустройства.

    b. В Лифляндии действовали следующие сборники: Рыцарское право и Вик-Эзельское ленное право. Свод рыцарского права, действовавший с половины XIV столетия, состоит из статей т. н. древнего рыцарского права, составленного в 1228 г. епископом рижским Альбертом I, большею же частью из постановлений, заимствованных из Саксонского Зерцала и некоторых положений обычного права. В основание данного сборника положено Вольдемар-Эрихское ленное право, переработанное с позиций интересов лифляндского рыцарства. Более позднее Лифляндское зерцало, составленное, вероятно, около середины XIV столетия, содержит регулирование иных сторон гражданского права, помимо ленных, бывших основным предметом интереса Рыцарского права. Вик-Эзельское ленное право (конец XV в.) содержит законы, действовавшие в Эзельском епископстве и частью в Эстляндии. Постановления Вик-Эзельского сборника заимствованы в основном из положений лифлянского зерцала, лифляндского рыцарского права и викского крестьянского права, имея в качестве общей, системообразующей основы Саксонское Зерцало.

    c. Законодательство Курляндии содержится в своде, известном под именем Курляндских статутов для дворянства герцогств Курляндского и Семигальского изданных (Jura et leges in usum nobilitatis Curlandiae et Semigalliae). Этот статут был составлен в 1616 году польскими комиссарами, посланных для приведения тамошних дел в порядок. Главнейшими источниками служили местные обычаи и германские, в особенности саксонские законы. Вследствие бедности собственного права Курляндия отличалась особенно интенсивной и полной рецепцией римского права 166), что видно, например, в законах о наследстве. В Пильтенском округе действовал особый местный свод, составленный дворянством в 1611 году и подтвержденный королем Сигизмундом III 167); он известен под названием Пильтенских статутов. Пильтенские статуты составлены из тех же источников, как и Курляндские, а потому как те, так и другие в весьма многом сходны между собой. Еще одной отличительной чертой курляндского права выступает следствие того обстоятельства, что герцогство официально отошло к России только в 1793 году, по II-му разделу Польшу. В результате те акты, что были приняты русской властью касательно остзейских губерний с 1710 по 1793 гг. силы в отношении Курляндии не имели.

    8. Права городские:

    a. Эстляндия. Ревелю в 1248 году королем Дании Эриком IV было пожаловано право пользоваться любексим городовым правом, равно как в светских, так и в духовных делах. Любекское право помимо Ревеля было также во 2-й половине XIII века и несколько позже пожаловано ряду мелких городов Эстляндии, в особенности Везенбургу и Нарве. Под Любекским правом в грамотах королей Датских разумелись не только права и преимущества граждан города Любека относительно общественного устройства и управления, но вместе законы гражданские и уголовные. В конце XVI века Ревель получил новое издание Любекского городового права, приняв те изменения, что накопились в нем с момента первоначальной рецепции. В систематизированном виде Любекское городовое право, сохранявшее силу в Ревеле вплоть до 1864 года, при всех переменах в политическом положении города, состоит из шести книг: 1) о праве лиц 2) об имуществах [обратите внимание на тесную связь личности с имущественными права – А. Т.], 3) о праве наследства, 4) об обязательствах по договорам, 5) о преступлениях и наказаниях, 6) о морском праве. Помимо собственно любекского городового права, Ревель в период шведского владычества реципиировал также любекский вексельный устав 1662 г. и ганзейский морской устав 1614 г. Жители верхней части города Ревеля или так называемого Вышгорода не подлежали действию любских законов, а руководствовались земскими законами Эстляндии; что же касается прочих городов Эстляндии, то в одних из них имели силу законы рижские, в других эстляндское земское право, в третьих законы Ревеля.

    b. Лифляндия. Рига впервые получила особые законы в 1211 году от епископа Альберта (известны под названием jus Gothorum). В 1238 году по просьбе горожан Риге было предоставлено право самостоятельно пересматривать предоставленные ей законы и изменять в них то, что было несообразно нуждам города. Тем самым Рига получила правовую автономию, каковой и воспользовалась, заимствовав между 1279 и 1285 гг. право Гамбурга, как более развитое, чем местное и, соответственно, более способное удовлетворить нуждам торгового города. Заимствование одной из разновидностей германского городского права имело еще и тот смысл, что создавало правовое единство и удобство при торговых операциях внутри такового правового союза, в связи с чем при рецепции как правило избиралось право того города, с которым реципиент был в наибольшей степени экономически и культурно связан. Гамбургское право на протяжении XIV – XV веков было переработано под воздействием рижско-ревельского, рижско-гапсальского права и путем автономных рижских постановлений. Данная система в основных своих чертах оказалась распространенной не только в лифлнядских, но также и в эстляндских и части курляндских городов. действовали особые статуты, которые обнимали законы гражданские и уголовные и законы о судопроизводстве. Во время польского и шведского господства неоднократно возбуждалась мысль об исправлении рижских статутов и наконец новый проект рижских законов был составлен около 1653 года членами рижского магистрата Мейером и Флигелем. Подготовленный проект был представлен на утверждение шведскому королю в 1662 г., но не получил утверждения. Тем не менее на практике он вошел в употребление в Риге и составил источник действующего права. По спорному мнению Л. Б. Дорна «во время присоединения города Риги к России эти статуты были признаны и утверждены Петром Великим» 168). Данный вывод сомнителен с юридической точки зрения на том основании, что договорными статьями с гражданами Риги 4 июля 1710 г., заключенных гр. Шереметьевым и подтвержденных Петром I, утверждались за Ригой и ее жителями те права, которыми они обладали при шведском господстве 169), т. е. подтверждала верность status quo. Поскольку же шведской властью рижские статуты утверждены не были, а никакого отдельного утверждения их со стороны российского правительства не было, то, следовательно, с формальной точки зрения они не могли изменить свой статус и перейти в разряд законодательных актов. Тем не менее они рассматривались практикой как правовой источник и применялись соответственно и посему их можно счесть одной из разновидностей обычного права Лифляндии.

    c. Курляндия. В курляндских городах не выработалось самостоятельной системы гражданского права и в большей части крупных городов действовали законы города Риги (пожалованы они были Гольдингену, Виндаве, Либаве, Газенпорту и Пильтену 170) ); хотя некоторые из городов имели сверх того особое законодательство, как правило касавшееся каких-либо мелких казусов и не затрагивавших принципов реципиированной системы. В Митаве применялся данный ей герцогом Фридрихом в 1606 г. Полицейский устав. Город Либава имел свой торговый устав 171). Любопытной особенностью круляндского права стало постепенное вытеснение заимствованного городового права местным земским и субсидиарными его источниками, в ряде же городов (в Polizeiordnungen’ах Митавы, Бауска, Фридрихштадта) допускалось использование земского права как вспомогательного источника, устранявшего систему субсидиарных источников городового права. В Якобштадте, по заявлению курлнядского комитета, ревизировавшего 1-й вариант остзейского свода Р.-И.-Л. Самсона, магдебурское право действовало еще до конца XVIII века и судопроизводство происходило на польском языке. Но с введением немецкого языка в присутственных местах действие магдебургского права прекратилось и оно было заменено земским курляндским 172).

    9. Положения о крестьянах. Древнейшим остзейским законом, регулирующим крестьянское право, является IV-я книга Вик-Эземльского права, устанавливавшая в частности повинности крестьян перед их господами, тем самым фиксируя и укрепляя сложившиеся отношения. Положения об освобождении крестьян остзейских губерний от крепостной зависимости были изданы для Эстляндии в 1816, в 1817 для Курляндии, в 1819 для Лифляндии и острова Эзель. Данные законоположения и последующие, изданные в дополнение по тому же предмету (в 1856 г. для Эстляндии и в 1860 г. для Лифляндии 173) ), содержавшие положения по частному крестьянскому праву, не были включены в состав III-й части Свода местных узаконений губерний остзейских и, соответственно, после завершения работ над гражданско-правовой частью свода продолжали действовать вне кодифицированного акта.

    10. Отдельные привилегии, законы и постановления.

    11. Автномические источники права - право ландтагов.

    Данная классификация источников в определенной степени отражает как представления об иерархии актов, так и исторические основания остзейского права к середине XIX века. Фактическое положение в сфере источников частного права остзейских провинций существенно разнится до издания местного Свода и после него(1-я и 2-я части – 1845 г., 3-я – 1864), что связано не только с появлением нового законодательного акта, в правоприментительной практике вытеснившего все предшествующие источники, но и с произведенной при разработке свода переоценке взглядов на иерархию нормативных актов остзейского права.

    Остзейское гражданское право подразделялось на три относительно самостоятельных области: 1) право земское, 2) городское и 3) крестьянское, в свою очередь имевшие значительные отличия в каждой из трех прибалтийских губерний. Данная система оставалась неизменной как до, так и после издания местного Свода. Но несмотря на общий принцип кодификационных работ – обобщение наличного права без привнесения в него каких-либо перемен – издание Свода преобразовало остзейское гражданское право, причем произошло это двояким образом: во-первых, через приведение в известность и придание общедоступной формы всему множеству местных положений; во-вторых, через обращение на него внимания верховной власти. Предшествующие работам по составлению Свода попытки российских властей внести изменения в остзейское право наталкивались на единое препятствие – неизвестность местных законов и вытекающую отсюда неизвестность объеме прав, предоставленных по присоединению края к Империи грамотами о сохранении привилегий. Создание Свода устранило эту трудность и уже в ходе кодификационных работ привело к интенсификации имперского законодательства в отношении остзейских губерний – оказались законодательно разрешены вопросы, ранее выпадавшие из поля зрения российской власти и плодившие местные споры и неурядицы, а именно – вопросы о заставном владении, матрикуле, дворянском землевладении. Это же имело следствием обращение на прибалтийское право некоторых принципов, принятых в законодательстве общем (например, вопрос о заставном владении был решен не на основании стремлений местных жителей – равно дворянства и горожан – но на основании подхода, выработанного при столкновении с аналогичным правовым явлением в западных губерниях). Хотя активной интервенции общего законодательства в право остзейских губерний не последовало (во многом вследствие неготовности к этому самого общего законодательства), но русское правительство отказалось от прежней политики законодательного абстентизма, что уже само по себе было явлением положительным.

    Изначально предполагалось, что Свод местных законов будет подразделяться на пять частей. Работа над первыми двумя была завершена довольно быстро и они были заслушаны в Государственном Совете 14 июня 1845 года; Общее собрание не нашло препятствий к их обнародованию, что и последовало при высочайшем указе 1 июля 1845 г. 174), согласно которому они вступили в силу с 1 января 1846 г. Работа над третей частью затянулась и в 1-ой половине 50-х годов была близка к полной остановке – перемена произошла только с откомандированием в 1856 году в распоряжение II-го Отделения уже зарекомендовавшего себя блистательным знатоком местного права Ф. Г. фон Бунге. К 1860 году новый проект местного свода гражданских законов был уже готов 175) и в 1864 г. удостоился высочайшего одобрения (вступил в силу с 1-го января 1865 г.). Две же последние части, свод законов процессуальных, никогда не получили силы закона. Положения об уголовном судопроизводстве (к 1852 году в ходе редакций число их статей с 700 уменьшилось до 40 или 50 ввиду сходства местного законодательства с общим) в 1852 г. планировалось включить общий Свод. В 1852 году Блудов докладывал Государю о своем намерении включить гражданское судопроизводство в один том с материальным правом, но в итоге и этот план не был исполнен. Затем, уже после окончания кодификации гражданских законов, в 1864 году была образована особая, «центральная» судебная комиссия в Дерпте. Она продолжала кодификацию процессуального права, но и ее труды не имели успеха. В то время были уже готовы судебные уставы и естественно рождалось намерение распространить новый судебный порядок на Балтийский край; по сравнению с уставами прежнее судебное устройство представлялось несовершенным. С другой стороны, введение судебной реформы должно было влечь за собой большую ломку всего местного устройства, и это обстоятельство задерживало преобразования. Только в 1889 году были введены судебные уставы в балтийских губерниях. До этого времени балтийские правительственные и судебные места продолжали руководствоваться, согласно п. 3 указа 1 июня 1845 г. «действующими постановлениями», т. е. некодифицированным правом 176).

    Помимо общих, рассмотренных выше, вопросов воздействия Остзейского Свода на развитие гражданского права прибалтийских губерний и перемены в системе источников последнего, необходимо особо остановится на одном частном, но имеющем значительный интерес вопросе – о силе русского и немецкого текстов III-й части свода. Касательно двух первых данный вопрос возникнуть не может по той причине, что проходил обсуждение в Гос. Совете и получил высочайшее утверждение именной русский текст, с которого, уже после введения его в действие, был сделан немецкий перевод – таким образом, совершенно ясно, что единственным официальным текстом I и II частей свода является русский. Однако при издании III части русский и немецкий тексты были распубликованы одновременно, а в Именном указе 12 ноября 1864 г. не было сделано никакого указания о сравнительном значении разноязычных текстов 177). Затруднение возникло только в 1869 г. по одному частному случаю, когда обнаружилось расхождение в текстах 178). Дело поступило на рассмотрение Гос. Совета, который вынес следующее решение: «при применении местных узаконений губерний остзейских правительственными и судебными властями, как внутренних, так и прибалтийских губерний, русский текст не может быть устраняем заменой его немецким и что посему, в случае какого-либо между ними несогласия, в руководство при таком применении должен быть принимаем текст русский. По сим соображениям Государственный Совет мнением положил: разъяснить всем правительственным и судебным местам и лицам, что при применении свода местных узаконений губерний остзейских как во внутренних, так и прибалтийских губерниях, в случае какого-либо несогласия между русским и немецким текстами свода, в руководство должен быть принимаем текст русский» 179). Тем самым и этот вопрос получил законодательное разрешение, хотя, отметим попутно, ряд остзейских юристов продолжали и после решения Гос. Совета отказывались признавать таковую легально установленную иерархию.

    Примечания:

    157) Таковое неразличение или, в иных случаях, слабая дифференциация, встретится нам и позднее, при обращении к трудам русских юристов XIX века, когда мы коснемся вопроса о присущем им понимании источников русского гражданского права. О судебной практике как о форме обычая см., в особенности, Малышева К. Курс… СПб., 1878.

    158) Дорн Л.Б. Лекции по остзейскому праву, читанные в Императорском училище правоведения. Составитель А. Книрим / Л.Б. Дорн. – СПб.: Литография Куприна, Издатель С. Кристанович, 1889. С. 5 – 13.

    159) Кассо Л.А. Общие и местные гр. законы. С. 4 – 5.

    160) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 18 – 19. Отметим, что ряд понятий римского права вошел в право губерний остзейских не непосредственно через влияние германской рецепции юстинианова свода, но будучи опосредован шведским правом. Л. А. Кассо писал, в частности, что, «несомненно, например, что Testamentstadga 1675 г. способствовала установлению в Эстляндии более широкого понятия об имуществе, как о совокупности благ, применив это новое представление к учению об ограничении права распоряжения» [Кассо Л.А. Ф.Г. фон Бунге и остзейское гражданское право / Л.А. Кассо. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1897. С. 10].

    161) Дорн Л.Б. Указ. соч. С. 6.

    162) Городу Нарве было пожаловано шведское право в полном объеме. Данное особое значение шведского права для Нарвы сохранялось и впоследствии, найдя отражение в своде 1864 г. Однако воспринятым нарвской практикой оказалось не одно для него предназначенное шведское городовое право. Так, по замечанию участника разработки остзейского свода нарвского магистрата Келера, на практике регулирование имущественных прав супругов испытало воздействие и шведского земского права. [Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 313]

    163) Цит. по Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 215.

    164) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 94 – 99 – изложение обстоятельств судебного дела Р.-И.-Л. Самсона фон Гиммельштиерна.

    165) Кассо Л.А. Ф.Г. фон Бунге… С. 6.

    166) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 19.

    167) Правительство Сигизмунда III обратилось к курлянскому дворянству в целях приведения в известность и упорядочивания местного права с предложением разработать собственные варианты кодексов земского права. Из всех округов на предложение польской короны откликнулось исключительно пильтенское дворянство, чей проект получил утверждение, вследствие чего вплоть до 1917 г. Пильтенский округ сохранял известное правовое своеобразие в области гражданского права, чьи партикулярные нормы распространялись на несколько десятков семейств.

    168) Дорн Л.Б. Указ. соч. С. 13.

    169) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 351.

    170) Там же. С. 253, прим. 3.

    171) Дорн Л.Б. Указ. соч. С. 13.

    172) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 253.

    173) Дорн Л.Б. Указ. соч. С. 13.

    174) ПСЗ РИ Собр. 2. № 19146.

    175) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 425.

    176) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 385 – 386.

    177) ПСЗ РИ Собр. 2. № 41443.

    178) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 2. С. 497.

    179) ПСЗ РИ Собр. 2. № 48921 (16 нояб. 1870).

    § 4. БЕССАРАБСКОЕ ПРАВО

    Бессарабия вошла в состав Российской Империи по Бухарестному мирному договору 1812 г. и уже одним из первых актов русской власти, касающемся внутреннего управления присоединенной территорией, Высочайше утвержденным Образовании временного правительства в Бессарабии 23 июля 1812 было сказано: «жителям Бессарабской области предоставляются их законы». Территориальные пределы действия бессарабского права не оставались неизменными:

    1. уезды Аккерманский и Измайловский в 1828 г. были исключены из сферы действия местных изъятий 180), поскольку, опустевшие в 1774 – 1808 гг. после эмиграции населявших их татар, они были уже при русской власти вновь заселены болгарскими и сербскими переселенцами, а равно немецкими колонистами, собственно же молдавского населения в них практически не было, а потому и сохранение местных изъятий теряло свой смысл 181).

    2. По Парижскому мирному трактату 1856 г. от России отошел почти весь Измайловский уезд, переименованный ранее (в 1835 г.) в Кагульский, часть Аккерманского и несколько селений Кишиневского уезда.

    3. В 1878 г., по Берлинскому мирному договору, названные выше земли были возвращены России. Поскольку со стороны правительства не было высказано сколь-нибудь ясным образом каковы законы, действующие на возвращенных территориях 182) (получивших единое название Измаильского уезда), то практика по их гражданским делам руководствовалась (вплоть до 1917 г.) Румынским ГК, введенного в действие на этих землях Румынским правительством в 1864 г. (в рамках общей реформы гражданского права, когда был принят и сам кодекс, являвшийся местной редакцией Code Civil) 183).

    По присоединению Бессарабии планировалось произвести кодификационную обработку местного права по той схеме, что в это время предполагалась общей для все Империи. Последовательно были составлены два проекта, последний из которых, принадлежавший Петру Манеге, произвел даже благоприятное впечатление в Петербурге, но дело так и не осуществилось 184).

    Между тем ситуация с источниками местного права была достаточно запутанная. Уставом образования Бессарабской области 185) было указано на необходимость руководствоваться в делах гражданскими обычаями и законами местными, за одним изъятием: во всех гражданских делах, где ищет и отвечает казна, должны быть применяемы законы общие, действующие в России. В Учреждении же 1828 г. была следующая формулировка: «В тяжбенных делах принимаются в основание законы края, а в тех случаях, где оные окажутся недостаточными, принимаются и законы российские» (§ 63), т. е. исчезло упоминание об обычаях, в уставе 1818 г. шедшее даже прежде упоминания законов.

    В августе 1818 года Верховный Совет Бессарабии в инструкции гражданскому суду высказал следующий взгляд на источники местного права: «1) обычаи Молдавии, апробированные правительством этой провинции, суть для нее законы незыблемы, 2) кроме сих, издревле принятых, в Молдавии введены в употребление в присутственных местах и римские законы, называемые «Василика» (царские), 3) законы, означенные во 2 пункте, отнюдь не уничтожают тех, о коих сказано в пункте 1, но оными руководствоваться в таких делах, по которым апробированных обычаев не было, и 4) Арменопуло и все прочие законы, означенные в рапорте гражданского суда, не что иное, как только извлечение из законов, упомянутых в пунктах 1 и 2, а потому суд нисколько не погрешит, если при апробированных обычаях руководствоваться будет и книгой Арменопуло» 186). Упоминание Василик 187) в качестве обычного источника права в Бессарабии, со все очевидностью носит мифический характер, поскольку, с одной стороны, в судебной практике на них никаких ссылок не встречается и косвенных указаний на использование столь сложного и высокоразвитого правового акта, совершенного не согласного с местными условиями, нет, а с другой, невозможно представить, чтобы в Бессарабии, находившейся тогда на весьма низкой ступени гражданского быта, судебная система которой была примитивна по отзывам всех с ней знакомых, применялись Василики как действительный источник, в свое время в самой Византии так и не смогший войти в употребление из-за излишней сложности. Так что собственно реальным источником, как это подтверждается и из последующей истории, была упомянутая книга Арменопула.

    Поскольку Сенат с 1812 г. сделался высшей судебной инстанции и для Бессарабии оттуда стали поступать дела требующие сенатского решения либо же прошения о пересмотре дел. Таким образом, высшее судебное учреждение Империи столкнулось с проблемой источников бессарабского права и затребовало в 1826 г. ответа от местного Верховный Совет. Последний представил «существующие узаконения с описанием обычаев», указав на Соборную Грамоту Александра Маврокордато 1785 г. и указал, что кроме того имеется в крае молдавский рукописный перевод Арменопула и еще Краткое Собрание Донича – упоминания о Василиках более не было 188). По существу этим ответом, возможности проверить точность которого у Сената естественным образом не было, оказался определен дальнейший круг источников местного права.

    Хотя, как уже указывалось, в Учреждении 1828 г. отсутствовало право применять обычаи и в силе оставались исключительно прежние законы, однако на практику влияния это не оказало. Отмеченные три источника оставались в таковом качестве вплоть до 1917 г. Из них единственно Соборная грамота подпадала под понятие закона – два же остальных источника имели совершенно своеобразный статус. На данных актах необходимо остановиться подробнее:

    1. Соборная грамота Александра Маврокордато утверждена в Ясах 28 декабря 1785 г. и состоит из двух отделов, соответствующим решениям, принятых на двух Общих Собраниях Господарского Дивана 189). Первый отдел посвящен регулированию части вопросов по поземельным отношениям, второй касается статуса цыган. Действие Соборной грамоты в Бессарабии в период Российской Империи никогда не подвергалось сомнению, поскольку при ее издании были соблюдены все требуемые законодательные процедуры, она была отпечатана и сообщена во всеобщее сведение. О прочих грамотах молдавских господарей такого сказать не приходится – почти все они издавались по частным поводам, не публиковались и до сведения населения не доводились, передаваясь в руки тем лицам, для которых и были изданы. Соответственно, русская практика ни одной из них за законодательный источник не признала.

    2. Шестикнижие Арменопула. Авторство этого сборника принадлежит Константину Арменопулу (1320 – 1382), византийскому юристу, при императорах Иоанне Кантакузене и Иоанне Палеологе состоявшим судьей в Фессалониках. В подлиннике книга его называлась Prohirion, т. е. «ручной закон», или, иначе, «ручная книга законов», в 6-ти книгах, от чего и получила свое обыденное название (для отличения от прочих довольно многочисленных византийских государственных и частных prohirion’ов). Во 2-й половине XVIII века сначала в Валахии, а затем и в Молдавии Шестикнижие начинает получать распространение, не имея, однако же, какого-либо официального утверждения. «Заимствовалось то или другое постановление из компиляции Фессалонийского судьи или потому, что оно совпадало с местными национальными воззрениями, которым все-таки отдавалось преимущество в случае противоречия, или оно заполняло пробел отечественного права…» 190). Тем не менее еще в начале XIX века в Молдавии господствовал земской обычай и только упорядочивание судов русской властью привело к занятию сборником Арменопула первенствующего положения.

    3. «Краткое собрание законов» Андронаки Донича, изданная в 1814 г., представляла собой действительно краткое и достаточно ясное изложение начал римского права с основными изменениями, внесенными из местных молдавских обычаев. Уже по одному тому обстоятельству, что она была издана в 1814 г., т. е. после присоединения Бессарабии к Империи, книга Донича, имей она даже официальную легализацию в Молдавии, не могла возыметь законной силы на русской территории. Но трудность Арменопула для тогдашних судов вызвала необходимость обращения к таковому, более удобному источнику, что и ввело его в судебный оборот.

    Таким образом, собственно с легальной точки зрения, книги Арменопула и Донича не могли являться источниками бессарабского права. Однако реальность сильно разошлась с таковыми теоретическими соображениями, чему во многом способствовало предпринятое Сенатом в 1831 г. издание перевода этих двух памятников. В добавление к самому факту сенатского издания, ему был предпослан сенатский указ от 1 сентября 1831 г. 191), что заставляло практику, не смотря на обстоятельные возражения правоведов, последовавшие с 40-х гг., смотреть на эти книги как на законы, чей авторитет подкреплен сенатским 192). Наиболее здравая позиция в этом споре теории с практическими нуждами была занята Л. А. Кассо, отмечавшего, что «вследствие признания этих сборников со стороны нашего правительства в качестве руководств, мало по малу устанавливалось безмолвное предположение о рецепции всего их содержания, если только в каждом отдельном случае не было доказано существование нормы земского обычая, идущей в разрез с постановлениями римского права, или по крайней мере несоответствие сего последнего новым воззрениям» 193) и указывавшего, что такая ситуация в отечественном праве не единична – те же Рижские Городские Статуты не были утверждены Швецией и не имели статуса закона, не приобретя оного и с переходом Лифляндии в подданство Российской Короне, но через безмолвное признание сложившейся практики со стороны русского правительства, рижский суд продолжал обращаться к Статутом и использовать их положения в случае, если ощущал потребность в этом 194).

    Несмотря на такую внешнюю стабильность источников бессарабского права, последнее в XIX веке претерпело существенные изменения, пережив два весьма различных этапа своего развития.

    На первом этапе бессарабское право подверглось сильнейшему воздействию со стороны русского как через издание имперских lex particulare, вводивших нормы общероссийского права, так и путем усердного обращения судов к Своду Законов для восполнения пробелов в местном праве. Перечислим важнейшие имперские lex particulare, вводившие lex commune:

    1. Именным указом Сенату от 28 мая 1823 года на Бессарабию были распространены общие сроки давности на судебные иски 195).
    2. В 1831 г. на Бессарбию было распространено действие Банкротского устава 196).
    3. В том же году изданы правила о производстве в Бессарабской области продажи недвижимых имений по приговорам судебных мест тамошнему Областному Гражданскому Суду в соответствии с общеимперским порядком 197).
    4. 10 июня 1836 г. состоялось Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета – о распространении на Бессарабскую область общих законов Империи о порядке продажи имений 1) с публичного торга и 2) принадлежащих малолетним 198).
    5. 3 июля 1842 г. состоялось Высочайше утвержденное мнение Государственного Совета «О распространении на Бессарабскую область порядка, изъясненного т. X законов гражданских кн. 2, раздела 3, в главе 8-й «о вводе во владении недвижимыми имуществами и о сроке выкупа оных» 199).
    6. В 1845 году состоялось Высочайше утвержденное мнение о распространении правил исчисления давности для малолетних и на Бессарабскую область и о действии общего срока давности по делам, возникшим в Бессарабской области до введения туда сего срока 200).

    Ситуация к концу этого этапа была такова, что в 1896 году Кассо говорил: в Бессарабии «в настоящее время… может быть речь не об jus particulare, как о действующей системе романистических норм, а только о местном праве, как о совокупности цивилистических особенностей, почти что лишенных органической связи» 201).

