Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат
    фото

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ЗАЛОЖНИЧЕСТВО В СИБИРИ В НАЧАЛЕ 1920-х ГОДОВ
    А. И. САВИН, А. Г. ТЕПЛЯКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото

  • 6 Религиозные организации немецкой молодежи в Сибири в 1920-е годы
  • 7 «Город солнца»: к истории одной религиозной утопии в Советской России
  • 8 Эмиграция меннонитов из СССР 1929 г. в свете документов Архива внешней политики РФ
  • 9 Славгородская община баптистов в 1920–1930-е годы: возможности и границы политической адаптации верующих в советскую эпоху
  • 10 Альтернативная гражданская служба в советской России в 1920–1930-е годы: нормативно-правовое поле и практическая организация
  • 1 Альтернативная гражданская служба в императорской России
  • 2 Порядок освобождения от обязательной военной службы и круг лиц, имевших право на гражданскую службу в советской России
  • 3 Формы прохождения АГС: теория и практика
  • Печатный аналог: Савин А.И., Тепляков А.Г. Заложничество в политике большевиков в Сибири в начале 1920-х годов // Голоса Сибири: литературный альманах. Вып. 10. Сост. М. Кушникова, В. В. Тогулев. Кемерово, 2009. С. 609–624 (текст), 1131–1135 (примечания).

    «Практика заложничества у нас по Сибири существует и в местах сильного бандитизма она необходима» [1]

    Заложничество в политике большевиков
    Савин А.И., Тепляков А.Г.

    Заложничество, наряду с кровной местью, относится к одному из наиболее архаичных социальных институтов, широко практиковавшимся человечеством в эпоху родового строя при контактах с чужаками. Заложниками обменивались как залогом верности при заключении договоров. После распада родового строя обычай взятия заложников постепенно становится рудиментом, уступив свое место в системе международных отношений письменным договорам. Возрождение института заложничества приходится на XX век, когда оно вновь стало широко практиковаться противоборствующими сторонами в ходе многочисленных войн и конфликтов [2]. Практика заложничества является одной из наиболее нелицеприятных страниц истории Гражданской войны в России.

    Задача настоящей публикации, помимо обнародования уникальных документов о применении заложничества [3], состоит в первой попытке специального изучения проблемы заложничества в Сибири как одного из элементов карательной политики большевиков [4].

    Первый историограф заложничества в Советской России — С. П. Мельгунов — совершенно справедливо связал возникновение этого явления с объявленной большевиками в сентябре 1918 г. политикой «красного террора» [5]. В приказе от 2 сентября 1918 г. «О красном терроре» руководство ВЧК потребовало «арестовать, как заложников, крупных представителей буржуазии, помещиков, фабрикантов, торговцев, контрреволюционных попов, всех враждебных советской власти офицеров и заключить всю эту публику в концентрационные лагеря, установив самый надежный караул, заставляя этих господ под конвоем работать. При всякой попытке сорганизоваться, поднять восстание, напасть на караул — немедленно расстреливать» [6]. Примечательно, что в постановлении СНК РСФСР «О красном терроре» от 5 сентября 1918 г., которое фактически узаконило приказ ВЧК, термины «заложники» и «заложничество» не употреблялись, и лишь неопределенно указывалось, что подлежат расстрелу все лица, «прикосновенные к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам» [7].

    С сентября 1918 г. заложничество стало неотъемлемой частью карательной политики большевиков. Уже 8 сентября 1918 г. «Известия» публиковали сообщения местных чрезвычайных комиссий о взятии заложников [8]. Очевидно тогда же была разослана телеграмма за подписью Ф. Э. Дзержинского об усилении надзора за партиями левых эсеров и меньшевиков, в которой глава ВЧК требовал от всех губчека «учредить самый строгий надзор за этими партиями и забирать заложников из ихней среды, устно заявлять, что они отвечают своей головой» [9]. Ярым сторонником заложничества был Л. Д. Троцкий, который вплоть до конца своей жизни отстаивал моральное право пролетариата на расстрелы заложников [10].

    О том, какой размер сразу же приобрело заложничество, косвенно свидетельствует постановление VI Всероссийского съезда советов от 6 ноября 1918 г. об освобождении некоторых категорий заключенных:

    «Освободить от заключения всех заложников, кроме тех из них, временное задержание которых необходимо как условие безопасности товарищей, попавших в руки врагов. Необходимость дальнейшего содержания под стражей заложников такого рода для каждого отдельного лица может быть установлена только Всероссийской Чрезвычайной комиссией. Никакая другая организация не имеет право брать заложников и содержать их под стражей» [11].

    Находившиеся в подполье большевики Сибири не имели возможности практиковать террор в отношении своих политических противников. Но потенциальные возможности института заложничества были оценены ими по достоинству. На состоявшейся нелегально 20–21 марта 1919 г. в Омске II Всесибирской конференции РКП(б) среди прочего было принято следующее решение:

    «Ввиду жестокого разгула белого террора по всей Сибири […] обратиться в Советскую Россию с требованием — усилить красный террор, с требованием массового уничтожения белых заложников, ибо только красный террор может приостановить систематическое истребление наших товарищей» [12].

    И если сибирские подпольщики в 1919 г. могли лишь просить советские власти об усилении красного террора на контролируемых большевиками территории, то красные партизаны в Сибири не только истребляли пленных [13], но и широко практиковали заложничество, уничтожая в массовом порядке лояльных белым властям зажиточных казаков. Так, партизаны отряда М. Назарова 3 сентября 1919 г. зарубили 116 казаков, взятых в заложники после сдачи центральной на Бийской казачьей линии станицы Чарышской; тогда же уничтожению подверглись маральевские и слюденские казаки-заложники [14].

    После восстановления советской власти в Сибири вопрос о заложничестве был поднят в связи с началом многочисленных крестьянских восстаний. Уже 16 июня 1920 г. командование Западно-Сибирского сектора ВОХР в своей инструкции уездным тройкам по борьбе с дезертирством и бандитизмом приказывало «с целью воздействия на население, укрывающее дезертиров и бандитов и способствующее им», применять «конфискацию имущества, наложение контрибуции, взятие заложников и назначение на принудительные работы» [15]. После Колыванского восстания в июле 1920 г. чекисты объявили о раскрытии в Новониколаевске «Организации комитета борьбы с коммунистами». Взятых ранее заложниками горожан обвинили в причастности к этой организации и расстреляли в июле 1920 г. — более 30 чел.

    Но уничтожали заложников не только военные и чекисты. Когда наступавшие на Павлодар отряды повстанческой Народной армии Степного Алтая под руководством Ф.Д. Плотникова 27 июля 1920 г. подошли к станице Подстепная, перепуганное руководство Павлодарского ревкома во главе со старым большевиком Т. Д. Дерибасом постановило расстрелять 24 чел. из 56 взятых заложников, что и было исполнено в три часа утра 28 июля. Среди расстрелянных были 8 казаков, четыре «кулака», «павлодарские буржуа», причисленные к кадетам, а также врач, лесничий и еще ряд лиц, обвинявшихся в антисоветской агитации, активном участии в свержении большевистской власти в 1918 г. и даже в шпионаже, как якобы наблюдавшие за «перемещением боевых частей павлодарского гарнизона». В качестве компрометирующих данных на многих расстрелянных значились дела, заведенные на них Семипалатинской губчека.

    Суд над Дерибасом и его подчиненными фактически вылился в одобрение их самочинных действий, поскольку ревком якобы действовал в рамках декрета СНК о красном терроре от 5 сентября 1918 г. Сам Дерибас, арестованный в Павлодаре 21 августа 1920 г., был сразу переведен под домашний арест. 27 августа 1920 г. следственной комиссией Семипалатинского губревкома Дерибас был осужден к расстрелу, однако, «учтя чистосердечное сознание и 17 летний партийный стаж», комиссия постановила «применить ему высшую меру наказания условно на 1 год». Вскоре Семипалатинский губревтрибунал прекратил дело на павлодарских работников за отсутствием состава преступления. Дерибас, имевший, вероятно, влиятельных покровителей, тут же был отозван в Москву, назначен на ответственную должность в Секретный отдел ВЧК и восстановлен в партии [16].

    Крайняя и повсеместная жестокость местных властей в отношении повстанцев была следствием соответствующих установок центра. Приказ № 171 от 11 июня 1921 г. особой Полномочной комиссии ВЦИК, созданной решением Политбюро ЦК РКП(б), санкционировал расстрел заложников из населения на территориях Тамбовской губернии, охваченных повстанчеством. В соответствии с этим решением Политбюро в массовом порядке уничтожались заложники и в других регионах. В 1921 г., борясь с повстанчеством на Кубани, власти с помощью особых «политтроек» расстреляли около трех тысяч человек. Даже К. Е. Ворошилов, выступая на пленуме Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б), был вынужден признать, что многих из расстрелянных «было бы желательно затем воскресить» [17].

    Сохранился отчет одного из уездных начальников боевого участка в Харьковской губернии Казимирчука о том, как публично уничтожали заложников ради устрашения населения, поддерживавшего «бандитов». На Лимано-Изюмском совещании в июне 1921 г. Казимирчук докладывал:

    «Нам приходилось созывать сход, выбирать 5 кулаков или 5 подозрительных личностей и на всем сходе рубать их шашками. Такие меры действовали на крестьян и заставляли их выявлять бандитов» [18].

    Известный приказ командующего 5-й армией И.П. Уборевича от 22 сентября 1921 г., обращенный к населению Енисейской, Иркутской и Якутской губерний, объявлял о самых жестоких мерах в борьбе с повстанцами. В Якутии, например, в «неблагонадежных» селениях в порядке террора в 1921–1922 гг. расстреливали каждого пятого жителя [19]. Только с марта 1922 г. военно-чекистские отряды в Якутии начали отказываться от практики поголовного истребления пленных повстанцев. Как самокритично отмечал полгода спустя партийный руководитель якутской автономии М.К. Аммосов, «одержав победу над своим бандитизмом, партия одержала тем самым победу над повстанческим движением» [20].

    В Горном Алтае, где повстанцы в первой половине 1922 г. контролировали большую часть территории, 21 мая 1922 г. постановлением Алтайского губисполкома — с согласия Сиббюро ЦК РКП(б) и Сибревкома — были образованы, как возмущенно писал в июле того же года председатель Верховного Трибунала ВЦИК. Н. В. Крыленко, «чрезвычайные тройки, независимые от [Верховного] Трибунала и выносящие безапелляционные решения». Только через два месяца об этом узнали в Москве, после чего 20 июля Н.В. Крыленко направил главе Сибревкома С. Е. Чуцкаеву послание, в котором протестовал против создания подобных «троек» в момент, когда «Советской властью приданы революционной законности строго определенные формы в виде Уголовного и Процессуального кодексов» и предлагал данные тройки немедленно упразднить [21]. Эти чрезвычайные внесудебные органы осуждали, в числе прочих противников режима, и заложников.

    Распространенной практикой было взятие в заложники членов семей руководителей повстанцев. Так, в июне 1920 г. был захвачен и отправлен в распоряжение Алтайской губчека сын вожака крупного восстания на Алтае Г. Ф. Рогова, о чем штаб 26-й дивизии сообщил 24 июня 1920 г. лично председателю Сибревкома И. Н. Смирнову [22]. Аналогичные меры были предприняты и в отношении семьи другого видного повстанческого руководителя — Ф. Д. Плотникова. Красноярский уездный исполком 10 марта 1922 г. объявил, что бандитам даются две недели для сдачи, затем они будут «караться со всей строгостью революционного закона, члены семей скрывающихся и также уличенные в сношении с ними и укрывательстве будут арестовываться и имущество конфисковываться» [23].

    Расправы над заложниками были частью политики красного бандитизма [24], открыто практиковавшейся частями особого назначения в уездах Енисейской губернии в 1921–1922 гг. Войсковые части, считая всех хакасов сторонниками и укрывателями бандитов, с особой жестокостью относились к коренному населению, повсеместно учиняя массовые порки, избиения и убийства местных жителей. Начальник второго боеучастка Ачинско-Минусинского боевого района А. П. Голиков (будущий писатель Аркадий Гайдар) в апреле 1922 г. информировал командующего войсками ЧОН Енисейской губернии о том, что против «полудиких инородцев» необходимо применение, по опыту подавления восстания А. С. Антонова в Тамбовской губернии, самых жестких санкций, вплоть до полного уничтожения «бандитских» улусов [25]. Отряд Голикова ограничился отдельными казнями хакасов, в основном занимаясь массовыми избиениями и мародерством (помимо продуктов, бойцы отряда отбирали мануфактуру, золотые монеты, драгоценности), а также пьянством. Другие командиры частей ЧОН вместе с комячейками практиковали взятие заложников и массовые расправы над хакасами.

    Отсутствие единообразия в практике заложничества, сопровождавшееся самочинными арестами, конфискацией имущества и прочими «эксцессами», не устраивало коммунистическое руководство Енисейской губернии.

    «Как комсостав, так и партийные и административно-советские органы не учитывали всей важности и значения заложничества, так как были случаи, когда заложников отпускали под расписку, после чего [они] неизвестно куда скрывались», — констатировало 31 августа 1922 г. руководство чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом [26].

    Последняя была создана на закрытом заседании Енисейского губкома РКП(б) 5 июля 1922 г. под председательством члена губкома А. Червякова [27]. Ее задачей было монополизировать практику заложничества и добиться перелома в борьбе с повстанцами под руководством И. Н. Соловьева. Уже в своем приказе № 1 тройка указала, что «проведение карательной политики в отношении лиц, причастных к бандитизму и родственников бандитов — полностью и целиком принадлежит только тройке» [28].

    К 1 сентября 1922 г. тройка арестовала в качестве заложников 256 чел., из них 123 чел. были освобождены «за недоказанностью и отсутствием на них материалов», а остальные 133 чел. были объявлены заложниками и «по степени причастности» разбиты на 3 группы — к 1-й группе отнесено 63 чел., ко 2-й — 15 и к 3-й — 55 чел. [29]. Заложники были сосредоточены при гарнизонах в Балахте, Шарыпово, Ужуре, Чебаках, Соленоозерном и руднике «Юлия», среди них находились семьи повстанческих командиров Друголя, Кулакова, Родионова, Чарочкина, Баскаулова и др. С июля по 20 октября 1922 г. данная тройка провела 32 закрытых заседания и вынесли 7 постановлений о смертной казни заложников. Только в августе по этим постановлениям были расстреляны 18 заложников, в основном женщины, подростки и дети [30]. Согласно данным А. П. Шекшеева, эти расстрелы вызвали у населения и повстанцев панические настроения. В результате в конце 1922 г. чоновцы, поддержанные частью хакасов, смогли нанести отряду Соловьева крупные потери и рассеять его [31].

    Эффективность заложничества расценивалась настолько высоко, что спустя 2,5 года после перехода к нэпу, в октябре 1923 г., Томский губком РКП(б), заслушав доклад начальника Томского губотдела ГПУ. М. А. Филатова, принял решение просить Сиббюро ЦК РКП(б) разрешить брать заложниками членов семей «активных бандитов» [32]. Заместитель полпреда ГПУ по Сибири Б.А. Бак активно поддержал своего подчиненного, наложив резолюцию, обращенную к секретарю Сиббюро ЦК РКП(б) С. В. Косиору: «Т. Косиор! Практика заложничества у нас по Сибири существует и в местах сильного бандитизма она необходима» [33].

    Сибирские чекисты были не одиноки в своем стремлении практиковать заложничество. В 1922–1923 гг., при подавлении восстания в Карелии и ликвидации политического бандитизма на Украине, был введен институт ответчиков, обязанных под угрозой расстрела сотрудничать с органами ГПУ и доносить о действиях повстанцев, о лицах, скрывающихся от советской власти и т. д. [34]. Ответчики назначались из «неблагонадежных кулацких элементов» из расчета: по одному от каждых 30 домов в больших населенных пунктах, от 10 домов — в селах и хуторах [35]. А. М. Плеханов полагает, что «варварский институт заложничества» продолжал действовать в СССР фактически до 1926 г., приводя в доказательство распоряжение Дзержинского о захвате на Украине «достаточного количества заложников» в связи с угрозой террора со стороны петлюровцев [36].

    Заложничество казалась настолько политически целесообразным, что применение ему было найдено советским руководством и в сфере внешнеполитических отношений. В 1925 г. ОГПУ провело в Москве показательный процесс над немецкими студентами, арестованными по обвинению в подготовке покушения на Сталина, с целью обменять их впоследствии на видного сотрудника ОГПУ. А. Скоблевского, осужденного в апреле 1925 г. в Германии за подготовку вооруженного восстания. Осенью 1926 г. обмен состоялся [37]. Меряя других по себе, высшие руководители СССР всерьез опасались ответного применения заложничества. Когда в мае 1928 г. планировалась организация переправки в СССР освобождающегося из австрийской тюрьмы видного деятеля Коминтерна Бела Куна, заместитель народного комиссара по иностранным делам М. М. Литвинов озабоченно писал полпреду СССР в Германии Н. Н. Крестинскому о том, «не воспользуется ли гермпра […], чтобы задержать Бела Куна с целью обмена его впоследствии на шахтинцев» [38], и требовал «заручиться обещанием германского правительства дать Бела Куну беспрепятственный пропуск через Германию» [39].

    В заключение отметим, что вопросы о масштабах, формах и методах заложничества как в Сибири, так и в стране в целом требуют дальнейшего изучения.

    Документальное приложение

    Данные о широком применении заложничества в ходе борьбы с повстанчеством в Хакассии сначала были обнародованы писателем В. А. Солоухиным [40], а потом введены в научный оборот историком А. П. Шекшеевым [41]. Ниже впервые публикуются документы о деятельности чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом в Ачинско-Минусинском уездах в августе 1922 г., являющиеся уникальными по своей жестокости и циничности свидетельствами советской эпохи. Документы хранятся в фонде № 49 Государственного архива Красноярского края. Завершает документальное приложение документ о заложничестве из фонда Сиббюро ЦК РКП(б), хранящийся в Государственном архиве Новосибирской области.

    № 1

    Доклад чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом в Ачинско-Минусинском уездах с 1-го августа по 1 сентября [1922 г.] [42]

    с. Ужур 31 августа 1922 г.

    Весь отчетный период тройка продолжала свои объезды по тем районам, где имелись заложники, и в настоящее время объезд можно считать законченным, а в дальнейшем будем только выезжать на места лишь в необходимых случаях. Поездки показали, что как комсостав, так и партийные и административно-советские органы не учитывали всей важности и значения заложничества, так как были случаи, когда заложников отпускали под расписку, после чего [они] неизвестно куда скрывались; производились аресты и частичные конфискации имущества семей бандитов без ведома и разрешения на то тройки, что побудило тройку издать приказ № 1 (прилож. 1-е) [43].

    Отсутствие работы ГПУ и переформирование ЧОН в первой половине августа имели в некоторой степени свое отражение на работе тройки в смысле подачи сведений; что же касается второй половины августа, когда работа шла по военной линии, стала налаживаться с приездом т. Кокаулина и налаживания работы от ГПУ с приездом члена тройки — уполномоченного ГПУ (вместо Тетерюкова) т. Городыского [44] — можно отметить углубление и систематичность в работе тройки.

    Административно-советские органы местной власти в своем большинстве вызывают подозрение, а иногда и являются прямыми или косвенными пособниками развития бандитизма; а партийные организации ничем особенным себя не проявили.

    За весь период работы тройки было определено 256 арестованных, из них — 123 человека освобождены за недоказанностью и отсутствием на них материалов; 133 человека объявлены заложниками, которые по степени причастности разбиты на 3 группы — к 1 группе отнесено 63 человека, ко II-ой — 15 и к III-ей — 55 человек.

    Из числа заложников первой группы расстреляно 18 человек (прилож. 2 — постановление тройки 1, 2, 3, 4). Расстрелы заложников производились в районе проявления действий банд. О произведенных расстрелах через воинские и советские органы тройка объявляет населению всего боевого участка.