    Второй этап ознаменован в первую очередь переменой в судебной практики, а равно (хотя это и предшествовало судебной практике, но само по себе было бы недостаточным) прекращением законодательной унификации бессарабского права с общим. Особо значимым стал ряд сенатских решений, принятых в самом конце XIX – в начале XX века, в которых сенат настаивал на использовании судом ст. 9 У. Г. С. для выяснения положений местных законов, для возможного их толкования, настаивая, что к местным отношениям должен применяться тот закон, из которого они вышли, а если в нем нет норм для разрешения конкретного казуса, но сам институт исключительно местный, то в этом случае суд должен найти выход исходя именно из структуры оригинального правового института, поскольку в противном случае прибегания к общему праву это было бы синонимично неправосудию 202). Решениями Правительствующего Сената 1885, 1886 и 1902 годов было разъяснено, что при разноречии местных законов нет основания к применению законов общих 203). Эти решения и стали началом недолго расцвета местного права, закончившегося вместе со всем многоцветным правом Империи.

    Примечания:

    180) ПСЗ РИ Собр. 2. № 1834 (29 фев. 1828 г. – Учреждение для управления Бессарабской областью).

    181) Формулировка, избранная законодателем для обоснования прекращения действия в этих двух перечисленных уездах местных изъятий («так как в оных нет молдаван»), послужила основанием для юридического недоразумения, а именно предположения, что бессарабское право действует не территориально, а как личный закон (lex persona). Данное предположение даже получило основание в судебной практике – Одесская Судебная Палата в делах 1875 г. (№ 887) и 1885 г. (№ 831) высказалась в том смысле, «что местные законы могут иметь применение только при разрешении тяжебных дел о праве граждан коренных местных жителей молдаван» [Шимановский М.В. О местных законах Бессарабии. Вып. 1. С. 38 - 39]. Тем не менее затем судебная практика претерпела изменения в пользу более адекватного толкования закона и в конечном счете было принято, что местные законы распространяются только на уроженцев Бессарабской губернии и изъявивших водворится в ней на постоянное место жительства (решение Одесской Судебной Палаты 1884 г., № 145).

    182) В Правилах 29 января 1879 г. (С. У. Р. ст. 52), II, п. I, было постановлено только, что правоотношения, возникшие до присоединения, должны рассматриваться с точки зрения прежнего законодательства.

    183) Реш. кас. деп. 1895. № 78.

    184) Кассо Л.А. Петр Манега. Забытый кодификатор бессарабского права / Л.А. Кассо. – СПб.: Сенатская типография, 1914.

    185) ПСЗ РИ Собр. 1. № 27357 (29 апр. 1818).

    186) Цит. по Кассо Л.А. Византийское право в Бессарабии / Л.А. Кассо. – СПб.: Типография Московского университета, 1907. С. 37.

    187) Василики (Базилики) – от basilevs, греч., «царь», буквально означает «царские книги». Это название получила вторая редакция «Ревизии древних законов» Василия Македнонянина, изданная его сыном Львом VI Мудрым (886 – 911). Сохранились: 36 целиком, 7 – в отрывках, 17 - пропали

    188) Кассо Л.А. Византийское право… С. 37 – 38.

    189) Гроссман С.М. Местные законы Бессарабии / С.М. Гроссман. – СПб.: б\и, 1904. С. 321 – 329.

    190) Кассо Л.А. Византийское право… С. 25.

    191) В ПСЗ не вошел.

    192) Пергамент О.Я. О применении местных законов Арменопула и Донича / О.Я. Пергамент. – СПб.: Типо-литография А.Г. Розена, 1905. С. 25.

    193) Кассо Л.А. Византийское право… С. 41 – 42.

    194) Там же. С. 40.

    195) ПСЗ РИ Собр. 1. № 29486.

    196) ПСЗ РИ Собр. 2. № 4691.

    197) ПСЗ РИ Собр. 2. № 5035.

    198) ПСЗ РИ Собр. 2. № 9289.

    199) ПСЗ РИ Собр. 2. № 15815.

    200) ПСЗ РИ Собр. 2. № 18952.

    201) Кассо Л.А. Общие и местные… С. 7.

    202) Реш. кас. деп. 1894, № 117; 1897, № 58; 1900, № 72.

    203) Реш. кас. деп. 1885, № 59; 1886, № 25; 1902, № 9.

    § 5. ПОЛЬСКОЕ ПРАВО

    После трех последовательных разделов, в 1795 году приведших к прекращению государственного существования Польши и поглощения ее тремя соседями – Австрией, Пруссией и Россией, к автономному бытию польская государственность, а стало быть и польское право были возрождены созданным в 1807 г. Наполеоном Великим Герцогством Варшавским, в 1808 году на территории которого вступил в силу Code Civil, а в следующем году и торговый кодекс.
    Поражение Наполеона и с ним польских надежд на самостоятельность не привели, однако, к полному вторичному поглощению Польши – по результатам Венского конгресса 1815 г. большая часть Великого Герцогства вошла в состав Российской Империи в качестве Царства Польского. Был оставлен в силе и Гражданский кодекс. Однако ненадолго удалось ему сохранить целостный вид – в 1825 и 1836 гг. первая книга Кодекса была отменена и на ее место были приняты узаконения русских властей (в 1836 г. вступило в силу Положение о союзе брачном). Еще ранее, в 1818 и 1825 годах были изменены положения об ипотеках. Столь активная законодательная деятельность пробудила в российском правительстве планы вовсе отменить Кодекс Наполеона и ввести узаконения, построенные на началах, сходных с общерусскими. Явственно эта цель была объявлена в Высочайшем указе 16/28 марта 1836 г. о введении в действие Положения о союзе брачном. В указе говорилось: «Сим постановлением… полагается начало общего гражданского уложения, которое с помощью Божией Мы намерены совершить и даровать подданным Нашим Царства Польского в вящее ограждение гражданских их прав, и в утверждение истинных их польз, на незыблемом основании закона» 204). Сама же комиссия, которой эта цель была поставлена в качестве предмета разработки, существовала уже с 1833 года, но деятельность ее оказалась не слишком успешной – двадцать лет спустя был разработан проект нового гражданского уложения Царства Польского, к каковому была опубликована объяснительная записка гр. Д. Н. Блудова 205), но далее дело так и не пошло. В 1865 году была учреждена новая комиссия с той же целью, снискавшая и одинаковый с первой успех.

    После восстания 1830 – 1831 гг. Царство Польское потеряло характер находящегося в личной унии с Российской Империей и было объявлено частью последней (Органический статут 26 фев. 1832 г.). В правовом плане это означало, что польская правовая система теряла свою самостоятельность и становилась lex particulare права Российской Империи. Практические последствия таковой перемены (не считая, разумеется, права Императора теперь в качестве монарха абсолютного издавать законы для Царства Польского, не будучи связанным Варшавским Сеймом, но в данном случае мы говорим именно о формальной системе источников) были не слишком велики, поскольку трудно себе представить случай потребности и возможности восполнить пробел польского гражданского права за счет Свода Законов. Были учреждены IX и X (т. н. «варшавские») департаменты Сената В 1876 г., в общем ряду мер по русификации Польши, эти департаменты были упразднены и введена общеимперская судебная система, однако и на сей раз местное право трогать не решились. Сложившаяся правовая модель, при массе частных колебаний, сохранилась вплоть до 1915 г., когда Польша в ходе I-й мировой войны была потеряна для Империи и в 1918 г. обрела независимость в качестве т. н. II Речи Посполитой.

    Примечания

    204) Кассо Л.А. Общие и местные… С. 6, прим. 2.

    205) Блудов Д.Н. Объяснительная записка к проекту нового гражданского уложения Царства Польского / Д.Н. Блудов. – СПб.: Типография II Отделения С.Е.И.В. Канцелярии, 1853.

    § 6. ФИНЛЯНДСКОЕ ПРАВО

    Шведские губернии на территории Финляндии поступили «в собственное и державное обладание Империи Российской» по Фридрихгамскому мироному трактату 5 (17) сентября 1809 г., образовав Великое Княжество Финляндское. Последнее сохранило особый свод законов гражданских, уголовных и процессуальных, известных под названием Общего Уложения Шведского Королевства (Sveriges Rikes Allmanna Lag). Уложение было принято шведским риксдагом в 1734 году и утвержденное манифестом Шведского Короля Фридриха 23 января 1763 года, с теми в нем изменениями и дополнениями, которые произведены были позднейшими шведскими узаконениями и большая часть коих в 1807 году была напечатана вместе с самим Уложением, в виде сборника дополнительных к нему постановлений, на языках шведском и немецком.

    Финская правовая система была автономна от общероссийской и последнее не имело даже субсидиарного характера. Законы и постановления, относящиеся до Великого кн. Финляндского, изначально не включались в состав ПСЗ. Равным образом, ни в 1871 г., в связи со включением в ПСЗ положений касательно Царства Польского, ни в 1885 г., в рамках общего пересмотра состава законодательных актов, подлежащих включению в Полное собрание, законы, исключительно касающиеся Финляндии, включены не были 206), что в последующем послужило одним из дополнительных аргументов в пользу утверждения о нераспространении законодательной юрисдикции Российской империи на Великое кн. Финляндию.

    С 1863 г. в Финляндии действовал Сейм, наделенный правами законодательного собрания; в 1885 г. ему было даровано право законодательной инициативы 207). Правовая ситуация развивалась в этом русле вплоть до высочайшего манифеста 3 февраля 1899 г., которым было признано, что Великое княжество Финляндское вошло «в состав Российской империи» и пользуется «особыми в отношении внутреннего управлении и законодательства учреждениями, кои соответствуют бытовым условиям страны». Учреждения эти, «коими Финляндия обязана великодушному соизволению Александра I и его преемников», могут быть, как можно заключить из высочайшего рескрипта на имя финляндского генерал-губернатора от 7-го апреля 1902 года, отменены по усмотрению верховной власти.

    Конфликт 1899 г. вспыхнул на почве закона о воинской повинности, по которой, одновременно с 50-процентным увеличением финляндского воинского контингента, предполагалось распространить на него общероссийские правила по территориальному несению службы, а именно, чтобы финляндские призывники могли отбывать повинность за пределами Финляндии. Финляндский Сейм, на рассмотрение которого был представлен данный вопрос, своего согласия не дал, а Император предпочел разрешить его в порядке единоличной воли. Последовавший манифест 3-го февраля 1899 г. провел различие между «предметами местного законодательства Финляндии, вытекающими из особенностей общественного ее строя», и «другими законодательными вопросами, которые по тесной связи их с общегосударственными потребностями не могут подлежать исключительному действию учреждений Великого Княжества». К числу законов последнего рода, ближайшее указание предметов которых зависит от усмотрения государя, могут относиться «как законы, кои действуют на всем пространстве Империи со включением Великого Княжества Финляндского, так равно и законы, применяемые в пределах вел. кн., если они касаются общегосударственных потребностей или находятся в связи с законодательством Империи». Рассмотрение законопроектов этого рода возложено на Государственный совет при участии финляндского генерал-губернатора, министра-статс-секретаря и назначаемых по высочайшему избранию сенаторов финляндского сената. В ответ на эти меры финляндский Сейм представил всеподданнейший отзыв (27 мая 1899 г.), в котором квалифицировал эти решения как неконституционные. Высочайшим рескриптом (8 июня 1899 г.) ему было ответствовано что «суждения эти неправильны и не соответствуют установившемуся с начала нынешнего столетия положению дел, при коем Финляндия есть составная часть государства Российского, с ним нераздельная».

    Одновременно с манифестом 3-го февраля 1899 г. были изданы «Основные положения о составлении, рассмотрении и обнародовании законов, издаваемых для Империи со включением Великого княжества Финляндского», согласно которому последнего рода законы должны были издаваться Императорской властью, но в отличие от общего порядка законодательствования для них требовалось предварительные заключения финляндских административных учреждений и Сейма, носившие, однако, сугубо совещательный характер. Определение законов, к данной категории относящихся, и отделение их от собственно местных узаконений, требующих обязательной положительной санкции Сейма, было положение предоставляло усмотрению Императорской власти 208).

    В итоге имперскому правительству удалось настоять на своем, однако практически значимых, сколько-нибудь крупных мероприятий через посредство этой реформы проведено не было 209), так что в конечном счете ее можно определить скорее как демонстрацию власти внутри страны и направленную к сплочению русофильских сил вокруг трона.
    В 1902 году Государственной канцелярией было начато издание Собрания постановлений финляндских в качестве своего рода особого дополнения к Полному собранию законов Российской империи, совершенно сходное с ним по формату и по всей внешней стороне издания. В данное издание должен был войти по возможности весь законодательный материал, заключающийся в изданных до 1859 г. 210) узаконениях финляндских на русском языке, а также в двух собраниях на шведском языке постановлений, манифестов и рескриптов, т. е. Sameling af Placater в 17 томах и Sameling af Brf с 1826 по 1862 г. в 6-ти томах и кроме того в сборнике постановлений Великого княжества Финляндского 211). До 1906 года вышли три тома Собрания постановлений финляндских, в которых помещены в хронологическом порядке все узаконения за время от 1808 г. по 1859 г., своевременно отпечатанные на русском языке. В виде особых дополнений, в конце года помещались важнейшие узаконения, касающиеся Финляндии, из числа напечатанных в ПСЗ Российской империи. В дальнейшем предполагалось отпечатать общее уложение 1737 года по тексту издания 1824 г., с прибавлением 1827 года, а в последующих томах собрания планировалось поместить относящиеся ко времени от 1808 до 1859 года: узаконения, русский текст которых не был своевременно отпечатан; переводы тех узаконений, русский текст которых не найден, и переводы тех распоряжений правительства, кои состоялись исключительно на шведском или финском языках 212).

    Под влиянием событий первой русской революции власть была вынуждена отказаться от осуществленных законодательных перемен и вернуться к положению, существовавшему до манифеста 1899 г., что и было провозглашено манифестом 22 октября 1905 г. 213), которым одновременно созывался чрезвычайный Сейм с поручением разработки нового сеймового устава (конституции). Последняя, выработанная Сеймом и 7 июля 1906 г. утвержденная Императором, не произвела перемен в объеме законодательных полномочий в сравнении с положением, существовавшим до 1899 г., но изменила в сторону большей демократичности избирательное право.

    С осени 1909 года Имперское правительство, в рамках возрожденного курса националистической политики на «окраинах», вновь вернулось к финляндским делам и 14 марта 1910 года внесло в Гос. Думу законопроект об отношении Российской Империи к Финляндии, т. е. предлагало решить его в порядке общегосударственных узаконений, не обращаясь к Сейму. При обсуждении данного проекта в Думе премьер П.А. Столыпин сказал: «Масса материалов, документов, актов, касающихся отношений Финляндии к России, дает возможность защищать всякую теорию: достаточно для этого повыдергать из архивных груд нужные для этого материалы… Для этого не нужно особой недобросовестности. Достаточно некоторой предвзятости и предубежденности» 214). Столыпин призывал решить вопрос не обращая внимания на всевозможные высказанные юридические воззрения, но исходя из государственных интересов России, добавив к этому, что отклонение законопроекта будет сочтено в Финляндии признаком государственной слабости. Законопроект был принят Думой и при подавляющем большинстве голосов проведен через Гос. Совет, обретя статус закона 17 июня 1910 г. Согласно новому закону, Сейм по всем важнейшим вопросам как общеимперского, так и внутреннего законодательства (о печати, о собраниях, о народном образовании, о полиции и т. п.) сохранил исключительно совещательный голос. Тем не менее непосредственно по принятии закона правительство новыми полученными правомочиями не воспользовалось и, соответственно, продолжали действовать прежние, еще Сеймом принятые законы. Активизировалось общеимперское законодательство в отношении Финляндии несколькими годами позже, когда в 1913 году, в премьерство Коковцева, были приняты законы о об ассигновании кредита из казны В. К. Финляндского на нужды обороны и о равноправии русских граждан в Финляндии 215).

    Общим результатом, хотя и не относящимся к теме данной работы, но заслуживающим упоминания, стало то, что некогда самая лояльная часть Империи, с началом революционных волнений 1917 г. поставила своей целью достижение государственной независимости и в декабре того же года добилась своего признания со стороны Совета Народных Комиссаров 216).

    Примечания

    206) Майков П.М. О Своде Законов… С. 35, прим. 1.

    207) Ольденбург С.С. Царствование Императора Николая II / С.С. Ольденбург. – СПб.: Петрокоммерц, 1991. С. 21.

    208) Там же. С. 138.

    209) В указанном порядке общеимперского законодательства, касающегося Финляндии были проведены следующие законы: в 1900 г. закон о постепенном введении русского языка в делопроизводство Великого Княжества, а в 1901 г. вызвавший кризис закон о воинской повинности (последовавший одновременно с фактической отменой призыва в Финляндии, долженствовавшей лишить сопротивление государственной реформе поддержки финских широких общественных кругов).

    210) С января 1860 г. в соответствии с высочайшим повелением от 28 ноября 1859 г. в Финляндии издавался Сборник постановлений Великого княжества Финляндского на русском, финском и шведском языках, в котором помещались соответственно все узаконения и высочайшие повеления и объявления, издаваемые для Финляндии, чем и обуславливается избранная конечной хронологическая дата помещаемых в Собрание постановлений актов.

    211) Майков П.М. О Своде Законов… С. 37.

    212) Майков П.М. О Своде Законов… С. 38.

    213) Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 321.

    214) Цит. по Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 453.

    215) Ольденбург С.С. Указ. соч. С. 468.

    216) Уже 6 марта 1917 года Временным правительством был издан манифест, которым подтверждались прежние (до начала русификаторской политики в 1892 г.) права сейма и высказывалась «твердая уверенность, что Россия и Финляндия отныне будут связаны уважением к закону ради взаимной дружбы и благоденствия обоих свободных народов», т. е. принимался финляндский взгляд на отношения России и Финляндии как основанные на унии, а вовсе не на включении Финляндии в России как «неотъемлемой части» последней. Связанность с Россией манифестом провозглашалась только на уровне единства высшей власти и «важнейших общеимперских дел». Но к тому моменту и столь полное признание финских прав уже не удовлетворяло местных стремлений, нацеленных на окончательное отделение [Милюков П.Н. История второй русской революции / М.Н. Милюков. – Минск.: Харвест, 2002. С. 54 – 55].

    ЗАКЛЮЧЕНИЕ

    «Московский» период в истории русского права характеризуется изменением статуса закона в рамках наличной правовой системы – из частного, второстепенного, преимущественно казуального источника права, разрешающего противоречия, встречающиеся в обычаях или восполняющего лакуны в них же, закон обращается в основной источник права, более того, стремящийся к исключению. Последняя тенденция будет в наибольшей степени реализована в отечественном праве в XVIII – первой половине XIX века, но оформляется она уже в конце XV – в XVI веках.
    Причины возвышения роли закона коренятся в ускорении процессов социального развития, большим числом участников социальных отношений и длительностью последних, а также усилением государства и становлением ранних форм администрации, ориентированной на стандарты нового времени – предсказуемость, заменимость, единообразие.

    Ускорение темпов социальных перемен привело к тому, что механизмы обычного права перестали срабатывать. В рамках обычного права высшей ценностью является старина, «пошлина» 217) , совпадающая в общественных представлениях со справедливостью 218) , а тем, что делает обычное право жизненно-эффективным выступает то же, что со временем приводит к замене его правом писаным – нефиксированность содержания, сохранение права только в общественной памяти. Подобная неформализованность и позволяет изменят содержание обычно-правовых норм в соответствии с изменением социальных условий, причем так, что само изменение обычно ускользает от сознания судящих и судящихся 219) . Этот механизм, с одной стороны, позволяет обществу сохранять единство, служит важнейшим инструментом социальной стабильности, но с другой, именно благодаря своим выше указанным положительным свойствам, служит препятствием на пути быстрой и сознательной трансформации общества – будучи способен принимать уже происшедшие перемены, он не способен быть инициатором таковых.

    Аналогично, увеличение среднего числа участников социальных отношений и продолжительности таковых (в первую очередь связанное с процессами становления крупных региональных рынков и затем рынка общенационального, укреплением городов в качестве торгово-ремесленных центров, возрастанием значения городов в хозяйственной жизни сельской округи 220) ) приводит к потребности в унификации местных обыкновений, или во всяком случае их отчетливой фиксации, дабы посторонний имел возможность ознакомиться с ними и принять их во внимание. Из расширения и усложнения социальных связей также вытекает необходимость устойчивости юридических норм, их независимости от множества мелких субъектов правового регулирования – определение норм правового поведения должно, по меньшей мере в своих ключевых параметрах, перестать быть практикой местного судьи и перейти в руки государства, непосредственно не заинтересованного в каждой отдельной хозяйственной операции. Переход функции установления ряда правовых норм государству одновременно сообщает им известную стабильность, утрачиваемую в разворачивающихся процессах модернизации – этот результат происходит уже в силу одной только сложности централизованного процесса правового регулирования.

    Становление централизованного государства сопряжено с процессами развития бюрократического управления как рациональной деятельности (М. Вебер) 221) , требующей первоначально процессуальной фиксации, а затем и фиксации материального содержания деятельности. Данный феномен весьма отчетливо прослеживается в истории отечественного права – первыми памятниками московского законодательства становятся сугубо процессуальные акты (Двинская и Белозерская уставные грамоты), затем в состав процессуальных положений постепенно начинают вкрапляться нормы материального права (Судебники 1497 и 1550 гг.), чтобы стать преобладающими в Соборном Уложении 1649 года. Причем первоначальным назначением этих актов (что особенно видно по материалам Двинской и Белозерской грамот) является определение деятельности управленческого аппарата, населению же (точнее, избранным представителям оного) грамоты сообщаются дабы осуществить низовой контроль их соблюдения со стороны назначенных служилых людей государя.

    Для того, чтобы соответствовать исторической реальности, мы, однако, должны сделать существенные оговорки в отношении вышесказанного, что позволит нам прояснить особенности системы источников, присущие ей в XIX веке. В московский период закон, сделавшись преобладающим источником, в то же время существует в рамках сложного исторического целого, определяющего специфику закона того времени, а именно, закон, будучи властным и внешне суверенным велением, должен был в то же время быть согласованным с обычаем – de facto отменяя или подменяя обычай, закон представал как восстановление старины, охрана содержания обычая. На этом этапе закон «по своему содержанию… по большей части, лишь санкционирует в своих нормах то, что соответствует основным народным правовоззрениям, т. е. продолжает… работу возведения в закон народных юридических обычаев» 222) . Фактически законы московских государей вводят многочисленные новации, преимущественно частного значения, но иногда и значительным образом меняющим наличный правовой порядок (например, положения о выкупе родовых имений Царского Судебника 223) ), однако по большей части отмена или трансформация обычаев происходит «не иначе, как постепенно и разными окольными средствами, а не путем издания законов, направленных против них, что было немыслимо в то время. Если же в виде исключения и происходили иногда конфликты между обычаем и постановлением закона, то они обыкновенно оканчивались в пользу первого и уничтожали на практике действие закона» 224) .

    В XVII веке, особенно во второй его половине, наблюдается изменение роли закона 225) , становящееся очевидным с начала в XVIII веке радикальных модернизационных преобразований русского общества. В.Н. Латкин, констатируя происшедшие перемены, писал: «В то время, как законодательные памятник московского периода, будучи ничем иным, как сводами предшествующего законодательного материала, главный источник которого составляло обычное право, отличались, в силу этого, вполне консервативным характером, законодательство императорского периода, порвав всякую связь с обычаем и являясь или плодом, так сказать, чисто теоретических соображений отдельных лиц или же будучи сколком с иностранного законодательства, усвоило себе вполне реформаторский характер. […] В связи с этим новым характером законодательных памятников находится появление совершенно новых форм закона, бывших неизвестными Московскому государству, а именно уставов, регламентов и сепаратных указов» 226) . Тогда как на предыдущем этапе социальной трансформации закон преимущественно был инструментом в руках власти для осуществления частных перемен, теперь он используется для определения основных ориентиров развития общества в желательном для властей направления, приобретая в числе прочих функции идеологическую и пропагандистскую 227).

    Уменьшается значение казуальных норм – хотя число актов, содержащих нормы этого рода, не сокращается (а в абсолютных показателях возрастает, вместе с общим увеличением числа законодательных актов), они, в сравнении с XVII веком, играют существенно меньшую роль в нормообразовании, выступая преимущественно как специальные нормы, изъятия по отношению к нормам более общим. Соответственно, начинают получать все большее значение акты частичной кодификации. Первоначально являясь скорее тематическим собранием довольно разрозненных положений (Новоуложенные статьи), с начала XVIII века они обретают структурное единство, обеспечиваемое развитием теоретического осмысления права и влиянием юридической догматики на правотворчество.

    Если XVIII век был во многом веком перемен, когда вводившиеся законодательные новации были столь часты и значительны, что правовой механизм не успевал адекватно встроить их в существующую систему, то век XIX выступает с этой точки зрения как период догматической разработки права, упорядочивания законотворческой деятельности, проявившегося, в частности, в оформлении системы источников русского гражданского права.
    Проведенное исследование позволяет выделить четыре периода развития системы источников гражданского права Российской империи в XIX – начале XX века:

    - конец XVIII в. – 1832 г. Происходит упорядочивание массы разнообразных нормативно-правовых актов, устанавливаются правила их систематизации и иерархические соотношения, формируется пока общее, однако уже относительно проясненное понятие закона.

    - 1832 – 1864 гг. Издается Свод законов – крупнейший систематизированный акт отечественного законодательства, делающий обозримым систему российского права; проводится масштабная работа по изучению и кодификации местных правовых систем (в первую очередь Прибалтийских и Западных губерний), создается механизм систематического своевременного отражения изменений в имперском законодательстве (Продолжения Свода законов).

    - 1864 – 1906 гг. Отмена крепостного права и в особенности судебная реформа (1864) приводят к изменению системы источников гражданского права – обычай официально признается источником права, на который допустима ссылка в имперских судах 228) . Вскоре de facto силой разъяснения Правительствующим Сенатом положений Устава гражданского судопроизводства к числу источников гражданского права прибавляются кассационные решения и разъяснения Сената. Содержание гражданского права Российской империи радикально трансформируется, приспосабливаясь к отношениям капиталистического общества, фактически сводя на нет (за исключением крестьянства) значение сословного статуса в правоотношениях, при этом содержание законодательства изменяется отнюдь не столь существенно – большую роль начинают играть сенатские решения, вводя положения активно развивающей отечественной цивилистики в действующую правовую систему, заполняя многочисленные законодательные лакуны или используя казуистический характер отдельных актов законодательства.

    - 1906 – 1917 гг. Становление в России конституционной системы правления кардинальным образом изменило систему источников гражданского права, введя строгое понятие закона и выделив особую категорию правительственных указов. Происшедшие перемены в системе источников привели к глубокому кризису концепции Свода законов, уже на предшествующем этапе утратившим функцию своевременной и полной репрезентации наличного законодательства. Уже в конце предшествующего периода, в 1902 – 1903 гг. была осуществлена кодификация уголовного права (Русское уголовное уложение), а в начале 10-х гг. XX века вступил в завершающую фазу процесс составления гражданского уложения. Россия постепенно переходила к модели отраслевых кодификаций, ориентируясь преимущественно на опыт Германской империи. Начавшиеся процессы, прерванные Мировой войной 1914 года и последующими революционными событиями, отразились в становлении системы источников уже советского гражданского права, в частности материалы гражданского уложения легли в основу Гражданского кодекса РСФСР 1922 года 229)  и ориентированных на него гражданских кодексов прочих союзных республик 230) .

    С тремя последними периодами трансформации общей системы источников тесно связаны перемены в юридическом статусе и практическом значении Свода законов Российской империи. Условно можно выделить четыре этапа:

    - 1832 – 1850-е гг. Свод законов как источник гражданского права Российской империи функционирует в соответствии с изначальными принцами, реализованными в 1-м издании 1832 года, представляя собой фактически исчерпывающую картину наличного гражданского законодательства. Регулярно издаются Продолжения, являющиеся одновременно публикацией текущих изменений в законодательстве и подготовкой к последующим пересмотренным изданиям Свода.

    - 1862 – 1882 гг. Коренные преобразования в отечественном праве в 60-е годы XIX века, возбуждение вопроса об однозначном государственном определении понятия закона, неопределенность в высшей администрации приводят к развалу текущей работы II Отделения – вводятся проекты преобразований, сложившиеся формы законодательной работы отменяются при отсутствии новых, предпринимаются попытки перестроить принципы издания Свода на ходу – посредством текущего выпуска отдельных томов.

    - 1882 – 1906 гг. II Отделение, фактически утратив в предшествующий период функцию подготовки законодательных распоряжений правительства, было преобразовано в 1882 г. в Кодификационный отдел Государственного Совета, а двенадцать лет спустя и оный был упразднен, его функции переданы канцелярии Государственного Совета, в которой образовано отделение Свода законов 231). Соответственно меняются задачи Свода – отныне он исключительно по возможности точное систематическое изложение текущих законоположений, редакторская работа по большей части отсутствует, тексты отдельных статей или параграфов законов без передели вносятся в текст Свода, во многих случаях целиком (обычно посредством бисовых статей или в приложениях). В практической работе Свод обычно вытесняется Собранием узаконений и распоряжений правительства.

    - 1906 – 1917 гг. Свод законов окончательно перестает соответствовать наличному законодательству, в частности, в Продолжениях за 1906 и 1907 гг. отсутствовали какие бы то ни было положения по новому правовому положению крестьян, созданному аграрной реформой П.А. Столыпина, поскольку таковая была проведена указами, изданными в силу полномочий, предоставленных правительству ст. 87 Основных законов 1906 г., отделение же Свода законов канцелярии Государственного Совета сочла невозможным вносить в текст Свода «временные законы» – иными словами, в Своде без всяких оговорок сохранялись положения о крестьянском праве по состоянию на 1905 год. С одной стороны, позиция кодификаторов вызывает уважение проявленной корректностью в понимании соотношения закона и временного нормативного акта. С другой стороны, однако, ясно, что в новых условиях, при все возрастающем числе «временных законов» и прочих актов, не подлежащих включению в Свод, требовался коренной пересмотр концепции Свода и понимании его назначения в отечественной правовой системе. Поскольку этого не произошло, то все более углублялся разрыв между реальностью права и той картиной, которую давал Свод.

    На основании изложенного мы можем констатировать, что концепция Свода законов, вступив в серьезный и продолжительный кризис, в 80-х – 90-х годах XIX века смогла встроиться в новую правовую реальность, лишившись претензий на всеобъемлющность и отказавшись от стремления совпасть с наличным правом вообще, став в первую очередь удобным служебным изданием, став для юридической практики также одной из форм толкования права. Новый кризис Свода законов, разразившийся в связи с переходом России к системе конституционного законодательства, стал для Свода финальным, причем не столько по внешним причинам, сколько потому, что имперское законодательство выбрало иную модель систематизации права, ориентируясь на западные образцы, соответственно, сняв проблему Свода с повестки дня. Трудно судить, было ли такое решение неизбежным, однако при отсутствии значительной заинтересованности с чьей-либо стороны в сохранении и реформировании столь сложной системы обработки законодательного материала, Свод был обречен – как то и произошло в последние годы существования империи – все более удаляться от реальности, обращаясь в фикцию самого себя.

    Развитие местного («партикулярного») права в XIX – начале XX века характеризуется неоднородностью протекавших в нем процессов. Ряд областей, традиционно пользующихся правовыми изъятиями – Бессарабия, Западные губернии – постепенно втягивался в общую правовую систему. В Западных губерниях местное право прекратило свое существование в 1842 году, для Черниговской и Полтавской губерний был сделан тогда же ряд изъятий, включенных в общеимперское законодательство, в остальных случаях распространенное на них в полном объеме. Право Бессарабии, в особенности с 60-х гг. XIX века, все более сближается с имперским, сохраняя только некоторые особенности, преимущественно в сфере поземельных отношений, однако в целом с формальной точки зрения в системе источников права Бессарабия остается сферой действия местных законоположений.

    Напротив, Царство Польское, Великое княжество Финлядское и Остзейские губернии, обладающие развитыми правовыми системами, испытывают слабое влияние со стороны имперского законодательства, вмешательство которого в большинстве случаев вызывается внешними с точки зрения истории гражданского права, преимущественно политическими соображениями. В то же время последние было бы ошибочно недооценивать, поскольку они вызывают влиятельную тенденцию к ликвидации или во всяком случае к посильному уменьшению местных изъятий в целях обеспечения единства имперского законодательства, сообщения империи гражданско-правовой однородности.
    Процессы унификации в истории отечественного права тесно переплетаются со стремлением к сохранению, а в ряде случаев и к усилению местных особенностей. Если в петровскую эпоху правительство империи довольно легко признавало местные изъятия, преимущественно гражданско-правового и сословного характера, то уже в правление Елизаветы наметилась обратная тенденция. Подготовленный при гетмане Разумовском свод украинских обычаев так и не был рассмотрен, а центральным стал вопрос о создании единого имперского уложения. Царствование Екатерины особенно показательно сочетанием процессов территориального расширения империи и стремления привести ее к единообразию, в первую очередь в отношении администрации, но также и в области гражданских прав, пересоздать жителей империи в подданных с едиными правами и общими обязанностями перед государством. Подобное стремление с неизбежностью стремилось вырваться, в частности, в тяготении к унификации источников права, мобилизации кодификационных мероприятий – сначала попыток создания общего уложения, а после очередной неудачи этой idea fix русского права, в его стремлении объять все сразу – начиная с основных законов и заканчивая распорядком конки – в опытах «частных», локальных кодификаций.

    Екатерина II в наказе кн. Вяземскому писала: «Малая Россия, Лифляндия и Финляндия – суть провинции, которые правятся конфирмованными им привилегиями; нарушать оные все вдруг весьма непристойно б было, однакож и называть их чужестранными и обходится с ними на таком же основании есть больше, нежели ошибка, а можно назвать с достоверностью глупостью. Сии провинции, также и Смоленскую, надлежит легчайшими способами привести к тому, чтоб они обрусели и перестали бы глядеть как волки к лесу… когда же в Малороссии гетмана не будет, то должно стараться, чтоб навек и имя гетмана исчезло» (п. 9) 232). В 1782 г., в частности, была осуществлена отмена городского самоуправления на Украине, основанного на Литовских статутах и магдебургском праве 233), за год до этого на украинское дворянство были распространены те же права и ограничения, коими пользовалось дворянство российское 234), в 1783 году украинские крестьяне были также как и русские лишены права перехода 235). Преодолевая огромное сопротивление местного дворянства, правительство Екатерины II в 1780 – 1787 гг. осуществило введение в Лифляндии и Эстляндии общих имперских институтов управления 236), подготавливая этим путь к дальнейшим мероприятиям по введению в Остзейских губерниях общего государственного законодательства 237).

    Тенденция к унификации в имперском законодательстве во 2-й половине XVIII века заметна также и на новых землях, включенных в этот период в состав России, хотя там она проявлялась слабее, дабы не стимулировать в недавно приобретенных провинциях сепаратистских настроений. При присоединении земель бывшей Речи Посполитой, в них было введено общеимперское устройство, введено разделение на губернии 238), а затем (в 1778 г.) введено Учреждение о губерниях 239), отменены особые городские привилегии 240), в первую очередь институты магдебургского права, распространены начала гражданского равенства (в рамках понимания российского права того времени) 241). В царствование Павла I, в рамках реакции на меры предыдущего царствования, были отменены все сделанные Екатериной распоряжения по унификации имперского законодательства (ноябрь 1796 – 1797) 242), а местные привилегии бывших польских провинций восстановлены 243) , чтобы вызвать в последующем, в правление Николая I, длительную борьбу за их ликвидацию.

    Правление Александра I не отличается определенностью в отношении местных изъятий. С одной стороны, велись работы над созданием общих имперских кодексов 244) , с другой как прежним территориям, так и жителям новых приобретений, пользовавшихся особыми правами, подтверждалось сохранение за ними данных изъятий, в отношении же Царства Польского была учреждена едва ли не полная автономия от действия законодательства империи.
    Николай I в первое десятилетие своего правления был явно движим стремлением осуществить распространение на всю империю действие единообразных законов, в некоторых случаях допускающих кодифицированные и закрытым перечнем данные местные изъятия. Практика управления, однако, показала неосуществимость подобного начинания в полном объеме – сопротивление местных элит, в первую очередь прибалтийских, бывших одним из основных столпов власти, было слишком опасно, дабы позволить пойти на конфронтацию, а значительная часть партикулярных прав не поддавалась кодификации по той причине, что никогда не была законодательно фиксирована, существуя на уровне обычая или сложившейся судебной практике. Власть предпочла компромисс, осуществив распространение общего права в тех случаях, где это было возможно без особых трудностей и где само общество было готово к подобному повороту событий, в прочих же случаях ограничив расширение содержания партикулярных прав и утвердив принципиально правомерность имперского вмешательства в местные юридические установления. В целом ту же линию продолжали и два следующих правления, несмотря на все различия в антураже царствований двух Александров. Русофильскую государственную политику, утвержденную на уровне идеологии в царствование Александра III, Николай II попытался перенести в область законодательства, чем спровоцировал глухой конфликт с Финляндией, не имея решительности, дабы настоять на начатом, и будучи слишком слаб, дабы отступиться от неудачно начавшегося предприятия 245) .

    Подводя общий итог развитию системы источников местного (партикулярного) права, отметим, что политика Российской империи в XIX – начале XX века большей частью характеризуется трезвостью подхода, умением сочетать местные интересы с общей правовой политикой государства, преобладанием уважения к традициям отдельных провинций. Жесткость, продемонстрированная в отношении польских прав, является следствием тупиковой общеполитической ситуации, созданной екатерининскими разделами Польши, а затем решениями Венского конгресса. Не будучи способна ассимилировать польское население и превратить крайние западные территории в рядовые губернии, империя в то же время не могла допустить независимой Польши как «естественного врага» России, а два опыта предоставления широкой автономии в пределах империи оба раза заканчивались польскими восстаниями. Империя была заложником ситуации, корни которой были слишком глубоко, чтобы позволить что-то реально изменить, но и в такой патовой ситуации политике имперского правительства было в целом свойственно благоразумие, умение уклоняться от крайних вариантов, могущих привести к катастрофическим результатам для всех участников конфликта.

    Примечания:

    217) Латкин В.Н. Лекции по истории русского права, читанные в Императорском Училище Правоведения / В.Н. Латкин. – СПб.: Типография С-Петербургской одиночной тюрьмы, 1912. С. 71.

    218) Например, в средневековой Франции термин «злой обычай» был тождественен «новому обычаю/обыкновению» [Дюби Ж. Средневековая Франция / Ж. Дюби. – М.: Международные отношения, 2001. С. 82].

    219) Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры // Избранные труды. В 4 тт. Т. 2. Средневековый мир / А.Я. Гуревич. – М., СПб.: Университетская книга, 1999. С. 139 – 141, 152 – 153.

    220) См.: Чечулин Н.Д. Города Московского государства в XVI веке / Н.Д. Чечулин. – СПб.: Типография И.Н. Скороходова, 1889.

    221) Давыдов Ю.Н. М. Вебер: социология в системе наук о культуре // История теоретической социологии. В 4-х тт. Т. 2. / Под ред. Ю.Н. Давыдова. – М.: Канон, 1998. С. 359 – 361.

    222) Филиппов А.Н. История русского права. Ч. I. Вып. II / А.Н. Филиппов. – Юрьев: Типография К. Маттисена, 1906. С. 4 – 5. Некоторой аналогией концепции закона в Московской Руси служит ситуация в средневековой Европе в XIII – XIV веках. Дж. Барраклю (G. Barraclough) пишет: «Единственным законом, признаваемым в Средние века… было ‘старое доброе право”, обычай, унаследованный с древнейших времен, который был превыше государства и который никто, включая короля, не мог изменить. Задачей государства было поддерживать и защищать закон, восстанавливать его, когда он выходит из употребления, и даже “решительно утверждать” его; но никто, слава Богу, не мог “создать” закон… [выд. нами – А.Т.]» [Цит. по: Брайант А. Эпоха рыцарства в истории Англии / А. Брайант. – СПб.: Евразия, 2001. С. 478].

    223) См.: Сергеевич В. Лекции и исследования по истории русского права / В. Сергеевич. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1910. С. 534 – 542.

    224) Латкин В.Н. Лекции по истории русского права… С. 71.

    225) См.: Маньков А.Г. Указ. соч.

    226) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории русского права. С. 194.

    227) См.: Уортман Р.С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. В 2-х тт. Т. I: От Пера Великого до смерти Николая I / Р.С. Уортман. – М.: ОГИ, 2004.

    228) Значение крестьянских юридических обычаев, весьма большое в 60-х – начале 80-х гг. XIX века, ближе к концу третьего периода существенно снижается, во многом вследствие оторванности системы крестьянских судов от общего имперского судопроизводства, между обычными нормами, применяемыми которыми, образовался разрыв. С другой стороны, к концу 80-х годов XIX века успел образоваться значительный массив крестьянского законодательства, в совокупности с решениями II-го (крестьянского) департамента Правительствующего Сената урегулировавший большую часть отношений, ранее охватывавшихся нормами обычного права.

    229) См.: Новицкая Т.Е. Гражданский кодекс РСФСР 1922 года / Т.Е. Новицкая. – М.: Зерцало, 2002.

    230) См.: Бахчисарайцев Х.Э. К истории гражданских кодексов советских социалистических республик (очерки) / Х.Э. Бахчисарайцев. – М.: Госюриздат, 1948.

    231) Гурко В.И. Указ. соч. С. 713, прим. 77; 122 – 128.

    232) Каменский А.Б. От Петра… С. 366.

    233) ПСЗ РИ Собр. 1. № 15478 (27 июл. 1782).

    234) ПСЗ РИ Собр. 1. № 15265 (26 окт. 1781).

    235) ПСЗ РИ Собр. 1. № 15724 (3 мая 1783). См.: Мадариага И., де. Россия в эпоху Екатерины Великой / И. де Мадариага. – М.: Новое литературное обозрение, 2002. С. 500 – 502.

    236) Мадариага И., де. Указ. соч. С. 504 – 518.

    237) В частности, указом от 3 мая 1783 г. (ПСЗ РИ Собр. 1. № 15719) были отменены различия между феодальными держаниями и аллодами, тем самым было образовано единое понятие поземельной собственности, подобное тому, что для собственно российской части империи сформировалось после известного указа 1714 года о единонаследии (ПСЗ РИ Собр. 1. № 2789).

    238) ПСЗ РИ Собр. 1. № 13888.

    239) ПСЗ РИ Собр. 1. № 14392 (5 нояб. 1775).

    240) Гессен Ю.И. История еврейского народа в России / Ю.И. Гессен. – М., Иерусалим: Еврейский университет в Москве, 1993. С. 56.

    241) См., например: ПСЗ РИ Собр. 1. № 17327 (3 мая 1795)

    242) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 261

    243) Гессен Ю.И. Указ. соч. С. 90 – 92. См.: Клиер Дж.Д. Россия собирает своих евреев: Происхождение еврейского вопроса в России: 1772 – 1825 / Дж.Д. Клиер. – М., Иерусалим: Gesharim, 2000.

    244) Майков П.М. Второе Отделение… С. 40, 44.

    245) См.: Гурко В.И. Указ. соч. С. 125 – 128.

    Приложение 1:
    Общий ход кодификационных работ в Российской империи в XVIII – 1-й четверти XIX века

    Кодификационные планы (и в первую очередь – в сфере частного права) занимали внимание правительства Российской Империи с самого начала XVIII века. Уже в феврале 1700 г. Петр учредил Палату об уложении, долженствовавшую пересмотреть и систематизировать наличное законодательство 246) , сильно разросшееся со времен Уложения и уже начавшее приходить в хаотическое состояние.

    Палата об Уложении 1700 г. Указом 18 февраля 1700 г. был определен состав комиссии. В нее вошли исключительно члены служилого класса, а именно бояре, окольничии, думные дворяне, стольники и дьяки – всего 71 человек. Кроме того к Палате были прикомандированы подьячие их приказов, на обязанности которых было вести все письменное делопроизводство. По заключению Д.И. Поленова, к которому присоединился В.Н. Латкин, если не официальным, то во всяком случае фактическим руководителем Палаты был кн. И.Б. Троекуров, что явствует, в частности, из того обстоятельства, что в случаях невозможности для кн. Троекурова присутствовать, заседания комиссии прерывались 247) . На втором заседании Палаты, состоявшемся 28 февраля 1700 года, бояре приказали послать во все приказы предписание дьякам, чтоб они распорядились изготовлением списков с новоуказных статей 248)  и чтоб эти списки внесли в Палату. Первым имевшиеся у него списки новоуказных статей представил Сыскной приказ. За ним вскоре последовали еще три - Патриарший Разряд, Московский Судный приказ и Дворцовый Судный приказ. «Скорое исполнение требований Палаты, – отмечал В.Н. Латкин, – объясняется, по всей вероятности, тем, что названные приказы исполнили указ 1695 г. и тогда же принялись за собирание новоуказных статей» 249) .

    Одновременно с доставлением списков статей Палата начала самостоятельную работу, избрав для нее следующую форму: сначала зачитывалась глава Уложения, далее ее дополняли представленными выписками, затем приступали тем же порядком к следующей главе, по мере поступления новых списков из приказов возвращаясь к ранее просмотренным главам 250) . Таким образом, видно, что выбранная форма работы сводилась к приведению Уложения 1649 года в соответствие с новоизданными законами, с тем, чтобы на выходе получить удобный в практической работе акт, не содержащий – по меньшей мере преднамеренно со стороны членов Палаты – каких бы то ни было нововведений в существующие узаконения.

    К середине мая 1700 г. приказы представили все нужные списки и на подьячих была возложена основная работа – разобрать внесенные списки указов, отмечая в какую главу и под какую статью они должны быть помещены. Большая часть дела была исполнена до 10 сентября того же года, после же этого числа заседания Палаты стали заметно становиться все реже и реже, разбирая вновь вышедшие указы и указы, по каким-либо причинам поздно доставленные из приказов 251) . К июлю 1701 г. Палата выслушала все Уложение и пересмотрела и дополнила его новоуказными статьями, к июлю-августу была окончена вся работа и составлена Новоуложенная книга 252) , а также сохранившийся проект указа об обнародовании. В последнем, в частности, говорилось: «И чтобы те все неполезные дела, паче же и грешные и миру досадительные, яэе деются всякого чина в человецех, отсещи, указал Он, Великий Государь, учинить новое свое Великого Государя повеление и Соборное Уложение, списав и справя с прежним Уложеньем, которое изложено и напечатно в прошлых во 156 и во 157 годех, по указу отца Его Великого Государя, блаженные и преславные памяти Великого Государя Царя и Великого Князя Алексея Михайловича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии Самодержца, по советуж со святейшим Иосифом, патриархом Московским и всеа Росии, и с преосвященными митрополиты, и архиепископы, и епископы, и со всем освященным собором, и по приговору бояр, и околничих, и думных людей собрано и учинено, и их архиерейскими и бояр, и околничих, и думных, и ближних и всего Московского Государства к тому делу выборных людей руками укреплено и подтверждено.

    Также которые статьи написаны в правилех святых Апостол и святых Отец, и в грацких законех Греческих православных Царей, и прежних Великих Государей Царей и Великих Князей Российских, и которые дела на Москве в Его Великого Государя и в Патриарше Приказех слушанья блаженные и преславные памяти отца Его Государева, Великого Государя Царя и Великого Князя Алексея Михайловича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии Самодержца, и братей Его Государевых, Великого Государя Царя и Великого Князя Федора Алексеевича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии Самодержца, и Великого Государя Царя и Великого Князя Иоанна Алексеевича, всеа Великия и Малыя и Белыя Росии Самодержца, и Его Великого Государя указы и святейших вселенских и Московских патриархов соборного их слушанья и боярскиен приговоры, которые статьи сверх Уложенья и новоуказных статей по вершеным делам состоялись, а в Уложенье и в новоуказных статьях об них на всякие государственные и земские дела не положено, а приличны они к Его Великого Государя указом и к сему Соборному Уложенью собрать, и те их Государские указы и боярские приговоры с старыми Судебники и с прежним Уложеньем справити и написать и изложить» 253) . Тем самым давался подробный и соответствующий действительному положению дел перечень источников, послуживших материалом для составления Новоуложенной книги, причем категориально он совпадает с аналогичным перечнем источников Уложения 1649 года 254) – московский юридический аппарат старательно воспроизвел найденную двумя поколениями ранее кодификационную модель, причем почти начисто отказавшись от законодательных новаций, место которых в Уложении Алексея Михайловича обуславливается в первую очередь деятельностью Земского собора 1648 – 1649 гг.

    В заключение в проекте указа излагалось здание Палаты: «Чтобы те все дела по нынешнему Его Великого Государя указу и Соборному Уложенью впредь были ничем не рушимы, и Московского Государства всяких чинов людем от большого и до меньшего чину росправа была во всяких делех всем равна. А поставя те все дела на мере, им бояром доложить Его Великого Государя» 255) .

    Подготовленное Уложение, однако, не было введено в действие, а в скором времени возвращено Палате, по причинам, непосредственно оставшимся незафиксированными в дошедших до нас письменных памятниках. По всей вероятности основанием к продолжению работы над Новоуложенной книгой стали «значительные неисправности в его составлении, выразившиеся главным образом в пропуске многих указов и новоуказных статей, оставшихся таким образом несведенными с прежним Уложением» 256) . Палата продолжила свои занятия, однако все более вяло. Последней датой заседания, отмеченной в Поденном журнале, является 5 мая 1703 года, однако из списков стольников и дворян, присутствовавших в Палате известны и более поздние заседания, последнее из которых состоялось 14 ноября 1703 года 257) . На этом история Палаты завершается без каких бы то ни было видимых последствий и даже без формального повеления о закрытии Палаты.

    Основной причиной неудачи, постигшей Палату, стали не какие-либо промахи и недостатки в организации работ, но самый общий принцип деятельности, избранный кодификаторами. Палата в точности следовала модели крупной законодательной работы, созданной в XVII веке в Московском государстве – подобно земскому собору 1648 – 1649 гг. она последовательно зачитывала главы Уложения и вносила в них те изменения, что состоялись в действующем указном правотворчестве. Такая форма кодификационной работы являлась эффективной при том условии, что целью была систематизация, упорядочивание уже фактически действующего права, устранение противоречий, уточнение законодательных формулировок и тому подобная техническая работа. В условиях законодательного хаоса, созданного уже первыми шагами петровских реформ, деятельность Палаты была заведомо обречена на неудачу – вопрос был только в том, создаст ли она мертворожденный памятник права или ее работа не пройдет и стадии законодательного утверждения. Акты, издававшиеся петровским правительством, в отличие от тех, которые были привычны для московских канцелярий XVII века, были не частными изменениями и дополнениями уже давно сложившейся системы права, были не своего рода responsa’ми, получаемыми приказами от Боярской думы в некоторых затруднительных случаях. Законодательные новации начавшейся преобразовательной деятельности затрагивали, как правило, куда большее число отношений, чем те, на которые они были непосредственно направлены, а в условиях общей ломки старого московского правового механизма они также подчастую давали прямо противоположные ответы на один и тот же вопрос. В такой ситуации обычная компиляторская деятельность не могла породить удовлетворительный результат – требовались по меньшей мере навыки системного, юридического профессионального мышления, способного логически развивать и взяимоувязывать суждения по частным случаям, содержащиеся в государевых указах. Неуспех последующих кодификационных комиссий, избравших своей целью сознательное правотворчество, заставляет предположить, что суть проблемы лежала еще глубже – в условиях реформирующейся в своих основаниях правовой системы с еще неясными конечными ориентирами развития всякая масштабная кодификаторская деятельность, вероятно, была обречена на неудачу, ведь самое содержание кодификации по природе задач консервативно, XVIII-й же век стремился созидать контуры нового.

    Комиссия 1714 г. К кодификационным проектом петровское правительство вернулось в середине 1710-х годов, когда после десятилетия лихорадочных военных усилий у него появилась возможность обратиться к упорядочению внутреннего положения в новосозданной империи. 20 мая 1714 года был издан на имя Сената указ, которым предписывал судьям все дела решать только по одному Уложению. Что же касается до новоуказных статей и сепаратных указов, то они совсем не должны были приниматься в расчет. В одном только случае судьи получили разрешение обращаться к ним, это – при разборе таких дел, которые не были предусмотрены Уложением, иначе говоря, только за теми указами и новоуказными статьями была оставлена сила законодательных актов, какие «учинены не в перемены (т. е. не в изменение), но в дополнение Уложения» 258) . Подобный порядок вещей должен был продолжаться до тех пор, пока Уложение, вследствие «недовольных в нем решительных пунктов, исправлено и в народ публиковано будет». Все же новоуказные статьи, изданные «не в образец», но «противно» Уложению, хотя бы они были «помечены именными указами и палатными приговорами» (т. е. боярскими приговорами), велено было «отставить, на пример не выписывать и вновь отнюдь не делать». Указ заканчивался предписанием Сенату озаботиться собранием тех из новоуказных статей и указов, которые были изданы для решения дел, не имевших возможности быть разрешенными на основании Уложения с целью кодификации этих законодательных актов.

    В силу указа от 20 мая 1714 г., Сенат учредил комиссию под председательством сенатора Апухтина, предписав ей заняться названным делом. Комиссия собрала новоуказные статьи и расписала их по особой табели, указанной Сенатом, вследствие чего 17 сентября 1717 г. были даны из Юстиц-коллегии дьякам Поместного и Земского приказов пункты о составлении свода полного Уложения или, как тогда говорилось, сводного Уложения 259) . Работа над Сводным Уложением велась тем же канцелярским порядком, что и над Новоуложенной книгой 1700 – 1703 годах, однако результат был еще плачевнее, чем в первом случае, поскольку, с одной стороны, надлежало оставить вовсе без изменения текст Соборного Уложения, а новые узаконения вводить в текст в тех случаях, когда по оным в самом Уложении статьи отсутствовали 260) . Внутреннее рассогласование текста нового законодательного акта тем самым по неизбежности было крайне глубоким, предполагая буквальное соединение, практически без редактуры, актов, временной разрыв между которыми составлял по полувеку и более. Подготовлены были десять глав Сводного Уложения, но ввиду того, что они не были окончены, то и остались без рассмотрения и вообще без всяких последствий 261) .

    Поскольку сложившаяся ситуация законодательного хаоса делала крайне затрудненной повседневную юридическую практику, начали появляться полуофициальные 262)  и частные кодификации. В последующем, во 2-й половине XVIII и первые десятилетия XIX века частные законодательные компиляции и опыты «кодификационной» обработки получили широкое распространение, в частности в изданиях Л. Максимовича, Ф. и А. Правиковых, А. Фиалковского и др. 263) .

    Комиссия 1720 – 1727 гг. После неудачи комиссии 1714 – 1717 гг. было решено избрать новый путь, а именно оставить попытки создания сводного уложения и приступить к работе над новым уложением, положив в его основание шведский и датский кодексы. 9 мая 1718 г. последовала высочайшая резолюция на доклад Юстиц-коллегии об устройстве судебных мест по примеру Швеции, о переводе шведского кодекса на русский язык и об «учинении» свода русских законов со шведскими 264) . На это указом, воспоследовавшим в конце 1719 г. был назначен десятимесячный (sic!) срок, иными словами, новое уложение должно было быть готово к концу октября 1720 г.