    Заложники находятся при штабах [в] с. Ужур, с. Балахта, с. Шарыпово, с. Чебаки, станица Форпост [45] и рудник «Юлия».

    Производимые воинскими частями действия, выпущенное объявление (прилож. 3) [46] о карательных мероприятиях тройки по отношению заложников и объявления о расстрелах — все вместе взятое, внесло частичное моральное разложение банд и отмечены факты попыток как со стороны рядовых бандитов, так и командиров — явиться с повинной и уже добровольно явилось несколько рядовых бандитов. Карательные мероприятия тройки обезоружили банды в смысле получения материальной помощи […][47], укрывательства и получения материальной помощи со стороны населения и даже родственников, что, по мнению тройки, послужило причиной перехода некоторых банд в новый район.

    За все время работы заседаний тройки всего было 24 (прилож. 4).

    Подведя итог всей проделанной работы тройки можно отметить, что работа углубляется и принимает более систематический характер. № 42.

    Предгубчрезвычтройки А. Червяков.

    ГАКК. Ф. Р-49. Оп. 2с. Д. 43. Л. 117–117 об., Л. 118. Рукописный подлинник.

    № 2

    Объявление [48]

    Вследствие неуменьшающегося бандитизма, сознательного его укрывательства и сообщничества со стороны некоторых лиц, изъято _______________________ заложников
    ______________________________________________________
    ______________________________________________________
    ______________________________________________________
    ______________________________________________________
    _______________ и другие, кои имеют прямое отношение к бандитизму.

    Одновременно с этим доводится до всеобщего сведения, что в дальнейшем за всякое ВООРУЖЕННОЕ НАПАДЕНИЕ с целью грабежа будет РАССТРЕЛЯНО ПЯТЬ человек из числа заложников, а за каждого убитого коммунара, красноармейца, совработника и мирного крестьянина будет РАССТРЕЛЯНО ТРИ человек заложников.

    Бандитам, ДОБРОВОЛЬНО ЯВИВШИМСЯ в течение ближайших двух недель — ГАРАНТИРУЕТСЯ ЖИЗНЬ.

    Командующий Част. Особ. наз. и Свод. Отр. Енисейской губернии: В. Кокаулин [49].

    Председатель Чрезвыч. Тройки: Червяков.
    Верно: Адъютант Комачон и СО Енис.: Кондратенко.

    ГАКК.Р Ф. -49. Оп. 2с. Д. 43. Л. 124. Типографский оттиск.

    № 3

    Приказ № 1 чрезвычтройки по ликвидации бандитизма в Ачинско-Минусинском уез[де] Енис[ейской] губ[ернии]

    с. Балахта [не ранее 1 — не позднее 31] [50] августа 1922 г.

    1.

    Наблюдаются случаи, когда воинские части, волисполкомы и комячейки самостоятельно производят аресты лиц, причастных к бандитизму и производят частичную конфискацию имущества, что создает ненормальность и вносит путаницу в систематическую работу тройки. Впредь, для устранения таких явлений, объявляется для сведения и исполнения, что проведение карательной политики в отношении лиц, причастных к бандитизму и родственников бандитов — полностью и целиком принадлежит только тройке, а поэтому все аресты и пр. производить только с разрешения и санкции тройки.

    2.

    Все материалы по гражданской линии в секретных пакетах направлять в тройку, по военной — через воен[ное] командование группируются в оперштабе Замгубкомчон и пересылаются тройке.

    3.

    Пакеты, адресованные чрезвычтройке, под ответственностью председателей волисполкомов и сельсоветов — принимать и доставлять в тройку немедленно и без задержек нарочными.

    4.

    Все добровольно явившиеся и задержанные бандиты должны немедленно направляться в тройку для допросов и получения документов на право жительства.

    5.

    Волисполкомам и райкомам настоящий приказ распространить по сельсоветам и поселкам в трехдневный срок и вывесить на видном месте.

    6.

    Широко распространить, что постоянное местопребывание тройки [-] село Ужур Ач[инского] у[езда].

    7.

    За невыполнение настоящего приказа виновные будут предаваться суду выезд[ной] сессии воен. Рев. Трибунала.

    Предчрезвычтройки Червяков.
    Члены Кузнецов, Городыский.
    Верно: Секретарь чрезвычтройки Н. Черемных.

    ГАКК, ф.Р-49, оп. 2с, д. 43, л. 119–119 об. Рукописная заверенная копия.

    № 4

    Постановление № 1

    1922 года, августа 6-го дня с. Ужур

    Заседание Чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом в Ачинско-Минусинском уездах Енисейской губер[нии] в составе председателя члена Ен[исейского] губкома РКП т. Червякова, членов уполномоченного губотдела ГПУ т. Тетерюкова, от подива 26 [дивизии] т. Кузнецова.

    Слушали: О вооруженном нападении бандитов […][51] июля с. г. на улус Ср. Туим в районе 2-го боев[ого] уч[астка]. Банда под командой Соловьева совершила набег, причем был убит красноармеец бандитами, у которого бандиты захватили винтовку и 100 шт[ук] патрон.

    Постановили: На основании совершенно секретной инструкции чрезв[ычайной] тройки, параграф 5-й, расстрелять 3-х человек заложников I-й группы, изъятых из той местности, где бандиты сделали нападение, т. е. из улуса Ср. Туим 2-х ч[еловек] Торобову Авдотью и Торобову Дарью, из улуса Камчат [52] Аешину Александру. Имущество расстрелянных конфисковать и передать уисполкому [53].

    Председатель чрезв. тройки Червяков
    Члены: Тетерюков, Кузнецов.

    ГАКК. Ф. Р-49. Оп. 2с. Д. 43. Л. 123. Рукописная копия.

    № 5

    Постановление № 2

    1922 года, августа 19 дня с. Ужур

    Заседание Чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом в Ачинско-Минусинском уездах Енисейской губер[нии] в составе председателя т. Червякова, членов т. Городыского, т. Кузнецова.

    Слушали: О вооруженном нападении на д. М. Сютик и разграблении бандитами продовольствия и имущества, принадлежащего Ачминдору [54] (опер(развед) сводка от 17/VIII-22 за № 2).

    Постановили: На основании сов[ершенно] секретной инструкции чрезвыч[айной] тройки, расстрелять 5 человек заложников I-й группы, содержащихся на станице Форпост, т. е. Балахчина Ивана, Ульчугачев[а] Яким[а] [55], Балахчина Николая, Рудакова Илью, Молокова Николая без конфискации имущества.

    Председатель чрезв. тройки Червяков
    Члены: [Городыский] [56], И. Кузнецов.
    С подлинным верно секретарь Н. Черемных.

    Постановление приведено в исполнение 19 авг. вечером в присутствии членов тройки: Кузнецова, Городыского и коменданта с. Ужур — Кондратенко.

    Кузнецов
    Городыский
    Кондратенко

    ГАКК. Ф. Р-49. Оп. 2с. Д. 43. Л. 121–121 об. Рукописная заверенная копия.

    № 6

    Постановление № 3

    1922 года, августа 19 дня с. Ужур

    Заседание Чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом в Ачинском и Минусинском уездах Енис[ейской] губер[нии] в составе председателя т. Червякова, членов т. Кузнецова, т. Городыского.

    Слушали: 1. О вооруженном разграблении бандитами Мелецкого волисполкома — в Северном районе Ачинского уезда (телеграмма нач. Северного боерайона от 22/VII-22 за № 367). 2. Об убийстве бандитами замест. упродкомиссара Ачинского уезда т. Эхильвейд [57].

    Постановили: На основании сов[ершено] секретной инструкции чрезвыч[айной] тройки, расстрелять 5 человек заложников I-й группы, изъятых из той местности, где бандиты совершили ограбление и убийство, т. е.граждан Байдурова Матвея, Рыжакова Алексея, Рыжакову Пелагею, Другаль Феклу, Монакова Василия без конфискации имущества [58].

    Председатель чрезввыч. тройки Червяков.
    Члены: [Городыский] [59], И. Кузнецов.
    С подлинным верно секретарь Н. Черемных.

    ГАКК. Ф. Р-49. Оп. 2с. Д. 43. Л. 122 — 122 об. Рукописная заверенная копия.

    № 7

    Постановление № 4

    1922 года, 24 августа в с. Балахта

    Чрезвыч[айной] тройки по борьбе с бандитизмом в Ачинско-Минусинском уездах Енис[ейской] губер[нии] в составе председателя Червякова, членов Кузнецова, Городыского.

    Слушали: О вооруженном нападении банды на д. Игнаш, разграблении отдел[ния] Балахтинской многолавки (разведсводка № 215 от 15/8–22 г.). О вооруженном нападении банды на с. Петропавловское, убийстве красноармейца (свод[ка] телегр[аммой] № 57 от 15/8–22 г.).

    Постановили: На основании совершенно секретной инструкции тройки из заложников I группы Балахтинского района расстрелять: д. А[…] [60] 1. Абакумова Ивана, д. Тоймук 2. Чернякову Феклу 3. Мосина Алекс. 4. Козлова Михаила д. Рыбной 5. Загайнова Прокопа без конфискации их имущества. В отношении же имущества Черняковой Феклы, то ввиду того, что другие члены ее семьи, выпущенные под подписку о невыезде, сбежали, имущество конфисковать через Курбатовский волисполком.

    Предчрезвтройки Червяков,
    Члены тройки Кузнецов, Городыский.

    Постановление приведено в исполнение 24 августа вечером в присутствии членов тройки: Кузнецова и Городыского.

    И. Кузнецов.
    Городыский.
    С подлинным верно секретарь Н. Черемных.

    ГАКК. Ф. Р-49. Оп. 2с. Д. 43. Л. 120–120 об. Рукописная заверенная копия.

    № 8

    Протокол № 10

    Постановления Чрезвычайной тройки по борьбе с бандитизмом в Ачин[ско]-Минус[инском] уездах Енис[ейской] губернии 16 августа 1922 г. в составе председателя т. Червякова, членов Тетерюкова, Кузнецова.

    Слушали: На основании совер[шенно] секр[етной] инструкции тройки, обсудив материалы на родственников бандитов — нашли таковой вполне доказанным и по степени соучастия постановили: Ниже поименованных родственников бандитки Потехиной Натальи и Соловьева [61], находящейся у Соловьева, — Потехину Лидию и Соловьева Федора [62] — объявить заложницей I-й группы. Шарыпова Андриана, Мешкову Федору и Мешкова Прокопия до выяснения телеграфом о месте нахождения их родственников — содержать под арестом и в случае подтверждения нахождения последних на службе освободить таковых, в противном случае — объявить заложниками I группы.

    Председатель А.Червяков.
    Члены: Тетерюков, Кузнецов.

    ГАКК. Ф. Р-49. Оп. 2с. Д. 43. Л. 132. Рукописная копия.

    № 9

    Штаб ЧОН Сибири, ПП ГПУ, т. Бак [63]

    [г. Новониколаевск] 2 ноября 1923 г.

    По распоряжению тов. Кассиора [64], на обороте сего препровождается выписка из протокола заседания Президиума Томгубкома от 4/X-23 г. 

    § 2 на заключение. № 1062/с [65].

    Зав. сек[ретно-]дир[ективной] частью Сиббюро ЦК РКП Воронин.

    Т. Кассиор!

    Практика заложничества у нас по Сибири существует и в местах сильного бандитизма она необходима. Б. Бак. 3.XI-23 [66].

    Выписка из протокола заседания № 49/56 Президиума Томского губкома РКП(б)

    [г. Томск] 4 октября 1923 г.

    Слушали: 2. О борьбе с бандитизмом (т. Филатов [67]).

    Постановили: 2. Просить Сиббюро разрешить брать заложниками, в целях окончательной ликвидации бандитизма, членов семьи активных бандитов, ведущих связь с действующими бандами [68].

    Пп. Секретарь губкома (Калашников) [69].
    Верно: Зав. сек[ретно-]дир[ективной] частью Сиббюро ЦК РКП Воронин.

    ГАНО, Ф.п. 1. Оп. 2. Д. 372. Л. 219–219 об. Машинописный подлинник (л. 219), машинописная заверенная копия (л. 219 об.).

    Примечания:

    1. Цитата взята из обращения заместителя полномочного представителя ОГПУ по Сибири Б. А. Бака к секретарю Сиббюро ЦК РКП(б) С. В. Косиору (октябрь 1923 г.). См. документ № 9.
    2. Согласно действующим нормам международного права, заложничество является тягчайшим преступлением, вне зависимости от мотивов взятия заложников.
    3. См. документальное приложение.
    4. Существует как минимум одно региональное исследование, посвященное проблеме заложничества в Гражданской войне. См. Черкасов А.А. Заложничество как средство воздействия на бело-зеленую оппозицию на Кубани и Черноморье в 1921–1922 гг. Краснодар, изд-во Кубанского гос. университета, 2004.
    5. Мельгунов С.П. Красный террор в России. 1918–1923. М., 1990. С. 20–32 (раздел «Институт заложников»). Здесь же см. многочисленные примеры массовых расстрелов заложников в первые дни «красного террора».
    6. См. к примеру: ГУЛАГ: Главное управление лагерей. 1918–1960. Сост. А. И. Кокурин, Н. В. Петров. М., 2000. С. 14.
    7. Там же. С. 15.
    8. Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии. 1917–1921 гг. Сборник документов. М., 1958. С. 191.
    9. Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК-ОГПУ. 1917–1926. Сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М., 2007. С. 93. Публикаторы не смогли более точно датировать документ, указав датой 1918 г.
    10. Троцкий Л.Д. Революция и институт заложников // Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1938, № 68–69.
    11. Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии… С. 206.
    12. Берлинтейгер Б. О некоторых малоизвестных страницах гражданской войны в Кузбассе // Разыскания. Историко-краеведческий альманах. Вып. 4. 1995. С. 66. Ссылка на цитату в статье с указанием архивного источника: ГАКО. Ф. 483. Оп. 1. Д. 174. Л. 75.
    13. Например, согласно воспоминаниям горно-алтайского партизана и чекиста Я. А. Пасынкова, описавшего в 1927 г. боевые действия Первой горной партизанской дивизии И. Я. Третьяка, «пленных дивизия редко брала, большинству головы отрубали на „рукомойке“». ГАНО. Ф. П-5. Оп. 2. Д. 1156. Л. 2.
    14. Исаев В.В. Малоизвестные страницы гражданской войны на Алтае — «чарышская трагедия» // Исторический опыт хозяйственного и культурного освоения Западной Сибири: Четвертые научные чтения памяти проф. А.П. Бородавкина. Сб. науч. трудов. Кн. 2. Барнаул, 2003. С. 309–312.
    15. Сибирская Вандея. 1919–1920. Документы. В 2-х томах. Сост. В. И. Шишкин. М.: Международный фонд «Демократия», 2000. Т. 1. С. 31.
    16. Тепляков А. Г. «Непроницаемые недра»: ВЧК-ОГПУ в Сибири. 1918 — 1929 гг. М., 2007. С. 159–161.
    17. Плеханов А.М. ВЧК-ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности в период новой экономической политики. 1921–1928. М., 2006. С. 356.
    18. ЦГАВОВУ. Ф. 2. Оп. 2. Д. 293. Л. 7–8 (сообщено В. А. Золотаревым).
    19. Алексеев Е.Е. Национальный вопрос в Республике Саха (Якутия): 1917–1941 гг. Казань, 1999. С. 155.
    20. Тепляков А. Г. Непроницаемые недра… С. 167.
    21. Тепляков А. Красный бандитизм // Родина. 2000. № 4. С. 84.
    22. Сибирская Вандея. Т. 1. С. 127.
    23. Плеханов А.М. ВЧК-ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности… С. 371.
    24. О красном бандитизме см.: Шишкин В.И.Красный бандитизм в советской Сибири // Советская история: проблемы и уроки. Новосибирск, 1992. С. 3–79.
    25. Шекшеев А.П. Гражданская смута на Енисее: победители и побежденные. Абакан, 2006. С. 204–205, 210.
    26. См. документ № 1.
    27. Шекшеев А.П. Гражданская смута на Енисее… С. 230–232.
    28. См. документ № 3.
    29. См. документ № 1. Общее количество заложников на октябрь 1922 г. составило 367 чел.
    30. См. документы №№ 4–7.
    31. Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее… С. 230–232.
    32. См. документ № 9.
    33. Там же.
    34. Плеханов А. М. ВЧК-ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности…, С. 139.
    35. Шаповал Ю. Україна ХХ століття: особи та події в контексті важкої історії. К.: Генеза, 2001. С. 52–53.
    36. Плеханов А.М. ВЧК-ОГПУ: Отечественные органы государственной безопасности… С. 139.
    37. См.: Исаев В.И. Они хотели убить Сталина. ОГПУ против немецких студентов в показательном судебном процессе 1925 г. Новосибирск, 2005.
    38. Под «шахтинцами» имеются в виду немецкие инженеры и монтеры, арестованные по Шахтинскому делу.
    39. АВП РФ. Ф. 0165. Оп. 8. Папка 144. Д. 276. Л. 19.
    40. См. Солоухин В.А. Соленое озеро. М., 1994.
    41. Шекшеев А. П. Гражданская смута на Енисее: победители и побежденные. Абакан, 2006.
    42. В качестве адресата доклада указано Губполитсовещание.
    43. См. документ № 3.
    44. В этом и других документах фамилия уполномоченного ГПУ приведена неразборчиво.
    45. Это более ранее название с. Соленоозерное.
    46. См. документ № 2.
    47. Неразборчиво.
    48. Это объявление было отпечатано тиражом 1.000 экз. в Ачинской государственной типографии (бывш. Т-ва печатного дела), г. Ачинск.
    49. Правильно: Какоулин Владимир Николаевич (26.09.1888, Гробиня, Латвия — 27.10.1938). Чл. компартии с 1919 г. Латыш, образование — гимназия и год на юрфаке Юрьевского (Дерптского) ун-та. Владел немецким, французским и эстонским языками, занимался живописью и театром. С 1911 г. на военной службе, прапорщик, капитан. С 1919 в РККА, командовал батальоном, полком, бригадой. С 18.5.1922 г. командовал ЧОН Енисейской губ., с 16.08.1922 г. по нояб. 1922 г. командующий вооруженными силами Ачинско-Минусинского боевого района и замчонгуб. Впоследствии помначштаба ЧОН Сибири. В 1930-х годах на преподавательской работе, полковник; уволен из РККА в 1937 г. Работал мастером-инструктором по техучебе леспромхоза в г. Колпашеве НСО, арестован 6 апреля 1938 г. Осужден 23 октября 1938 г. к ВМН как член шпионско-диверсионной повстанческой организации. Расстрелян. Реабилитирован в октябре 1966.
    50. Часть текста доклада зашита в корешок архивного дела.
    51. Пропуск в документе
    52. Неразборчиво
    53. В цитируемой Солоухиным выписке из приказа №-014/К Какоулина от 21 августа 1922 г. со ссылкой на архивный источник, хранящийся в Ачинском филиале ГАКК (Ф. 16. Оп. 1. Д. 96. Л. 1–4), указывается, что за нападение на гарнизон Туима банды Соловьева и убийство ими красноармейца на руднике «Юлия» были расстреляны заложники: Аешина Александра (26 лет); Торобова Евдокия (24 года); Торобова Мария (17 лет).
    54. Ачинско-Минусинская железная дорога.
    55. Рукописная вставка вместо зачеркнутой в первоначальном тексте фамилии «Коконова Семена». Имеется пометка: «вписано ошибочно».
    56. Подпись неразборчива.
    57. Фамилия приведена неразборчиво.
    58. В цитируемой Солоухиным выписке из приказа №-014/К от 21 августа 1922 г., указывается, что за убийство в с. Ужур зам. продкомиссара были расстреляны заложники: Рыжаков А. (10 лет); Рыжакова П. (13 лет); Другаль Ф. (15 лет); Монаков В. (20 лет); Байдуров М. (9 лет). Так как фамилии расстрелянных полностью совпадают, нет оснований сомневаться в возрасте расстрелянных.
    59. Подпись неразборчива.
    60. Неразборчиво
    61. Поздняя вставка другими чернилами
    62. Поздняя вставка другими чернилами
    63. Рукописная вставка, очевидно сделана зав. секретно-директивной частью Сиббюро ЦК РКП(б). Сохранено оригинальное название документа.
    64. Так в тексте. Общепринятый вариант написания фамилии — Касиор.
    65. Вставлен от руки.
    66. Резолюция под машинописным текстом записки — автограф Б.Бака.
    67. Филатов Михаил Алексеевич (1891 — ?), сотрудник органов ВЧК-ОГПУ с 1919 г., с февраля 1923 г. по сентябрь 1925 г. врид нач., нач. Томского губотдела ПП ГПУ-ОГПУ по Сибири.
    68. На документе имеются рукописные резолюции: «На Сиббюро. 6/XI 23 г. [Подпись неразборчива]»; «К протоколу № 49/148/с. 13/XI».
    69. Калашников Василий Степанович (1890–1970), секретарь Томского губкома РКП(б) до ноября 1925 г., в 1925–1928 гг. — уполномоченный Наркомата рабоче-крестьянской инспекции по Сибири, член президиума Сибкрайисполкома.[1]

    Из истории сопротивления единоличного крестьянства Сибири массовой коллективизации
    Савин А.И.