    Указ 1719 г. определял также и метод составления нового Уложения и указал, взяв за основу шведский и датский кодексы, вносить в них те изменения из отечественных законов, которые для русской жизни более пригодны, а при регулировании поземельных отношений за основу полагать лифляндские и эстляндские законы 265) . Однако только лишь 8-го августа 1720 г. был издан сенатский указ, которым учреждалась Комиссия, долженствовавшая составить Уложение, в состав которой вошли три иностранца, находившихся на русской службе и пять русских; впрочем, состав комиссии не раз изменялся за время ее существования 266) . К 1724 году был составлен план нового Уложения, разделявшегося на следующие книги: 1) о государственных преступлениях, 2) о партикулярных преступлениях, 3) о судебном процессе по делам первого рода, 4) о судебном процессе по делам второго рода, 5) о градских порядках, 6) о наследиях и 7) о благочинном состоянии. Из намеченного фактически за время работы Комиссии были подготовлены четыре книги готовящегося уложения:: 1) о процессе, т.е. о суде, месте и лицах, к суду надлежащих, 2) о процессе в криминальных делах, розыскных и пыточных делах, 3) о злодействах, какие штрафы и наказания последуют и 4) о цивильных или гражданских делах 267) .

    Не дожидаясь завершения затянувшихся против первоначального плана работ Комиссии, в ноябре 1723 года Петр предписал разобрать состоявшиеся в разное время по поводу одного и того же дела указы и те из них, которые будут им утверждены, напечатать и присоединить к соответствующим регламентам. Указом 11 марта 1724 г. был издан дополняющий ноябрьское повеление именной указ, которым повелевалось все новые указы печать и присоединять: одни к регламентам, а другие к старому Уложению, причем было предписано, в случае несоответствия указов с Уложением, решать дела на основании первых, а не на основании второго, т.е. была занята позиция диаметрально противоположная, чем по указу 1714 г., на сей раз более соответствующая нуждам юридической практики.

    Через три недели по смерти Петра и воцарении Екатерины деятельность по подготовке уложения была стимулирована. Изданный сенатский указ констатировал, что «в виду того, что прежде назначенные члены по разным причинам выбыли из нее, в данный момент она состоит только из двух лиц, вследствие чего в сочинении Уложения произошла остановка и «пропущение» времени. Того ради Прав. Сента, рассуждая, дабы Уложение при довольном числе членов сочиняемо было с поспешением, приказали: быть при том сочинении чинам их духовных, из военных, их гражданских и из магистрата по две персоны» 268) . Эта мера оказалась и последним свидетельством активности Комиссии, прекратившей свое существование со смертью императрицы Екатерины I, в 1727 году.

    Комиссия 1728 г. Констатировав неудачу Комиссии 1720 – 1727 гг., Верховный тайный совет, являвшийся высшим правительственным органом Российской империи в царствование несовершеннолетнего императора Петра II, принял решение вернуться на путь кодификационной обработки наличного законодательства и 14 мая 1728 года был дан Сенату указ об организации комиссии для составления сводного уложения 269) . Приказано было все указы и новоуказные статьи разобрать, которые явятся Уложениею в пополнение, а не в противность или, сверх того, что потребуется пополнить, то выписывать и доставлять в Сенат, а в Сенате слушать немедленно. После утверждения Сенатом сих дополнений, доставить оные в Верховный тайный совет, и по одобрении оным, печатать, присоединяя к соответствующим главам Уложения. Дабы действовать без промедления, доставлять в Верховный тайный совет статьи по каждой главе Уложения немедленно, не дожидаясь завершения работы по прочим главам.

    Дабы способствовать выполнению приказанного, указом предписывалось: «А для того сочинения выслать к Москве из офицеров и из дворян добрых и знающих людей из каждой губернии, кроме Лифлянди, Эстляндии и Сибири, по пяти человек, за выбором от шляхества». Депутаты должны были прибыть в Москву к 1 сентября 1728 года. К назначенному сроку, между тем, ни один депутат в Москву не прибыл, уведомление о первом присланном Сенат получил только 4 сентября, причем и дальше ситуация с дворянскими избранниками оставалась ненамного лучше, хотя «Сенат должен был не раз подтверждать губернским канцеляриям о немедленном исполнении объявленного им высочайшего повеления» 270) . Дело было не только в неявке избранных – те, что оказывались в Москве и представали перед Сенатом были таковы, что привлечь их к делу составления уложения не представлялось возможным: «Присылали кого попало, вовсе не добрых и не знающих людей, глухих и хромых, старых и дряхлых, мелкопоместных, имевших по одному двору или даже и одного не имевших» 271) . В.Н. Латкин, обозревая переписку Сената с губернскими канцеляриями, подводит следующий неутешительный итог: «…До чего халатно относилось общество к избранию своих представителей и как мало оно интересовалось возможностью принять участие в составлении законов, непосредственно касавшихся его интересов. Местным начальствам приходилось прибегать ко всевозможным репрессивным мерам вроде, например, ареста жен депутатов, захвата их крепостных, конфискации их имущества и т. п., чтоб заставить дворян участвовать в выборах, а депутатов ехать в Москву, и все-таки в результате получилось избрание совершенно неспособных к делу лиц» 272) .

    В результате 16 мая 1729 г. правительство было принуждено издать новый указ: «Указали мы офицеров и дворян, которые из губерний высланы к Москве для сочинения Уложения, ныне отпустить в домы их по-прежнему; а к губернаторам послать наши указы, чтобы на их место выбрали других знатных и добрых людей, которые б к тому делу были достойны, из каждой губернии по два человека, согласясь губернаторам обще с дворянами, и те выборы, закрепя им, губернаторам, и тем дворянам, прислать прежде их [т.е. выборных – А.Т.] высылки в Верховный тайный совет, а их самих до нашего указа к Москве не высылать. А ежели усмотрено будет, что губернаторы выберут к тому делу неспособных людей, то взыскано будет на них и для того повелено будет с такими людьми к Москве быть самим губернаторам или товарищам их, чтобы могли сами ответствовать» 273) . Иными словами, правительству, дабы обеспечить себя людьми с мест, способными работать над уложением государственных законов, пришлось, предпринимая вторую попытку, предоставить губернаторам право контроля за выборами и одновременно возложить на последних ответственность за присланных лиц, грозя, в случае негодности избранных, карами всему губернскому начальству.

    Комиссия Анны Иоанновны. Со второй попытки депутаты все же были избраны, однако явились в Москву уже по кончине Петра II, когда его преемницей Анной Иоанновной вопрос об основаниях и способе составления уложения был вновь перерешен.

    1 июня 1730 г. воспоследовал указ, в котором от имени императрицы Анны Иоанновны объявлялось: «Относительно Уложенья до сих пор ничего сделано. И мы, последуя нашего дяди [т.е. Петра I – А.Т.] намерению, милосердуя к верным подданным нашим, чтоб во всей нашей империи был суд равный и справедливый, повелеваем начатое Уложенье немедленно оканчивать и определить к тому добрых и знающих в делах людей по рассмотрению Сената, выбрав из шляхетства, и духовных и купечества, из которых духовным и купецким быть в то время, когда касающиеся к ним пункты слушаны будут; а чтоб поспешнее оканчивали, то, коль скоро которую главу окончат, слушать в Сенате всем собранием и, утвердя по крайнему рассуждению и подписав, взносить к нам, и, как от нас апробировано и подписано будет, тогда, напечатав, публиковать и по оным дела решать и так одну по другой главы к совершенству привесть» 274) . Таким образом, в новой комиссии был значительно расширен состав представительства, вобравшего в себя представителей трех основных сословий государства, исключая государственных крестьян, уже тогда, с точки зрения законодательства, решительно по статусу приближавшихся к крепостным 275) . Следующим указом было установлено тех выборных, что были определены в губерниях по указу 1729 г., непременно выслать в Москву к 1 сентября 1730 г., а для тех, кого еще предстояло выбрать, определялся тот же срок 276) .

    Не дожидаясь приезда депутатов, правительство образовало новую комиссию (по общему счету пятую), к которой были определены двое: Иван Поздяков и секретарь комиссии Сверчков. «Задачей… комиссии… было сочинение нового Уложения; свод же существующих законов должен был служить к тому только пособием» 277) . Спустя полтора месяца (18 июля) от них потребовали представить первые результаты своей работы 278) , а именно главу о богохульниках. Сенаторы, «рассмотревши фору главы о богохульниках, приказали Познякову и Серчкову, чтобы сводили по той форме только, что касается из Кормчей книги до гражданства, того также не выписывали бы и шли б по оглавлениям, и титул по титуле, на основании прежнего Уложения, разнося по приличности глав» 279) , тем самым вновь, в некотором противоречии с первоначальными указаниями, ориентируя исполнителей на сводный характер работы. Для ускорения работы к указанным были добавлены еще пятеро чиновников 280) .

    Между тем с выборными повторялась старая история: к «8 декабря было в Москве только пять депутатов и то одних только дворянских» 281) , а наблюдая оных «Сенат убедился, что они не могут принести никакой пользы делу» 282) . Посему в декабре 1730 г. правительство приняло решение выборных отпустить, более таковых не созывать, а пополнить комиссию знающими людьми 283) , каковым приступить к «сочинению и окончанию» уложения 284) . До 1735 г. комиссия занималась составлением проектов «вотчинной» и «судной» глав Уложения, некоторые «части» которых, как окончательно изготовленные, были внесены в Сенат, в Юстиц- и Вотчинную коллегии и выслушаны ими 285) , тем работ, однако, ясно свидетельствовал, что ни о каком «окончании» уложения в обозримом времени говорить не приходится.

    В связи с такой ситуацией правительство приняло решение, не прекращая работы по составлению уложения, для удовлетворения потребности судов и правительственных мест, предписать печатание сводного уложения. Относительно последнего существовала уверенность, что оно более или менее готово, поскольку над его составлением трудился целый ряд комиссий, в связи с чем было приказано не разрабатывать его вновь, а только «выправить» с позднейшими указами и напечатать. Почти сразу выяснилась невозможность этого плана и комиссия занялась собиранием указав, поручив это отдельным коллегиям (первоначально комиссия предложила даже, чтобы само сводное Уложение было составлено пораздельно соответствующими коллегиями, но правительство отнесло к подобному плану неблагожелательно) 286) . Вновь произошла задержка, на сей раз по вине коллегий, медливших с доставкой имевшихся у них указов, и Комиссия, дабы не навлекать на себя гнев правительства, постоянно понукавшего его распоряжениями о скорейшем окончании работ, приступила к составлению сводного уложения, не имея под рукой большинства необходимых для этой цели материалов. Разумеется, раз сделанную подобным способом работу, приходилось переделывать вновь и вновь по мере того, как сообщались надлежащие указы или как их отыскивала сама Комиссия.

    В начале 1739 г. комиссия окончила составление «вотчинной» главы и внесла ее на рассмотрение в Сенат. В конце же 1740 г. комиссия составила и судную главу, но вследствие смерти императрицы Анны Иоанновны и наступившего паралича правительственного аппарата ни та и ни другая глава не получили законодательной санкции, а сама деятельность комиссии остановилась. Последние известия о комиссии относятся к концу 1744 году, после чего исчезает и формальное делопроизводство 287) .

    Комиссия 1754 – 1767 гг. Менее чем через три недели после восшествия на престол императрицы Елизаветы Петровны (25 ноября 1741 г.) был издан именной указ (от 12 декабря), предписавший учреждение комиссии из нескольких сенаторов для пересмотра указов и сделания реестра из них, которые должны быть «оставлены». Деятельность новообразованной комиссии окончилась подобно всем предыдущим, ничего или почти ничего не сделав для дела кодификации российских законов.

    Новое возбуждение вопроса о составлении уложения относится к 1754 году, непосредственным поводом к чему послужили многочисленные жалобы на продолжительность судопроизводства и неясность или неудобства законов, подлежащих применению. На заседании Сената, состоявшегося в присутствии императрицы 11 марта 1754 г. в Москве, гр. П.И. Шувалов заявил: «Для совершенного пресечения продолжительности судов нет другого способа, кроме указанного уже вашим императорским величеством, когда вы изволили подтвердить указы родителей своих и их преемников, а которые с настоящим временем не сходны, то повелели разобрать Сенату. Хотя мы разбором этих указов и занимаемся, но нельзя надеяться, чтоб мы удовлетворили желанию вашего императорского величества, если будем следовать принятому порядку, ибо никто из нас не посмеет сказать, чтоб он всякого департамента дела знал в такой же тонкости, как знают их служащие в тех местах, которые в совершенстве знают излишки и недостатки в указах, затрудняющие при решении дел. И потому каждое место должно разбирать указы, относящиеся к подведомственным ему делам, и, пока этого не будет, нельзя ожидать окончания Уложения, над которым велел работать Петр Великий, для которого при императрице Анне было собрано дворянство, но распущено, ибо не принесло никакой пользы. Ваше величество с начала своего государствования, тому уже 12 лет, как изволили приказать заняться этим делом; но, по несчастью нашему, мы не сподобились исполнить желание вашего величества: у нас нет законов, которые бы всем без излишку и недостатков ясны и понятны были, и верноподанные рабы ваши не могут пользоваться эти благополучием» 288) . Императрица соизволила согласиться с суждением гр. П.И. Шувалова и на том же заседании Сената было принято решение «приступить к сочинению ясных и понятых законов» 289) .

    28 июля Сенат повелел учредить Комиссию, на которую возлагалось дело разработки уложения, а на первом этапе надлежало разработать план, представить его в Сенат и далее разослать во все коллегии и канцелярии копии, «дабы уже по тем материям назначенные по разным коллегиям и канцеляриям персоны не имели нужды более трактовать, а сочиняли б о таких делах, о которых в упомянутом плане не будет предписано. Губернским канцеляриям сочинять пункты по одним тем материям, которые по состоянию тех губерний к пользе общенародной быть могут» 290) .

    План нового Уложения, составленный комиссией почти сразу по открытии, в 1754 г., был внесен в Сенат. Последний утвердил его и опубликовал во всеобщее сведение 291) . Работа, быстро двинувшись вначале, вскоре столкнулась с теми же проблемам – отсутствие в достаточной полноте указов и прочих законоположений, неподготовленность членов и т.п. Все-таки к концу 1760 г. были закончены две части уложения – «судная» и «криминальная» и Комиссия вошла в Сенат с представлением о созыве депутатов тех же сословий, что избирались в Комиссию Анны Иоанновны, для обсуждения подготовленных частей. Сроком для прибытия депутатов следовало, по мнению комиссии, назначить 1 октября 1761 г. Сенат согласился с мнение комиссии и издал указ (29 сентября), в коем говорилось: «Как оное сочинение Уложения для управления всего государства гражданских дел весьма нужно, следственно, всего общества и труд в советах быть к тому потребен; и потому всякого сына отечества долг есть советом и делом в том помогать и к окончанию с ревностным усердием споспешествовать стараться. В сходство сего Правительствующий Сенат уповает, что всякий, какова б кто чина и достоинства не был, когда будет к тому избран, отрекаться не будет, но, пренебрегая все затруднения и убытки, охотно себя употребить потщиться, чая, во-первых, незабвенную в будущие роды о себе оставить память да, сверх того, за излишние труды и награждение получить может. Того ради по требованию комиссии нового Уложения к слушанию того Уложения из городов всякой провинции (кроме новозавоеванных, т.е. остзейских, Сибирской, Астраханской и Киевский губерний) штаб- и обер-офицеров из дворян из знатного дворянства, не выключая из того и вечно отставленных от всех дел, токмо к тому делу достойных, по два человека из каждой провинции, за выбором всего тех городов шляхетства; ежели же они кого из обращающихся в Петербурге у статских дел к означенному делу выбрать пожелают, то в том дается им на волю; потому ж и купцов за таким же от купечества выбором по одному человеку и выслать в Петербург к 1 января будущего 1762 года» 292) .

    Названный указ крайне показателен, по словам В.Н. Латкина, «в нем Сенат старается доказать обществу, как необходимо для последнего, чтоб его представители приняли участие в составлении нового Уложения. Очевидно, правительство, помня неудачные прецеденты подобных обращений к обществу, желало, чтоб хоть этот раз последнее оказалось на высоте своей задачи и поняло, что в его прямых интересах принять непосредственное участие в законодательстве» 293) . Надобно также отметить, что в сравнении указа 29 сентября с донесением комиссии от 1 марта 1761 г. обнаруживается довольно существенная разница:. Комиссия высказалась за высылку двух купцов от каждой губернии, но правительство с этим не согласилось и предписало выслать одного купца от каждой провинции, тем самым расширяя представительство торгово-промышленных купцов.

    В декабре 1761 года Сенат по инициативе Комиссии издал дополнительный указ 294) , который предписывал производство выборов и в тех местностях, где на основании указа от 29 сентября выборы не должны были иметь места (например, в Эстляндии, Лифляндии, Малороссии 295)  и Сибири). Сенат подробно мотивировал такое распространение избирательного права, обратив внимание главным образом на то, что в интересах всего общества принять участие в составлении Уложения. Кроме того, в декабрьском указе представительство купцов было сравнено с представительством дворянским.

    Призывы правительства помогли мало и в 1761 г. общество отнеслось так же индифферентно к призыву правительства, как и в году 1728. Однако, все-таки, работа двинулась вперед – депутаты приняли участие в работе Комиссии и присутствовали в ней до начала 1763 г., когда были распущены по домам 296) . За этот период, в частности, была подготовлена третья часть проекта «Нового Уложения»: «О состояниях подданных вообще», посвященная регулированию гражданско-правового положения подданных 297) . Хотя однозначно сделать вывод о степени участия выборных и значении их предложений при современном состоянии разработанности темы весьма затруднительно, мы считаем нужным привести заключение В.Н. Латкина, крупнейшего специалиста в этой области, составившего единственное описание деятельности Комиссии 1754 – 1767 гг. и издавшего (отчасти совместно с В.И. Сергеевичем) уникальные законодательные разработки данного учреждения. В.Н. Латкин отмечал: «…Реформаторский характер Уложения [составленного комиссией 1754 – 1767 гг. – А.Т.] объясняется на наш взгляд влиянием народных представителей, принявших участие в составлении проектов», свой тезис аргументируя в первую очередь тем обстоятельством, что «многие постановления Уложения, в особенности касающиеся организации сословий, повторяются почти слово в слово в депутатских наказах, поданных в екатерининскую законодательную комиссию 1767 г.» 298) .

    Распустив депутатов, Комиссия просуществовала еще вплоть до 1767 года. Впрочем, в оставшееся время дела комиссии пришли в окончательное расстройство и она, можно сказать, почти ликвидировала их. 1766 г. был последним годом, от которого сохранились протоколы заседаний комиссии 299) . В следующем 1767 г. комиссия существовала более номинально, будучи затем окончательно распущена в связи с созывом императрицей Екатериной II Уложенной комиссии.

    Уложенная комиссия. Деятельность Уложенной комиссии 1767 – 1768 гг. широко известна, посему остановимся только на ряде моментов, представляющих особенный интерес в связи с темой нашего исследования.
    В отличие от предшествующих комиссий, по преимуществу состоявших из канцелярских чиновников (а в случае привлечения выборных число их, во-первых, было незначительно, а, во-вторых, участие их ими самими рассматривалось как повинность, попытка правительства привлечь потребных работников, не отвлекая для этих целей излишнего числа канцелярских служителей), Екатерина решилась на созыв законосовещательного органа – Уложенной Комиссии, призванной, основываясь на общих принципах, изложенных в Наказе, выработать новое имперское законодательство. Тем самым реформистская направленность данного начинания была заявлена прямо и отчетливо, а план работ охватывал пересмотр всего действующего законодательства или, во всяком случае, его ревизию с точки зрения начал, изложенных в «Наказе».

    Подобно всем своим предшественникам, Уложенная Комиссия 1767 г. своей главной задачи исполнить оказалась не в силах. Тем не менее она сыграла, как показал А.С. Лаппо-Данилевский, существенную практическую роль в истории русского права, причем именно в направлении систематизации, так как канцелярия Комиссии, продолжавшая действовать более двух десятилетий по прекращении самой Комиссии (вплоть до 1796 г.), в значительной степени разобрала массив наличных правовых актов и позволила правительству ориентироваться в них, а равно способствовала дальнейшей частной законодательной работе, выявив наиболее существенные пробелы в наличных законоположениях 300) .

    Кодификационные работы были возобновлены при Павле I, когда была образована Комиссия составления законов, призванная собрать все существующие узаконения и извлечь из них три книги законов: уголовных, гражданских и дел казенных 301)  – т. е. была поставлена задача, максимально близкая окончательному Своду Законов. Тем не менее со смертью Павла I пришел конец и данному начинанию, которому предпочли обращение к грандиозным реформаторским планам по общей переделки права Российской Империи и почти тотальной его унификации – именно эти идеи были положены в основание деятельности преобразованной в 1804 г. Комиссии 302) , уже в самом начале своих работ постановившей своей целью, чтобы «образ применения законов для всех губерний» был единообразен.

    Комиссия составления законов 1804 г. Высочайше утвержденным 28 февраля 1804 года докладом Министерства юстиции, в частности, указывалось: «Ограничить ее [т.е. Комиссии – А.Т.] обязанность одним сводом действующих в Империи Российской узаконений, или собиранием в одну, так сказать, необразованную массу, разделенную на столько разных книг, составов, артикулов и проч., сколько разных заключается в оных материй, было бы несогласно ни с Наказом Екатерины Великой, ни с собственными намерениями Его Императорского Величества в Высочайшем рескрипте 303) изображенными, ибо через одно такое действие не могут быть дополнены недостатки, исправлены погрешности и соглашены противоречия и несходства, какие временем и течением обстоятельств допущены в Российских законах. […] …Обязанность комиссии не состоит ни в сочинении одного свода законов, ни в введении в Отечество законов новых или изданных для других стран и народов» 304) . Тем самым комиссии давался cart blanche в духе «неопределенно-либеральных» намерений первых лет александрова царствования.

    В том же докладе Комиссией для «общего Законоположения» намечались основные положения. Предполагалось, что Законоположение тогда окажется удовлетворительного, если будет соблюдаться следующие критерии:

    1) когда законы утверждены на незыблемых основаниях права (principia juris);
    2) когда они точно определяют все части государственного управления, образования и пределы властей, также все права и обязанности подданных, сообразно духу правления, характеру народному, политическому и естественному положению Государства;
    3) когда они расположены с наблюдением надлежащего приличия и строгого порядка и предложены во всей ясности;
    4) когда содержат в себе твердые и непреложные правила для отправления правосудия».

    Еще ранее, в рескрипте гр. Завадскому (1801 г.), Александр I в числе источников планирующегося Уложения особенно указывал на «Наказ» Екатерины II, а именно в рескрипте говорилось (п. 8): « Я считаю почти излишним здесь примечать, что предположения в Наказе Любезнейшей Бабки Моей Государыни Императрицы Екатерины Второй помещенные, содержат в себе избраннейшие в сем роде истины и могут пролить великий свет на упражнения комиссии» 305) .

    В основу планов Комиссии 1804 г. была положена идеология естественного права; предполагалось разработать частные разделы будущего единого Уложения на основании некоторых «общих начал», по отношению к каковым отдельные нормы были бы только конкретизацией и разъяснением. В уже цитированном выше высочайше утвержденном докладе 28 февраля 1804 г. говорилось, что для того, чтобы законы утверждены были на непоколебимых началах или основаниях права, надлежит «собрать и изложить в пристойном виде самые сии начала. Они суть первые, простые, чистейшие истины, утвержденные на здравых заключениях человеческого разума, на долговременных опытах и наблюдениях, строго исследованных, основанные на существенных и возможных пользах государства; ясные, неоспоримые и очевидностью влияния своего на благо общее и частное приобретающие силу и непоколебимость. Сии основания права большею частью означены в Наказе Екатерины Великой; многие из таковых начал рассеяны в других указах, учреждениях и постановлениях, утвержденных самодержавною властью российских государей и освещенных рукою времени – сего бесстрастного судии вреда и пользы законов; Комиссии о составлении законов остается извлечь оные, сообразить и представить оные в виде непреложных государственных законов».

    В приведенном тексте следует обратить внимание на то обстоятельство, что с одной стороны выдвигаются тезисы естественного права 306) , а с другой – эти тезисы подтверждаются тем, что они зафиксированы в положительных законодательных источниках. Неясность аргументации – проистекает ли сила этих начал от одного только действия разума или им необходима также законодательная фиксация чтобы стать собственно правом – в тексте высочайше утвержденного доклада по всей видимости непреднамеренная, поскольку создавался он в эпоху распада идеологии естественного права и роста влияния национального позитивного права, с другой стороны, в условиях, когда позитивное право отдельных государств не обладало ни прочными идеологическими основаниями, ни традициями исторической школы права, тем самым выступая как голое властное веление, факт; факт же по самой природе своей есть противоположность права.

    Целью Комиссии объявлялось составление «общего Законоположения», распространяющего действие свое на всю империю. Местные изъятия и особенности предполагалось зафиксировать в общем тексте, причем относительно допустимости изъятий в докладе наличествовал следующий пассаж: «Различные степени гражданственности некоторых губерний и другие местные обстоятельства необходимо требуют для благостояния их, в некоторых отношениях исключительных (из общего законоположения) или частных законов и форм судебных. Для составления их необходимо:

    1) извлечь из существующих частных законов начала, на которых они основаны, и по исследовании и соображении оных привести в совершенное единообразие с основаниями общего государственного законоположения;
    2) собрать и исчислить главнейшие местные обстоятельства сих губерний, и приняв в уважение климат, религию и обычаи жителей, а также политические перемены, с ними бывшие, найти разности, какие произошли от того в законах и формах судебных [N.B. В данном докладе термин «закон» имеет тенденцию употребляться применительно только к материальному праву. – А.Т.];
    3) исследовать, в чем указанные выше местные обстоятельства делают препятствия к единообразию форм и законов; и являются ли эти препятствия существенными и непреодолимыми, или мнимыми и удобоотвартимыми; касаются ли они прав собственности или же одного обряда».

    Хотя непосредственно в докладе тезис о необходимости максимального сокращения числа местных изъятий не нашел своего отражения, однако общая интонация и установленные цели деятельности Комиссии однозначно указывали на стремление к ликвидации многочисленных партикулярных положений. Более прямолинейно этот подход выражен в докладе № 163 Комиссии от 5 февраля 1805 года, в котором «указывалось, что единообразие законов одно из необходимых качеств систематических законоположений; царства процветают и народы благоденствуют под сению мудрых и единообразных законов» 307) . Исходя же из тезиса о необходимости единообразных законов, Комиссия пришла к выводу о потребности в дальнейшем увеличении поставленных перед нею задач, приводя следующие аргументы: «Единство теории, на которой законоположения основаны… очень важно. Нельзя представлять на волю частным искуссникам и философам – определение изъяснение теории законов; от этого великое зло проистекает. – Необходимо начертать теорию или основание права и утвердить ее верховною властью законодателя [выд. нами – А.Т.]. Главное дело при составлении подобной теории: не упустить из виду ничего существенно принадлежащего ей как науке законоведения, избежать определений слишком отвлеченных и метафизических. Она должна заключать в себе: 1) понятия и отличительный характер предметов, относящихся к какому-либо одному роду; 2) внутреннее расположение предметов, определений и объяснений» 308) . Иными словами, не успев еще приступить к выполнению той задачи, ранее которой она была создана, Комиссия сочла нужным также заняться и вопросами юридического образования, оглядываясь, вероятно, в поисках примера для подражания, на самого Юстиниана. Работа эта была поручена секретарю Комиссии Г.А. Розенкапфу 309) , который, по всей вероятности, являлся инициатором сего начинания. Г.А. Розенкамф избрал следующий метод: «чтобы содержание статей для каждой главы законов было бы составлено вместе с основаниями права. По содержанию статьи [были] разделены на два класса: в одном заключаются вопросы, на которые редакторы должны [были] извлечь ответы из законов действующих (status quo). Другой класс содержал в себе начала или основания права, поставленные против каждого вопроса» 310) . Как и во многих других сферах деятельности Комиссии дальше ряда набросков дело не двинулось 311) .