    Печатный аналог: Савин А.И. Из истории сопротивления единоличного крестьянства Сибири массовой коллективизации // Власть и общество в Сибири в XX веке. Сборник научных статей. Вып. 3 / Науч. ред. В.И. Шишкин. Новосибирск: Параллель, 2012. С. 146–162. (PDF, 286 Кб)

    В январе 1934 г. в Москве состоялся XVII съезд ВКП(б), который сталинская пропаганда оценила как «съезд победителей». У партийно-советской элиты было много оснований для празднования на съезде, но главным из них, без сомнения, была победа над российским крестьянством. Сплошная коллективизация в целом была завершена, сопротивление крестьян сломлено, позади остался 1933 г. — один из самых драматичных в истории сталинской «революции сверху». В результате, по характеристике Ю.А. Мошкова, к началу 1934 г. «возникло состояние относительной стабилизации положения в сельском хозяйстве, некоего неустойчивого равновесия между властью и крестьянством. Большинству колхозников пришлось свыкнуться с мыслью, что их труд в общественном секторе идет в пользу государства, а их собственное существование в значительной степени зависит от того, что они получат от своего огорода и своей коровы» [1].

    Однако к 1934 г. приблизительно треть крестьянских хозяйств России все еще сохраняла свое единоличное состояние. В то время как основная масса колхозного крестьянства смирилась со своим подневольным положением и пыталась адаптироваться к новым условиям, в том числе за счет развития личных приусадебных хозяйств, отходничества, систематического уклонения от работы в колхозе или работы «спустя рукава», единоличники всеми силами пытались сохранить свою самостоятельность. Это обстоятельство расценивалось руководством СССР как главная причина замедления темпов сплошной коллективизации, что, в свою очередь, привело к смене государственного курса в деревне, который, начиная с середины 1934 г., стал ориентироваться на полную ликвидацию крестьян-единоличников как социальной группы. В качестве главного рычага ликвидации единоличных хозяйств служилоналогообложение, которое, по оценке В.А. Ильиных, с этого времени стало носить в их отношении реквизиционный характер [2].

    Резкое увеличение ставок сельскохозяйственного налога для единоличников, равно как размеров самообложения и сборов на культурно-бытовые нужды села, изменение принципов привлечения единоличных хозяйств к обязательным поставкам зерна, молока и мяса, введение для них осенью 1934 г. дополнительного («единовременного») налога [3], а также предоставление судебным органам дополнительных прав, позволяющих производить конфискацию имущества единоличников в случае невыполнения ими денежных налогов и государственных поставок, вели к разорению и резкому сокращению числа единоличных хозяйств [4].

    Налоговое давление со стороны государства закономерным образом вызвало сопротивление единоличных крестьян, выразившееся в первую очередь в отказе платить налоги и выполнять натуральные государственные поставки. Нередко во главе «саботирующих» единоличников оказывались верующие, в первую очередь представители православных и протестантских «сект». Из них же формировались группы, наиболее бескомпромиссно выступавшие против разорительного налогообложения и апеллировавшие при этом к авторитету христианских норм и заповедей. В результате деятельность «сектантов», сопротивлявшихся вступлению в колхозы и агитировавших за отказ от уплаты налогов и от выполнения государственных обязательств, стала причиной серьезной обеспокоенности как местных властей, так и высшего партийно-советского руководства СССР. Особую тревогу у них, особенно на завершающем этапе коллективизации, стала вызывать способность «сектантов» выполнить роль объединяющего фактора для единоличников и содействовать формированию устойчивых групп, годами отказывавших местным властям в повиновении.

    В настоящей статье, написанной в жанре микроистории, ставится задача изучить сопротивление коллективизации в 1929–1935 гг. группы верующих-единоличников села Плешково [5] Плешковского сельского совета Бийского района Западно-Сибирского края. Это позволит исследовать как направления, формы и методы борьбы власти с единоличным крестьянством, так и лучше понять и охарактеризовать жизненные миры сибирского крестьянства, проанализировать социальные стратегии и практики, благодаря которым единоличники превратились в 1930-е годы в настоящих «мастеров» выживания, оценить возможности и границы их адаптации к новым общественно-политическим и хозяйственным реалиям. Специфика исследуемого явления заключается не только в экстраординарной по своему упорству и длительности попытки крупной крестьянской группы поступать в течение многих лет наперекор власти, но и в том, что потребовалось личное вмешательство И.В. Сталина и решение Политбюро ЦК ВКП(б), чтобы положить этому конец.

    Поскольку постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 23 апреля 1935 г. и телеграмма партийного руководства Западно-Сибирского края от 21 апреля 1935 г., на основании которой было принято соответствующее постановление, послужилидля настоящей статьи ключевыми документами, вне контекста которых дальнейшее рассмотрение вопроса является проблематичным, имеет смысл процитировать их полностью.

    Телеграмма секретаря Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) Р.И. Эйхе, отправленная шифром 21 апреля 1935 г. в 19:40 из Новосибирска гласила:

    «Москва. ЦК ВКП(б). т.т. Сталину, Молотову. В Плешковском сельсовете Бийского района проживало больше ста семей баптистов [6], которые демонстративно отказываются выполнять мероприятия Советской власти, ряд лет открыто саботируют ее мероприятия и не выполняют никаких государственных обязательств, чем разлагают окружающее население и вызывают возмущение со стороны лучшей части колхозников. За последние 2–3 года за контрреволюционные выступления половина их осуждена. Сейчас отказались сеять [7]. На вопросы представителей власти и следственных органов не отвечают. О[б] их поведении было доложено во время пребывания в крае т.т. Молотову и Кагановичу [8]. Считаю политически необходимым выселить оставшиеся 55 семейств в административном порядке органами НКВД в Нарымский округ. Просим это мероприятие санкционировать» [9].

    23 апреля 1935 г. Политбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело опросом «вопрос о баптистах, саботирующих мероприятия Советской власти (телеграмма т. Эйхе)». В поддержку предложения Р.И. Эйхе высказались И.В. Сталин, Л.М. Каганович, К.Е. Ворошилов, А.И. Микоян, Г.К. Орджоникидзе, М.И. Калинин и В.Я. Чубарь. 26 апреля 1935 г. это решение было документально оформлено постановлением Политбюро (протокол заседания № 24, пункт 190): «Поручить НКВД выселить в административном порядке из Бийского района Западной Сибири в Нарымский округ 55 семейств баптистов, саботирующих мероприятия Советской власти» [10]. Соответствующие выписки из протокола заседания были направлены Р.И. Эйхе и наркому внутренних дел Г.Г. Ягоде.

    Необходимо отметить, что практически одновременно с постановлением о выселении плешковских «саботажников» Политбюро приняло еще два аналогичных решения о депортациях групп верующих, в течение ряда лет упорно отказывавшихся от уплаты налогов. В тот же день, 26 апреля 1935 г., Политбюро ЦК ВКП(б) санкционировало высылку в спецпоселки Вахшстроя [11] Таджикистана целиком всей колонии меннонитов пос. Ак-Мечеть Хивинского района Хорезмского округа (78 семей — 323 чел.), саботировавших в течение ряда лет выполнение сельхозналога, мясопоставок и контрактацию хлопка, а также «дезорганизующих своей работой окружающие колхозы и единоличников» [12]. 1 июня 1935 г. Политбюро удовлетворило ходатайство Воронежского обкома ВКП(б) о выселении из Моршанского района в Нарымский округ 16 семей (84 человека) из секты «молчальников», систематически отказывавшихся на протяжении 1934–1935 гг. от выполнения государственных обязательств и какого-либо общения с представителями властей [13].

    Предыстория же депортации плешковских «баптистов» такова. Группа единоличников Плешково Бийского района под руководством Г.Т. Смертина [14], К.Г. Ходырева, М.Д. Ходырева и Г.П. Зыбарева, начиная с 1928 г., систематически отказывалась от выполнения государственных обязательств и контактов с представителями властей [15]. Первоначально в состав группы входило около 20 баптистов и православных. В 1929 г. Г.Т. Смертин был осужден на три года лишения свободы, в декабре 1930 г. были арестованы и осуждены еще семеро вожаков группы. Но, как отмечали чекисты, «после ликвидации и изъятия семи человек главарей группировки работа последней в с. Плешково не прекратилась, оставшиеся же на месте родственники Ходыревых и Зыбаревых, которых [мы] надеялись разложить путем воздействия [со стороны] сов[етских] организаций, продолжали по-прежнему [...] по сговору не подчиняться никаким распоряжениям представителей власти» [16]. О групповой спайке свидетельствовало также то, что единоличники наотрез отказывались разговаривать с членами сельского совета. Так как при вызовах в сельский совет и различные комиссии члены группы ссылались на Евангелие и при обращении к ним представителей власти они свои руки складывали крестом, на селе их прозвали баптистами. Летом 1931 г. чекистами в рамках агентурной разработки «Непримиримые» было проведено изъятие еще 12 членов группы, в том числе семерых Ходыревых и двух представителей семьи Зыбаревых, которые после четырехмесячного следствия были освобождены как «социально близкие». Тем не менее в октябре 1931 г. трое из них были вновь арестованы и осуждены в судебном порядке [17].

    В 1932 г. за отказ от выполнения государственных обязательств, отказ ехать на лесозаготовки и саботаж мероприятий Советской власти были осуждены 30 жителей Плешково. Арест членов первой группы в составе 25 «баптистов-сектантов», в том числе двух православных священников и двух монахинь, был произведен 25 марта 1932 г., а 13 июня 1932 г. все они были осуждены Особой тройкой Полномочного представительства (ПП) ОГПУ по Западно-Сибирскому краю к трем и пяти годам лишения свободы по ст. 58-10, 11 УК РСФСР.

    Помимо традиционных обвинений в невыполнении государственных обязательств и срыва проводимых на селе мероприятий партии и Советской власти, в вину им ставилось написание антисоветских листовок. Одна из них гласила: «Кто верует в Бога миряни не здавайте анчихристу хлеб и скот. Бог нам поможет состояние против их. Большевиков скоро не будит терпите» [18]. Во другой говорилось: «Не помогайте коммунистам, ето антихристы прятайте хлеб а то помрете сами сголоду не давайте скотину зареж ее сибе большевиков скоро не будит поднимайтесь войной весь белый свет пойдет на антихристов и их побьют потом будит хорошо терпите скоро» [19].

    Авторитет «саботажников» среди крестьян был настолько велик, что в ноябре 1931 г. сельсовет в течение пяти дней не мог созвать общее собрание граждан для принятия плана хлебозаготовок, и только после временной изоляции милицией тринадцати человек в «каталажной тюрьме» собрание удалось провести [20]. Пятеро участников второй группы во главе с И.Г. Черданцевым были также арестованы в один день — 14 сентября 1932 г. и осуждены Особой тройкой при ПП ОГПУ Западно-Сибирского края 14 ноября 1932 г. к срокам от трех до десяти лет [21]. В вину им ставилась попытка «вновь оживить антисоветскую деятельность группы» путем агитации за отказ от выполнения хлебозаготовок.

    Хлебозаготовительная кампания 1933 г. вызвала новый крупный конфликт религиозных нонконформистов и местных властей. Если весной 1933 г. в группе «баптистов» состояло 10–12 хозяйств, то к сентябрю 1933 г. их число увеличилось уже до пятидесяти. В Плешково были сорваны посевная, уборочная, мясозаготовительная кампании и под угрозой оказались хлебозаготовки. Но на этот раз местные власти решили апеллировать уже к авторитету Центра, косвенно признавая свою неспособность справиться с ситуацией. 4 сентября 1933 г., рассмотрев на своем заседании вопрос о саботаже со стороны 53 единоличных хозяйств Плешковского сельсовета, «выразившемся в отказе приема платежных извещений по хлебу, а также и налогам», Бийский райком ВКП(б) во главе с секретарем Малышевым обязал начальника Бийского районного отдела ОГПУ Ф.Г. Худолеева-Громова провести расследование, а также постановил:

    «Принимая во внимание проявление из года в год организованного саботажа со стороны значительного количества единоличных хозяйств мероприятиям, проводимым на селе, просить крайком ВКП(б) о разрешении изъятия по линии ОГПУ руководителей и организаторов этой группы» [22].

    Спустя два дня, 6 сентября 1933 г., 20 единоличников во главе с Г.Т. Смертиным, П.М. Казакеевым и Г.Т. Мосаковым были арестованы чекистами. Как отмечалось в составленном бийскими чекистами обвинительном заключении, «в 1933 г. с апреля месяца группа была организационно оформлена, в руководство которой встал кулак, 7 раз осужденный за а[нти]с[оветскую] деятельность Смертин Григорий Трофимович, и уже с мая месяца группа активизировалась путем проведения нелегальных собраний под предлогом чтения священных книг, на каждом проводимом группой собрании стояли вопросы об организованной борьбе с Сов[етской] властью, о срыве проводимых сельскохозяйственных кампаний [...]. С 1929 года по октябрь месяц 1933 года группой не уплачено разных налогов [в сумме] 27 924 руб. и не выполнено гос[ударственных] обязательств 6 869,3 цент[неров]. Задачи группировки были как можно больше втягивать в группу неплательщиков, саботирующих все гос[ударственные] обязательства» [23].

    На допросах арестованные держались независимо. Один из них, Кондратий Ходырев, так объяснял категорический отказ платить налоги:

    «Коль мы не будем платить налогов, Советской власти нечем будет платить долги иностранцам, а раз не будут платить долги, значит будет война, а война, конечно, должна разрешиться в пользу иностранцев лишь потому, что в данный момент очень много народа, недовольных существующим строем» [24].

    Но если даже Ходырев и его товарищи и верили в эту теорию, придуманную деревенским философом, к безоглядному сопротивлению их двигала обида и ненависть к власти, не только заставлявшей их жить по непонятным жестоким законам, но и причинившей много горя и страданий им и их близким. Дилемма большевистского насилия заключалась в том, что оно с необходимостью порождало все больше и больше «обиженных и оскорбленных», которые со временем превращались в настоящих врагов власти, что вызывало новый виток насилия.

    Биографии 20 человек, осужденных 25 октября 1933 г. судебной тройкой ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю к 10 годам лишения свободы, не оставляют в этом сомнения. У Г.Т. Смертина была осуждена и выслана жена, расстрелян младший брат, два сына отбывали наказание в Сиблаге по ст. 58-11 УК. П.М. Казакеев репрессировали в 1931 г. на год за отказ от выполнения государственных обязательств, а его брат был раскулачен и осужден, сын отбывал наказание за отказ служить в РККА. Г.Т. Мосаков дважды привлекался к административной ответственности за невыполнение государственных обязательств, а в 1932 г. находился под следствием. К.Г. Ходырев был осужден на два года лишения свободы и пять лет высылки, его четыре сына отбывали наказание по ст. 58-11 УК. И.А Чернов привлекался в 1933 г. к административной ответственности за невыполнение государственных обязательств. Два брата и отец А.П. Зыбарева репрессировались по ст. 58-11 УК. Сам он находился под следствием по этой же статье. А.Д. Корналева за невыполнение государственных обязательств в 1931 г. по ст. 61 УК осудили к году лагерей. А.А. Пуризова за аналогичную провинностьсудприговорил в 1931 г. к полутора годам. За это же отбывал наказание Н.В. Недобежкин. «Лишенец» А.Н. Решетов в 1933 г. находился под следствием. Г.И. Чернов и Е.Д. Барбошин привлекались в 1933 г. к административной ответственности за невыполнение государственных обязательств. И.А. Чернова (однофамильца первого) осудили по ст. 109 УК на полтора года «за разложение РККА». Г.В. Мерзликина в 1931 г. решением суда приговорили к году лишения свободы за невыполнение государственных обязательств. М.В. Фролов находился под следствием по обвинению в преступлениях по ст. 58-11 УК. В.Н. Вагина сельский судв 1933 г. осудил за невыполнение государственных обязательств. Н.И. Клинников привлекался в 1933 г. в административном порядке за невыполнение государственных обязательств. А.Н. Паксеева в 1928 г. осудили по ст. 162 УК, в 1933 г. он привлекался к ответственности в административном порядке. И.И. Шахов дважды привлекался в 1933 г. к административной ответственности за невыполнение государственных обязательств, Я.П. Ходырев — дважды штрафовался в административном порядке, а один из его братьевотбывал наказание по ст. 58-11 УК [25].

    Судя по всему, в результате осуждения двадцати наиболее активных членов группы власти на какое-то время добились умиротворения села. По крайней мере, данные об арестах в селе в 1934 г. не обнаружены. Очередная группа плешковских «саботажников» в составе шести человек была арестована 4 апреля 1935 г., за две недели до отправки телеграммы Р.И. Эйхе. Поводом для ареста послужило постановление Плешковского сельского совета от 2 апреля 1935 г., потребовавшего от «районных следственных органов» привлечь к судебной ответственности «группу людей, которые ряд лет не выполняют своих обязательств перед государством, организуют явный саботаж и нынешний год, категорически отказываются принимать план посева» [26]. 13–14 мая 1935 г. выездной сессией спецколлегии Западно-Сибирского краевого суда в Бийске двое из них — Т.Г. Иванов и И.С. Комов — были осуждены к высшей мере наказания, остальные — И.Н. Гладких, В.С. Мерзликин, М.Г. Иванов и Д.Г. Коновалов — к заключению в концлагеря сроком на пять и десять лет [27].

    Все шестеро относились к социальным группам, традиционно подвергавшимся гонениям в СССР — верующие и единоличники, бывшие осужденные. Так, Т.Г. Иванов в 1930 г. был осужден на пять лет, В.С. Мерзликин в 1932 г. репрессирован за отказ от военной службы и имел двух осужденных родственников, Д.Г. Коновалов в 1933 г. был осужден на год по ст. 74 УК. Как следует из приговора суда, группа с 1929 г. под руководством «кулака Смертина» занималась контрреволюционной деятельностью, направленной «на срыв и противодействие всех мероприятий Советской власти», систематически проводя нелегальные сборища, не пуская своих детей в школу, отказываясь признавать сельсовет и выполнять все государственные обязательства. 72 хозяйства, входившие в состав группы, за время с 1930 г. по 1935 г. не внесли налогов на общую сумму 39 941 руб., не сдали в счет государственных поставок 84 центнера мяса [28].

    На допросах они пытались отстаивать свою позицию. В частности, Т.Г. Иванов заявлял:

    «Да, я принять посевной план, доведенный сельсоветом, отказался вследствие того, что каждое обязательство должно быть добровольно в свободной стране [...]. Я отказываюсь не только от принятия посевного плана 1935 г., но и от других обязательств. Я отказывался, отказываюсь и буду отказываться от мясоналога, культсбора, всех без исключения платежей, от участия в дорожном, школьном и другом строительстве, от участия в лесозаготовках, от службы в Красной Армии и других, так как ничего этого мне не нужно [...]. Мне нужна такая власть, которая обеспечила бы свободу крестьянам и независимость, эта же власть никакой свободы для крестьян не дает и не обеспечивает» [29].

    После вынесения приговора плешковцы категорически отказались от получения копий приговора для обжалования, от подачи кассационных жалоб, равно как и от каких-либо других подписей.

    «Операция по выселению» 45 кулацко-зажиточных хозяйств [30] из Плешково Бийского района была проведена сотрудниками управления НКВД по Западно-Сибирскому краю 11 мая 1935 г. Всего подлежало «изъятию» 163 человека, из них мужчин — 24, женщин — 58, детей — 81. Чекистам удалось «изъять» 157 человек; еще шестерых планировалось задержать дополнительно. Как сообщалось 22 мая 1935 г. в специальном сообщении секретно-политического отдела главного управления государственной безопасности (ГУГБ) НКВД о выселении кулацко-антисоветского элемента из Бийского района Западно-Сибирского края, адресованном Г.Г. Ягоде, Я.С. Агранову и Г.Е. Прокофьеву, «из числа изъятых имеется только 6 глав семей, остальные главы ранее осуждены и отбывают наказание». 14 мая 1935 г. выселяемые были погружены в Бийске на баржу и «направлены в трудпоселки Нарымского округа» [31].

    Когда автор «спецсообщения», помощник начальника 5-го отделения ГУГБ НКВД Голубев сообщил, что «при выселении эксцессов не было», он явно лукавил или не обладал полной информацией. Как следует из спецсообщения управления НКВД по Западно-Сибирскому краю, подписанного заместителем начальника управления НКВД М.А. Волковым, выселяемые плешковцы в Бийске отказывались брать свои вещи и грузить их на баржу, и их в результате были вынуждены грузить привлеченные к операции милиционеры и чекисты. 13 мая 1935 г. еще на берегу плешковцы при раздаче хлеба отказывались называть свои фамилии и отвечать на вопросы. Сотрудники НКВД в ответ арестовали «зачинщика» этого пассивного сопротивления, и только после этого в настроении высланных «наступил перелом». Они стали отвечать на вопросы, перенесли на баржу остальной груз, подоили коров, предназначенных для детей переселенцев. Выселяемые были обеспечены также лошадьми, телегами и сбруей, а также сельскохозяйственными орудиями. Можно только догадываться, какая судьба ожидала их в «погибельном» Нарыме — чекисты констатировали нехватку семенного зерна для озимого сева и наличие трудоспособных мужчин только в 19 из 46 семей [32].

    После высылки «саботажников» Бийский райком ВКП(б) развернул массово-разъяснительную работу среди крестьян Плешковского сельсовета. Как констатировал М.А. Волков, «большинство колхозников и значительная часть единоличников к выселению саботажников сева отнеслись положительно [...]. Однако перелом в настроении единоличников еще недостаточен. Темпы сева в единоличном секторе после выселения 46 хозяйств еще неудовлетворительны и не обеспечивают окончания сева в намеченный срок» [33].

    Справедливости ради надо отметить, что локальная депортация 163 жителей Плешково была лишь эпизодом, хотя и весьма заметным, на фоне массовой высылки на север из сел и деревень Западной Сибири единоличников, «саботирующих сев». Соответствующее постановление «выслать по 5–10 хозяйств [...] из сел, имеющих большой процент единоличников», было принято Политбюро ЦК ВКП(б) опросом 20 мая 1935 г. в ответ на телеграмму Р.И. Эйхе и Ф.П. Грядинского [34]. В ходе карательной акции во исполнение решения Политбюро из 55 районов края было вывезено 588 хозяйств или 2 615 человек, еще 2 612 единоличников были привлечены органами НКВД к уголовной ответственности по ст. 61, 73, 79 и 58 УК РСФСР «за саботаж подготовки сева и обязательств по посеву». В целом по СССР за январь — май 1935 г. из мест проживания было выселено около 21 тыс. семей общим количеством примерно в 100 тыс. человек [35].

    Возможно, именно массовый отказ плешковцев сеять стал последней каплей, переполнившей чашу терпения краевых властей. План посева, доведенный единоличникам Плешковского сельсовета в размере 1932 га, был на 14 мая 1935 г. выполнен только на 25,3 %, в то время как в колхозном секторе — на 72,4 %. Как констатировали чекисты, «подвергшиеся выселению вели среди единоличников агитацию за отказ от получения заданий по севу и от выполнения обязательств по хлебопоставкам. Особенно большое значение имел личный пример этих хозяйств, категорически отказывавшихся от сева» [36].

    Можно с большой долей уверенности предположить, что случай с плешковскими «саботажниками» был в своем роде уникален для Сибири по длительности пассивного сопротивления, оказанного властям относительно устойчивой локальной группой крестьян. Сам же факт образования такой группы, костяк которой составляли «сектанты», был для Сибири первой половины 1930-х годов вполне обыденным явлением. Партийные и советские работники районного звена традиционно расценивали «сектантов» в качестве одних из главных противников коллективизации. Так, реагируя на директиву Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) от 27 марта 1933 г., в которой районному руководству давалось указание подготовиться к массовой операции по очистке колхозов, совхозов, предприятий и выселению из сельской местности «классово враждебного элемента», функционеры Назаровского района предложили в том числе выселить «баптистов — руководителей баптистских кружков — занимающихся антисоветской агитацией» [37].

    С аналогичным предложением, содержавшимся в докладной записке о крестьянах — единоличниках и необходимости изменения политики по отношению к ним, в июне 1934 г. выступило руководство Иконниковского райкома ВКП(б). Как следует из записки, «бригадирами единоличников», возглавлявшими их и оказывавшими наиболее активное сопротивление попыткам властей привлечь единоличников на помощь совхозам и колхозам, являлась «самая меньшая, но самая твердая, антисоветски настроенная» группа в составе бывших кулаков и верующих. В качестве наиболее показательного примера приводилась попытка привлечь население пос. Круглый Бутовского сельсовета на помощь совхозу № 229. Население поселка — «единоличники, и притом много из них баптистов», наотрез отказалось: «Никуда работать не пойдем, мы вам не батраки». Районное руководство видело только один способ успешного завершения коллективизации — удалить из деревни все «кулаческие» и антисоветские элементы и усилить налоговое давление на единоличников [38].

    Пассивное сопротивление оказывали властям также сектанты-иоанниты [39] Тюменцевского района Западно-Сибирского края. Судебной тройкой ПП ОГПУ по Западно-Сибирскому краю 25 октября 1933 г. к пяти и десяти годам лишения свободы были приговорены 23 жителя сел Мезенцево, Макарово, поселков Тульский и Нижне-Медведский Тюменцевского района, арестованные 9 сентября 1933 г. Члены секты, именовавшие себя «божанами», по имени одного из руководителей секты, «твердозаданца» Дмитрия Божана, считали Советскую власть порождением антихриста и отказывались вступать в колхозы, платить налоги, продавать государству продукты, саботировали хлебозаготовки и т. д. [40]. Ряд данных дает также основание с предполагать, что в ходе ликвидации данной организации «церковников» вместе с сектантами-иоаннитами был репрессирован ряд баптистов, проживавших c ними по соседству в селе Усть-Мосиха Ребрихинского района. Здесь к 1933 г. насчитывалось около ста человек, которые также отказывались нести воинскую повинность, вступать в колхозы и платить налоги [41].

    Осенью 1935 г. чекистами Тюменцевского района была «вскрыта» очередная группа иоаннитов поселков Тульский и Нижне-Медведский, саботировавших требования властей. 15 человек во главе с бежавшим из Бамлага И.И. Мельниковым были арестованы «в момент помола зерна на своей нелегальной мельнице, замаскированной в яме, на которой рос подсолнух и куда была проведена сигнализация» [42]. Аналогичные ямы, вырытые под домами, в огородах и других местах, «сектанты» также использовали «для нелегальных сборищ». Ядро группы составляли шестеро человек, уже репрессированных как «божане» в 1933 г., однако совершивших побег из мест заключения или досрочно освобожденных. Дело вел опытный сотрудник секретно-политического отдела управления НКВД Западно-Сибирского края М.А. Буйницкий, в течение 1930-х годов специализировавшийся на «религиозниках». Как гласил приговор выездной сессии краевого суда [43] под председательством Н.Г. Афанасьева от 9–11 сентября 1935 г, верующие «из года в год не выполняли государственных обязательств», в 1935 г. поставили «себе в задачу организовать контрреволюционный саботаж по выполнению государственных обязательств по зернопоставкам», для выполнения этой цели собирали нелегальные собрания и вели контрреволюционную агитацию среди единоличников Мезенцевского сельсовета. В итоге пятеро обвиняемых были приговорены к расстрелу, остальные — к пяти — десяти годам заключения в концлагеря. Показательно, что Ребрихинское районное отделение НКВД тут же возобновило законсервированную оперативную разработку «Заклятые» в отношении «сектантов» села Усть-Мосиха, начатую еще в 1933 г.

    О том, как верующие могли выступать в деревне в качестве центра антиколхозной сопротивления, также наглядно свидетельствуют материалы процесса над группой баптистов села Тяхта Кытмановского района Западно-Сибирского края, прошедшего в сентябре 1935 г. На скамье подсудимых оказались баптисты Т.М. Петренко, А.К. Кавешников и С.Г. Черков. Все трое — единоличники, в прошлом зажиточные крестьяне, обвинялись в антисоветской агитации, отказе от уплаты налогов, невыполнении хлебозаготовок и мясопоставок [44]. Руководитель религиозной группы, существовавшей с 1905 г. и состоявшей на то время из 12 «братьев» и пяти «сестер», Т.М. Петренко ходил с Евангелием по домам колхозников, проповедовал, причем в ходе проповедей неоднократно заявлял, что колхозы развалятся, на их месте возродятся религиозные общины, «не будет их [колхозов] и также не будет и Советской власти» [45]. А.К. Кавешников призывал односельчан выходить из колхоза, так как «там антихристы кормятся чужим трудом» [46].

    Но самым большим преступлением, с точки зрения суда, было то, что ряд крестьян стал поступать по примеру баптистов. 12 домохозяев, жившие с ними на одном участке, отказались производить платежи в пользу государства, в результате чего «сельсовет уборочную сорвал, хлебопоставки не выполняет по колхозам, а единоличный сектор совсем ничего не выполняет, получаются массовые невыходы на работу колхозников и сам выход из колхозов» [47]. На суде Т.М. Петренко откровенно заявил: «Я борец с Советской властью и с бандитами Советской власти, работники все Сов[етской] власти — самозванцы, которых не выбирают, а они сами поступают и лезут со свиным рылом в советский огород [...]. У колхозников глаза собачьи». Петренко был осужден по статье 61-3 УК на два года и по статье 58-10 УК — к пяти годам ссылки с конфискацией имущества, А.К. Кавешников — к двум годам лишения свободы и С.Г. Черков — к году исправительно-трудовых работ [48]. В марте 1936 г. Т.М. Петренко был повторно осужден за антисоветскую агитацию к пяти годам лишения свободы выездной сессией краевого суда под председательством Т.Т. Блекиса.

    Карательные акции в отношении непокорных жителей Плешково не ограничились судебными процессами и высылкой 1935 г. В ходе так называемой «кулацкой» операции по приказу НКВД № 00447 от 30 июля 1937 г. алтайскими чекистами было сфабриковано дело «контрреволюционной монархической повстанческой организации церковников в г. Бийске и с. Плешково» во главе с благочинным церквей Бийского района отцом Петром (Мильским). В 1950-е годы бывший начальник Алтайского районного отделения НКВД Л.И. Иванов дал подробные показания о том, как осуществлялись аресты в Плешково: «Группе сотрудников Бийского РО МВД [49], в которую входил и я, руководством Бийского РО НКВД было дано задание выехать в с. Плешково и собрать там данные на ранее судимых за контрреволюционные преступления, на кулаков, на лиц, плохо выполняющих госпоставки, на лиц, не вступающих в колхозы и ведущих антиколхозные и антисоветские разговоры. Это задание нами было выполнено. На таких лиц мы заполучили от сельсовета отрицательные справки-характеристики, допросили несколько свидетелей о некоторых фактах антисоветских и антиколхозных высказываний, имевших место со стороны этих людей, и все эти материалы привезли начальнику РО НКВД. Примерно через месяц была создана опер[ативная] бригада, которой было поручено произвести в с. Плешково арест всех тех лиц, на которых мы привезли материалы [...]. Я помню, что до первого выезда в с. Плешково я видел неофициальные материалы на некоторых из арестованных по этому делу о том, что они допускают антисоветские проявления, направленные против коллективизации, и расхваление единоличного пользования землей» [50].

    Всего в рамках дела «организации церковников» в июле—августе 1937 г. в Плешково было арестовано 52 человека, причем подавляющее большинство — в один день, 28 июля 1937 г. Постановлением тройки при управлении НКВД по Западно-Сибирскому краю от 18 августа 1937 г. девять человек из Плешково были приговорены к заключению в концлагеря, остальные — к расстрелу. Приговор был приведен в исполнение в Бийске 27 августа 1937 г. Из 52 человек ранее был ранее осужден 31 человек, в том числе в рамках вышеупомянутых дел, еще семеро были раскулачены, высылались и бежали из ссылки. Остальные 14 человек входили в состав церковного совета либо характеризовались как бывшие кулаки и лица «без определенных занятий» [51].

    Следовательно, в Плешково в 1937 г. чекисты осуществили целенаправленную и, с их точки зрения, вполне обоснованную селекцию жертв, выбирая уже отмеченных клеймом осуждения, высылки, раскулачивания и т. п. Единственной крупной фальсификацией с их стороны стало объединение арестованных в «монархическую церковную организацию» [52]. Еще две группы жителей Плешково в количестве 13 и 12 человек были осуждены тройкой управления НКВД по Алтайскому краю 28 ноября и 28 декабря 1937 г. В качестве отягчающего обстоятельства у подавляющего большинства в приговоре указывалось: «без определенных занятий» [53]. Печальная «плешковская история» очень важна с точки зрения адекватного понимания причин арестов и алгоритма действия карательных органов на местах в ходе массовых операций НКВД 1937–1938 гг. Совершенно очевидно, что речь здесь идет о совершенно целенаправленном терроре, что опровергает распространенную в историографии точку зрения об эксцессивных, «слепых» репрессиях. Принцип действия органов НКВД в отношении преследования жителей Плешково, который для «кулацкой» операции скорее был типичным, чем исключительным, совсем не напоминает знаменитый образ «Большого террора», принадлежащий перу американского историка-«ревизиониста» Дж. Арч Гетти: сумасшедший, забравшийся на башню с оружием в руках и открывший беспорядочную стрельбу по толпе.

    Таким образом, можно утверждать, что отказ от выполнения государственных обязательств, имевший в середине 1920-х годов в деревне эпизодический и случайный характер, стал в первой половине 1930-х годов одним из главных способов сопротивления единоличного крестьянства колхозной системе. Сопротивление локальных групп единоличников приобрело особо устойчивый характер, если они состояли из верующих — «сектантов», связанных родственными связями и возглавлялись самобытными лидерами с острым чувством справедливости и собственного достоинства. По сути дела, жесткий нонконформизм единоличников, сводившийся в идеале к полной самоизоляция от государства и хозяйственной автаркии, являлся оборотной стороной стратегии «политической мимикрии» колхозного крестьянства.

    В свое время Габор Риттершпорн, размышляя о несоответствии грандиозности процесса коллективизации и размаха крестьянского протеста, в том числе о небольшом, с его точки зрения, количестве антиколхозных вооруженных выступлений, сделал вывод о высокой степени адаптации крестьянства к новым условиям, созданию им некой «антикультуры» в рамках коллективизированной деревни [54]. Этот вывод справедлив, но только отчасти. Масштаб истинного размаха пассивного крестьянского сопротивления в 1930-е годы еще не оценен в должной мере. О том, насколько опасным было для власти «оружие слабых», наглядно свидетельствует история «саботажников» из сибирского села Плешково.

    Примечания:

    1. Мошков Ю.А. Советское сельское хозяйство и крестьянство в середине 1930-х годов // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927–1939: Документы и материалы. В 5-ти томах. М., 2002. Т. 4 (1934–1936). С. 7.
    2. Политика раскрестьянивания в Сибири. / Отв. редакторы В.А. Ильиных, О.К. Кавцевич. Новосибирск, 2000. Вып. 1. Этапы и методы ликвидации крестьянского хозяйства. 1930–1940 гг. С. 5, 66–74. За увеличение налогового давления на единоличников высказались практически все участники совещания в ЦК ВКП(б) по вопросам коллективизации, состоявшегося 2 июля 1934 г., в том числе И.В. Сталин. Он, в частности, заявил о необходимости «в порядке экономических и финансовых мероприятий воспитать, перевоспитать [индивидуалов] и дать понять, что им выгоднее быть в колхозе, чем в индивидуалах находиться [...]. Очевидно, надо усилить налоговый пресс, но я против того, чтобы усилить этот пресс так, чтобы от него, у индивидуала, ничего не осталось». (См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 4. С. 191).
    3. Инициатором введения налога стал В.М. Молотов. 13 сентября 1934 г., находясь в Омске, он предложил издать декрет об единовременном налоге в размере 300 млн руб., мотивируя предложение ростом денежных доходов единоличных хозяйств и необходимостью создать «дополнительный нажим на единоличника [...] для улучшения дела с хлебозаготовками». (См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 4. С. 219).
    4. По данным В.А. Ильиных, с 1 октября 1934 г. по 1 января 1935 г. количество единоличных дворов в Западно-Сибирском крае уменьшилось с 305,7 до 253,3 тыс. (на 17,1%), к осени 1935 г. их осталось в два раза меньше, а к лету 1936 г. вновь произошло двукратное сокращение численности. На 1 октября 1936 г. в крае насчитывалось 58,6 тыс. семей единоличников, что составляло 7,8 % от общего числа крестьянских дворов. (См. Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 1. С. 71).
    5. Сегодня — село Плешково Зонального района Алтайского края, центр Плешковского сельского совета, население — около 1,3 тыс. жителей. Основано в 1777 г. старообрядцами во главе с Аникой Плешковым, чьим именем и названо, на берегу озера Иткуль. Одно из крупнейших старожильческих сел Алтая. Во время описываемых событий насчитывало около тысячи крестьянских дворов.
    6. Скорее всего, Р.И. Эйхе, опираясь на данные, предоставленные сотрудниками НКВД и местными властями, ошибочно называет конфессиональную принадлежность группы плешковских «саботажников». Не отрицая наличие среди них баптистов, есть основание предполагать, что речь идет в основном о православных, образовавших группу, близкую по своим убеждениям к Истинно-Православной церкви.
    7. В соответствии с постановлением III сессии ЦИК СССР о единоличниках (1933 г.), хозяйства, саботировавшие доводившиеся до них планы посева и упорно не желавшие обрабатывать свою землю, привлекались к уголовной ответственности с лишением приусадебного участка и в отдельных случаях — с высылкой из мест проживания. (См.: Коллективизация сельского хозяйства. Важнейшие решения Коммунистической партии и советского правительства. 1927–1935. М., 1957. С. 486).
    8. О поездках в Сибирь высокопоставленных сталинских эмиссаров см.: Папков С.А. Каганович в Сибири: погромные акции 1929–1936 гг. // Книга памяти жертв политических репрессий в Новосибирской области. Новосибирск, 2008. Вып. 2. С. 589–596. В.М. Молотов проинспектировал главные зернопроизводящие районы Алтая и Западной Сибири 6–19 сентября 1934 г., Л.М. Каганович — во второй декаде октября 1934 г.
    9. АПРФ. Ф. 30. Оп. 30. Д. 197. Л. 50. Документ опубликован вместе с нашими комментариями: (См.: Политбюро и крестьянство: высылка, спецпоселение. 1930–1940. В 2-х кн. Отв. редактор Н.Н. Покровский. М., 2005. Кн. 1. С. 667, 839–840).
    10. АПРФ. Ф. 30. Оп. 30. Д. 197. Л. 49; Политбюро и крестьянство: высылка, спецпоселение. Кн. 1. С. 669–670. О решении Политбюро выслать из Бийского района 55 семейств баптистов упоминает также О.Б. Мозохин. (См.: Мозохин О.Б. Право на репрессии. Внесудебные полномочия органов государственной безопасности (1918–1953). М., 2006. С. 142).
    11. Речь идет о строительстве отводного магистрального канала для орошения долины реки Вахш.
    12. Политбюро и крестьянство: высылка, спецпоселение. Кн. 1. С. 668 , 671–672,840–841.
    13. Там же, С. 670–673. Эти постановления Политбюро ЦК ВКП(б) были отнюдь не первыми решениями высших органов власти СССР, санкционирующими высылку группы граждан по конфессиональному признаку за отказ от выполнения государственных обязательств. Очевидно, первое подобное постановление было принято 6 июля 1929 г. Антирелигиозной комиссией при ЦК ВКП(б) в отношении членов секты так называемых «краснодраконовцев». Тогда комиссия решила подвергнуть высылке в «отдаленные местности» СССР до сотни отдельных хозяйств «краснодраконовцев». Название «краснодраконовцы» использовалось, как правило, представителями советской власти, т. к. члены данной группы верующих сравнивали советскую власть с драконом Апокалипсиса. Самоназвание возникшего около 1923 г. в Центрально-Черноземной области религиозного течения православного толка — «федоровцы». «Федоровцы» срывали хлебозаготовки, отказывались от государственных платежей, призывали население к отказу от подписки на займы. Судебные процессы над активом «федоровцев» прошли в Воронеже осенью 1929 г. и весной 1930 г. (См.: РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 113. Д. 871. Л. 41).
    14. Смертин Григорий Трофимович (1887 — ?), уроженец Томской губернии, бывший унтер-офицер царской армии, единоличник, житель с. Вершинино и Плешково Бийского района. К сентябрю 1933 г. семь раз осуждался за антисоветскую деятельность. (в 1923 г. дважды за невыполнение государственных обязательств, в 1924 г. — за хищение леса, в 1928 — по ст. 58-10 УК, в 1929 г. — по ст. 58-8 УК, в 1929 г. — по ст. 58-10 УК, в 1930 г. — по ст. 73 и 76 УК), был раскулачен и лишен избирательных прав. В 1933 г. приговорен к 10 годам лагерей. В архивно-следственных делах нет четких указаний на конфессиональную принадлежность Смертина. Скорее всего он принадлежал к секте православного толка, хотя в свидетельских показаниях также неоднократно упоминается о его принадлежности к баптистам.
    15. ГАНО. Ф. П-3. Оп. 3. Д. 142. Л. 268; ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 6144. Л. 1–42.
    16. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 19842. Л. 131.
    17. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 18655. Л. 78–87.
    18. Здесь и ниже сохранена орфография документа.
    19. В качестве улик эти листовки приобщены к следственному делу. См. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 19842. См. также: Гришаев В.Ф. Невинно убиенные. К истории сталинских репрессий православного духовенства на Алтае. Барнаул, 2004. С. 191–192.
    20. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 19842. Л. 237–238.
    21. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 18655. Л. 78–87.
    22. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 18731. Л. 103.
    23. Там же. Л. 185–196.
    24. Там же. Л. 186.
    25. Там же. Л. 190–195.
    26. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 22315. Л. 2, 179–184.
    27. Т.Г. Иванову и И.С. Комову мера наказания была заменена 7 июня 1935 г. Верховным судом РСФСР на 10 лет лишения свободы.
    28. ГАНО. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 648. Л. 290–291.
    29. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 22315. Л. 68.
    30. В постановлении Политбюро речь шла о 55 семействах. В документах о проведении карательной акции речь идет в одном случае уже о 45, в другом случае — о 46 семействах. Очевидно, цифра выселяемых семей была скорректирована в меньшую сторону органами НКВД по согласованию с руководством крайкома ВКП(б). В справке НКВД СССР о выселении кулачества и антисоветского элемента в первой половине 1935 г. от 15 июля 1935 г. сообщается о выселении из Плешково 46 семей «единоличников-сектантов» численностью 163 чел. (См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 4. С. 551).
    31. ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 1013. Л. 32. За сведения из ЦА ФСБ автор благодарит А.Г. Теплякова.
    32. Там же. Л. 40–42. Это спецсообщение было послано начальником СПО НКВД Г.А. Молчановым А.Н. Поскребышеву, который в свою очередь направил материалы И.В. Сталину, секретарям ЦК ВКП(б) Л.М. Кагановичу, А.А. Жданову и Н.И. Ежову, председателю СНК СССР В.М. Молотову и заведующему сельскохозяйственным отделом ЦК ВКП(б) Я.А. Яковлеву.
    33. Там же. Л. 43.
    34. См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 4. С. 498–502; Политбюро и крестьянство: высылка, спецпоселение. Кн. 1. С. 672–673, 841
    35. См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Т. 4. С. 24, 550–551; ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 2. Д. 1013. Л. 54.
    36. Там же. Л. 47.
    37. Красильников С.А. Серп и молох. Крестьянская ссылка в Западной Сибири в 1930-е годы. М., 2003. С. 98.
    38. Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 1. С. 121.
    39. Иоанниты — православная секта, возникшая в конце 19 в., свое название получила в честь св. Иоанна Кронштадтского.
    40. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 12743. Л. 238–252.
    41. ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 12144. Л. 20.
    42. ГАНО. Ф. П-3. Оп. 2. Д. 648. Л. 123–124; ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 12766. Л. 263–268.
    43. Дело было передано для слушания по общей подсудности краевого суда только потому, что две сессии Спецколлегии крайсуда уже выехали в районы, а дело было необходимо срочно рассмотреть в связи с «к-р саботажем уборочной кампании 1935 г.». Соответствующее решение было принято Президиумом Западно-Сибирского краевого суда 4 сентября 1935 г. (См.: ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 7. Д. 12766. Л. 279).
    44. ГАНО. Ф. 1027. Оп. 3. Д. 260. Л. 10–12.
    45. Там же. Л. 3.
    46. Там же. Л. 9.
    47. Там же. Л. 10.
    48. Там же. Л. 8
    49. Правильно — НКВД.
    50. Протокол допроса опубликован: Массовые репрессии в Алтайском крае 1937–1938. Приказ № 00447. Сост. М. Юнге, Р. Биннер и др. М., 2010. С. 519–521.
    51. См. Гришаев В.Ф. Невинно убиенные. С. 145–151.
    52. Судя по показаниям Л.И. Иванова, арестованные жители Плешково отрицали из предъявленных им обвинений главным образом факт участия в «организации»: «[...] когда обвиняемый мне заявлял, что он ни в какой организации не состоял и что он не знает что такое монархическая организация, я объяснял, что это значит то, что ты не вступил, допустим, в колхоз или высказывался против колхозов, следовательно вольно или невольно тянул страну к старым дореволюционным порядкам, убеждал его, что это именно так и многие обвиняемые подписывали эти протоколы допроса» (См.: Массовые репрессии в Алтайском крае 1937–1938. С. 520).
    53. Протоколы заседания тройки см.: ОСД УАДАК. Ф. Р-2. Оп. 5.Д. 129, 231.
    54. Rittersporn G. Das kollektivierte Dorf in der bauuerlichen Gegenkultur // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg: neue Wege der Forschung. Muenchen, 1998. S. 147–167. [2]

    Меморандум Павлуновского. К вопросу о политике сибирских властей в отношении сектантов в начале 1920-х гг.
    Савин А.И.

    Печатный аналог: Савин А.И. К вопросу о политике сибирских властей в отношении сектантов в начале 1920-х гг. // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI — начала XX веков. Материалы четвертой региональной научной конференции 11 — 12 ноября 1999 г. Новосибирск, 1999, С. 274–278.

    Религия — да, но не защита церкви от коммунистов. Именно таким образом, как считает немецкий историк С. Плаггенборг, можно «несколько заостренно» обозначить отношение религиозных масс к судьбе Русской православной церкви в период 1917 — 1922 гг. Относительная пассивность народа, с одной стороны, и осуществленный большевиками разгром ортодоксальной церкви, с другой стороны, свидетельствовали руководству коммунистической партии, что поставленные на этом участке «религиозного фронта» проблемы были успешно решены.

    Но если РПЦ оказалась в роли гонимой и пострадавшей стороны, то другая часть религиозного спектра в определенной степени профитировала от изменений, вызванных отделением церкви от государства. Прежде всего это относилось к т.н. сектам протестантского толка — баптистам, евангельским христианам, меннонитам, адвентистам седьмого дня и др., — опиравшимся на сильные в России традиции народной религиозности. Возможность проповедовать, заниматься миссионерской деятельностью, способность предложить верующим новое, реформированное исповедание, привлекательное именно его реальным претворением в дружественную и нацеленную на хозяйственный успех и взаимопомощь жизнь общины, освобождение от воинской службы и, наконец, стремление изолироваться от советского государства — все это делало привлекательным, особенно в среде крестьянства, принадлежность к одной из вышеназванных конфессий.

    Компетентные органы власти достаточно быстро отследили эту новую тенденцию. Общим местом соответствующих документов и публицистики на религиозную тему становится констатация роста сектантских общин и усиления их влияния. В результате, к середине 1923 г. можно зафиксировать резкий поворот по отношению к сектантству как в деятельности VI отделения СО ГПУ, так и Антирелигиозной комиссии ЦК РКП (б), перед которыми были поставлены задачи борьбы со свободными церквями.

    Если VI отделение СО ГПУ, по свидетельству Е. А. Тучкова, «работой по сектантству вплотную» занялось «только лишь с половины 1923 года», то сибирские чекисты вкупе с сибирскими властями намного раньше стали осуществлять активную антисектантскую политику. Свою сыграло роль то обстоятельство, что Сибирь исторически была одним из основных мест деятельности свободных церквей в России. По предварительным подсчетам, уже в 1923 г. общая численность их только официально зарегистрированных членов превысила 21 тыс. человек. Здесь действовали сибирские отделы союзов баптистов и евангельских христиан, два наиболее крупных отделения Всероссийского меннонитского сельскохозяйственного общества.

    Враждебное отношение к сектантам для руководства Сибири было традиционным: «секты» расценивались как опасные образования, не разделявшие коммунистического мировоззрения и не желавшие приспосабливаться к новой системе. Уже в марте 1921 г. секретарь Сиббюро ЦК РКП (б) С. Чуцкаев потребовал в обращении ко всем партийным организациям Сибири «обратить самое серьезное внимание… и повсюду вступить… в идейную борьбу на разного рода диспутах, дискуссиях, религиозных собраниях» с сектантами, «под личиной которых часто кроются самые отъявленные контрреволюционеры». Образ коварного врага формировался целенаправленно — в документах Сиббюро ЦК РКП (б) традиционно подчеркивалась «мнимая отдаленность» сектантов от политики, главной целью религиозных групп называлась антисоветская пропаганда, а их членами — исключительно богатые, зажиточные, кулацкие элементы.

    Начиная с осени 1920 г., в Сибири в качестве средства постоянного административного давления на сектантов использовались спонтанно осуществляемые перерегистрации общин. В отношении конфессий проводились и выборочные административные репрессии. Вот лишь несколько фактов: в июле 1920 г. в г. Славгороде был конфискован молитвенный дом меннонитов и баптистов, в котором были размещены войска, прибывшие на подавление крестьянского восстания. Весною следующего года приказом Славгородского уисполкома, политбюро и Омской губчека до «сведения всех религиозных сект Славгородского уезда» доводилось, что «все религиозные собрания, съезды и конференции могут производиться только с ведома Уика». К этому времени в осуществление постановления Славгородского Уика от 24 февраля 1921 г. «об укрощении сектантства» уже были проведены аресты проповедников «замеченных в разъездах по уезду» и руководителей общин, проводивших «нелегальные» собрания. В июле 1921 г. Сибгосиздат по приказу Сиббюро ЦК РКП (б) отказал баптистам в издании газеты, мотивируя отказ недостатком бумаги. В феврале 1922 г. отделы управления Сибревкома и Ново-Николаевского губисполкома отказали евангельским христианам в проведении всесибирского съезда. Со второй половины 1922 г. можно констатировать повышенное внимание чекистов к сектантам. Так, в сводке за июль-первую половину августа 1922 г. ПП ГПУ по Сибири «констатировало сильное развитие евангелизма на территории Сибири». По оперативным данным, пальму первенства держала Ново-Николаевская губерния. Только за июль 1922 г. Ново-Николаевский губотдел ГПУ «взял на учет» 84 новые «евангелические» общины. Они обладали, с точки зрения органов, всеми отличительными признаками «контрреволюционных и заговорщицких организаций».

    Принимавшиеся «меры к разложению сектантства по Сибири» вылились в конце 1922 — начале 1923 гг. в пионерную по времени осуществления и масштабу операцию ПП ГПУ по Сибири, в результате которой оказалась ликвидированными руководящие органы всех крупных свободоверческих конфессий, а общины перешли на нелегальное положение. В рамках этой операции Сиббюро ЦК РКП (б) своей директивой от 17 апреля 1923 г. приказало всем губкомам ликвидировать сектантские кооперативы, возникшие в системе потребительской кооперации. Не будет преувеличением сказать, что репрессии в Сибири оказали непосредственное влияние на руководство евангельских христиан и баптистов, сделавших осенью 1923 г. первые шаги на пути признания военной службы с оружием в руках обязательной для членов общин.

    Изменение государственной «религиозной» политики весною — летом 1923 г., вызванное в том числе сопротивлением верующих, привело в Сибири к свертыванию антисектантской операции и легализации конфессий. Руководству края необходимо было в этой ситуации выработать новую линию поведения в отношении сектантства. С этой точки зрения большой интерес представляет письмо полномочного представителя ГПУ по Сибири, члена Сиббюро ЦК РКП (б) И. П. Павлуновского, адресованное 23 июля 1923 г. председателю Сибревкома М. М. Лашевичу. Письмо было посвящено исключительно проблеме сектантства. В доверительной форме Павлуновский информировал Лашевича о своих собственных взглядах на важнейшую, с его точки зрения, для Сибири проблему. Несомненно, что к написанию письма Павлуновского подтолкнула и прошедшая за три дня до этого, 20 июля 1923 г., всесибирская конференция начальников губернских отделений, особых отделов и отделений ГПУ, также уделившая большое внимание сектантскому вопросу. К письму прилагалась первая комплектная сводка ПП ГПУ по Сибири о «состоянии сектантства».

    По оценкам Павлуновского, сектантские объединения в Сибири летом 1923 г. уже пpедставляли «силу численно большую и кpепче внутpи спаянную, чем наши комячейки и волсоветы». Им выделялись следующие четыре основные тенденции в развитии сибирского сектантства: увеличение численности общин, «поголовный» антимилитаризм их членов, установление связей с дальневосточным сектантством и кооперативное движение «на началах взаимопомощи». Особенно опасными Павлуновский считал две последние тенденции. Связи с дальневосточным сектантством неминуемо делали свободоверческие общины в его глазах «контрреволюционным возбудителем для Сибири», т.к. «сектанты Приморья и Амура начинают финансировать, снабжать литературой и проповедниками Сибирь… сектантское движение Амура и Приморья самым теснейшим образом связано с сектантством Америки…. американское правительство смотрит на связь американского сектантства с Амуром и Приморьем как на один из способов распространения своего влияния в указанных областях». Выявленные органами ГПУ несколько случаев регистрации в Омской, Алтайской и Томской губерниях сектантских кооперативов на «началах взаимопомощи» были признаны Павлуновским неким заpодышем будущей кулацкой контрреволюционной оpганизации, к котоpой «как к форме организации кулацких слоев в деревне, неизбежно потянет и эсеp, и белогваpдеец, и меланхолически настpоенный интеллигент». Резюмируя, Павлуновский однозначно «привязал» сектантскую проблему к проблеме «кулачества»: «В общем, сибирский кулачек, как видим, вновь зашевелился и начинает создавать свои организации в форме сектантских объединений и понемножку лезет сельсоветы».

    Pецепт боpьбы с сектантством, пpедложенный Павлуновским, был двусмысленен: с одной стоpоны, он «откpестился» от только что осужденных паpтией «чекистских методов воздействия на сектантское движение», с дpугой стоpоны, указал на необходимость «pазpаботки и ослабления pоста сектантского движения» как на очеpедную задачу «советской власти и паpтии в Сибиpи». Данное положение заключало в себе следующую пpогpамму: шиpокая опеpативная pазpаботка пpактически всех стоpон деятельности общин (есть чекисткие методы и чекистские), сбоp компpомата и инфоpмации на случай возможных pепpессий, pазвал и тоpможение деятельности общин как методами агентуpной pаботы, так и посpедством давления и pазличного pода администpативных запpетов, pегламентаций и пpидиpок. Иные методы борьбы, такие как пpовозглашавшиеся повсеместно методы антиpелигиозной пpопаганды, расценивались именитым чекистом И. П. Павлуновским как эфемеpные. Основные положения письма Павлуновского были повторены в директиве Сиббюро ЦК РКП (б) № 913/с от 2 октября 1923 года

    «Меморандум Павлуновского» отражает, по сути дела, весь спектр дальнейшей линии поведения сибирских властных институтов и деятельности ПП ОГПУ по Сибири в отношении свободоверческих конфессий в 1923 — 1927 гг. Продолжавшийся рост численности общин, развитие независимого кооперативного движения среди сектантов, «евангелизация» молодежи и уклончивая позиция свободных церквей по вопросу службы в армии только усиливали нетерпимость сибирского руководства, которая проявлялась в политике выборочных административных и судебных репрессий. Основным органом, ответственным за борьбу с сектантством, оставался ОГПУ. Начиная с 1928 г., сектанты становятся в Сибири одной из наиболее значимых мишеней государственной репрессивной политики.[3]

    Инфернальный враг
    Протестантские церкви в сибирской прессе 1928–1930 гг.
    Савин А.И.

    Статья опубликована на немецком языке: Das Bild des absoluten Feindes. Angehorige der Freikirchen in der regionalen sibirischen Presse 1928–1930. In: Die Ruslanddeutschen in Rusland und Deutschland. Selbstbilder, Fremdbilder, Aspekte der Wirklichkeit (Forschungen zur Geschichte und Kultur der Ruslanddeutschen — 1999, №9, Sonderheft). Essen 1999, S. 50–72.

    Введение

    В революции образ врага всегда функционален. В течение 1920–1930-х годов в СССР был создан целый бестиарий образов врага: белогвардейцы, интервенты, помещики, капиталисты, кулаки, члены антисоветских политических партий, «церковники», нэпманы, специалисты-вредители, оппозиционеры-двурушники всех мастей. В зависимости от интересов партии участники этого ряда варьировались, теряли или приобретали накал «инфернальности», как это происходило с первыми «врагами народа» — кадетами или «польскими панами», колчаковцами или православными священниками.