    В январе 1808 года, накануне возбуждения вопроса об ее преобразовании, Комиссия составления законов подала на рассмотрение императора отчет о четырех годах своей работы. До составления «общего Законоположения» дело так и не дошло, а в отчете Комиссия высказывалась о тех качествах, которыми, на ее взгляд, должно обладать подготавливаемое ею Уложение:

    «I. Оно должно обнять все части законодательства, ибо в книге законов должны быть определены не токмо права и обязанности частных людей, но и все отношения правительства к подданным, подданных к правительству; словом, в ней должны быть поставлены твердые и несомненные правила, не только для отправления суда и расправы, но и для всеобщего государственного управления.

    II. Уложение должно иметь одинаковое действие во всем государстве 312) . Единство есть отличительное свойство монархического правления; единство законов и одинаковое их действие на всех подданных служит залогом и естественной правоты и гражданского правосудия. Одни только местные обстоятельства могут допустить некоторые уклонения от общих законов, но при таковых уклонениях должны быть приняты в строгое соображение все те причины, которые делают их необходимыми. На сем основании составляются в Комиссии частные постановления для некоторых губерний, в которых по их местным и другим уважениям общие законы оказываются неудобоприменительными.

    III. Русское уложение должно быть истинно русским [выд. нами – А.Т.]. В оное не должны входить никакие постановления иностранных держав, ибо в нашем отечественном законоположении доселе не было ничего чуждого. Почему комиссия, излагая для России новое уложение, удерживает во всей точности первобытный разум прежних узаконений и совершенную оных сообразность с правами и обычаями русского народа.

    IV. Уложение должно быть утверждено на практических основаниях права, т.е. самых простых и ясных положениях, введенных из долговременных наблюдений многоразличных случаев в общежитии и соответствующих прямой цели и существенным выгодам государства. При таковых токмо основаниях можно исправить существующие в законах противоречия, пополнить упущения и представить все статьи уложения в надлежащей точности и систематическом порядке.

    V. Книга законов должна быть книгою для народа по краткости и ясности изложенных правил. Она должна содержать именно законы, т.е. всеобщие простые постановления, которые бы каждый понимал, потому что каждый обязан поступать по оным. Учебные тонкости и рассуждения несовместимы с правилами о делах и отношениях общежития. Законы тогда только хороши, когда они просты, точны и определительны.

    VI. В особой книге законов изложена будет и теория оных. Комиссия, излагая права в систематическом порядке, представляет оные не иначе, как в виде науки. Запутанность и многосложность в теориях парва иностранных держав произошла единственно от несообразности и недостатка в их законоположениях, а особливо от слепой привязанности к праву римскому и каноническому, но когда законы составлены с надлежащей точностью и определительностью, тогда и теория оных сама по себе проста и удобовразумительна» 313) .

    Особый интерес представляет п. III, поскольку ранее в документах Комиссии господствовал мотив универсализма; та же новая тенденция прослеживается и в следующем пассаже из отчета за четырехлетний период: «Известнейшие иностранные уложения должны приниматься во внимание только для примера в методе уложения отечественных законов, а не для каких-либо изменений в существе последних» 314) . С усилением одновременно патриотических настроений в обществе, после поражения в войне с Францией (1805 – 1807 гг.) и по меньшей мере подчинения российской внешней политики наполеоновской, и укреплении консервативного крыла правительственной аристократии, начала «народности» начинают официально декларироваться, подготавливая путь доктрине «официально народности» 30-х гг. XIX века, сказавшейся и на выборе модели отечественной кодификации.
    Комиссии в 1804 – 1808 гг. хорошо удавалось создавать исключительно декларации и проспекты предстоящей работы, однако если в 1804 – 1805 гг. это казалось предвестием больших результатов, то к 1808 году пришло понимание, что продолжение дел Комиссии старым порядком способно породить только новые заявления общего порядка. Реформа Комиссии стала неизбежной с того момента, как ее деятельность привлекла внимание фаворита императора – М.М. Сперанского, изъявившего желание самолично принять активное участие в кодификации, лишив на время Г.А. Розенкампфа положения фактического руководителя Комиссии.

    В центре внимания преобразованной Комиссии с конца 1808 г. оказалось уже не общее Уложение, а разработка частных, отраслевых кодификаций – в первую очередь гражданского, торгового и уголовного. Идея о всеобъемлющем включении местных изъятий в общее законодательство также была оставлена, намечена программа составления местных сводов, однако без ясного указания места последних в общей правовой системе империи 315) .

    Немногим более, чем за год, были разработаны и внесены на рассмотрение Государственного совета две первые части Гражданского уложения. При их обсуждении, опираясь на собственное заявление М.М. Сперанского, члены Совета потребовали указать те российские законы, на которых Уложение основано. Поскольку, нейтрально выражаясь, заявление М.М. Сперанского не соответствовало действительности, то последний поручил видному знатоку отечественного законодательства Н.С. Ильинскому 316) , бывшему начальником архива Комиссии составления законов, «подвести под каждую статью ссылки на те указы, из которых она будто бы подчерпнута, что Н.С. Ильинский и исполнил с величайшим, однако же, как он сам признается в своих записках, затруднением и крайнею натяжкою» 317) . Понятно, что подобная махинация не могла оправдать содержания многих статей проекта, оказавшихся снабженными фиктивными ссылками, на что критикам проекта нетрудно было указать. Императорскому фавориту, однако, и при таких обстоятельствах открыто возражать не решились, первые разделы Гражданского уложения прошли обсуждение в Совете, «члены которого лишь потом, когда Сперанский был в ссылке, резко обрушились на его кодекс, подвергли его критике и сдали в архив под благовидным предлогом необходимости сличить его с “законами существующими”» 318) .

    В 1812 г. последовала отставка и ссылка М.М. Сперанского, однако работы по начатым при нем уложениям продолжались. В 1814 г. в Государственный совет были внесены Торговое уложение и три части Гражданского уложения (1-я и 2-я, как отмечено выше, уже вносились в 1810 г., а 3-я была впервые представлена на рассмотрение в 1812 г.), как ни удивительно в том же самом виде, как они вносились в первый раз, с теми исключительно изменениями, что в 1812 г. были внесены самим Советом. Государственный Совет отказался их утвердить, а 8 марта 1815 г. по результатам обсуждения постановил составить и напечатать систематический свод действующих законов и согласовать с ним проект гражданского Уложения. В силу этого постановления, комиссия приступила к составлению свода и в период времени от 1815 до 1821 г. составила и напечатала свод указов к двум первым частям гражданского и к незначительной части уголовного уложения. Кроме того, под наблюдением бар. Г.А. Розенкампфа, вновь, после падения Сперанского, сделавшегося первым лицом в Комиссии, последняя составила первую часть устава гражданского судопроизводства и исправила проекты торгового и уголовного уложения 319) .

    В 1812 г., непосредственно по отставлении Сперанского, Комиссия представила повторно ставшему ее главой кн. Лопухину доклад, последним одобренный, в котором излагались основные направления работы Комиссии. Теперь в деятельности Комиссии возобладало традиционалистское течение, полагавшее «держаться начал прежнего законодательства…, стараясь только исправлять недостатки, дополнять пропущенное» 320) , поскольку «всякие законы тогда наиболее могут приличествовать государству, когда они освящены временем. Следовательно, должно всегда сохранять старые начала неприкосновенным [выд. нами – А.Т.], если только не будут они очевидно против цели государства и правительства. Обязанность комиссии состоит в том, чтобы разобрать начала существующие, изложить происхождение и дух древних законов, показать, каким образом делать постепенно перемены и представить несовершенства, которые открыл опыт. Совет [Комиссии составления законов – А.Т.] принимает мысль, изложенную в докладе 1804 г., именно, что расположив титулы, долженствующие входить в уложение, наблюдая совершенно простой и логический порядок, считается за нужное приступить первоначально к составлению, сколь возможно полному [выд. нами – А.Т.], собрания законов, указов, докладов и прочих источников права и распределить их сообразно с начертанным планом. Сей предварительный труд необходим. Вместе с этим собранием надлежит изложить: 1) текст законов, который должен заключать одни только положительные и простые начала, не присовокупляя к оным положений совершенно учебных; 2) собрание первоначальных оснований права российского для определения особенной теории нашего законодательства» 321) .

    Из приведенного текста доклада Совета Комиссии составления законов явственно видно, что к 1812 году оформилась та программа действий, которая затем была реализована в Полном собрании законов 1830 г. и Своде законов 1832 г., а именно, первоначальное максимально полное собрание законодательных актов империи, а затем отредактированное и систематическим образом расположенное извлечение из них нормативно-значимых положений. Программа эта в части собрания законов к концу 1825 г. была большей частью выполнена 322) : согласно докладу М.А. Балугьянского, поданному М.М. Сперанскому в начале 1825 года Комиссия за время своей работы «составила полный хронологический реестр всем доныне изданным узаконениям, со времен царя Алексея Михайловича до настоящего года, с означением содержания каждого закона. Этот реестр был проверен с реестрами различных архивов и затем из общего реестра составлены частные, по каждому отделу права.

    Число подобных узаконений простиралось до 30 тысяч; из них 6 тысяч относятся к законодательству гражданскому, уголовному, торговому. […] Подобный [исторический – А.Т.] свод составлен к I и II части гражданского уложения» 323) . Публичным выражением результатов данного направления деятельности Комиссии стали два тома «Оснований Российского права, извлеченных из существующих законов Российской Империи» (1821 – 1822), являющие до некоторой степени предшественниками и Полного собрания, и Свода законов.

    В июле 1821 г. М.М. Сперанский был назначен членом Государственного совета и одновременно с этим ему было поручено временное управление Комиссией. По результатам ревизирования деятельности Комиссии М.М. Сперанский доносил, что проекты «исполнены пропусков и несовершенств, что слог их не только не имеет свойственных закону ясности и точности, но, как бы с намерением, до того затемнен и неопределителен, что Сенат и судебные места принуждены будут часто обращаться к той же комиссии за истолкованием смысла ее постановлений, наконец, что, так называемый, свод есть ничто иное, как какая-то смесь, где для двух или трех существенных слов, которые составляют силу закона, выписаны целиком кипы частных обстоятельств, не имеющих никакого к нему отношения» 324) .

    Для приведения работы над уложениями в надлежащий порядок, М.М. Сперанский считал нужным дополнить недостатки внесением пропущенных статей, а некоторых случаях и целых глав и исправить слог, т. е. большую часть статей вновь переделать. Император одобрил предложения Сперанского и рассмотрение трудов комиссии в Государственном совете началось снова с проекта гражданского Уложения и притом опять с двух первых его частей. К каждой главе прилагались подробные изъяснения, иногда очень обширные; затем подписанные журналы подносились государю. Членам Совета были розданы печатные экземпляры проекта и в каждое заседание прочитывалось по одной или по несколько глав, а в следующий раз выслушивались письменные или словесные замечания на прочитанное в предшествовавшее заседание. Немногим более чем за год Государственный совет успел подобным порядком рассмотреть Гражданское уложение 325) . Государственный совет постановил изменить 721 параграф, в том числе целые главы и с такими исправлениями полагал проект утвердить. Теперь против утверждения Гражданского уложения выступил сам М.М. Сперанский, представив государю, «что гражданского Уложения нельзя ввести в действие без устава судопроизводства, а этому уставу едва только положено начало и что, кроме того, в самом проекте Уложения, за всеми пересмотрами и поправками, все еще осталось много недостатков и неточностей, которых можно избегнуть только новою переделкою его в целом составе. К такой переделке однако ни тогда, ни после не было приступлено» 326) .

    Казалось бы, вопрос об уложениях похоронен надолго, однако уже в марте 1823 г. по настоянию министра финансов о том, что для восстановления частного кредита необходимо скорее составить уставы о коммерции и коммерческом судопроизводстве и исправить действующий банкротский устав, Государственному совету велено было возобновить рассмотрение проекта Торгового уложения. Но этот проект при первом же обозрении был найден до такой степени несовершенным, что Государственный Совет тогда же возвратил его в комиссию для исправления и дополнения 327) . В 1824 – 1825 гг. возбуждался вопрос об Уголовном уложении, оно также поступило на рассмотрение Совета, но и здесь дело приняло уже знакомый оборот – Государственный совет представил свои сомнения по отдельным статья государю, оставившего доклад без ответа 328) , на чем дело и кончилось. Несколько лет спустя М.М. Сперанский так отзывался об этой перипетии 1821 – 1825 гг.: «рассмотрение проектов уложений гражданского, торгового и уголовного, хотя весьма несовершенных, с 1821 г. в Государственном совете возобновленные, имело две пользы: а) обнаружить их недостатки и показать, сколь неосновательными были представления тех, кои считали все оконченным; б) что оно подало повод к разрешению как в гражданских, так и в уголовных законах весьма важных вопросов» 329) .

    Воцарение Николая I вызвало новый, подготовленный последними полутора десятилетиями истории Комиссии поворот в кодификационных работах. 31 января 1826 года было создано II Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии, на долю которого выпала подготовка и издание фундаментальных памятников права Российской империи – Полного собрания и Свода законов. Но дело, совершенное II Отделением, было бы невозможно без длительной подготовки, выполненной Комиссией, во-первых, сумевшей упорядочить и классифицировать до того времени хаотически разбросанный законодательный материал и, во-вторых, подготовившей целое поколение профессиональных юристов, реализовавших свои способности как работая во II Отделение, так и оставив большой вклад в науку русского права.

    + + +

    Прежде чем завершить очерк истории кодификационных усилий правительства Российской империи до 1826 года, необходимо остановится на выяснении того, как понималось в то время в России различие между Сводом и Уложением, как двумя типами кодификационной обработки правового материала.

    Термин «уложение» впервые появляется в титуле Судебника 1497 г. («Лета 7006 месяца Септемвира уложил князь великий Иван Васильевич всея Руси с детьми своими и с бояры о суде. Как судити боярам и окольничим»). В отличие от более ранних актов, в первую очередь близких по кругу предметов Двинской и Белозерской грамот, а равно Псковской судной грамоты, уложение не имеет конкретного адресата, а относится ко всем лицам, долженствующим применять его, т. е. к судьям. Соответственно, по семантической нагруженности «уложение» лишено оттенка изъятия, исключения, особенного постановления по определенному случаю или в отношении какого-либо конкретного лица (в широком смысле, т. е., в том числе, монастыря, местной общины и т. п.), что отделяет его от ранее употреблявшегося термина «пожалование» или «пожаловал великий князь». Таким образом, уложению присущ безличный характер общего веления государственной власти. По мнению Ю.Г. Алексеева, таковая терминологическая перемена «может свидетельствовать о формировании новой, государственной, а не княжеской ментальности» 330) . Затем данный термин закрепляется в российском законодательстве и используется в преамбулах особо важных государственных актов обобщенного характера – в Судебнике 1550 г., Судебнике 1589 г., т. н. «Сводном Судебнике» и в наиболее значимых актах XVII века.

    Собственно единственным актом гражданского права, в котором данный термин приобрел значение заглавия, стало Соборное Уложение 1649 г., однако и в дальнейшем «уложение» сохраняется в терминологическом аппарате отечественной цивилистики – не говоря об актах, непосредственно следовавших за Уложением 1649 г. (в особенности – Новоуложенных статьях 1664 г.), в XVIII и XIX веках термин «уложение» приобретает устойчивое значение акта кодификации. Уже в феврале 1700 г. появляется указ Петра I о составлении Уложения, целью какового видится пересмотр и систематизация действующего законодательства 331) . Для XVIII века различие между новым законодательным актом, означающим не только систематизацию, но и пересмотр, обновление действующего права, и актом сводного характера, долженствующего в ясной и практически удобной форме отобразить наличное, терминологически не выявляется. Последнее связано с отсутствием остроты в постановке данной проблемы – по существу, во всех данных начинаниях предполагалось сохранение традиции права с одновременным ее изменением, приспособлением к изменившимся условием.

    Размежевание между кодификацией и инкорпорацией (в современном нам значении данных терминов) связано с деятельностью Комиссии по составлению законов 1804 года (о ней речь уже шла выше). Последняя, в общем духе александрова царствования с его, по замечанию М.М. Сафонова, модой на реформаторство 332) , приняла в качестве программы идею радикальной переработки действующего гражданского права на основании «общих начал», создания взамен сложившейся в XVIII – начале XIX века системы множественных местных исключений в сфере частного права, единого гражданского права для всей Империи (с допускаемыми лишь в крайнем случае и по надлежащему обоснованию с мест некоторых изъятий) 333) . Линия, начатая в первые годы деятельности Комиссии, затем получила более продуктивное, но сохранившее все ключевые черты, развитие в проектах Гражданского Уложения, выработанных под руководством М.М. Сперанского (проекты эти оставались актуальной темой законодательных работ императорского правительства с 1808 по 1822 гг.). В этой связи термин «уложение» получает новое, более определенное содержание, по существу служа русским аналогом «кодекса». Сам Сперанский в записке 1821 г. следующим образом определял значение интересующего нас термина: «Уложение несть просто свод законов, первое потому, что свод, представляя токмо настоящее положение законов, в известном порядке расположенных, не может ни дополнить их недостатков, ни согласить противоречий…, второе потому, что, начиная с 1700 года, когда начали заниматься Уложением, никогда правительство не предполагало ограничиться его одним простым сводом; напротив всегда помышляемо было о нужных дополнениях. Но Уложение не есть и новое законодательство: никогда не было предполагаемо все переменять или делать уновления без очевидной нужды. Напротив намерение Правительства всегда было сохранить все, что временем и опытом пришло в законную силу. И не иначе дозволять какое-либо дополнение, как или по очевидному недостатку правил, или для необходимой систематической связи одного постановления с другим» 334) . Вторая часть данного определения, трактующее о преемственности законодательства, не носит сколько-нибудь существенного значения для определения понимания Сперанским сути Уложения, поскольку, с одной стороны, выражает вещи самоочевидные (а именно, о потребности сообразовать перемены с действительными нуждами, а не только ради самих же перемен), с другой стороны, нацелена на защиту позицию взглядов Сперанского от той части критики, что упрекала его в стремлении перенести в отечественное право иностранные начала, ему чуждые. Последующий текст записки, где автор, при изложении начал и предполагаемого порядка рассмотрения Уложения непосредственно ссылается на практику Code Civil 335) , очевидно доказывает тождество этих двух разноязычных терминов.

    Но в данной же записке появляется и второй термин бинарной оппозиции, вызванный трансформацией смысла «уложения», а именно «свод», понимаемый как «настоящее положение законов, в известном порядке расположенных». Название Свода Законов было заимствовано от Corpus Juris Civilis, каковое в свою очередь было дано Юстиниановой кодификации в средние века, начиная приблизительно с XII столетия 336) . Это терминологическое сопоставление, с одной стороны, послужило благодатной почвой для риторических ухищрений николаевского царствования, а с другой, носило вполне определенное указание на сходство принципов построения российского и римского сводов, как оно понималось в 1-й половине XIX века – т. е. в том, что оба акта были призваны не изменять и перерабатывать наличный правовой материал, а только свести его в систему, придав форму, удобную для практического применения 337) .

    С выбором в 1826 году модели систематизации российского права, основанной на идее приведения первоначально в хронологический, а затем и в систематический порядок наличного законодательства, без всяких перемен в оном (речь в данном случае идет о теоретической программе, а не о реальных результатах ее воплощения), терминологическая конструкция М. М. Сперанского обрела прочность уже в официальном качестве. В таковом же значении кодекса термин «уложение» присутствовал как в русском титуловании систематического законодательного сборника Великого Княжества Финляндского (Sveriges Rikes Allmanna Lag – Общее Уложение Шведского Королевства), так и в переводах наименования ряда германских законодательных актов – Прусского Земского Уложения и, разумеется, Германского Гражданского Уложения (ГГУ). В сохранение данной традиции и при начале кодификационных работ в области русского гражданского права, нацеленных на собственно кодификацию, в наименовании проекта в качестве указания на названную его особенность, был воспринят термин «уложение», под каковым V-я его часть (обязательственное право) была внесена на рассмотрение Государственной Думы (в 1913 г.). Как итог такового терминологического развития можно привести формулировку А.В. Романович-Славатинского, противопоставлявшего уложение своду и, определяя последний как «законодательство сведенное, консолидированное», первое квалифицировал как «законодательство уложенное, кодифицированное», отмечая далее, что «кодификация – сведение отдельных постановлений действующего права в переработанную систему, проникнутую одним общим началом» 338) .

    Примечания:

    246) ПСЗ РИ Собр. 1. № 1765.

    247) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 236 – 237.

    248) Списки новоуказных статей являлись модификацией (возникшей после издания Уложения 1649 г.) хорошо известных указных книг приказов, возникших на основании заключительных статей (97-й и 98-й) Царского Судебника, каковыми предписывалось дополнять Судебник вновь выходящими царскими указами, а в случае неполноты судебника входить с докладом государю и боярам [Фельдштейн Г.С. Главные течения в истории науки уголовного права в России / Г.С. Фельдштейн. – М.: Зерцало, 2003. С. 17 – 18; см.: Шалфеев Н. Об уставной книге Разбойного приказа / Н. Шалфеев. – СПб.: Типография Морского Министерства, 1868]. Указные книги являлись актами ведомственной систематизации, а в случаях тематического соединения разновременных указов – и своего рода протокодификации [Филиппов А.Н. История русского права… Ч. I. Вып. 2. С. 67], на которую ориентировались составители Уложения 1649 г. [Шалфеев Н. Указ. соч. С. 12] и Новоуложенной книги 1701 г., чем и объясняется быстрота выполнения названных масштабных кодификационных проектов.
    Весьма показательно описание процесса составления указных книг, данное Н. Шалфеевым на основе разбора частного случая из Указной (уставной) книги Разбойного приказха: «Все статьи Книги образовались тем же путем, каким шло все законодательство того времени, т. е. путем частным, от конкретных случаев, вызвавших то или другое постановление, поэтому законодательные определения были неполны, так как они были рассчитаны на данный именно случай и предвидели только данные обстоятельства; все же случаи, которые тою или другою стороною не подходили под известные определения законодательства, или которых по каким-нибудь другим причинам решить было не мочно, шли на доклад к Государю или непосредственно, или через то центральное место, в ведомстве которого состояло то или другое областное учреждение. В обоих случаях до докладу Государю дело рассматривалось в боярской Думе, из которой, после докладу Государю, исходил решающий его указ, вносившийся в Разбойном Приказе в Уставную Книгу. Даже и в том случае, когда сомнение в решении дела со стороны того или другого областного начальника было неосновательно, потому что данный случай совершенно подходил под существующий закон, оно все-таки рассматривалось в боярской Думе и издавалось новое постановление, что видно и из Уставной Книги; так напр. 23 марта 1629 года костромской воевода Андрей Голубовский испрашивал разрешения, каким образом поступать с лицами, оговоренными разбойником Ваською Щербаком, который уже несколько лет сидел в тюрьме и в первый год своего заключения ничего не говорил на них. В ст. 43 Уставной Книги такие случаи были разрешены совершенно ясно, но все-таки последовало новое решение. Т. о., если бы все эти вопросы, которые находим в Книге, были не более, как обобщение встретившихся на практике случаев, как они обыкновенно шли на доклад, если поступали в боярскую Думу не прямо, а через какой-нибудь приказ, то мы непременно нашли бы в ней и решения всех их, а этого нет; притом в некоторых из этих вопросов прямо указано, из какого именно постановления они вытекают, поэтому должно заключить, что их источники – не частные случаи, а неполнота и неточность самих постановлений Книги и на этом основании признать, что многие из них образовались таким образом: дьяки, которым поручена была в Разбойном приказе письменная часть и вероятно составление Уставной Книги, записывая в нее тот или другой боярский приговор, легко могли заметить его неполноту или неточность, которую и отмечали тут же, в самой статье, или ставили отдельную статью; боярин, которому приказаны были разбойные дела, вносил об этом в Думу, и таким образом являлся новый закон, который также записывался в Книгу, напр. ст. 15. Правда, не все такие отметки дьяков вызывали новые постановления, что происходило может быть от случайных причин, но это-то обстоятельство и дает нам повод заключать, что дьяки играли в составлении Книги не одну пассивную роль – переписчиков в нее царских указов, а имели значение более важное: они вызывали законодательную деятельность посредством указания на то, чего недостает для полноты и точности тех или других постановлений, указывали на такие случаи, которые могли встретиться на практике и произвести затруднение» [Шалфеев Н. Указ. соч. С. 10 – 11].

    249) Там же. С. 237.

    250) См.: Поленов Д.И. Материалы для истории русского законодательства, издаваемые Вторым Отделением Собственной Е.И.В. Канцелярии. Выпуск первый. Палата об уложении. [на втором ненумерованном листе: Палата об уложении или первая законодательная комиссия 1700 года. Составлено Д. Поленовым] / Д.И. Поленов. – СПб.: Типография Второго Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1865.

    251) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 238.

    252) Поленов Д.И. Указ. соч. С. 58.

    253) Цит. по: Поленов Д.И. Указ. соч. С. 60 – 61.

    254) Загоскин Н.П. Уложение Царя и Великого Князя Алексея Михайловича и Земский Собор 1648 – 1649 года. Речь, произнесенная на торжественном годичном собрании Императорского Казанского Университета, 5-го ноября 1879 г. / Н.П. Загоскин. – Казань: Университетская типография, 1879. С. 50 – 62.

    255) Цит. по: Поленов Д.И. Указ. соч. С. 62.

    256) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 239.

    257) Поленов Д.И. Указ. соч. С. 6 – 7.

    258) Цит. по: Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 240.

    259) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 240.

    260) Фельдштейн Г.С. Указ. соч. С. 41.

    261) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 240. Заметим попутно, что в связи с деятельностью Уложенной комиссии 1714 – 1718 года акты, изданные в промежуток между Соборным Уложенияем и узаконениями начала XVIII века, получили технический термин «новоуказных статей» [Филиппов А.Н. История русского права… Ч. I. Вып. II. С. 124 – 123].

    262) Полуофициальные кодификации продолжали практику указных книг приказов и списков новоуложенных статей. В качестве примера можно приведем название одного из сохранившихся памятников такого рода: «Сводное уложение царя Алексея Михайловича, по указному письму из Юстиц-коллегии от тайного советника, сенатора и президента Андрея Артемьевича Матвеева 1718 года авг. 7 дня составленном».

    263) Фельдштейн Г.С. Указ. соч. С. 257 – 274.

    264) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 241.

    265) Омельченко О.А. Указ. соч. С. 8.

    266) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 241.

    267) Там же. С. 242 – 243.

    268) Цит. по: Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 244.

    269) ПСЗ РИ Собр. 1. № 5287.

    270) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 246.

    271) Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. XIX // Сочинения в 18 кн. Кн. X / С.М. Соловьев. – М.: Мысль, 1993. С. 141.

    272) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 246.

    273) ПСЗ РИ Собр. 1. № 5412.