    Чем моложе революция, тем интенсивнее идет процесс «лепки» образа врагов. Эта закономерность действует также в моменты «омолаживания» революции, когда происходит новый выброс насилия, подогревающий общество, уже успевшее опуститься ниже «точки кипения». Классическим примером служит коллективизация, где главным врагом становится кулак. Его образ, пахнущий дымом сожженных колхозных хлебов и залитый кровью колхозных активистов, с обрезом и дубьем в руках, с лицом, пьяным и коварным, воистину вырастает до небес и надолго занимает главенствующее место в когорте врагов. В Западной Сибири властью был создан еще один образ врага — достойного помощника кулака. Речь идет об образе сектанта.

    Представители свободных церквей * баптистов, евангельских христиан, меннонитов, адвентистов и др. были одной из составляющих потока колонизации Сибири в начале XX века. Совокупная численность зарегистрированных членов «сектантских» общин на начало 1925 г. составляла только в Омской губернии, являвшейся «колыбелью сектантства», 15 549 человек [1]. В Омском округе, по данным окружного совета Союза воинствующих безбожников (СВБ), в 1929 г. насчитывалось около 10,5 тыс. членов различных сект [2]. По данным А. Долотова, написавшего в 1930 г. с помощью чекистов книгу о сектах в Сибири, численность только зарегистрированных «сектантов» составила 29,5 тысяч [3].

    Руководство Сибири традиционно рассматривало «сектантство» как одного из главных противников в деревне [4]. Пик «антисектантской» борьбы пришелся здесь на 1928–1930 гг., когда в процессе сталинской «революции сверху» по религиозным конфессиям был нанесен мощный удар. В качестве идеологического обеспечения репрессий в прессе была организована широкая кампания, направленная на создание образа врага — сектанта. Изучению механизма его формирования посвящена данная работа. В ходе исследования предполагается выявить и описать основные направления, по которым шла дискредитация верующих, раскрыть причины кампании, оценить ее эффективность.

    В качестве источниковой базы исследования использованы газеты округов, являвшихся местами крупных компактных поселений «сектантов» — газета Славгородского окружного комитета ВКП(б) и окружного исполнительного комитета «Степная правда» **, орган Омского окружного комитета ВКП(б) и окружного исполнительного комитета «Рабочий путь», а также издание немецкой секции при Сибкрайкоме ВКП(б) «Der Landmann» и «главная» газета Сибирского края «Советская Сибирь». Всего в общей сложности нами было использовано около 300 публикаций о членах свободных церквей.

    Газеты являлись в 1920–1930-е годы главным орудием пропаганды, далеко опережающим по массовости и степени воздействия радио и кино. Три особенности методики публикаций объясняют, с нашей точки зрения, успехи советской газетной пропаганды. С одной стороны, это «плакатный» язык публикаций, т.е. применение небольших по размеру заметок, с минимумом конкретной информации, образный и красочный текст, написанный на «новоязе». Вторая особенность логично продолжает первую — публикации построены по «черно-белому» признаку, где зло и добро всегда разделены четкой границей, а читателю резюмирующими фразами-предложениями типа «наказать, лишить, выселить, уволить, отдать под суд, расстрелять» предлагается сделать само собой разумеющийся выбор. В третьих, приводимая в газетах информация зачастую представляла из себя искусное смешение правды и обмана. Тенденциозность, смещение акцентов и ложь умолчанием были неотъемлемыми методами. Использованные нами публикации с полным правом относили сопротивление хлебозаготовкам и коллективизации на счет верующих. Другое дело, что далеко не все, что сообщалось о действиях «сектантов», соответствовало реальности.

    Необходимо отметить еще несколько сопутствующих моментов, важных для правильной интерпретации изучаемого явления. Интересным является практическое отсутствие образа — антипода, образа героя, противостоявшего темной силе. Данное обстоятельство, отмеченное уже исследователями плакатов времен гражданской войны, было характерным и для 1920-х годов [5]. Место образа героя — борца, героя — победителя чаще всего занимает фигура деревенского активиста, погибшего от рук кулачества, т.е. образ «жертвы на алтаре революции». Складывается ощущение, что газеты апеллировали к «массовому герою», т.е. к непосредственному читателю. С большой долей вероятности можно предположить, что первым адресатом изучаемой кампании была молодежь, наиболее подверженная революционному левачеству.

    Примечательным является и использование большевиками самого термина «сектантство». Без сомнения, речь шла, прежде всего, об эксплуатации наследия, созданного русской православной церковью. С 1827 г. «отпадение» в сектантство стало наказываться в России как уголовное преступление. Несмотря на исключительную популярность «сектантских» течений (по некоторым оценкам, численность сектантов составляла в начале XX века около 5 млн. человек [6]), идеологическая работа русской православной церкви не пропала втуне, особенно в отношении формирования образа сектанта — изувера и развратника. Благо налицо имелись секты скопцов и христововеров, более известных как «хлысты». Сама универсальность термина «сектанты», удобного и емкого, минимизирующего дифференциацию между конфессиями, была настоящей находкой для властей. Не случайно широко распропагандированные арест и разоблачение «кораблей» скопцов в Ленинграде и Урицком районе Ленинградской области ОГПУ произвело именно в 1929 г. Протестантские церкви, никогда сектантскими себя не считавшие, в полной мере испытали на себе силу стереотипа.

    И третье, о чем следует помнить. Публикации в местных газетах узаконенным образом играли роль публичного доноса. Работники прокуратуры, административных отделов, окружных исполкомов, следователи — все они были обязаны отслеживать газетные заметки и статьи и принимать меры. Это добавляло остроты игре, «где мясом будет точно мясо, кровью будет кровь людская».

    Прямая дискредитация — составляющие образа инфернального врага

    В процессе работы над материалом удалось выделить восемь категорий, восемь направлений, по которым шла непосредственная дискредитация членов свободных церквей. Необходимо сразу же отметить, что данное деление достаточно условно, внутри системы эти категории работали по принципу сообщающихся сосудов. Так как при высоком уровне обобщения теряется своеобразность, пропадают детали и краски, каждая из восьми категорий кратко будет иллюстрироваться нами выдержками из публикаций.

    Классовый враг

    «Теперь недостаточно говорить о боге и попах — теперь нужно говорить о боге и религии в связи с конкретными носителями религиозности, их общественным и экономическим положением, их деятельностью»,— призывал II Всесоюзный съезд СВБ. Выполняя эту главную установку антирелигиозной борьбы образца 1928–1930 гг., сибирские газеты стремились доказать, что члены «сект» являются классовыми врагами, ведущими борьбу с советской властью именно в результате своего социального статуса.

    «Красному» обывателю из номера в номер внушалось, что сектантство превратилось в квинтэссенцию всех антисоветских сил. «Степная правда» утверждала: «сектанты не могут сочувствовать советской власти, потому что основное ядро их, руководящая верхушка — бывшие купцы, фабриканты, кулаки, жандармы, сановные царские чиновники, … двуногие вредители, которые хотят денег, власти, возможности эксплуатировать» [7]. Ей вторил «Рабочий путь»: «Если сосчитать в каком-нибудь районе, сколько верующих из тех, кто был бойкотирован во время хлебозаготовок, то получается такая картина — все бойкотируемые — все „богомольные люди“, а активисты — безбожники. Поджигающие хлеб бедняков и середняков, из-за угла стреляющие в активистов, общественных работников, в большинстве случаев тоже являются людьми верующими» [8]. Иногда газеты давали развернутый портрет проповедника или пресвитера, оказывавшегося непременно бывшим царским урядником, спекулянтом и купцом, как руководитель общины баптистов с. Богдановка Славгородского района Калиниченко [9], либо кулаком и владельцем мельницы, как проповедник баптистов, «кровосос» пресвитер Белоусов или евангельский христианин Илья Петренко [10]. Это про них писал вожак славгородских комсомольцев Лакомкин: «Трудно понять, где кончается кулак и начинается поп-сектант. Поэтому то комсомол … должен поставить работу так, чтобы одновременно бить и по кулаку, и по сектанту, и по попу» [11]. Другим любимым образом этого лубочного ряда злодеев был безжалостный эксплуататор, такой как члены Славгородского городского совета баптистов меннонит И. Пробст и баптист Руденко, «истязающие» сирот и батраков «во имя Христа Распятого» [12].

    Характер деяний сектантов должен был подтвердить их контрреволюционную классовую сущность, поэтому сектантов целенаправленно выделяли, публикуя данные о злостных держателях хлеба, оказывавших сопротивление хлебозаготовкам. Только за период лета 1928 — лета 1929 гг. по омской и славгородской газетам нами выявлено около тридцати случаев, когда сектанты (в основном группы), упоминались как несдатчики хлеба в рубрике «На черную доску». Особенно колоритно выглядели баптисты г. Ново-Омска, имевшие большие запасы хлеба, и тем не менее грабившие, по мнению редакции, бедноту тем, что покупали хлеб в лавках Центррабкоопа [13], или баптисты с. Усово, «подкупавшие бедноту продавать на базарах кулацкий хлеб» [14]. Газеты также ставили в вину баптистам попытки сорвать самообложение, контрактацию молока, проведение займов, создание семенных фондов, как это было сделано в Славгородском округе в феврале 1930 г., когда план по созданию семенных фондов был выполнен только на три с небольшим процента [15].

    Прерогативой сектантов становится и борьба против колхозов. 22 февраля 1929 г. «Рабочий путь» опубликовал передовую статью «Сектанты против мероприятий партии и правительства», в которой разоблачил махинации «разрозненных и разбитых остатков меннонитского кулачья», объединившихся после ликвидации Всероссийского меннонитского сельскохозяйственного общества в кооперативные объединения [16]. Наибольшее количество газетных сообщений о борьбе с колхозами приходится на два первых месяца 1930 г. Баптисты противостояли сплошной коллективизации в Новосибирском, Славгородском, Андреевском, Немецком и других районах [17]. «Злобная клевета» баптистов об «ужасах» в коммуне заключалась в рассказах о неминуемом голоде, рабстве, изъятиях хлеба.

    Cовратитель молодежи

    Революция побеждает, если дети и внуки, следующие за поколением революционеров, остаются верны ее идеалам. Эта азбучная истина хорошо осознавалась руководством партии, стремившимся устранить все препятствия, разделявшие государство и молодежь. Сектанты оказались неожиданно серьезной помехой на этом пути.

    Тон кампании задал в мае 1928 г. признанный идеолог партии Н. И. Бухарин. Выступая на 8 Всесоюзном съезде ВЛКСМ, он уделил особое внимание сектантству, говорил о его перерождении, модернизации, росте числа его сторонников: «Мы полагали, что комсомол — единственная организация молодежи в нашей стране. Существует, однако, целый ряд сектантских организаций, которые объединяют в своих рядах примерно столько же, сколько комсомол» [18]. Сибирские газеты подхватили эти тезисы и взахлеб писали о модернизации работы сектантов во всем, что касается молодежи. Козырями злокозненных сектантов, особенно баптистов, признавалось проведение пропаганды «евангельских истин» молодыми, грамотными проповедниками, с использованием танцев, музыки, бесплатных угощений, приглашение специальных оркестров, оборудование спортплощадок с инвентарем, организация спортивных кружков и снабжение их участников спецодеждой, проведение бесед, лекций. «Всем известен их молитвенный дом на ул. Розы Люксембург. У них здесь и хоровые, и музыкальные кружки, открылись библейские регентские курсы, для чего выписали специалистов» — так описывала «Степная правда» молитвенный дом славгородской общины баптистов, который баптисты делили, начиная с июля 1919 г., с общиной меннонитов [19].

    Ощущение реального соперника в борьбе за души не давало властям спокойно спать. На 4-й Славгородской партийной окружной конференции ВКП (б) в декабре 1928 г. утверждалось, что «в своей пропаганде баптисты перегнали нас, агитируя по существу не за бога, а против советской власти» [20]. Столь же критичен был секретарь ЦК ВЛКСМ Рахманов, присутствовавший в мае 1929 г. на Омской окружной конференция ВЛКСМ: «Там, где поставлены плохо наша работа и антирелигиозная пропаганда, а антирелигиозной работой похвалиться мы не можем, растет влияние сектантских организаций» [21]. Солидарны были с ним и местные работники: «Культурный поход остается позабытым… Сектанты не дремлют, они вербуют в свои ряды девушек и юношей только потому, что привлечь их не умеем» [22].

    «Успех евангелистов в том, что они твердо усвоили — за кем молодежь, за тем и будущее», — писала славгородская газета, сообщая, что в с. Родино евангелисты приобрели фисгармонию, струнные музыкальные инструменты и устраивают каждый день вечера, а баптисты с. Хорошее Ново — Алексеевского района купили рояль [23]. В опасности оказался и пятитысячный отряд славгородских пионеров, из которого дети уходят и «идут под влияние сект, приманенные подарками баптистов» [24]. Исключительно ради того, чтобы «заполучить детей под свое влияние», баптисты были готовы, как утверждала газета, воспитывать детей — сирот, «готовя из беспризорников проповедников», как активист славгородской общины баптист Сахаров [25]. Требуя наказать «преступника», газета параллельно, из номера в номер, печатала статьи о нерешенной проблеме детской беспризорности и тяжелейшем положении детских домов.

    Пытаясь представить дело так, что хитроумные «ловцы человеков» опережают комсомол в основном за счет разного рода приманок, авторы публикаций не видели или не хотели видеть главную причину успеха протестантских церквей. Позднее В. Шаламов напишет: «Религиозники, сектанты — вот кто, по моим наблюдениям, имели огонь душевной твердости. Тридцать восьмой год полностью подтвердил мою правоту» [26]. В тех условиях приверженцы протестантских церквей были едва ли не единственными, несшими мощнейший заряд гуманизма, который невозможно было не почувствовать и не оценить во все более радикализующемся обществе. Иногда это прорывалось и через призванную опорочить «сектантов» газетную писанину. Злопыхая на то, что «сектанты запели по-новому, делают ставку на культуру, которую так недавно считали исчадием ада», «Рабочий путь» опубликовал в октябре 1929 г. небольшой отрывок из проповеди баптистского проповедника «Души наших дев»: «Души наших дев завяли, надо окропить их божественной росой… Надо больше читать, любить музыку, культурно жить и обрабатывать землю» [27].

    Вредитель и убийца

    Эта характеристика давалась создателям образа с наибольшим трудом, и хотя на одной из карикатур 1929 г. в омской газете баптист изображен с крестом, как с винтовкой, наперевес, время поставленных на поток фальсифицированных «расстрельных» процессов еще не пришло. В Сибири сектантов будут целенаправленно отлавливать и расстреливать как шпионов, повстанцев, и заговорщиков в 1937–1938 гг. [28] В 1928–1930 гг. можно отметить несколько нашедших отражение в газетах процессов, близких по своему духу «Большому террору». Первым из них было дело группы 12 «кулаков-меннонитов» сел Петровка, Ореховка и Чунаевка Любинского района Омского округа, якобы организовавших 19–20 ноября 1928 г. массовую порку 15 батраков. То, что процесс был сфабрикован в интересах жесткого проведения в немецких селах хлебозаготовок, не вызывает сомнений. Практически сразу же после ареста обвиняемых заместитель Сибпрокурора И. А. Куприянов вопреки всем судебным нормам заявил, что это контрреволюционное преступление будет караться казнью «через расстрел» [29]. «Дело о порке» имело узнаваемые аналоги: прогремевшие в прессе Лудорвайское дело 1928 г., Розендамское дело 1929 г., а также дело группы патера И. Кельша 1929 г. [30]

    В августе 1929 г. в Ново-Алексеевском районе прошел процесс над активистами баптистской общины, закончившийся вынесением непривычно больших для 1929 г. сроков. Организовавшие традиционную «женскую волынку» в знак протеста против создания коммуны, 6 баптистов и евангельских христиан из с. Хорошее во главе с председателем районного совета евангельских христиан В. И. Дегтяренко были осуждены на сроки от 5 до 6 лет лагерей с лишением избирательных прав на срок от 3 до 5 лет. После отбытия наказания сектанты подлежали высылке в Туруханский край [31]. Параллельно с ними в пос. Пленко Карасукского района к 8 годам лишения свободы с последующей высылкой на 5 лет в отдаленные районы Сибири был осужден баптистский проповедник И. Ф. Жуков. Последний призывал на поселковом собрании не вступать в колхозы, «повторение крепостного права», вел агитацию против коммунистов, «окрестные крестьяне Жукову верили и в колхоз не вступали» [32].

    «Расстрельный» процесс над членами «Союза евангелистов» прошел под руководством прокурора Славгородского округа П. И. Цыганкова 16 ноября 1930 г. в с. Верх-Суетка Знаменского района. Протестанты агитировали против советской власти, за выезд в Америку, выпустили брошюру «Последний бой евгистов (евангелистов — А.С.) с сатаной», саботировали хлебозаготовки. После того, как 8 октября чекисты арестовали «головку» группы, был убит принявший особо активное участие в выявлении «контрреволюционной группы» председатель сельского совета Чернобровкин. Чекисты произвели дополнительные «изъятия», было арестовано еще 20 человек. Прошедшие собрания бедноты организованно потребовали расстрелять «сектантов-террористов» [33].

    В конце 1929 — начале 1930 г. газеты стали публиковать сообщения о вредительских попытках сектантов развалить колхозы изнутри. Баптисты были уличены во вредительстве в колхозах «Им. Молотова», «III Интернационал», «Воля» Славгородского округа, где они «подкупали бедняков, чтобы они вступали в коммуну с целью разложения» [34]. Трудящиеся потребовали также прекратить «зловредную деятельность» меннонитских проповедников в коммунах «им. Буденного» и «им. Калинина» Немецкого района [35]. В январе 1930 г. «Советская Сибирь» и «Степная правда» нарисовали картины засилья баптистов в «Сибирском Гиганте» — одном из первых детищ сплошной коллективизации, созданном в с. Знаменское Славгородского района. В связи с попытками «взорвать колхозы изнутри и превратить лозунг коллективизации в лозунг эмиграции», в омской и славгородской газетах было опубликованно несколько статей об эмиграции немцев.

    Для «Рабочего пути» характерным стало разоблачение вредительской деятельности сектантов на Омской железной дороге и предприятиях города. Заметки рисовали образ потенциальных вредителей, готовых в любой момент перейти от слов к делу. 1 марта 1929 г. газета призывала в связи с сезонным сокращением на железной дороге избавиться от «чуждых рабочему классу» белых офицеров, торговцев, проповедников разных сект, владельцев домов. По данным газеты, на железной дороге работало 8 баптистов и руководителей сект [36]. Двум из них, работавшему в правлении дороги, проповеднику баптистов Е. Ф. Мельников и проповеднику машинисту Рябоклячу «баптистскому попу на советском паровозе», газета уделила особое внимание. Травля последнего была вызвана логичным для газеты событием — Рябокляч был уволен за вредительство, т.к. во время поездки у паровоза испортился подшипник. «Гнать надо таких, как Рябокляч, из всех советских организаций, особенно из транспорта, главнейшего нерва пролетарского государства» — призывала газета [37].

    Развратник, пьяница и сифилитик

    Эта составляющая образа врага-сектанта должна была оказать непосредственное воздействие на женское население, прежде всего — на молодых девушек. В связи с половозрастными изменениями, вызванными войнами и революцией, роль женщин в жизни российской деревни значительно увеличилась. Власть пыталась использовать феминизацию в своих интересах. Если принять во внимание тот факт, что рост общин, ставший тенденцией двадцатых годов, шел в значительной степени за счет женского населения, то становится понятным стремление опорочить «сектантов» в глазах женщин, выставив их сладострастниками и пьяницами.

    Задача облегчалась тем, что из всех составляющих образа врага данное направление дискредитации напрямую апеллировало к массовому сознанию, которое имело в изобилии примеры повседневной бытовой и сексуальной распущенности. Те, кто имели возможность ознакомиться с провинциальной прессой второй половины 1920-х годов, наверняка обратили внимание на большое количество публикаций об изнасилованиях в деревне, с одной стороны, и на рекламу различного рода лекций на сексуальные темы, лекарств, увеличивавших потенцию, услуг врачей-венерологов и т.д. — с другой. Среди наиболее эмансипированной части деревенской молодежи, прежде всего — комсомольцев, процветали пьянство и демонстративная сексуальная распущенность. На этом фоне резко выделялась «сектантская» молодежь, как правило не пившая, не курившая, строгая в вопросах морали, что также привлекало в ряды общин большое количество девушек и женщин. Вот как объясняли комсомольцам свое вступление в баптистскую общину девушки из с. Тополиное Ново-Алексеевского района Славгородского округа: «Зачем мы пойдем на ваши скучные собрания, в клуб или избу-читальню, когда у баптистов музыка, там хорошо играют, поют да и хулиганства там нет» [38].

    Поэтому дискредитация была задана на самом высшем партийном уровне. Первомайские лозунги ЦК ВКП (б) и антипасхальные лозунги СВБ 1928–1929 гг. увязывали в массовом сознании верующих с пьянством и половой распущенностью: «Пьянство, хулиганство, религиозное мракобесие, половая распущенность пляшут в дружном хоре при смирении культурных сил деревни», «Разница между православием и сектантством подобна разнице между водкой и пивом!». 50 тысяч рабочих г. Новосибирска, поддерживая кампанию по закрытию сектантских молитвенных домов, демонстрировали в январе 1930 г. под лозунгом «Долой молитвенные дома и пивные!».

    В провинциальной прессе указания сверху конкретизировались следующим образом. Ряд выявленных нами публикаций обвинял сектантов в изнасилованиях: «Были случаи, что в с. Богдановка [Славгородского округа] баптисты насиловали женщин прямо в здании молитвенного дома» [39]. «Der Landmann» и «Степная правда» нередко обвиняли проповедников в изнасилованиях наемных работниц и воспитанниц. Так, 10 ноября 1928 г. проповедник меннонитов Иван Классен из с. Редко-Дубровка Немецкого района был обвинен в изнасиловании работницы Елены Кооп [40]. Сектанты развратничали и пьянствовали якобы и на своих молитвенных собраниях. «Рабочий путь», описывая обряды «христиан евангельской веры» г. Ленинска-Омского, утверждал: «Водка и поцелуи — программа новой секты… Сектанты моют друг другу ноги, целуются и переходят к возлияниям, причем в кровь Христову у них может обращаться обыкновенная русская горькая. После выпивки братское целование продолжается, но оно имеет несколько иной характер — »братья» целуются исключительно с «сестрами» [41].

    Половой распущенности логично должны были сопутствовать венерические болезни. И славгородская газета совершает летом 1929 г. открытие: «Баптисты плодят венериков». По ее утверждению, во время собраний баптистской общины с. Орлово, когда больные баптисты и здоровые пользуются одной кружкой для питья воды, происходит массовое распространение венерических болезней «через баптистскую общину» [42]. Такие «открытия» совершались не только в Славгороде. В декабре 1928 г. бдительные органы изобличили баптистскую артель в Борисоглебском округе, где «святые отцы предавались разврату и пьянству». Медицинским освидетельствованием якобы было обнаружено, что они «поголовно сифилитики» [43]. Власти явно валили с больной головы на здоровую. По информации, опубликованной летом 1928 г. в «Степной правде», в некоторых районах Славгородского округа сифилисом болело до 90% населения. С декабря 1927 г. по апрель 1928 г. в венерических пунктах округа было зафиксировано 8.060 больных сифилисом [44].

    Злокозненные сектанты использовали силу эроса также для вербовки новых членов. Девушки-баптистки славгородской общины наряжались как можно лучше, «чтобы заманить ребят в баптистский дом» [45]. В с. Усово, «баптистском логове» Омского округа, дочка пресвитера «обработала» секретаря комсомольской ячейки и нестойкий комсомолец влюбился «по шейку» [46]. На баптистских богослужениях в Одесском районе непременным атрибутом был «хор юных девушек, в весьма прозрачных платьицах, с распущенными волосами, возносивший хвалу богу» [47].

    Мракобес и фанатик

    Как ни странно, но данная составляющая оказалась наименее разработанной. На то было несколько причин. С одной стороны, религия априори рассматривалась как мракобесие, а верующий по определению был фанатиком, стоящим на пути прогресса. Сюжет, над которым хорошо потрудились еще французские просветители, с трудом поддавался коррекции. С другой стороны, после разглагольствований о модернизации сектантства проблематично было использовать наиболее черные краски. Но в свете все тех же самых нововведений, предпринятых «хитрыми и изворотливыми сектантами», необходимо было продемонстрировать, что сущность их остается прежней.

    Наиболее убедительными и имеющими действительную реальную основу, стали взаимоотношения сектантов-отцов и детей. «Бродячим» сюжетом были притеснения, которым подвергалось юношество, стремящееся вырваться из-под опеки старших. «Рабочий путь» писал о том, что баптисты «муштруют свою молодежь, запрещают ей ходить в клуб». Классическим мракобесом выступал пресвитер Усовской общины Шулькин, который «порет своих дочерей за тягу к клубу» [48]. В схожих интонациях писали о баптистах и меннонитах «Степная правда» и «Der Landmann». В январе 1930 г. «Советская Сибирь» сообщила о «фарисействующих» баптистах сел Тихоново и Еремино Новосибирского округа, организовавших для надзора за молодежью милицию нравов [49].

    Другим распространенным сюжетом стали сочиненные баптистами божественные «письма из Иерусалима», которые распространялись под угрозой божьей кары «суеверными людьми в Борисовском, Москаленском и Одесском районах» Омского округа в начале 1929 г. [50] Появление «писем от бога» отметила и «Степная правда» летом 1929 г.

    К классическому арсеналу доказательств мракобесия сектантов относились сообщения о том, что в Ленинске-Омском баптисты агитируют среди рабочих против ликвидации безграмотности [51], про слухи, «распускаемые сектантами» о наложении антихристова клейма всем работающим в МТС (Калачинский район Омского округа) [52], об открытии сектантами «святой пещеры» в Покровском районе Рубцовского округа, где под видом душеспасительных бесед ведется антисоветская агитация [53].

    В сравнении с этими заметками некоторые относительно безобидные на первый взгляд публикации носили куда более глубокий, знаковый характер. К таким можно отнести сообщение о публичном отказе проповедника баптистов Дерксена (пос. Хороший Славгородского района) покупать в лавке сахарницу с надписью «Кооперация — столбовой путь к социализму» [54] или описание обряда крещения, совершенного баптистами 23 июня 1929 г. в с. Желанное, центре баптистских организации Омского района. Параллельно проводившей антирелигиозный диспут бригаде омского горсовета СВБ «пришлось наблюдать весьма интересную картину — крещение взрослых баптистов в местном болоте. Баптистский священнослужитель лезет по колено в воду, к нему идут жертвы религиозного дурмана… Жертва отвечает „верую“, тогда крещаемый погружается в грязное болото, где только до этого бултыхались свиньи, коровы, гуси» [55].

    Прокаженный

    Здесь речь пойдет о формировании очередной составляющей с ярко выраженной угрожающей окраской, адресованной потенциальным «сектантам». Необходимы были публикации, которые подчеркивали бы ярко выраженную опасность «сектантского бытия» и отторжение свободных церквей от социального организма. Одной из его основных характеристик, вполне сложившейся к концу 1920-х годов, была крайняя милитаризованность общества, все время возраставшая по экспоненте. Пацифизм большинства приверженцев свободных церквей, продолжавших отказываться от военной службы с оружием в руках, несмотря на то, что руководящие органы большинства конфессий заявили под давлением репрессивной кампании 1922–1923 гг. о признании военной службы, расценивался властью как опасное антисоветское явление.

    В результате произошло ужесточение административных мер по линии НКВД в отношении «сектантов», получивших освобождение по решению суда и усилились репрессии в отношении «отказников», что нашло заметное отражение в газетах. В соответствии с приказом наркома внутренних дел В. Н. Толмачева №108 от 31 мая 1929 г. «Об использовании труда граждан, освобожденных от воинской службы по религиозным убеждениям», все верующие, освобожденные от призыва в 1924–1928 гг., мобилизовывались на 3 месяца для работы на лесных промыслах государственного треста «Лесохим». Помимо создания контингента дешевой и бесправной рабочей силы для лесоразработок, власти преследовали еще одну цель. Избегнуть работы, бывшей приоритетом заключенных, верующие могли только путем отречения от убеждений [56].

    «Рабочий путь» сообщил летом 1929 г., что во время призыва 1907 года рождения «религиозники», освобожденные от военной службы, после призыва будут использоваться на общественно-полезных работах в течение 2 лет, а «лишенцы» (в т.ч. служители религиозных культов) зачисляются в тыловое ополчение и по окончанию призыва будут обложены специальным военным налогом» [57]. В середине августа 1929 г. вышло постановления Омского окружного исполнительного комитета, в соответствии с которым освобожденные от службы «религиозники» подлежали использованию на земледельческих работах в совхозах, начиная с 20 августа 1929 г. На работу отправлялись все освобожденные за последние 5 лет [58]. Порядок использования верующих был согласован с НКВД. Из дальнейших публикаций выяснилось, что более 200 «религиозников» должны были в течение 5 лет с перерывами отбывать повинность в совхозе омского исправтруддома, т.е. тюрьмы.

    9 апреля 1930 г. «Колхозная правда» опубликовала очередной приказ НКВД №180 от 12 марта 1930 г. Согласно нему граждане, призывавшиеся в 1925–1929 гг., но освобожденные от военной службы по религиозным убеждениям привлекались «для работы на лесных разработках государственного треста “Лесохим” в пределах Сибирского производственного района с 20 апреля по 20 октября 1930 г.». По сравнению с приказом годичной давности условия этого документа были жестче: в 1930 г. «отказники» мобилизовывались уже не на 3 месяца, а на полгода. «Сектанты», отказавшиеся от своих убеждений, подлежали теперь передаче в армию только после отбытия срока работ [59]. От мобилизации освобождались «лица, привлекавшиеся в течение 2 лет». Тенденция принудительной эксплуатации пацифистов нашла свое логичное развитие в призыве «религиозников» на службу в части тылового ополчения [60].

    Параллельно с этой информацией газеты исправно публиковали как сообщения о судах над «отказниками», так и публичные письма-отречения от веры призывников-сектантов. В течение 1929 г. в газетах было опубликовано несколько заметок о проведении показательных ревтрибунальских процессов над «отказниками»: субботником Тевсом (жителем с. Марковка Ключевского района Славгородского округа, отказывавшегося по религиозным убеждениям исполнять служебные обязанности в субботние дни [61]), евангельским христианином Г. Моторенко (жителем д. Щегловка, Полтавского района Омского округа [62]) и другими. Все они были осуждены на срок от одного до двух лет принудительных работ. Летом-осенью 1929 г. также появляются публикации, призывающие «не пускать классового врага в Красную Армию», а особенно сектантов, ведущих в воинских частях, базировавшихся в Славгородском округе, «явно контрреволюционную работу, пользуясь поддержкой местных сектантских общин» [63].

    Унизительные и близкие к лагерным формы квазиальтернативной военной службы, показательные суды над «отказниками», с одной стороны, и героизация службы в армии, которая для многих становилась необходимой ступенью в карьере, а зачастую и гарантом спасения собственной жизни — с другой, вырабатывали у молодежи стойкое чувство опасности перед всем, связанным с «сектантством».

    Другим направлением стала демонстрация неполноценности сектантства в сфере семьи. Известные более по 1937–1938 гг. публичные отречения от родных и близких проявились в отношении семей сектантов уже в полной мере в 1929–1930 гг. Типичным является заявление некоего И. Фогта: «Я отказываюсь иметь всякую связь со своим отцом Фогт Францем в виду того, что он является проповедником баптистов. Я не хочу иметь такого отца и навсегда отрекаюсь от него» [64]. Варианты давления на верующих посредством близких варьировались — от полного разрыва до благожелательного: «Отец, ты заблудился». Именно так называлась публикация обращения красноармейца Т. Малышева к своему отцу, крестьянину поселка Ново-Андреевский Славгородского района, который в 1929 г. вступил в баптистскую общину [65].

    Вездесущий враг

    Поток заметок 1929–1930 гг. демонстрировал также одно из качеств, необходимых для создания образа врага — враг должен был «невесть как расплодиться». Публикации показывали, что враги стремятся противостоять социалистическому строительству не только на стратегических направлениях, но и на всех остальных, проявляя свою активность повсеместно, зачастую в совершенно неожиданных сферах деятельности.

    Школы

    Уже в 1928 г. стало ясно, что враги тянут свои щупальца к школам. Визитной карточкой меннонитов стало создание «тайных школ». В пос. Сергиевка Ключевского района была раскрыта тайная школа под руководством жены меннонитского проповедника Фризена, закрыта баптистская школа в Славгородском районе. В феврале 1929 г., благодаря бдительности родителей-коммунистов Шульц, была вскрыта тайная организация воскресных школ по обучению детей Закону Божьему в селах Пучковского сельского совета Исиль-кульского района [66]. Нападкам регулярно подвергалась и Маргенаусская школа 2-й ступени.

    В Славгороде баптисты проникли в педагогический техникум и городскую школу, завербовав несколько учащихся в общину. В пос. Лозовом Славгородского округа баптисты «напичкивали своих детей религиозным дурманом, заставляя их этот дурман рассказывать детям, не зараженным предрассудками» [67]. Дети баптистов и адвентистов публично отказывались в школах петь «Интерационал», «громко отвечая, что вера и их родители не позволяют этого петь». Выступая в январе 1930 г. на пленум Славгородского окрисполкома, некто Штейнберг предложил создать курсы с антирелигиозным уклоном для учителей — нацмен, так как «почти в каждом поселке имеется по три проповедника разных религиозных общин» [68].

    Выборы

    «Бродячим» сюжетом стало извращение сектантами демократической процедуры перевыборов местных советов. «Так, у сектантов водится обычай в дни перевыборов устраивать свои молитвенные собрания, чтобы отвлечь верующих от перевыборов и навязать им своих кандидатов», — это утверждение «Рабочего пути» с незначительными изменениями было дежурным для темы «Выборы и сектанты». Скандальный, с точки зрения газеты, случай произошел в январе 1929 г. в с. Гаркушино Москаленского района, когда на избирательное собрание «явились 10 кулаков и 15 недолишенных права голоса, главным образом иждивенцы-кулаки и баптистские проповедники. Все кандидаты от партии были провалены, прошли кулацкие кандидаты» [69] «Гаркушинская» история имела свое продолжение: чтобы кулаки-сектанты почувствовали «силу стальных удил пролетарской законности», на проведение работы по организации бедноты округа были брошены 100 рабочих г. Омска.

    Экзотика повседневности

    Большинство заметок, названных здесь «экзотическими», были написаны на темы, которые практически никогда не имели аналогов или повторений в последующих публикациях, но были также весьма функциональны в свете вышеприведенных соображений. Так, летом 1929 г. выяснилось, что «сектанты-духоборы» захватили руководство над футбольным кружком при Омской городской бойне, «вытеснив рабочих» [70]. Чистка омских вузов в мае 1929 г. прошла под лозунгом «Кулак и нэпман, буржуазный профессор, поп и сектант, выстраиваются единым фронтом, чтобы сорвать рост социализма» [71]. Правда, привести примеры проникновения сектантов в вузы оказалось трудно. Только в Омском мединституте был найден студент И. Борисов, освобожденный от военной службы по религиозным убеждениям [72]. Показательной является небольшая заметка в омской газете в феврале 1929 г., которая повествовала об удалении милицией баптисток-портних, «хитростью проникших» на семейный вечер, устроенный профсоюзами в Исиль-куле [73]. Сектанты «пролезали» в партию, пресвитер баптистов занимался рабселькоровской деятельностью, баптистки Ленинска-Омска в 1928–1929 гг. регулярно «просачивались» в женотделы, сектанты-меннониты «пробрались» летом 1929 г. на краевые курсы по переподготовке учителей, баптисты с. Желанное Одесского района замахнулись на прерогативы партии, приняв по халатности райкома участие в чистке партии. Столь необходимая для революционных преобразований истеричность массы нарастала, и вполне оправданным выглядел в декабре 1929 г. вопль-требование рабочих омских пекарен: «Уберите баптистов!» [74].

    Молитвенные дома — штаб-квартира контрреволюции

    Кампания по закрытию молитвенных домов сектантов, развернутая во второй половине 1929 — начале 1930 гг. в г. Славгороде и г. Новосибирске, явилась логичным завершающим этапом в формировании образа врага, демонстрируя одновременно всходы разбросанных зерен ненависти и страха ***.

    Революции стремятся изменить социокультурную кодировку действительности, привычное «чужое» или «старое» неожиданно становится «контрреволюционным». Закрытие молитвенных домов стало продолжением символического порыва к перечеркиванию проклятого прошлого, явлением одного порядка с требованиями о введения летоисчисления не с Рождества Христова, а с первого дня Октябрьской революции, проведении реформы календаря и введении пятидневной недели с днями Маркса, Ленина, Звезды, Серпа, Молота [75]. Переворот на ментальном, психологическом уровне, сочетавшийся со все чаще провоцируемым сверху впадением в массовую истерию, продолжался.

    Сигнал к началу травли в Славгороде дало опубликованное 10 июля 1929 г. в «Степной правде» постановление служащих окрисполкома, горсовета и окрсобеса «покончить с центром реакции, докатывающимся иногда до контрреволюции». В качестве основного контрреволюционного деяния баптистов назывались их собрания: «баптисты за последнее время доходят до того, что поздним вечером собираются и без света о чем-то говорят. О чем они могут говорить в темном помещении? О всем, только не о боге, которым прикрывают свои сборища».

    Еще более «преступным» было объявлено увеличение числа посетителей молитвенного дома. «Учитывая явно контрреволюционную деятельность» баптистов и возмущенные «безобразнейшим, доходящим до наглости, поведением баптистов, целиком направленным на подрыв мероприятий советской власти», советские служащие потребовали расторгнуть договор с баптистами по аренде дома [76]. Судьба дома молитвы, имевшего несчастье символически находиться на стыке улиц «Розы Люксембург» и «Зиновьева», была решена. В этой статье и последующих публикациях авторы газеты создавали мрачный образ молитвенного дома, схожий с избушкой бабы-яги и логовом страшного сказочного людоеда, который наделялся черными сверхъестественными силами: «огромное здание, явно вредное», «паутина, в которую заманиваются простаки», «ловушка капиталистов», «универсальная ловушка для темных и несознательных людей» и т.д. Ряд статей, появившихся в последующие июльские дни, отражал и одновременно раскручивал маховик массовой истерии. После сообщений о прошедшем 9 июля 1929 г. суде над руководителями славгородской баптистской общины [77], из номера в номер публиковались порции «ярости трудящихся», их протесты и требования. Одно перечисление коллективов, вынесших требование закрыть молитвенный дом, могло бы занять страницу.

    Продолжавшаяся неполных три недели кампания прекратилась, как по мановению волшебной палочки, в конце июля 1929 г. Решение должно было пройти по бюрократической лестнице, вершиной которой было бы постановление Сибкрайисполкома, или, в случае протестов баптистов и меннонитов, постановление ВЦИК.

    Дальнейшие публикации «Степной правды» дают основание утверждать, что в сентябре 1929 г. дом молитвы еще не был закрыт. 6 сентября 1929 г. собрания рабочих г. Славгорода требовали «ликвидировать баптистский молитвенный дом», так как в условиях военного конфликта на советско-китайской границей было необходимо разгромить пятую колонну в лице баптистов [78]. Не закрыли его и вплоть до начала 1930 г. — 30 и 31 декабря 1929 г. общие собрания коллективов Славгорода вновь возбудили ходатайство перед городским советом о закрытии молитвенного дома [79]. Назвать конечную дату ликвидации не представляется пока возможным, но закрытие молитвенных домов в Новосибирске в марте 1930 г. подтверждает, что его постигла аналогичная судьба.