    274) ПСЗ РИ Собр. 1. № 5566.

    275) Ковальчук М.А. Земельная собственность в России: правовые и исторические аспекты (XVIII – первая половина XIX вв.) / М.А. Ковальчук, А.А. Тесля. – Хабаровск: Изд-во ДВГУПС, 2004. С. 80 – 81.

    276) ПСЗ РИ Собр. 1. № 5567.

    277) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 248.

    278) Там же.

    279) Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XIX. С. 222.

    280) Григорий Ергольский, Степан Колычев, Семен Карпов, Иван Кожин и Петр Лобков.

    281) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 248.

    282) Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XIX. С. 223.

    283) В декабре 1730 г. в Комиссию, помимо ранее перечисленных, вошли: Федор Наумов, Алексей Зыбин, Алексей Баскаков, Петр Засецкий, Афанасий Савелов, Иван Вельяминов, Дмитрий Потемкин, Иван Алмазов, Василий Высоцкий. Кроме того, на заседаниях Комиссии должен был присутствовать один из членов Правительствующего Сената, каждую неделю сменяемый. При рассмотрении разделов уложения, относящихся до ведения Юстиц- и Вотчинной коллегий, предписывалось присутствовать также и членам данных коллегий [ПСЗ РИ Собр. 1. № 5654].

    284) ПСЗ РИ Собр. 1. № 5654.

    285) Лактин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 248.

    286) Там же. С. 249.

    287) Там же. С. 250.

    288) ЦГАДА, ф. 248, Сенат, кн. 2898, л. 320 – 325 // Цит. по: Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XXIII. С. 189 – 190.

    289) Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XXIII. С. 190.

    290) ЦГАДА, ф. 248, Сенат, кн. 2902, л. 448 – 454 // Цит. по: Соловьев С.М. Указ. соч. Т. XXIII. С. 192.

    291) ПСЗ РИ Собр. 1. № 10283.

    292) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11335.

    293) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 253 – 254.

    294) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11378.

    295) Относительно Малороссии в указе от 29 сентября 1761 г. приказывалось: «Малороссийскому гетману, определяя особых людей, к тому способных, литовский статут рассмотреть и, какие явятся в нем недостатки, пополнить, а излишки исключить и прислать в Сенат с депутатом, который бы мог дать обо всем подробное изъяснение» [ПСЗ РИ Собр. 1. № 11335].

    296) ПСЗ РИ Собр. 1. № 11732.

    297) Проект Нового Уложения, составленный законодательной комиссией 1754 – 1766 гг. Часть III. «О состояниях подданных вообще» / Под ред. В.Н. Латкина. – СПб.: Типография Санкт-Петербургской одиночной тюрьмы, 1893. С. VII.

    298) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 257.

    299) Там же. С. 255.

    300) Хотя идея создания единого, кодифицированного законодательного акта так и осталась нереализованной, тем не менее частные кодификации были предприняты, а их связь с деятельностью Уложенной Комиссии неоднократно отмечалась. Такими кодификациями с более ограниченными (и, соответственно, более реальными) задачами были Учреждение о губерниях 1775 г. и Жалованные грамоты 1785 г., урегулировавшие наиболее важные моменты русского права, именно те, что вызывали наибольшие споры и столкновения в комиссии 1755 – 1763 гг. и Уложенной Комиссии – т. е. в первую очередь вопросы о составе сословных прав и исключительности последних [Лаппо-Данилевский А.С. Указ. соч. С. 115; Каменский З.А. От Петра I… С. 413 – 415 и след.].

    301) ПСЗ РИ Собр. 1. № 17652.

    302) ПСЗ РИ Собр. 1. № 21187 (Доклад Министерства Юстиции о преобразовании Комиссии законов, Высочайше утвержденный 28-го фев. 1804 г.).

    303) Имеется в виду рексрипт гр. Завадскому: ПСЗ РИ Собр. 1 № 19904 (5 июл. 1801).

    304) ПСЗ РИ Собр. 1. № 21187.

    305) ПСЗ РИ Собр. 1. № 19904.

    306) Перейдя к проекту законов об отношениях семейственных, Комиссия в докладе от 3 сентября 1804 г. заключала: «Чтобы определить семейственные отношения самым приличным и совершеннейшим образом надлежит взять в дополнение и подкрепление законов гражданских правила, внушаемые религиею и законы чисто нравственные. Соединение сих трех родов законов будет иметь сапасительное действие на счастье подданных» [Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 41 – 42]. Тем самым в содержание законодательного акта предполагалось включить церковные положения и этические определения; отметим, что отчасти этот подход сохранился и в кн. 1 ч. 1 т. X СЗ изд. 1832 г., однако если последняя основывалась во многом на положениях канонического права (сколь бы ни был сомнителен вопрос о правомерности кодификации и редакции которого со стороны государственной власти), то Комиссия полагала нужным опираться на «законы чисто нравственны», иными словами, предполагающие освобождение от конфессиональных ограничений.

    307) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 44. Уже в 1804 г. Комиссия заключала, «что учреждение повсеместно единообразного [выд. нами – А.Т.] судебного порядка не представит важных затруднений. Для этого необходимо учредить, чтобы во всех губерниях судебные дела были отправляемы на господствующем, т. е. российском языке, ибо если в провинциях большая часть жителей обучается иностранным языкам, то неизвинительно не знать и не иметь рачения о познании языка того государства, которого часть они составляют. К тому же в некоторых провинциях и нет языка общего всем жителям, как, например, в Финляндии, где между дворянством и купечеством употребляется немецкий язык, но между большею частью жителей, т. е. между крестьянством финский или просто чухонский» [Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 40]. Здесь уже проглядываются ростки последующей политики русификации, причем речь явственно идет не о бюрократическом языковом единообразии делопроизводства, но о повсеместном распространении русского языка как общеимперского, обязательного при любых контактах с государственной властью – равно в рамках системы администрации или судебной.

    308) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 44.

    309) Розенкампф Густав Андреевич (барон, 1762 – 1832). Обучался в Лейпцигском университете, по окончании был сначала причислен к коллегии иностранных дел, потом служил по дворянским выборам в Лифляндии и, в качестве адвоката, занимался частными делами. В 1803 г. перешел на службу в Комиссию составления законов, составил проект преобразования Комиссии и в 1804 г. получил в ней место главного секретаря и первого референдария. По преобразовании Комиссии в 1808 г. Розенкампф был назначен начальником гражданского ее отделения. В1811 г. назначен также членом комиссии по финляндским делам, в 1812 г. – старшим членом совета Комиссии составления законов, и с тех пор докладывал в Государственном совете проекты различных уложений. В 1817 г. получил баронское достоинство Великого княжества Финляндского. В 1822 г. он вышел из состава Комиссии составления законов, а в финляндской комиссии оставался до ее закрытия в 1826 г. В Комиссии составления законов Р. работал над проектами гражданского и уголовного уложений, торгового устава, устава судопроизводства, устава о государственной службе, рекрутского устава; редактировал положения о крестьянах в остзейских провинциях. Под руководством Р. комиссия составления законов произвела сличение постановлений византийского права с их следами в наших законах.

    310) Майков П.М. Второе Отделение… С. 44.

    311) Г.А. Розенкапф представил в Присутствие Комиссии единственно «Основание права к отделению законов гражданских о лицах и их деяниях», оставленный без последствий.

    312) Имелось в виду не тотальное единообразие законов, но то, что и все местные изъятия должны быть в нем прописаны.

    313) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 46 – 47. В предыдущем отчете Комиссии, от 1 января 1807 года, были высказаны весьма схожие положения: «новое законоположение соединяет в себе все то, что только есть полезного для Империи, как в законах Российских, так и в уставах провинциальных, а посему не остается ничего другого желать жителям провинции. При всем том, может быть, признается нужным сделать некоторое отступление от общих законов, по одному только уважению, что права собственности и старинные сделки в рассуждении владения оною, там утверждаются издревле на мнениях и обычаях, временем освященных. В сих случаях трудно и даже вредно нарушать оные, ибо в таковых нарушениях собственность, хотя и признается от правительства законною, учиниться ненадежною и непрочною. Впрочем, присутствие комиссии утвердительно может сказать, что опыт других народов и собственные опыты, какие в России правительство имело, несомненно подтверждают, что равенство законов служит наиболее к укреплению связей соединяющих в Империи различные народы» [Цит. по: Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 47].

    314) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 48.

    315) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 57 – 58.

    316) Ильинский Николай Степанович (1759-1846), родом из приказных. Служил в Пскове и Петербурге. При Александре I состоял в комиссии для составления законов и юрисконсультом министерства юстиции. Наиболее известен как писатель; стихи его обратили внимание Г.Р. Державина.

    317) Цит. по: Филиппов А.Н. История русского права… Ч. I. Вып. III. С. 63.

    318) Филиппов А.Н. История русского права… Ч. I. Вып. III. С. 63.

    319) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 329.

    320) Майков П.М. Второе Отделение… С. 66.

    321) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 66 – 67.

    322) См.: Блосфельдт Г.Э. Указ. соч.

    323) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 110.

    324) Цит. по: Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 329. 13-го апреля 1822 г., вероятно, под влиянием М.М. Сперанского или от того, что последний создал невыносимую обстановку, инсинуируя в докладе Императору, бар. Г.А. Розенкапф получил Высочайшее удовлетворение на поданное прошение об отставке. 21-го апреля 1822 г. на его место был назначен М.А. Балугьянский, в дальнейшем (1826) занявший место главноуправляющего II Отделением С.Е.И.В. Канцелярии [Майков П.М. Второе Отделение… С. 104 – 105].

    325) Латкин В.Н. Лекции по внешней истории… С. 330 – 331.

    326) Там же. С. 331.

    327) Там же.

    328) Там же. С. 332.

    329) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 112.

    330) Алексеев Ю.Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа / Ю.Г. Алексеев. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2001. С. 132.

    331) ПСЗ РИ Собр. 1. № 1765.

    332) Кондаков Ю.Е. Указ. соч. С. 160 – 161.

    333) Нольде А.Э. Очерки… Вып. 1. С. 39 – 48.

    334) Сперанский М.М. Записка // Винавер М.М. К вопросу об источниках X тома Свода Законов. (Записка Сперанского) / М.М. Винавер. – СПб.: Типография Правительствующего Сента, 1897. С. 12 – 13.

    335) Там же. С. 14.

    336) Покровский И.А. История римского права / И.А. Покровский. – СПб.: Летний Сад, 1998. С. 234.

    337) Как отмечал Н.М. Коркунов, данный терминологический выбор привел и к довольно неожиданным последствиям – по аналогии с Юстиниановым Сводом российский Свод стали понимать как акт, поглотивший собой предшествующее право, как законодательный акт, целиком его отменивший [Коркунов Н.М. Значение… С. 6], т. е. как указание на способ составления, а не по различию в юридической силе между двумя кодификационными типами, что не входило в планы его создателей и не соответствовало сложившейся практике – но сила мышления по аналогии оказалась способной проигнорировать таковые расхождения с действительностью.

    338) Романович-Славатинский А.В. Система… С. 244. Отказ от термина «уложение» и сохранение его исключительно применительно к германским унифицированным гражданским законам (ГГУ, ГТУ) и, разумеется, к историческим памятникам, произошел после Октябрьской революции 1917 г., когда самые первые кодифицированные акты получили наименование «кодекса» - Кодекс законов об актах гражданского состояния, брачном, семейном и опекунском праве 1918 г., проект Кодекса экономических законов конца 1918 г., Гражданский Кодекс 1922 г. и др.

    Приложение 2:
    Обзор истории создания и изменения состава Полного собрания законов Российской империи

    Первое Полное собрание законов Российской империи. В 1826 году императором Николаем I было принято решение осуществить кодификацию отечественных законов, по меньшей мере на первом этапе, не путем составления единого нового законодательного акта или серии таковых, но через историческое обозрение изданных со времени Уложения 1649 г. актов государственной власти, имеющих нормативное содержание, и создания Свода, долженствующего в систематической форме представить наличное законодательство. Подготовка и издание Полного собрания законов Российской империи являлась, по плану деятельности II Отделения, первым шагом на пути к осуществлению кодификации русского права, долженствующим в хронологической последовательности представить все «законы» (в дальнейшем мы остановимся на конкретном наполнении составителями ПСЗ данного термина), изданные Высочайшей властью, или властями, от нее на то полномочия получившими.

    Приведем подробную и весьма показательную аргументацию М.М. Сперанского, обосновывавшего значение и необходимость ПСЗ для эффективного функционирования отечественной правовой системы. М.М. Сперанский отмечает, что утверждению Свода законов на Собрании их «требует достоверность Свода; сего требует историческая связь [здесь и далее все выделения в цитатах, кроме особо оговоренных, принадлежат авторам цитируемых текстов – А.Т.] и цельность законодательства; сего требуют еще и следующие особенные уважения [т. е. основания – А.Т.]:

    a) выше было примечено, сколь книги законные [т. е. собрания законов – А.Т.] необходимы при всех законодательных соображениях, где нужно знать не один порядок настоящий, но и порядок предшествовавший, дабы, на полном обозрении прошедшего и настоящего, тем с большею твердостью основать будущее;
    b) в самом производстве дел и в приложении законов встречаются вопросы, для разрешения коих и для точного определения смысла законов настоящих, должно восходить к законам прежним, хотя уже потерявшим силу, но сохраняющим в себе начало и причины законов последующих;
    c) бывают также в производстве дел случаи, коих начало относится к происшествиям, давно уже протекшим и кои должны быть разрешаемы не по законам настоящим, но по законам того времени, когда происшествия сии возникли.

    Таковы причины, по коим невозможно было исключить из Полного Собрания и тех законов, кои временем или другими постановлениями утратили свою силу и действие» 339) .

    Из сказанного вытекает важность работы над Полным собранием, поскольку оно являлось своего рода «документальным подтверждением» последующему Своду – от полноты и точности Собрания зависело, насколько Свод окажется адекватным требованиям, предъявленным к нему императорской властью. Возникает резонный вопрос – насколько сотрудникам II Отделения удалось выполнить поставленную задачу. Данный вопрос имеет двоякое следствие с позиций изучения истории русского права: во-первых, в какой степени Свод действительно основывается на историческом фундаменте, действительно ли он вобрал в себя все действовавшие на тот момент законоположения или во всяком случае без сколько-нибудь значительных пробелов; во-вторых, насколько в специальных историко-юридических исследованиях мы можем полагаться на материалы Полного собрания и на полноту последнего.
    Хронологическим началом Первого Полного собрания стало Уложение царя Алексея Михайловича 1649 года, принятое за водораздел, с которого начиналось действующее к тому времени законодательство. Все акты, изданные ранее Уложения, полагались отмененными последним или же вошедшими в кодифицированной форме в его состав. Само Уложение, будучи напечатано под № 1, открывало Собрание. Подобное фундаментальное понимание Уложения не было общераспространенным для времени составления ПСЗ. В качестве иллюстрации последнего утверждения приведем отзыв об Уложении, данный Александром I в указе (sic!), коим гр. Завадскому поручалось руководство Комиссией Составления Законов: «Я всегда знал, что само Уложение Царя Алексея Михайловича, быв издано более для Москвы, нежели для России и более для россиян того времени, нежели для россиян вообще, не только в наши времена, но и в самых ближайших к его изданию эпохах, не могло иметь полного и непременного действия. Вслед за изданием его, на каждом шагу открывались случаи, составом его не объятые и им не определенные. Новоуказные так называемые статьи пополнениями, с одной стороны, доказывали уже его несовершенство, а, с другой, во многих частях ему противореча и силу его подрывая, еще более его затемнили и, применение его к делам поставив в неизвестности, произвели множество произвольных толкований вреднейших, нежели сама неизвестность» 340) . Таким образом, верная, как показали последующие исторические исследования, постановка вопроса о месте Уложения 1649 г. и его отношении к последующим законодательным актам, во многом является личной заслугой гр. М.М. Сперанского 341) .

    Принципы отбора материалов, вошедших в состав Собрания, обозначены самими составителями в предисловии к первому тому ПСЗ-I. В нем сказано: «в составе сего собрания, под именем законов, вмещены, по порядку времени, все постановления, ко всегдашнему исполнению от верховной власти, или именем ее от учрежденных ею мест и правительств происшедшие, по всем частям государственного управления, без всякого изъятия. При сем не было допускаемо различия между законами, ныне действующими, и законами отмененными» 342) . Итак, в Полное собрание должны быть включены все акты, имеющие статус закона.

    Однако редактор ПСЗ, М.М. Сперанский, отягчил поставленную задачу тем, что помимо законов «ввел в него много исторических и историко-юридических памятников, вовсе не подходящих под понятие закона, с формальной точки зрения» 343) . А именно, в состав ПСЗ должны были выборочно включаться еще две категории актов: во-первых, это «судебные решения, допущенные», в известных случаях, «в состав Собрания»; во-вторых – «распоряжения, по существу своему частные и случайные, но по историческому их достоинству важные. Они сохранены в Собрании, как памятник того века, как указание общественных его нравов, как изображение гражданской его жизни» 344) . Примерами такого рода частных распоряжений являются обнародование о сдаче Смоленска 345) , церемониал въезда в Москву царя Алексея Михайловича 346) , известие о взятии немецкого города Кокенгузена, с переименованием его Дмитриевым 347) , «сказка» о Сеньке Разине 348) , объявление о преставлении и погребении царевны Ирины Михайловны 349) , объявление о рождении и крещении царевны Феодосии Иоанновны 350)  и т. п. Решение о включении в ПСЗ такого рода актов, даже с точки зрения составителей не относящихся к числу нормативных, разрушало концептуальный замысел Собрания – из юридического, Собрание обращалось собственно в коллекцию источников уже в смысле культурно-историческом 351) .

    М.М. Сперанский был последовательным противником включения в Полное собрание текстов судебных решений поскольку они являются постановлениями частными, сила которых конкретным поводом исчерпывается. Однако, по его собственным словам, «в сем правиле допущены следующие изъятия: есть судебные решения, коих сила распространена в самом их изложении на все случаи, им подобные; есть другие, кои, быв в начале частными, приняты впоследствии примером и образцом других решений и таким образом соделались общими; есть решения частные, но в них сделано изъяснение закона общего, установлен точный смысл его и отвергнуты толкования, с разумом несообразные. Все таковые и сим подобные судебные решения допущены в состав Собрания» 352) . Иными словами, Сперанский практикой отечественного права был подвигнут к тому, чтобы отступить от теоретической чистоты разграничения законодательства и судебной практикой и признать прецедентарное значение определенной части последней, устранение которой из текста ПСЗ (а тем самым и положений, в них закрепленных, из состава Свода законов), привело бы к глубоким разрывам в системе фактического русского права.

    Проблемы, связанные с определением состава ПСЗ, не ограничивались, однако, только затруднениями со включением не-законодательных актов. Само понятие закона также оставалось весьма размытым, причем существо разрешаемого составителями ПСЗ вопроса состояло не столько в теоретически грамотном определении закона, сколько в том, чтобы принятое определение позволяло включить в текст ПСЗ все основные нормативно-правовые акты. Трудность была в том, что приняв строгое определение закона (как нормативного акта, исходящего от верховной власти), сталкивались с содержательной бедностью или неполнотой документов, под него подпадающих, стремление же добиться содержательной полноты приводило к тому, что размытым оказывалось понятие закона, тяготеющее к совпадению с понятием нормативно-правового акта в целом.

    Наиболее широкой категорией, используемой в Полном собрании и входящей в общее понятие закона, являются указы, нередко также приговоры, грамоты, уставы, учреждения, наказы, памяти и т. д. (см. подробнее гл.1, § 1 данной работы). При этом составители ПСЗ подходили к такого рода актам без исторической дифференциации, не учитывая трансформации в их статусе. А.Н. Филиппов, специально изучавший состав Первого собрания, пишет: «Сенатский, например, указ – одно из наиболее часто встречающихся в I ПСЗ наименований, – в одни царствования, мог считаться законом (подобно боярскому приговору), если предполагал за собою санкцию верховной власти, как, наоборот, в другие (когда над Сенатом стояли учреждения, подобные Верховному Тайному Совету, или Кабинету министров) являлся актом подчиненного управления и приводил лишь в исполнение нормы, исходившие от верховной власти, в лице монарха, или верховного учреждения, непосредственно около него стоявшего. Едва ли… можно, с формальной точки зрения, называть законами указы, наказы и другие «постановления», исходившие от коллегий и даже от отдельных лиц, а таких постановлений весьма много в I ПСЗ» 353) . Примерами актов последнего рода являются приговор 354) и наказ355)  кн. А.Д. Меншикова, указы Военной коллегии 356) , Камер-конторы 357)  и т. п. Как итог А.Н. Филиппов отмечает: «То чрезвычайно широкое понятие закона, под которое подводились… акты самого разнородного юридического значения… ставило его [т. е. I ПСЗ – А.Т.]редакторов в положение людей, которым предстояло объять необъятное. […] Введя, «под именем законов», массу материала, под эту категорию вовсе неподходящего, они упустили значительное количество действительно-законодательных актов. В результате же всего этого создалось несоответствие наименования издания с его содержанием» 358) .

    Многообразие и разноуровневость актов, включенных составителями в Полное собрание, было, разумеется, известно задолго до начала работ над ПСЗ, более того, вошедшие в ПСЗ акты сами указывали, что «нормы, исходившие, в виде указов, от верховной власти, должны были обладать некоторыми специальными (в отдельные царствования иногда менявшимися) условиями, чтобы быть законами (например, быть закрепленными думными дьяками в XVII в., быть всенародно объявленными, общими, письменными, а не словесными, при Петре В., иметь определенную форму при его преемниках, в эпоху правления В. Т. Совета и Кабинета Министров, быть объявленными известными лицами в царствования Екатерины II, Павла I, Александра I и т. д.), что, наконец, были указы, исходившие от органов подчиненного управления» 359) . «Кажется, однако, - писал А.Н. Филиппов, – что для составителей его все эти различия сделались вполне ясными только после того, как все названные и разнородные, по своему значению, указы были ими собраны уже вместе и их пришлось печатать» 360) . Подобное суждение представляется нам излишне однозначным, исходящим из абстрактно-теоретического взгляда на право. На наш взгляд проблема была не столько в том, что составители ПСЗ не осознавали, приступая к работе, всего многообразия и различи в юридической силе предстоящих им источников, сколько в их детерминированности общими условиями, котором должна была удовлетворять их работа. Будучи должны создать Свод, который с возможной полнотой охватывал практически все области, регулируемые правовыми нормами, служащие II Отделения вынуждены были отыскивать подходящий для этого материал преимущественно в уже существующем праве, следовательно, они не могли быть слишком разборчивы к юридическому статусу отдельных актов – если они применялись или нормы, в них закрепленные, считались подлежащими внесению в Свод, то эти акты надлежало перед этим включить и в Собрание.

    Как уже отмечалось выше, изобилие в ПСЗ актов, чей статус «законов» весьма сомнителен и с точки зрения критериев, намеченных составителями Собрания, соседствует с исключением ряда актов, несомненно являющихся законами. В 1828 году М.М. Сперанский обратился к государю с докладом, в котором высказывал сомнение относительно возможности включения в ПСЗ ряда актов. 21 апреля 1828 года на этот доклад было дано Высочайшее Повеление: «Государь Император высочайше повелеть соизволил принять общим правилом: указы и манифесты, назначенные к истреблению, или отобранию, не помещать в Собрание Законов и не печатать, если последующими указами они не восстановлены в их силе; в сем последнем случае, при издании их, именно означить указы, которыми они были отменены и потом восстановлены. Во исполнение сей Высочайшей воли надлежит: 1) постановление под именем «Устава воли Монаршей» [«Правда воли Монаршей» - А.Т.], манифестом 1731 г. восстановленное, напечатать, означив именно, когда велено было его отобрать, потом, когда оно было восстановлено и когда снова и уже навсегда отменено 361) ; 2) напротив, форму присяги, разосланную при указе 21 февраля 1730 г., в собрание не помещать потому, что указом 26 того-же февраля велено ее отобрать и она осталась навсегда уничтоженною; 3) манифесты 5 и 17 октября 1740 г. о наследии принца Иоанна и присяжные листы из Собрания исключить и не печатать, по точной силе манифестов ноября 25 и 28-го 1741 г., коими царствование сие признано незаконным; из указов и постановлений сего времени поместить одни только гражданские узаконения, под тем самым названием, какое дано сему времени в докладе Сената, дек. 3-го, 1741 г., т. е. под именем управления бывшего герцога Курляндского и правления принцессы Анны Брауншвейг-Люнебургской; 4) доклады Сената о смертной казни 29 марта 1753 г. [имеются в виду узаконения Елизаветы Петровны об отмене смертной казни и замене ее политическою смертью – А.Т.], высочайше утвержденные и ничем не отмененные, следует поместить 362) . Манифест императрицы Екатерины II 6 июля 1762 г. о причинах восшествия ее на престол из Собрания исключить, по точной силе указа генваря 26-го 1797 г. 363) , коим велено оный истребить» 364) .

    Причины, по которым те или иные законы не вошли в состав ПСЗ, достаточно многообразны и в общем виде могут быть подразделены на следующие четрые группы. Во-первых, не вошли в ПСЗ законы, считающиеся секретными, в первую очередь те, в которых специально предписывалось не предавать их опубликованию, оглашению. Во-вторых, предназначенные «к истреблению или отобранию»; примером этой группы может случить упомянутый в докладе Сперанского манифест о восшествии на престол императрицы Екатерины II. Третью группу образуют, по понятным причинам, акты, не найденные или своевременно не доставленные во II Отделение 365) . Четвертая разновидность есть акты, исключенные из ПСЗ или просто проигнорированные «по разным основаниями самими составителями I ПСЗ» 366) .

    Итак, не вызывает ни малейшего сомнения неполнота Первого ПСЗ, однако остается, с одной стороны, вопрос о том, насколько неполно Собрание, а с другой, насколько неравномерно (в отношении полноты) представлены в ПСЗ законы по разным периодам в истории отечественного законодательства. Значительный материал для выводов дает сравнение описей Московского архива Правительствующего Сената, составленных известным отечественным архивариусом П.И. Барановым, с указами за тот же период, вошедших в ПСЗ 367) . Результаты сопоставления представлены в Таблице 2.

    Таблица 2

    Именные указы, хранившиеся в Сенатском архиве по описи П.И. Баранова и не вошедшие из их числа в Первое Полное собрание законов

    Период Общее число хранившихся именных указов Число именных указов, не вошедших в ПСЗ-I Доля указов, не вошедших в ПСЗ-I, в общем числе указов, хранившихся в Сенатском архиве
    1707 – 1725 1543 995 почти 2/3
    1725 – 1740 6411  5115 4/5
    1740 – 1762 4280 3742 7/8

    Примечание. Таблица составлена на основании: Филиппов А.Н. К вопросу о составе Первого Полного Собрания Законов Российской Империи. Речь на торжественном собрании Императорского Московского Университета 12 января 1916 г. / А.Н. Филиппов. – М.: Печатня А. Снегиревой, 1916. С. 113.

    Таблица 2, с одной стороны, наглядно подтверждает тезис о неполноте Полного собрания законов, с другой свидетельствует о возрастании по мере приближения ко времени составления Собрания полноты и точности фиксации изданных законоположений, что отчасти связано с улучшением во второй половине XVIII века общего состояния государственной отчетности и контролем за текущими распоряжениями высочайшей власти. Начиная с царствования Павла I можно говорить о фактической (за специальными изъятиями) полноте Собрания. Именные указы Павла I, исключенные из ПСЗ по решению редакторов, «почти исключительно касаются назначений на должности, увольнений, разного рода пожалований и т. п., почему и неудивительно, что они, ввиду указанного своего содержания не попали в I ПСЗ» 369) .

    Следует особо подчеркнуть, что речь выше шла исключительно о количественном соотношении, а отнюдь не о сравнительной важности указов – детальные изыскания по истории русского права показывают, что, хотя архивные исследования позволяют выявить ряд указов, не вошедших в Собрание, однако они, по общему правилу, не имеют особенного значения и либо являются индивидуально-правовыми актами, либо дублируют положения, содержащиеся в актах, включенных в ПСЗ 370) .

    Официально неполнота Первого Полного собрания законов Российской империи была признана только в 1876 году, причем только косвенно, в юбилейном издании, посвященном пятидесятилетию II Отделения. Обозревая работу Кодификационного отделения над Собранием, авторы исторического обозрения делают следующий вывод: «одним словом II Отделение употребило все старания, чтоб Собрание Законов сделать возможно-полным и, ежели в нем есть пробелы, и в строгом смысле его нельзя назвать Полным Собранием, то по крайней мере, оно было и доныне остается полнейшим [выд. нами – А.Т.]» 371) . Иными словами, Полное Собрание из основания Свода законов переводилась в разряд изданий исторических памятников, что согласуется с мнением Николая I, высказанном им в ответ на доклад Балугьянского 1845 г. о доставлении уездным судам комплектов ПСЗ для того, в частности, чтобы они могли отыскивать указы, в нем пропущенные. Император положил следующую резолюцию: «не вижу никакой в том нужды, ибо Полное Собрание Законов есть книга ныне чисто историческая, в которой уездным судам никакой нужды нет» 372) .

    Первое Полное собрание законов Российской империи было «закончено печатью» к лету 1830 года, выйдя в числе 45 томов, в 48 книгах. Первые 40 томов содержали узаконения, начиная с Соборного Уложения царя Алексея Михайловича 1649 года по 12 декабря 1825 года, официальную дату восшествия на престол Николая I, общим числом 30600, с учетом же дополнений – 30920. Следующие тома содержали в себе соответственно: том 41 – указатель хронологический, том 42 (в 2-х частях) – указатель алфавитный, том 43 – штаты военно-сухопутные и военно-морские, том 44 – штаты духовные, гражданские и узаконения о мундирах, том 45 – тарифы по европейской и азиатской торговле, общее дополнение к тарифам, а также всякого рода высочайшие чертежи, рисунки и гербы городов. Специального указа, посвященного изданию ПСЗ, не было, поскольку по своему юридическому статусу Полное собрание являлось только и исключительно официальным изданием законов. Высочайшим рескриптом от 5 апреля 1830 года министру юстиции кн. Дашкову было велено снабдить «сими законными книгами», т. е. экземплярами Полного собрания законов, все департаменты Правительствующего Сената и все присутственные губернские места , что, соответственно, было исполнено.

    Второе Полное собрание законов Российской империи. Одновременно с завершением работы над Первым Полным собранием законов, началась работа над продолжением – Вторым собранием, долженствующим охватить все законы, вышедшие после 12 декабря 1825 года. В связи с тем, что работа теперь приняла долговременный и упорядоченный характер, началось постепенное уточнение критериев отнесения актов к числу подлежащих внесению в ПСЗ. Уже в конце 1830 года, докладывая императору о готовящемся издании Второго Собрания, М.М. Сперанский в частности спрашивал: «Государственный секретарь Марченко уведомил, что в 1827 – 1828 гг. по Государственному Совету состоялись следующие постановления: а) о способах к правильнейшему и успешному производству дел по Государственному Совету; б) о форме исполнительной по делам Совета; в) о том, чтобы не иметь лишних чиновников во время Общего Собрания Государственного Совета; г) о воспрещении председателю и членам Совета принимать просителей и от них какие-либо бумаги и о неразглашении дел; д) о таковом же запрещении для Государственной Канцелярии; е) о докладе в Общем Собрании Совета и в отсутствие гг. министров дел по их части. Государственный Секретарь Марченко полагает, что печатать оные в Полном Собрании Законов не следует, во-первых, потому что они относятся ко внутреннему только распорядку по Совету, а во-вторых и потому, что они внесены уже в Свод Законов о Государственном Совете. Но как каждая статья Свода должна быть основана на узаконениях, внесенных в Собрание, то должно будет или напечатать сии узаконения в Собрании, или исключить из Свода те статьи, кои на оных основаны» 374) . М.М. Сперанский предлагал избрать вариант опубликования указанных положений в Собрании, дабы соблюсти изначальные принципы соотношения Свода и ПСЗ, в качестве компромиссной меры в то же время полагая возможным печатать одни только выписки, если помещать узаконения в целом во всеобщее сведение будет сочтено неудобным. По докладу последовала высочайшая резолюция – «не печатать» 375)  и тем самым уже на законодательном уровне было нарушено взаимное соответствие Собрания и Свода 376) .

    Далее, касательно Второго ПСЗ состоялось новое, общее положение об определении секретных узаконений, не подлежащих включению в Собрание, а именно к таковым «должны быть причислены все те постановления, рескрипты или повеления, в коих изображено: сообщить, куда следует, письменно или поступать без огласки, или же чтобы они вовсе не были публикуемы. В сомнительных же случаях разрешение вопроса о помещении того или другого узаконения в полное собрание законов представлялось главноуправляющим II отделением собственной его императорского величества канцеляриею на высочайшее воззрение» 377) .

    Параллельно проводилась работа по упорядочиванию работы II Отделения по составлению Собрания, дабы обеспечить своевременно поступление в Кодификационное отделение всех подлежащих внесению в Собрание и Свод узаконений. 10 апреля 1843 года последовало Высочайшее повеление 378)  о том, чтобы подтвердить всем ведомствам о доставлении во II Отделение всех узаконений, кои, на основании Высочайше утвержденного мнения Государственного Совета от 15 декабря 1834 года, принадлежат к общему сведению и исполнению и по существу своему следуют ко внесению в продолжение Свода законов или Полное собрание, благовременно, то есть немедленно по утверждению оных Его Величеством и надлежащем кому следует объявлении. Однако в 1858 г. II Отделение должно было испросить Высочайшее разрешение на подтверждение названного повеления, а 7 февраля 1859 года последовало особое Высочайшее повеление о порядке обнародования издаваемых по военному ведомству постановлений и о доставлении таковых во II Отделение 379) , поскольку Военное министерство в этом ранее отказывало. Акты, поступившие вследствие этого распоряжения и подобные им, «составили два тома дополнительных узаконений за время с 1826 по 1856 год, почему-либо не внесенных своевременно в надлежащие томы Полного собрания законов» 380) .

    В 70-х – 80-х годах XIX века центральное положение в дискуссиях вокруг Полного собрания занял вопрос о внесении или невнесении мотивов к законам в состав Собрания. В Первом Полном собрании рядом с законами довольно часто приводилось изложение причин, вызвавших их издание, в виде докладов или представлений, по которым состоялся закон или высочайшее повеление (мотивов), а зачастую основания к изданию закона и его мотивировка непосредственно включалась в текст, излагающий нормы права.

    Со времени учреждения Государственного Совета законы стали излагаться большею частью в виде статей, которые и сообщаются сенату для обнародования; мотивы и соображения, на коих они основаны, перестали объявляются во всеобщее сведение, за весьма немногими исключениями. Подобная ситуация была тем неудобна, что при относительном несовершенстве законодательной техники понимание мотивов, вызвавших закон, было необходимо для его адекватного толкования. В связи с этим в 1879 году министр юстиции граф Пален внес предложение «печатать законы с мотивами, особым сборником, во II отделении собственной его императорского величества канцелярии, для которого эта работа не могла бы составить серьезного затруднения, как по близкому знакомству его чинов с делами кодификации, так и по самому характеру этого издания, в которое должны входить только извлечения из представленных журналов государственного совета» 381) .

    14 февраля 1880 г. главноуправляющий II Отделением кн. Урусов в ответ на предложение гр. Панина представил на высочайшее воззрение суждение, что «казалось бы более правильным и целесообразным, не постановляя какого-либо постоянного и неизменного правила о помещении к тому или другому узаконению мотивов, разрешение вопроса о помещении или непомещении соображений, послуживших основанием закона, равно как и о том, в каком виде и в каком объеме соображения эти должны подлежать внесению в полное собрание законов – предоставить главноуправляющему II отделением собственной его императорского величества канцелярии, который, в случаях, когда признает нужным, входит в сношение с подлежащими установлениями и ведомствами» 382) . Приведенное предложение кн. Урусова удостоилось высочайшего утверждения, а после упразднения II Отделения, мнением Государственного совета 383) (п. 5) было постановлено, что в Полное собрание законов могут быть помещаемы соображения, послужившие основанием вошедших в него узаконений, причем внесение сих соображений и самая форма определялась каждый раз главноуправляющим Кодификационным отделом, по соглашению с Государственным секретарем, а случае необходимости с подлежащими министрами.

    Ни одного тома мотивов в соответствии с пунктом 5 мнения Государственного совета 1885 г. об учреждении Кодификационного отдела издано не было, а с 1 января 1895 года перестал действовать, согласно закону от 27 декабря 1893 г. 384) и сам п. 5 закона 1885 г., предоставлявший Кодификационному отделу указанные полномочия по изданию мотивов. Вместо указанного порядка, еще ранее его законодательной отмены, состоялось высочайшее повеление от 12 ноября 1892 г., согласно которому Государственному секретарю «по соглашению с подлежащими министрами» предоставлялось право «издавать на казенный счет новые законоположения с изложением рассуждений, на коих они основаны, и обращать их в продажу» 385) . Новый порядок оказался куда более действенным, поскольку не связывал издание мотивов с кодификационной деятельностью и, соответственно, не порождал проблем согласования деятельности по изданию Полного собрания с опубликованием оснований законоположений.

    Обрисованная ситуация, возникшая вокруг издания мотивов, показательна в том отношении, что демонстрирует сохранение неопределенности, с одной стороны, в вопросе о функциях Полного собрания, с другой стороны – о содержании Собрании. Второй вопрос непосредственно вытекает из первого, поскольку в зависимости от того понимания, которое складывалось касательно Собрания, состояло решение вопроса о конкретных разновидностях включаемых актов. Понимание Собрания как исторического сборника, например, делало допустимым включение «достопамятных памятников российского прошлого»; если же Собранию придавалась функция официального опубликования законов, то, с одной стороны, оно должно было включать только законы, а, с другой, включать все законы, чьи повеления непосредственно распространяются на подданных Империи.
    В то же время анализ изложенной ситуации позволяет нам заключить о наличии явного прогресса в понимании назначения Полного собрания – II Отделение отвергло идею Министерства юстиции обратить Собрание в сборник разнообразных «мотивов», а затем, фактически игнорируя неопределенное положение п. 5 мнения Государственного совета 1885 г., сохранило за Собранием значение акта хронологической систематизации имперского законодательства, сумев выработать к началу XX века оказавшуюся наиболее удачной форму оповещения публики об основаниях законоположений.

    Третье Полное собрание законов Российской империи. Вскоре по кончине императора Николая I главноупрапвляющий II Отделением Д.Н. Блудов вошел с представлением, «не благоугодно ли будет Его Императорскому Величеству повелеть из постановлений, которые будут удостоены впоследствии утверждения Его Величества составлять особую часть, с наименованием ее третьим Полным Собранием законов Российской Империи» 386) . Александр II 19 мая 1855 года отклонил это предложение и повелел продолжать печатание Второго Собрания, с обозначением только, как то принято было в Первом Собрании, обозначать как в заглавии, так и на верху страницы, что законы, в данном томе собранные, принадлежат к его царствованию.

    В 1880 году кн. Урусовым в связи со значительным возрастанием законодательных положений и, соответственно, возрастанием нумерации актов, помещаемых в Собрание, был возбужден вопрос о прекращении издания Второго ПСЗ и начале Третьего. Вопрос был решен положительно, однако, за убийством 1 марта 1881 г. императора Александра II и вступлении на престол его сына и наследника государя императора Александра III решение было пересмотрено – Второе Собрание решено довести до последнего указа, подписанного императором Александром II, а Третье Собрание начать, соответственно, с первого акта нового царствования. Таким образом, Третье Собрание включает в себя акты, изданные после 1 марта 1881 года.

    Правила издания Третьего Полного собрания были существенно изменены по сравнению с предшествующими 387) :

    1) в ПСЗ вносятся обнародованные установленным порядком узаконения и высочайшие повеления, издаваемые как по гражданскому, так равно по военно-сухопутному и военно-морскому ведомствам;
    2) узаконения и высочайшие повеления, установленным порядком не обнародованные, могут быть вносимы в ПСЗ только тогда, когда это, по особой их важности, признано будет необходимым. На внесение таких узаконений и повелений в означенное издание испрашивается, каждый раз, высочайшее соизволение главноуправляющим кодификационным отделом при государственном совете;
    3) узаконения и высочайшие повеления (ст. 1) помещаются в ПСЗ в порядке хронологическом, соответствующем времени их утверждения, с указанием нумерации издаваемого правительствующим сенатом собрания узаконений и распоряжений правительства, под которым каждое из сих узаконений и повелений опубликовано;
    4) из числа обнародованных правительствующим сенатом узаконений и высочайших повелений в ПСЗ не помещаются:
    a. уставы акционерных компаний, обществ и товариществ, а также городских, земских и частных кредитных установлений, за исключением уставов, утвержденных законодательным порядком, нормальных и тех, которыми правительству предоставляется право контроля или определяются исключительные права и обязанности;
    b. постановления об учреждении пансионерских вакансий, стипендий и премий в учебных заведениях, а также кроватей в больницах и богадельнях;
    c. постановления, издаваемые министрами и главноуправляющими, по предоставленной им законной власти;
    d. сенатские указы, за исключением тех, которые, согласно последовавшему относительно их высочайшему соизволению, будут подлежать внесению в свод законов.
    Об узаконениях, поименованных в пункте а, делаются в надлежащих местах ПСЗ отметки, с соответствующими нумерами и притом с указанием на нумер собрания узаконения и распоряжений правительства, под которым каждое из них распубликовано.
    5) в ПСЗ могут быть помещаемы соображения, послужившие основанием вошедших в него узаконений. Внесение сих соображений и самая форма, в которой сие должно быть исполнено, определяется каждый раз главноуправляющим кодификационным отделом, по соглашению с государственным секретарем относительно узаконений, прошедших через государственный совет, а в случае надобности также и с подлежащими министрами.

    Также было постановлено, в утверждение решения 1871 года, продолжить включать в состав Собрания также и положения касательно Царства Польского, в связи с утратой последним значительной части своей законодательной автономии 388) .

    Правила 1885 года придали Полному собранию тот вид, который оно сохраняло уже вплоть до крушения Российской империи, причем ликвидация в 1892 году Кодификационного отдела и образование Отделения Свода законов при Государственной канцелярии не произвело сколько-нибудь значительного действия на принципы издания, устоявшиеся в ходе предшествующей многолетней практики.

    В заключение надлежит сказать, что с 60-х годов XIX века многократно поднимался вопрос об излишности издания Собрания, поскольку, с одной стороны, в качестве формы официального опубликования Полное собрание было вытеснено Собранием узаконений и распоряжений правительства, а в качестве актуальной систематизации законодательства в хронологическом порядке Полное собрание использоваться могло лишь со значительными оговорками, вследствие регулярной многолетней задержки выпуска очередного тома. Важным ограничителем практическому использования Собрания оставался и весьма ограниченный тираж издания, предназначенного преимущественно для высших правительственных мест.

    Практика отечественной юриспруденции, однако, убедительно доказывала, что хотя ряд первоначальных функций Полным собранием к концу XIX века был утрачен, однако оно приобрело некоторые новые, а кроме того по новому исполняла присущие ему изначально. Именно:

    - во-первых, Собрание оставалось памятником историческим, последовательным и наиболее точным изданием законодательных актов за весь охватываемый публикацией период;
    - во-вторых, существенная единообразность принципов издания с 1830 по 1917 гг. делала сопоставимыми материалы по разным периодам в истории отечественного законодательства, отраженных в Собрании;
    - в-третьих, Собрание характеризовалась высочайшей степенью выверки и, соответственно, точности публикуемых текстов. Поскольку Собрание узаконений издавалось Правительствующим Сенатом, а Полное собрание первоначально II Отделением С.Е.И.В. Канцелярии, а затем Государственным советом (с 1882) и Государственной канцелярией (с 1893), то некоторое дублирование функций в то же время сообщало двойную систему контроля;
    - в-четвертых, Полное собрание, в соответствии со своим названием, характеризовалось наибольшей из всех отечественных источников правовой информации полнотой представления законодательных материалов. Хотя Собрание узаконений теоретически должно было представлять полный обзор текущего законодательства, подлежащего опубликованию, однако на практике, как замечал более двух десятилетий проработавший во II Отделении П.М. Майков, «не все учреждения исправно доставляют Сенату узаконения и распоряжения правительства, и составители Полного собрания законов почерпали их не раз их других источников, как-то: непосредственно от министерств и главных управлений, из указателя распоряжений по министерству финансов, сборника земского отдела и т. д.» . Разумеется, подобное положение трудно назвать нормальным, но следует констатировать, что именно благодаря изданию Полного собрания эти законодательные несообразности преодолевались, а действующая правовая система делалась более ясной и приближающейся к идеалу правопорядка.

    Полное собрание законов Российской империи обеспечивало юристов максимально полной и надежной информации как о действующих, так и о ранее действовавших законах, будучи своего рода историческим комментарием к Своду законов, позволяя восстанавливать контекстуальное толкование законоположений, во многом утрачиваемое при избранном в Российской империи способе кодификационной обработки.

    Примечания:

    339) ПСЗ РИ Собр. 1. Т. I. С. XVIII – XIX. Важно отметить, что тем самым утверждалось значение ПСЗ не только в рамках составления Свода, но и помимо последнего [Майков П.М. О Своде законов Российской империи / П.М. Майков. – СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1905. С. 12]. Подобная широта намерений явилась в дальнейшем одной из причин неоднородности содержания Собрания.

    340) ПСЗ РИ Собр. 1. № 19904. Впрочем, мнение Александра I о последующем русском законодательстве, изъявленное в том же указе, равно не отличалось лестностью: «с самого издания Уложения до дней наших, т. е. в течение почти одного века с половиною, законы, истекая от законодательной власти различными и часто противоположными путями и быв издаваемы более по случаям, нежели по общим государственным соображениям, не могли иметь ни связи между собою, ни единения в их намерении, ни постоянства в их действии. Отсюда всеобщее смешение прав и обязанностей каждого, мрак, облежащий равно судью и подсудимого, бессилие законов в их исполнении и удобность переменять их по первому движению прихоти и самовластья» [ПСЗ-I № 19904].

    341) Филиппов А.Н. К вопросу о составе Первого Полного Собрания Законов Российской Империи. Речь на торжественном собрании Императорского Московского Университета 12 января 1916 г. / А.Н. Филиппов. – М.: Печатня А. Снегиревой, 1916. С. 79.

    342) ПСЗ РИ Собр. 1. Т. I. С. XVIII.

    343) Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 18.

    344) ПСЗ РИ Собр. 1. Т. I. С. XIX – XXII.

    345) ПСЗ РИ Собр. 1. № 138.

    346) ПСЗ РИ Собр. 1. № 171.

    347) ПСЗ РИ Собр. 1. № 189.

    348) ПСЗ РИ Собр. 1. № 503.

    349) ПСЗ РИ Собр. 1. № 748.

    350) ПСЗ РИ Собр. 1. № 931.

    351) Акты, помещенные в ПСЗ, особенно в первых томах, не следует воспринимать как точное воспроизведение законоположений; напротив, они зачастую подвергнуты довольно существенной редакторской правке в направлении к единообразию изложения и отчетливому выделению норм, в них содержащихся. В Собрании «достоверны (говоря вообще) лишь нормы помещенных здесь «законов», но не их формы» [Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 17], соответственно, тексты законов, помещенных в тт. I – V ПСЗ, должны быть весьма осторожно используемы в исследованиях, требующих текстологической точности.

    352) Цит. по: Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 28.

    353) Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 25 – 26.

    354) ПСЗ РИ Собр. 1. № 2086.

    355) ПСЗ РИ Собр. 1. № 2130.

    356) ПСЗ РИ Собр. 1. №№ 3111, 4376, 4857, 5966.

    357) ПСЗ РИ Собр. 1 № 3733.

    358) Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 27.

    359) Там же. С. 38, прим. 1.

    360) Там же.

    361) Напечатано: ПСЗ-I под 21 апреля 1726 г.

    362) Напечатано: ПСЗ-I №№ 10086, 10087.

    363) ПСЗ-I № 17759.

    364) Цит. по: Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 101 – 102.

    365) Примером этой группы является указ 1711 года об отмене правежа крепостных людей за долги их помещика; он был обнаружен только в 60-е гг. XIX века К.П. Победоносцевым [Майков П.Н. О Своде законов… С. 10, прим. 2].

    366) Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 103.

    367) См.: Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 105 – 113.

    368) До вступления на престол императрицы Екатерины I.

    369) Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 115.

    370) См.: Маньков А.Г. Указ. соч. С. 12 – 13.

    371) Краткий очерк деятельности II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. – СПб.: Типография II Отделения С.Е.И.В. Канцелярии, 1876.С. 16.

    372) Цит. по: Филиппов А.Н. К вопросу о составе ПСЗ… С. 130.

    373) ПСЗ РИ Собр. 2. № 3588 (5 апр. 1830).

    374) Цит. по: Майков П.М. Второе Отделение… С. 164 – 165.

    375) Майков П.М. Второе Отделение… С. 165.

    376) В ряде случаев II Отделение использовало ситуацию неопределенности вокруг принципов включения тех или иных актов в Свод и Собрание для того, чтобы оправдать собственные упущения. Так, в 1837 году Государственный Совет обратился ко II Отделению с запросом относительно запрещения по манифесту 13 февраля 1798 г. иностранцам, принявшим подданство России, селиться в Севастополе, яко военной гавани. II Отделение ответило, что «это правило нельзя считать отмененным по той причине единственно, что оно не внесено в Свод законов. Пока не признано будет нужным отменить это правило новым законом, дотоле всякое, лишь по отсутствии правила в Своде, домогательство иностранцев или русских подданных у иностранцев, иметь постоянное жительство в Севастополе, не может быть принято в уважение. При составлении 1-го и 2-го издания Свода законов было принято за правило не вносить в Свод законов частных положений, касающихся только некоторых городов в особенности. По этому правило манифеста 1798 г., как относящееся до одного Севастополя и притом города, состоящего в морском ведомстве и не было помещено в своде гражданских законов» [Майков П.М. Второе Отделение… С. 384]. Учитывая, что в том же 1-м и 2-м издания Свода наличествует масса и куда более частных постановлений, ответ II Отделения отличается явной неубедительностью, кроме того, постулируя как нормальную ситуацию, в которой систематический свод законов презюмируется как неполный и требующий постоянного обращения к Собрания, при том, что последнее было издано в общем числе 1500 экз. и рассылалось только до уровня губернских присутственных мест. Более подробно о колебаниях правительственной политики признания законной силы Свода законов см.: гл. 2, § 4 настоящей работы.

    377) Майков П.М. О Своде Законов… С. 15.

    378) ПСЗ РИ Собр. 2. № 16728 (10 апр. 1843).

    379) ПСЗ РИ Собр. 2. № 34136а (7 фев. 1859).

    380) Майков П.М. Второе Отделение… С. 304 – 305.

    381) Майков П.М. О Своде Законов… С. 18, прим. 1.

    382) Там же. С. 19, прим. 1 к стр. 18.

    383) ПСЗ РИ Собр. 3. № 3050.

    384) ПСЗ РИ Собр. 3. № 10212.

    385) Маков П.М. О Своде Законов… С. 19, прим. 1 к стр. 18.

    386) Майков П.М. Второе Отделение… С. 305.

    387) ПСЗ РИ Собр. 3. № 3050.

    388) Майков П.М. О Своде Законов… С. 35, прим. 1.

    СПИСОК СОКРАЩЕНИЙ

    II Отделение – II Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии.

    ГГУ – Германское гражданское уложение.

    ГТУ – Германское торговое уложение.

    ПС – Правительствующий Сенат.

    ПСЗ РИ Собр. 1 – Полное собрание законов Российской империи. Собрание 1.

    ПСЗ РИ Собр. 2 – Полное собрание законов Российской империи. Собрание 2.

    ПСЗ РИ Собр. 3 – Полное собрание законов Российской империи. Собрание 3.

    Реш. гр. кас. деп. – Решение гражданского кассационного департамента Правительствующего Сената.

    Реш. Общ. Собр. 1, 2 и Касс. Деп. П.С. – Решение общего собрания 1-го, 2-го и кассационного департаментов Правительствующего Сената.

    СЗ РИ – Свод законов Российской империи.

    С.Е.И.В. Канцелярия – Собственная Его Императорского Величества Канцелярия.

    ФГК – Французский гражданский кодекс (Codé Civile).

    бар. – барон

    В.К. – великий князь / великая княжна

    вел. кн. – великий князь / великая княжна

    гр. – граф

    кн. – князь

    Более полный их список сокращений по всему ХРОНОСу см. здесь - Сокращения.

    БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

    1. Алексеев Ю.Г. Судебник Ивана III. Традиция и реформа / Ю.Г. Алексеев. – СПб.: Дмитрий Буланин, 2001.
    2. Анненков К. Система русского гражданского права. Т. II. Права вещные / К. Анненков. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1895.
    3. Бахчисарайцев Х.Э. К истории гражданских кодексов советских социалистических республик (очерки) / Х.Э. Бахчисарайцев. – М.: Госюриздат, 1948.
    4. Благовещенский К.А. Четвертное право / К.А. Благовещенский. – М.: Типо-литография Товарищества И.Н. Кушнерев и Ко., 1899.
    5. Блосфельдт Г.Э. «Законная» сила Свода Законов в свете архивных данных / Г.Э. Блосфельдт. – Петроград: Сенатская типография, 1917.
    6. Блудов Д.Н. Объяснительная записка к проекту нового гражданского уложения Царства Польского / Д.Н. Блудов. – СПб.: Типография II Отделения С.Е.И.В. Канцелярии, 1853.
    7. Брайант А. Эпоха рыцарства в истории Англии / А. Брайант. – СПб.: Евразия, 2001.
    8. Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. Вып. 1. Введение и общая часть / Е.В. Васьковский. – СПб.: Издание Юридического книжного магазина Н.К. Мартынова, 1894.
    9. Васьковский Е.В. Учебник гражданского права. Вып. 1. Вещное право / Е.В. Васьковский. – СПб.: Издание Юридического книжного магазина Н.К. Мартынова, 1894.
    10. Винавер М.М. К вопросу об источниках X тома Свода Законов / М.М. Винавер. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1895.
    11. Винавер М.М. К вопросу об источниках X тома Свода Законов (Записка Сперанского) / М.М. Винавер. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1897.
    12. Владимирский-Буданов М.Ф. Историко-критические этюды. Серия 1-я / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Киев: б/и, 1878.
    13. Владимирский-Буданов М.Ф. Крестьянское землевладение в Западной России до половины XVI века / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Киев: Типография Императорского Университета Св. Владимира, 1892.
    14. [Владимирский-]Буданов М.Ф Н. Загоскин. История права Московского государства / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Киев: б/и, 1877.
    15. Владимирский-Буданов М.Ф. Население Юго-Западной России от половины XV в. до Люблинской унии (1569 г.) / М.Ф Владмирский-Буданов. – Киев: Типография Г.Т. Корчак-Новицкаго, 1891.
    16. Владимирский-Буданов М.Ф. Немецкое право в Польше и Литве / М.Ф. Владимирский-Буданов. – СПб.: Печатня В. Головина, 1868.
    17. Владимирский-Буданов М.Ф. Новые исследования о Боярской Думе / М.Ф. Владмирский-Буданов. – СПб.: Типография В. Безобразова и Ко., 1880.
    18. Владимирский-Буданов М.Ф. Обзор истории русского права / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1995.
    19. Владимирский-Буданов М.Ф. Очерки из истории литовско-русского права. I. Поместья литовского государства / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Киев: Типография В.И. Завадзского, 1889.
    20. Владимирский-Буданов М.Ф. Очерки из истории литовско-русского права. II. Черты семейного права XVI в. / М.Ф. Владимирский-Буданов. – Киев: Типография В.И. Завадзского, 1890.
    21. Вормс А.Э. Применение обычая к наследованию в личной собственности на надельные земли / А.Э. Вормс. – Ярославль: Типография губернского правления, 1912.
    22. Вормс А.Э. Реформа крестьянского землевладения и гражданское право / А.Э. Вормс. – М.: Товарищество типо-литографии Владимир Чичерин в Москве, 1910.
    23. Гамбаров Ю.С. Гражданское право. Вещное право. Лекции, читанные проф. Ю.С. Гамбаровым в 1898 году / Ю.С. Гамбаров. – [СПб.]: [литографическое издание студентов], 1899.
    24. Гамбаров Ю.С. Гражданское право. Общая часть / Ю.С. Гамбаров. – М.: Зерцало, 2004.
    25. Гессен Ю.И. История еврейского народа в России / Ю.И. Гессен. – М., Иерусалим: Еврейский университет в Москве, 1993.
    26. Гийу А. Византийская цивилизация / А. Гийу. – Екатеринбург: У-Фактория, 2005.
    27. Голубева О.Д. М. А. Корф / О.Д. Голубева. – СПб.: Изд-во РНБ, 1995.
    28. Горемыкин И.Л. Свод Узаконений и Распоряжений Правительства об устройстве сельского состояния и учреждений по крестьянским делам, с воспоследовавшими по ним разъяснениями, содержащимися в решениях Правительствующего Сената и в постановлениях и распоряжениях высших правительственных учреждений. Изд. 5-е. Т. I. Положение о сельском состоянии, Особое приложение к т. IX, Законов о Состояниях / И.Л. Горемыкин. – СПб.: Типография Д. В. Чичинадзе, 1903.
    29. Горемыкин И.Л. Свод Узаконений и Распоряжений Правительства об устройстве сельского состояния и учреждений по крестьянским делам, с воспоследовавшими по ним разъяснениями, содержащимися в решениях Правительствующего Сената и в постановлениях и распоряжениях высших правительственных учреждений. Изд. 5-е. Т. II. Приложения / И.Л. Горемыкин. – СПб.: Типография Д. В. Чичинадзе, 1903.
    30. Гроссман С.М. Местные законы Бессарабии / С.М. Гроссман. – СПб.: б\и, 1904.
    31. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры // Избранные труды. В 4 тт. Т. 2. Средневековый мир / А.Я. Гуревич. – М., СПб.: Университетская книга, 1999.
    32. Гурко В.И. Черты и силуэты прошлого / В.И. Гурко. – М.: Новое литературное обозрение, 2000.
    33. Дебольский Н.Н. Гражданская дееспособность по русскому праву до конца XVII века / Н.Н. Дебольский. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1903.
    34. Дорн Л.Б. Лекции по остзейскому праву, читанные в Императорском училище правоведения. Составитель А. Книрим / Л.Б. Дорн. – СПб.: Литография Куприна, Издатель С. Кристианович., 1889.
    35. Дюби Ж. Средневековая Франция / Ж. Дюби. – М.: Международные отношения, 2001.
    36. Дювернуа Н.Л. Конспект лекций по гражданскому праву. Вып. 3. Вещное право / Н.Л. Дювернуа. - СПб.: б/и, 1886.
    37. Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. Т. I. Введение и часть общая. Вып. 1. 4-е изд. / Н.Л. Дювернуа. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1902.
    38. Дювернуа Н.Л. Чтения по гражданскому праву. Т. I. Введение и часть общая. Вып. 2. 4-е изд. / Н.Л. Дювернуа. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1902.
    39. Загоскин Н.П. История права московского государства. Т. I. Введение. Внешняя история права. О верховной власти в Московском государстве и о земских соборах / Н.П. Загоскин. – Казань: Университетская типография, 1877.
    40. Загоскин Н.П. История права Московского государства. Т. II. Центральное управление Московского государства. Вып. I. Дума Боярская / Н.П. Загоскин. – Казань: Университетская типография, 1879.
    41. Загоскин Н.П. О праве владения городскими дворами в московском государстве / Н.П. Загоскин. – Казань: Университетская типография, 1877.
    42. Загоскин Н.П. Уложение Царя и Великого Князя Алексея Михайловича и Земский Собор 1648 – 1649 года. Речь, произнесенная на торжественном годичном собрании Императорского Казанского Университета, 5-го ноября 1879 г., доцентом Университета, доктором государственного права Н.П. Загоскиным / Н.П. Загоскин. – Казань: Университетская типография, 1879.
    43. История теоретической социологии. В 4-х тт. Т. 2. / Под ред. Ю.Н. Давыдова. – М.: Канон, 1998.
    44. Кавелин К.[Д.] Права и обязанности по имуществам в применении к русскому законодательству. Опыт систематического обозрения / К.Д. Кавелин. – СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1879.
    45. Кавелин К.Д. Русское гражданское уложение / К.Д. Кавелин. – СПб.: б/и, 1882.
    46. Каманин И.М. Новые данные для истории киевского городского самоуправления в XVII веке // Сборник статей по истории права, посвященный М.Ф. Владимирскому-Буданову его учениками и почитателями / Под ред. М.Н. Ясинского. – Киев: Типография С. В. Кульженко, 1904. С. 176 – 194.
    47. Каменский А.Б. От Петра I до Павла I: реформы в России XVIII века (опыт целостного анализа) / А.Б. Каменский. – М.: Изд-во РГГУ, 2001.
    48. Кассо Л.А. Византийское право в Бессрабии / Л.А. Кассо. – М.: Типография Московского университета, 1907.
    49. Кассо Л.А. Источники русского гражданского права. (Вступительная лекция, читанная в Московском Университете 17-го января 1900 года) / Л.А. Кассо. – М.: Университетская типография, 1900.
    50. Кассо Л.А. Общие и местные гражданские законы. (Вступительная лекция, читанная в Харьковском Университете 27 января 1896 г.) / Л.А. Кассо. – Харьков: Типография Зильберберга, 1896.
    51. Кассо Л.А. Петр Манега. Забытый кодификатор бессарабского права / Л.А. Кассо. – СПб.: Сенатская типография, 1914.
    52. Кассо Л.А. Русское поземельное право / Л.А. Кассо. – М.: Издание книжного магазина И. К. Голубева, под фирмою «Правоведение», 1906.
    53. Кассо Л.А. Ф.Г. фон Бунге и остзейское гражданское право / Л.А. Кассо. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1897.
    54. Клиер Дж.Д. Россия собирает своих евреев: Происхождение еврейского вопроса в России: 1772 – 1825 / Дж.Д. Клиер. – М., Иерусалим: Gesharim, 2000.
    55. Ковальчук М.А. Земельная собственность в России: Правовые и исторические аспекты (XVIII – первая половина XIX вв.) / М.А. Ковальчук, А.А. Тесля. – Хабаровск: Изд-во ДВГУПС, 2004.
    56. Ковальчук М.А. История гражданского права России: Учебное пособие / М.А. Ковальчук. – Хабаровск: Изд-во ДВГУПС, 2001.
    57. Кондаков Ю.Е. Государство и православная церковь в России: эволюция отношений в первой половине XIX века / Ю.Е. Кондаков. – СПб.: Изд-во РНБ, 2003.
    58. Коркунов Н.М. З.А. Горюшкин, российский законоискусник / Н.М. Коркунов. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1895.
    59. Коркунов Н.М. Значение Свода Законов / Н.М. Коркунов. – СПб.: Типография В.С. Балашева и Ко., 1894.
    60. Коркунов Н.М. Русское государственное право. 4-е изд. Т. I. Введение и общая часть / Н.М. Коркунов. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1901.
    61. Коркунов Н.М. Русское государственное право. 4-е изд. Т. I. Часть особенная / Н.М. Коркунов. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1903.
    62. Краткий очерк деятельности II Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. – СПб.: Типография II Отделения С.Е.И.В. Канцелярии, 1876.
    63. Лаппо-Данилевский А.[С.] Собрание и свод законов Российской империи, составленные в царствование императрицы Екатерины II / А.С. Лаппо-Данилевский. – СПб.: Типография Министерства народного просвещения, 1898.
    64. Латкин В.Н. Лекции по внешней истории русского права. Московское государство – Российская Империя / В.Н. Латкин. – СПб.: Типография Я.И. Либермана, 1890.
    65. Латкин В.Н. Лекции по истории русского права, читанные в Императорском Училище Правоведения профессором В.Н. Латкиным / В.Н. Латкин. – СПб.: Типография С.-Петербургской одиночной тюрьмы, 1912.
    66. Леонтович Ф. Русская Правда и Литовский Статут, в видах настоятельной необходимости включить литовское законодательство в круг истории русского права / Ф. Леонтович. – Б/м.: б/и, [1865].
    67. Леонтович Ф.И. Старый земский обычай / Ф.И. Леонтович. – Одесса: Типография А. Шульце, 1889.
    68. Леонтьев А.[А.] Волостной суд и юридические обычаи крестьян / А.А. Леотьев. – СПб.: Издание Юридического книжного магазина Н.К. Мартынова; Типография М. Меркушева, 1895.
    69. Леонтьев А.А. Крестьянское право. Систематическое изложение особенностей законодательства о крестьянах / А.А. Леонтьев. – СПб.: Издание книжного магазина «Законоведение», 1909.
    70. Лозина-Лозинский М.А. Кодификация законов по русскому государственному праву / М.А. Лозина-Лозинский. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1897.
    71. Мадариага И., де. Россия в эпоху Екатерины Великой / И. де Мадарига. – М.: Новое литературное обозрение, 2002.
    72. Майков П.М. Второе Отделение Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. 1826 – 1882. Исторический очерк / П.М. Майков. – СПб.: Типография И.Н. Скороходова, 1906.
    73. Майков П.М. О Своде Законов Российской Империи / П.М. Майков. – СПб.: Типография товарищества «Общественная польза», 1905.
    74. Максимейко Н.А. Русская Правда и литовско-русское право // Сборник статей по истории права, посвященный М.Ф. Владимирскому-Буданову его учениками и почитателями / Под ред. М.Н. Ясинского. – Киев: Типография С. В. Кульженко, 1904. С. 382 – 395.
    75. Малышев К. Курс общего гражданского права России. Т. I / К. Малышев. – СПб.: Типография М.[М.] Стасюлевича, 1878.
    76. Маньков А.Г. Законодательство и право России второй половины XVII в. / А.Г. Маньков. – СПб.: Наука, 1998.
    77. Марченко М.Н. Источники права: Учеб. пос. / М.Н. Марченко. – М.: Проспект, 2005.
    78. Матьез А. Французская революция / А. Матьез. – Ростов-на-Дону: Феникс, 1995.
    79. Мейер Д.И. Русское гражданское право / Д.И. Мейер. – М.: Статут, 2000.
    80. Милюков П.Н. История второй русской революции / М.Н. Милюков. – Минск.: Харвест, 2002.
    81. Мухин В.Ф. Записка о пределах проекта о наследовании вообще и об особых порядках наследования в частности. Первая часть: О пределах проекта о наследовании / В.Ф. Мухин. – СПб.: Государственная типография, 1897.
    82. Мухин В.Ф. Обычный порядок наследования у крестьян. К вопросу об отношении народных юридических обычаев к будущему гражданскому уложению. Издание редакционной комиссии по составлению гражданского уложения / В.Ф. Мухин. – СПб.: Типография Правительствующего Сената, 1888.
    83. Мухин В.Ф. Проект статей о давности владения с объяснительною запискою. Составил В.Ф. Мухин под руководством А.А. Книрима / В.Ф. Мухин. – СПб.: [Государственная типография], 1894.
    84. Неволин К.А. Энциклопедия законоведения / К.А. Неволин. – СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997.
    85. Новицкая Т.Е. Гражданский кодекс РСФСР 1922 года / Т.Е. Новицкая. – М.: Зерцало, 2002.
    86. Нольде А. Э. К истории перевода Литовского Статута на русский язык / А.Э. Нольде. – СПб.: б/и, 1913.
    87. Нольде А.Э. Один из источников текста Свода гражданских узаконений губерний приблатийских / А.Э. Нольде. – СПб.: Типография товарищества «Общественная Польза», 1913.
    88. Нольде А.Э. Очерки по истории кодификации местных гражданских законов при графе Сперанском. Вып. 1. Попытка кодификации литовско-польского права / А.Э. Нольде. – СПб.: Сенатская типография, 1906.
    89. Нольде А.Э. Очерки по истории кодификации местных гражданских законов при графе Сперанском. Вып. 2. Кодификация местного права прибалтийских губерний / А.Э. Нольде. – СПб.: Сенатская типография, 1914.
    90. О старозаимочном крестьянском землевладении в местности бывших слободских полков. Свод материалов по изданию закона 17 мая 1899 г. Издание Министерства Юстиции. [Сост. А. Ф. Поворинский] – СПб.: Сенатская типография, 1904.
    91. Обозрение исторических сведений о составлении Свода местных законов Западных губерний. (Воспроизведение издания Собственной Е. И. В. Канцелярии 1837 года). Издали по поручению Юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского Университета проф. М.Я. Пергамент и приват-доцент барон А.Э. Нольде. СПб.: Сенатская типографя, 1910.
    92. Общая теория права. Академический курс. В 2-х тт. Т. 2 / Под ред. М.Н. Марченко. – М.: Зерцало, 1998.
    93. Общее Уложение и дополнительные к нему узаконения Финляндии. Новое издание, на основании официальных шведско-финских источников, Кронида Малышева. СПб.: Государственная типография, 1891.
    94. Ольденбург С.С. Царствование Императора Николая II / С.С. Ольденбург. – СПб.: Петрокоммерц, 1991.
    95. Омельченко О.А. Кодификация права в России в период абсолютной монархии (вторя половина XVIII века) / О.А. Омельченко. – М.: Изд-во ВЮЗИ, 1989.
    96. Парамонов А.С. О законодательстве Анны Иоанновны. Опыт систематического изложения / А.С. Парамонов. – СПб.: Типография «Север» А.М. Лесмана, 1904.
    97. Пергамент М.Я. О книге барона А. Э. Нольде «Очерки по истории кодификации местных гражданских законов» / М.Я. Пергамент. – СПб.: Сенатская типография, 1907.
    98. Пергамент О.Я. О применении местных законов Арменопула и Донича / О.Я. Пергамент. – СПб.: Типо-литография А.Г. Розена, 1905.
    99. Пестржецкий Д.И. Юридическая квалификация различных форм крестьянского землепользования / Д.И. Пестржецкий. – СПб.: Сенатская типография, 1905.
    100. Победоносцев К.П. Курс гражданского права. В 4-х частях. Первая часть / К.П. Победоносцев. – М.: Статут, 2003.
    101. Победоносцев К.П. Курс гражданского права. В 3-х тт. Т. 2 / К.П. Победоносцев. – М.: Зерцало, 2003.
    102. Победоносцев К.П. Курс гражданского права. В 3-х тт. Т. 3 / К.П. Победоносцев. – М.: Зерцало, 2003.
    103. Покровский И.А. История римского права / И.А. Покровский. – СПб.: Летний Сад, 1998.
    104. Покровский И.А. Основные проблемы гражданского права / И.А. Покровский. – М.: Статут, 1998.
    105. Поленов Д.И. Материалы для истории русского законодательства, издаваемые Вторым Отделением Собственной Е.И.В. Канцелярии. Выпуск первый. Палата об уложении. [на втором ненумерованном листе: Палата об уложении или первая законодательная комиссия 1700 года. Составлено Д. Поленовым] / Д.И. Поленов. – СПб.: Типография Второго Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1865.
    106. Проект Нового Уложения, составленный законодательной комиссией 1754 – 1766 гг. (Часть III, «О состояниях подданных вообще») / Под ред. В.Н. Латкина. – СПб.: Типография С-Петербургской одиночной тюрьмы, 1893.
    107. Рождественский С.[В.] Сельское население Московского государства в XVI – XVII веках / С.В. Рождественский. – Киев: Типография товарищества И.Н. Кушнерев и Ко., 1912.
    108. Рождественский С.В. Служилое землевладение в Московском государстве XVI века / С.В. Рождественский. – СПб.: Типография В. Демакова, 1897.
    109. Романович-Славатинский А.В. Государственная деятельность графа Михаила Михайловича Сперанского / А.В. Романович-Славатинский. – Киев: Университетская типография, 1873.
    110. Романович-Славатинский А.[В.] Пособие для изучения русского государственного права по методу историко-догматическому. Вып. 1. 1) Введение и 2) Организация Верховной власти и династии (законы основные) / А.В. Романович-Славатинский. – Киев: Университетская типография, 1872.
    111. Романович-Славатинский А.[В.] Пособие для изучения русского государственного права по методу историко-догматическому. Вып. 2. Организация государственных учреждений и министерств / А.В. Романович-Славатинский. – Киев: Университетская типография, 1872.
    112. Романович-Славатинский А.В. Система русского государственного права в его историко-догматическом развитии, сравнительно с государственным правом Западной Европы. Ч. 1. Основные государственные законы / А.В. Романович-Славатинский. – Киев: Типография Г.Л. Фронцкевича, 1886.
    113. Салов В.В. Отчуждение недвижимой собственности для государственной или общественной пользы / В.В. Салов. – СПб.: Типография М.М. Стасюлевича, 1902.
    114. Свод местных законов Западных губерний. Проект. Издали по поручению Юридического факультета Императорского Санкт-Петербургского Университета проф. М. Я. Пергамент и приват-доцент барон А. Э. Нольде. СПб.: Сенатская типография, 1910.
    115. Сергеевич В. Лекции и исследования по истории русского права. 4-е изд. / В. Сергеевич. – СПб.: Типография М. М. Стасюлевича, 1910.
    116. Синайский В.И. Русское гражданское право / В.И. Синайский. – М.: Статут, 2002.
    117. Смирнов А.Ф. Государственная Дума Российской Империи 1906 – 1917 гг.: Историко-правовой очерк / А.Ф. Смирнов. – М.: Книга и бизнес, 1998.
    118. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. XIX // Сочинения в 18 кн. Кн. X / С.М. Соловьев. – М.: Мысль, 1993.
    119. Соловьев С.М. История России с древнейших времен. Т. XXIII // Сочинения в 18 кн. Кн. XII / С.М. Соловьев. – М.: Мысль, 1994.
    120. Тарановский Ф.В. Политическая доктрина в Наказе Императрицы Екатерины II // Сборник статей по истории права, посвященный М.Ф. Владимирскому-Буданову его учениками и почитателями / Под ред. М.Н. Ясинского. – Киев: Типография С. В. Кульженко, 1904. С. 44 – 86.
    121. Тарановский Ф.В. История русского права / Ф.В. Тарановский. – М.: Зерцало, 2004.
    122. Тиктин Н.И. Византийское право как источник Уложения 1648 года и новоуказных статей. Опыт историко-сравнительного исследования / Н.И. Тиктин. – Одесса: Типография Штаба Округа, 1898.
    123. Трубецкой Е.Н. Энциклопедия права / Е.Н. Трубецкой. – СПб.: Лань, 1998.
    124. Тютрюмов И.М. Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов. Книга первая / И.М. Тютрюмов. – М.: Статут, 2004.
    125. Тютрюмов И.М. Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов. Книга вторая / И.М. Тютрюмов. – М.: Статут, 2004.
    126. Тютрюмов И.М. Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов. Книга третья / И.М. Тютрюмов. – М.: Статут, 2004.
    127. Тютрюмов И.М. Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов. Книга четвертая / И.М. Тютрюмов. – М.: Статут, 2004.
    128. Тютрюмов И.М. Законы гражданские с разъяснениями Правительствующего Сената и комментариями русских юристов. [Книга пятая] / И.М. Тютрюмов. – М.: Статут, 2004.
    129. Уортман Р.С. Сценарии власти: Мифы и церемонии русской монархии. В 2-х тт. Т. I: От Пера Великого до смерти Николая I / Р.С. Уортман. – М.: ОГИ, 2004.
    130. Фельдштейн Г.С. Главные течения в истории науки уголовного права в России / Г.С. Фельдштейн. – М.: Зерцало, 2003.
    131. Филиппов А.Н. Депутаты екатерининской комиссии и Правительствующий Сенат / А.Н. Филиппов. – СПб.: Сенатская типография, 1910.
    132. Филиппов А.Н. История русского права: Издание для слушателей автора. Часть I. Выпуск I / А.Н. Филиппов. – М.: Типография общества распространения полезных книг, арендованная В.И. Вороновым, 1905.
    133. Филиппов А.Н. История русского права: Издание для слушателей автора. Часть I. Выпуск II / А.Н. Филиппов. – Юрьев: Типография К. Маттисена, 1906.
    134. Филиппов А.Н. История русского права: Издание для слушателей автора. Часть I. Выпуск III / А.Н. Филиппов. – Юрьев: Типография К. Маттисена, 1906.
    135. Филиппов А.Н. К вопросу о первоисточниках Жалованной Грамоты дворянству 21 апреля 1785 г. / А.Н. Филиппов. – М.: б/и, 1926.
    136. Филиппов А.Н. К вопросу о составе Первого Полного Собрания Законов Российской Империи. Речь на торжественном собрании Императорского Московского Университета 12 января 1916 г. / А.Н. Филиппов. – М.: Печатня А. Снегиревой, 1916.
    137. Цвайгерт К. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. Т. I / К. Цвайгерт, Х. Кетц. – М.: Международные отношения, 2000.
    138. Цитович П. Курс русского гражданского права. Т. I. Учение об источниках права. Выпуск 1 / П. Цитович. – Одесса: Типография Г. Ульриха, 1878.
    139. Цитович П. Новые приемы защиты общинного землевладения. По поводу сочинения: «Общинное землевладение» А. Постникова / П. Цитович. – Одесса, Типография Ульриха и Шульце, 1878.
    140. Черепахин Б.Б. Труды по гражданскому праву / Б.Б. Черепахин. – М.: Статут, 2001.
    141. Чечулин Н.Д. Города Московского государства в XVI веке / Н.Д. Чечулин. – СПб.: Типография И.Н. Скороходова, 1889.
    142. Шалфеев Н. Об Уставной книге Разбойного Приказа / Н. Шалфеев. – СПб.: Типография Морского Министерства, 1868.
    143. Шершеневич Г.Ф. Курс торгового права. Т. I: Введение. Торговые деятели / Г.Ф. Шершеневич. – М.: Статут, 2003.
    144. Шершеневич Г.Ф. Наука гражданского права в России / Г.Ф. Шершеневич. – М.: Статут, 2004.
    145. Шершеневич Г.Ф. Учебник гражданского права / Г.Ф. Шершеневич. – М.: Спарк, 1995.
    146. Шимановский М.В. О местных законах Бессарабии. Вып. 1. Общие вопросы / М.В. Шимановский. – Одесса: Типография «Одесского вестника», 1887.
    147. Шимановский М.В. О местных законах Бессарабии. Вып. 2. Догматическое изложение семейного, наследственного и договорного права / М.В. Шимановский. – Одесса: Типография «Одесского вестника», 1888.
    148. Шимановский М.В. Первая часть десятого тома с ее историческими основаниями. Вып. 1: Книга первая. О правах и обязанностях семейственных / М.В. Шимановский. – Казань: Лито- и Типография К.А. Тилли, 1870.
    149. Шпаков А.Я. Стоглав. (К вопросу об официальном или неофициальном происхождении этого памятника) // Сборник статей по истории права, посвященный М.Ф. Владимирскому-Буданову его учениками и почитателями / Под ред. М.Н. Ясинского. – Киев: Типография С. В. Кульженко, 1904. С. 299 – 330.
    150. Щеглов В.Г. Государственный Совет в России в первый век его образования и деятельности (30 марта 1801 – 1901 года). Историко-юридический очерк / В.Г. Щеглов. – Ярославль: б/и, 1903.
    151. Щеглов В.Г. Государственный Совет в царствование Императора Александра Первого. Историко-юридическое исследование. Т. II. Вып. 1 / В.Г.Щеглов. – Ярославль: Типо-литография Э.Г. Фальк, 1895.
    152. Энгельман И.Е. О давности по русскому гражданскому праву / И.Е. Энгельман. – М.: Статут, 2003.
    153. Якушкин В.Е. Очерки по истории русской поземельной политики в XVIII и XIX в. Выпуск первый: XVIII век / В.Е. Якушкин. – М.: Типография А. И. Мамонтова и Ко., 1890.

     


     

    УДК 347.1
    ББК Х 623
    Т 363

    Рецензенты:
    Кафедра «История Отечества, государства и права»
    Хабаровского государственного технического университета
    (заведующий кафедрой доктор исторических наук,
    профессор Н.Т. Кудинова)

    Доктор исторических наук,
    профессор кафедры «Социально-гуманитарных наук»
    Хабаровской государственной академии экономики и права
    А.В. Алепко

    Тесля А.А.
    Т 363 Источники гражданского права Российской империи XIX – начала XX века: Монография / А.А. Тесля. – Хабаровск: Изд-во ДВГУПС, 2005. – 167 с.

    Монография посвящена малоизученному в современной историко-юридической литературе вопросу о формальных (юридических) источниках гражданского права Российской империи в эпоху составления и действия Свода законов.
    Предназначена для специалистов в области истории и теории государства и права, аспирантов и студентов юридических специальностей.

    УДК 347.1
    ББК Х 623

    ISBN 5-262-00251-X

    © ГОУ ВПО «Дальневосточный государственный университет путей сообщения» (ДВГУПС), 2005

    Книга предоставлена автором для публикации в ХРОНОСе.

    Авторская страница, Андрея Тесля

    А также, другие, историко-юридические документы:


    Собрание законодательства Российской империи том I. часть I. Основные Государственные Законы.
    Собрание законодательства Российской империи том I. часть II. Учрежденiе Государственного Свѣта
    Собрание законодательства Российской империи. Том III. Свод уставов о службе гражданской.
    Собрание законодательства Российской империи. Том XIV. Уставъ о паспортахъ, .. ссыльныхъ
    Россия в годы правления Николая II (1894-1917)
    Выражение идеи Самодержавия, а также идеологии Христианской государственности
    Земельная собственность в России:правовые и исторические аспекты (XVIII – первая половина XIX вв.)
    Государственный катехизис православное учение о Боговластии.
    Убиение Андрея Киевского. Дело Бейлиса – «смотр сил»
    Жить без страха иудейска! Обращение 5000 к Генеральному прокурору РФ от 20.03.2005

    фото

  • Источник — Андрей Тесля

    Просмотров: счетчик посещений | Добавил: providenie | Рейтинг: 100.0/0
    Всего комментариев: 0
    Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
    [ Регистрация | Вход ]
    Календарь

    Фонд Возрождение Тобольска

    Календарь Святая Русь

    Архив записей

    Тобольскъ

    Наш опрос
    Оцените мой сайт
    Всего ответов: 109

    Наш баннер

    Друзья сайта - ссылки
                 


    Все права защищены. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник http://providenie.narod.ru/
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году