    Кампания в Новосибирске как две капли воды похожа на славгородскую. Существовавшие в Новосибирске общины христиан-баптистов, евангельских христиан и адвентистов седьмого дня оказались перед лицом разворачивавшейся против них кампании в середине августа 1929 г. 15 августа горсовет принял решение о расторжении договоров на пользование зданиями с протестантскими конфессиями. В начале января 1930 г. процесс ликвидации получил поддержку «организованных низов» — трудящихся Новосибирска. С 3 по 22 января 1930 г. «Советская Сибирь» публиковала требования рабочих и служащих закрыть в городе все церкви, молитвенные дома и, на волне революционного сознания, пивные. Трудящиеся неожиданно осознали крайнюю несовместимость «нового» и «старого»: Старокладбищенской церкви и сада совторгслужащих, баптистского и адвентистского молельного домов со штабом СибВО и домом Красной Армии. Это «чудовищное соседство» добавляло пыла в их требования.

    7 февраля 1930 г. Сибкрайисполком постановил, «учитывая массовое ходатайство граждан Новосибирска …не менее 50.000 человек, а также крайний недостаток помещений для культурно — просветительной работы», ликвидировать молитвенные здания «сектантских» общин, передав их горсовету. В тот же день Новосибирским окрисполкомом было одобрено решение горсовета о сносе часовни на Красном проспекте.

    Причины кампании

    Произведенный анализ публикаций с полным основанием позволяет утверждать, что в основе «антисектантской» кампании конца 1920-х годов лежали, по меньшей мере, три главные причины. Во-первых, в 1928–1929 гг. у руководства партии сформировалось убеждение, что русская православная церковь более не является, не смотря на значительное число сохранившихся приходов и верующих, серьезным противником «новой революции». Отсюда в газеты перекочевал ряд стандартных утверждений: православные священники ленивы, неизобретательны, безнадежно проигрывают состязание в идеологической борьбе. Совсем иное — сектантство. Сектант более гибок, опытен, хитер, популярен. В возродившихся в конце 1920-х годов диспутах православные священники всегда — в изложении авторов репортажей — были беспомощны, зато «куда мудрее, подготовленней и слащавее были оппоненты-баптисты». Соответственно и «сектантские организации» расценивались как более гибкие, изворотливые в сравнению с русской православной церковью [80].

    В выдвижении «сектантов» на первый план сыграло свою роль и то, что большинство антирелигиозных мероприятий периода нэпа, за исключением административных, давали минимальный эффект. Для оживления антирелигиозной борьбы нужен был сильный стимул — такой, как образ злобного врага. Православные священники, по мнению кукловодов кампании, на эту роль в своей массе уже не годились.

    Во-вторых, «сектантство» фундировало сталинский тезис об усилении классовой борьбы по мере продвижения к социализму. В соответствии с марксистской ортодоксией усиление активности классового врага должно было сопровождаться и активизацией идеологического наступления на социализм. «Сектанты» как нельзя лучше подходили на роль идеологов кулачества, «рупора классового врага». «Безбожникам» была поставлена задача увязать антирелигиозную пропаганду с политикой и показать, «чьи классовые интересы обслуживают в СССР религиозные организации» [81]. То, что в «религиозные организации» вкладывалась прежде всего «сектантская» начинка, хорошо демонстрирует майское 1929 г. постановление ЦК ВКП (б) об укреплении партийного руководства культурной работой профсоюзов, которые ЦК пыталось использовать в качестве одного из рычагов антирелигиозной борьбы. Его 4-й пункт гласил: «В связи с обострением классовой борьбы и активными попытками кулацко-нэпмановских элементов профсоюзы должны развернуть усиленную борьбу с религиозными течениями, в частности, с сектантством» [82].

    В третьих, «сектантство» расценивалось как носитель альтернативы строительству социализма. «Под религиозным флагом преподносится программа, отвечающая на все вопросы современности, но программа не наша, программа капиталистических, реставраторских групп», — писал в мае 1929 г. «Рабочий путь» [83]. «Сектанты» выступали в глазах большевиков в роли извратителей, а, как известно, еретик более опасен.

    Не последнюю роль сыграли «сектантские» кооперативы и артели, выступавшие убедительным доказательством, в том числе и для части большевиков во главе с В.Д. Бонч-Бруевичем, «что к коммунизму можно прийти разными путями» [84]. Неприемлемым было и исповедание «сектантами» гуманизма. «По учению Евангелия есть только две заповеди Любви. Все, что не согласуется с этими заповедями — грех … Баптисты придерживаются признания верховной ценности и достоинства всякой человеческой личности», — утверждал «Баптист», центральный орган Всероссийского союза баптистов [85]. «Все зло не в капитализме, не в экономическом неравенстве, а в испорченном человеческом сердце»,— вторил «Голос истины» адвентистов [86].

    Контрреволюцией чистой воды выглядели моления баптистов за «пострадавших за слово Божие», «за заключенных в темницы» (как это делало руководители сибирских баптистов Ананьев и Куксенко [87]), отказ делить «божьих детей» на кулаков, середняков и бедняков [88], пользоваться в колхозах имуществом раскулаченных, так как это «воровство», заявления о том, «без Христа идти некуда, что без религии люди становятся зверям подобны», утверждения, что «пролетариат ведет борьбу с воображаемым врагом» [89].

    Без понимания того, что большевики разглядели в «сектантах» серьезного конкурента, непонятна постоянная тема антисектантских публикаций, живописующая якобы «аналогичные» партийным методы «сектантской» работы. Параллели проводились везде: баптистские «агитпропы», сектантские «социалистические» соревнования (немало перьев было сломано на тему соревнования баптистов Омска и Северного Кавказа), баптисткие чистки, циркулярные письма, «религиозные клубы» среди рабочих, празднование вместо 8 марта праздника «жен-мироносиц», пение вместо «Интернационала» — «Никто не даст нам избавленья, лишь бог спасет своей рукой», «Христомолы» вместо комсомола, изучение Маркса-Ленина, «чтобы бить нас нашим же оружием», евангелизация СССР в противовес коллективизации и индустриализации, вместо социалистических городов — город Евангельск и.т.д. Только этой своеобразной «ревностью» может быть объяснена рьяность, с которой громились меннонитские кооперативы или коммуны толстовцев.

    Как это заметно из резко сократившихся антирелигиозных публикаций в газетах, а также согласно партийным документам и документам Сибирского краевого совета СВБ, во второй половине 1930 г. в Сибири «антирелигиозная работа ослабла и организация безбожников была в состоянии развала» [90]. Эта пертурбация поддается только одному объяснению: массовое закрытие молитвенных домов и церквей, репрессии над «церковниками» (по данным крайсовета СВБ, к июню 1930 г. было привлечено к судебной ответственности около 50% «всех попов» [91]) и сворачивание активности общин расценивались на местах «как сигнал к демобилизации на антирелигиозном фронте». Идеологическая кампания по созданию образа врага была закончена. Логично встает вопрос о том, насколько данный образ был внедрен в массовое сознание.

    Один из российских историков предложил оценивать долгосрочные последствия русской революции по наличию в обществе «бацилл» революционаризма, подразумевая под ними склонность решать все проблемы насилием, а также заряд демагогии и ортодоксии [92]. В этом отношении плоды, привнесенные долгосрочной политикой ненависти в отношении свободных церквей, оказались в российском обществе чрезвычайно живучими. В массовом сознании движение протестантских церквей по-прежнему оценивается достаточно негативно, причем преобладают стереотипы образца 1920-х — 1930-х годов. Можно говорить о сложившейся парадоксальной ситуации, когда русская православная церковь в ходе конкуренции, развернувшейся между ней и протестантскими конфессиями, с успехом использует наработки большевиков.

    Примечания:

    * В отечественной историографии для обозначения совокупности протестантских церквей традиционно используется носящий негативную смысловую нагрузку термин «сектантство» и его производные. Применяемое нами понятие «свободные церкви» является калькой с используемого в немецкой историографии термина «Freikirchen». К этому термину близка дефиниция, которую в 1920-е годы использовали сами верующие: «свободоверческие общины».

    ** С 25 января 1930 г. — «Колхозная правда».

    *** Омск, третий центр «сектантства», остался вне кампании, т.к. омское руководство опередило события — без пропагандистской шумихи в марте 1928 г. был расторгнут договор омского горсовета с баптисткой общиной, якобы нарушавшей порядок пользования молитвенным домом, 11 июля 1929 г. президиум Сибирского крайисполкома принял решение о закрытии молитвенного дома баптистов в с. Усово Омского округа. Зато аналогичная акция была предпринята в январе 1930 г. в г. Щегловске (Кемерово).

    1. ЦДНИОО, ф.19, оп.1, д.49, л.21. В докладе «О развитии сектантства и состоянии антирелигиозной пропаганды в Омской губернии» по состоянию на 7 мая 1925 г. приводится более высокая совокупная численность баптистов, евангельских христиан, меннонитов, адвентистов седьмого дня и молокан — 16 931 человек. // ГАНО, ф.п.2, оп.1, д.948, л.32 
    2. Рабочий путь, 1929, 11 августа, №181
    3. Долотов А. Сектантство в Сибири // Критика религиозного сектантства (опыт изучения религиозного сектантства в 20-х — начале 30-х годов). М, 1974, с.104; Аналогичную цифру по состоянию на 1929 г. — «свыше 30 тыс. сектантов» — приводит и И. Д. Эйнгорн. См. Очерки истории религии и атеизма в Сибири. 1917–1937. Томск, С.127.
    4. См. Савин А. И. Советская власть и христианские секты: к истории одной антирелигиозной кампании в Сибири в 1922–1923 гг. // Социокультурное развитие Сибири XVII–XX вв. Бахрушинские чтения 1996 г. Новосибирск, 1998, С.91–100. Он же. К вопросу о политике сибирских властей в отношении сектантов в начале 1920-х гг. // Проблемы истории местного управления Сибири конца XVI — начала XX веков. Материалы четвертой региональной научной конференции 11–12 ноября 1999 г. Новосибирск, 1999, С.274–278.
    5. Plaggenborg Stefan. Revolutionskultur. Beitrage zur Geschichte Osteuropas, Bohlau, 1996, Band 21, S.173 
    6. Булдаков В. Красная смута. Природа и последствия революционного насилия. М, 1997, с.25 
    7. Поповские и сектантские обители наполняют вредители // Степная правда, 1928, 22 декабря, №265 
    8. Рабочий путь, 1929, 19 ноября, №264 
    9. Что прикрывается религиозной проповедью // Степная правда, 1928, 23 октября, №216 
    10. Как сектанты поддерживают кулачество // Степная правда, 1928, 16 сентября, №185 
    11. Комсомол объявил хозяйственно-культурный поход в деревню // Степная правда, 1928, 7 октября, №203.
    12. Во имя Христа Распятого // Степная правда, 1928, 22 ноября, №239; На штурм классового врага, прикрывающегося крестом и евангелием // Степная правда, 1928, 12 сентября, №181 
    13. Ново-Омские спекулянты хлебом // Рабочий путь, 1929, 14 апреля, №84 
    14. Усовские кулаки — крупные держатели хлеба // Рабочий путь, 1929, 28 июня, №144 
    15. Создание семфондов — это сейчас самое важное // Колхозная правда, 1930, 11 февраля, №40 
    16. Рабочий путь, 1929, 22 февраля, №44 
    17. См. к примеру: в «Советской Сибири» за 1930 год — 10 января, №8; 24 января №19; 4 февраля; 21 февраля; 27 февраля. В «Степной правде» за 1930 г. — 1 февраля, №31; 11 февраля №40; 11 марта №64; 25 марта №74; 11 апреля №86; 12 апреля №87; 18 апреля №94.
    18. Бухарин Н. И. Текущие задачи комсомола. Доклад на VIII Всесоюзном съезде ВЛКСМ, 6 мая 1928 г. // Бухарин Н. И. Путь к социализму. Новосибирск, 1990, С.302 
    19. На штурм классового … // Степная правда, 1928, 12 сентября, №181 
    20. Степная правда, 1928, 14 декабря, №258 
    21. Рабочий путь, 1929, 28 мая, №119; 31 мая, №121 
    22. Там же, 31 мая, №121 
    23. Неугомонный не дремлет враг // Степная правда, 1928, 10 октября, №205 
    24. Степная правда, 1929, 1 июня, №125 
    25. Там же, 10 августа, №181 
    26. Шаламов В. Колымские рассказы. М., 1989, с.325 
    27. Ловцы душ// Рабочий путь, 1929, 5 октября, №228 
    28. Cм. Самосудов В. М. Большой террор в Омском Прииртышье. 1937–1938. Омск, 1998; Папков С. А. Сталинский террор в Сибири в 1928–1941 гг. Новосибирск, 1997, С. 221 
    29. Der Landmann, 1928, 1 декабря, №94 
    30. В с. Лудорвае, недалеко от г.Ижевска (Вотская автономная область) «по почину кулаков» были якобы выпороты 300 крестьян-бедняков. См. к примеру: Степная правда, 1928, №206, 11 октября. В Розендаме, Немецкая АССР, в 1929 г. прошел процесс над группой из 12 кулаков, якобы перепоровших 85 человек, несколько из которых было запорото насмерть. См. Степная правда, 1929, №186, 16 августа. Группа кулаков под руководством патера Иосифа Кельша якобы все 1920-е годы терроризировала бедноту сел Погрелово, Ней-Мариновка, Ясная Поляна и Андреасфельд Донецкого округа. См. Рейнмарус А., Фризен Г. Под гнетом религии. Немцы-колонисты в СССР и их религиозные организации. М-Л, 1931, С. 113–114.
    31. Крест и евангелие — очаг контрреволюции // Степная правда, 1929, 22 августа, №191 
    32. Там же.
    33. Нет пощады кулакам-террористам // Степная правда, 1929, 5 ноября, №256 
    34. Черные рясы в союзе с кулачеством ведут борьбу против коллективизации//Колхозная правда, 1930, 21 февраля, №49 
    35. Трудящиеся не потерпят зловредной деятельности проповедников // Степная правда, 1929, 31 декабря, №310.
    36. Рабочий путь, 1929, 10 марта, №58 
    37. Баптистский поп на советском паровозе // Рабочий путь, 1929, 27 октября, №247 
    38. Там, где зевает комсомол // Степная правда, 1928, 17 октября, №211 
    39. Возлюбим друг друга // Степная правда, 1928, 23 октября, №216.
    40. Степная правда, 1928, 10 ноября, №229 
    41. Ловцы душ // Рабочий путь, 1929, 5 октября, №228 
    42. Баптисты плодят венериков // Степная правда, 1929, 10 августа, №181 
    43. Поповские и сектантские обители…
    44. Степная правда, 1928, 23 августа, №160 
    45. На штурм классового…
    46. В баптистском логове // Рабочий путь, 1929, 18 мая, №111 
    47. Нахлебники господа бога // Рабочий путь, 1929, 14 апреля, №84 
    48. В баптистском логове…
    49. Советская Сибирь, 1930, 14 января, №11 
    50. Нахлебники господа бога…
    51. Воинствующие бездействовали // Рабочий путь, 1929, 5 ноября, №254 
    52. Рабочий путь, 1929, 22 ноября, №267 
    53. Критика П. Майского на книгу В.Д. Бонч-Бруевича «Кривое зеркало сектантства», издательство «Безбожник», 1929 // Советская Сибирь, 1930, 30 января, №24 
    54. Баптисты за работой // Степная правда, 1928, 8 июля, №126 
    55. Антирелигиозники в баптистской деревне // Рабочий путь, 1929, 17 июля, №160 
    56. Степная правда, 1929, 26 июля, №170 
    57. Кулакам и спекулянтам нет места в Красной армии // Рабочий путь, 1929, 10 июля, №154.
    58. Рабочий путь, 1929, 17 августа, №186 
    59. Колхозная правда, 1930, №87, 9 апреля
    60. См. Сектанты в трудчастях. Сборник. M. 1930; Красильников С. А. На изломах социальной структуры. Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917&nbsp— конец 1930-х годов). Учебное пособие, Новосибирск, 1998.
    61. Религиозные убеждения не могут служить оправданием дезертирства // Степная правда, 1929, 4 июля, №.151 
    62. За что судят Моторенко // Рабочий путь, 1929, 9 июня, №130 
    63. Не пускать классового врага в Красную Армию // Степная правда, 1929, 25 августа, №194 
    64. Степная правда, 1929, 25 декабря, №204 
    65. Там же, 24 декабря, №203 
    66. Сектанты против мероприятий партии и правительства // Рабочий путь, 1929, 22 февраля, №44 
    67. Баптизм просачивается в школы // Степная правда, 1928, 17 ноября, №235 
    68. Степная правда, 1929, 11 января, №11 
    69. Неслыханный случай срыва избирательного собрания кулаками // Рабочий путь, 1929, 27 января, №22 
    70. Рабочий путь, 1929, 2 июля, №147 
    71. Там же, 19 мая, №112 
    72. Лишенцев вон // Рабочий путь, 1929, 7 февраля, №31 
    73. Не по адресу // Рабочий путь, 1929, 14 февраля, №37 
    74. Рабочий путь, 1929, 1 декабря, №275 
    75. Советская Сибирь, 1930, 4 января, №4, 18 января, №15 
    76. Долой молитвенные дома баптистов // Степная правда, 1929, 10 июля, №156; Не допустим разгула сектантства // 11 июля, №157; Классовый враг под прикрытие креста // 18 июля, №163; Ждем решения горсовета // 19 июля, №164; Закрыть все молитвенные дома // 24 июля №168 
    77. Степная правда, 1929, 11 июля, №157 
    78. Степная правда, 1929, 6 сентября, №203 
    79. Месяцем ранее Славгородский горсовет расторгнул договоры на пользование молельными домами с общинами евангельских христиан и католиков. См.: Белковец Л. П. Большой террор и судьбы немецкой деревни в Сибири (конец 1920-х — 1930-е годы). Москва, 1995, С.35.
    80. Как сектанты поддерживают кулачество // Степная правда, 1928, 16 сентября, №185 
    81. Об одном слабом участке работы // Рабочий путь, 1929, 13 июня, №133 
    82. Рабочий путь, 1929, 24 мая, №116 
    83. Морда классового врага смотрит из-за кулис церкви // Рабочий путь, 1929, 26 мая, №118 
    84. Эткинд А. Русские секты и советский коммунизм: проект Владимира Бонч-Бруевича // Минувшее. Т. 2 0. Цит. по: Булдаков В. Красная… С.265 
    85. Баптист, 1928, №2. С.27; №12. C.5 
    86. Голос истины, 1928, №1, С.16 
    87. Молчание золото // Степная правда, 1928, 27 ноября, №243 
    88. Баптисты в Колбасино выработали свой план перевыборов в советы // Степная правда, 1928, 8 декабря, №253 
    89. Диспут в Украинке // Рабочий путь, 1929, 7 февраля, №31.
    90. ГАНО, ф.п.3, оп.3, д.332, л.21 
    91. Там же, л.30. Информационная записка №5 Крайсовета СВБ в Сибкрайком ЦК ВКП (б), 25.06.1930 г., автор — инструктор Явельберг.
    92. Булдаков В. Красная…, С.257.[4]

    Религиозные организации немецкой молодежи в Сибири в 1920-е годы
    Деннингхаус В., Савин А.И.

    Печатный аналог: Деннингхаус В., Савин А.И. Религиозные организации немецкой молодежи в Сибири в 1920-е годы // Институты гражданского общества в Сибири (XX — начало XXI в.). / Отв. ред. В. И. Шишкин. Вып. 2. Новосибирск, 2011. С. 119–135. PDF, 998 Кб.

    Придя к власти в многонациональной и поликонфессиональной стране, большевики скоро убедились в том, что «человеческий материал капиталистической эпохи», с которым им предстояло иметь дело, в крайней степени неоднороден и тяжело поддается обработке, и только «пролетарского принуждения во всех его формах» отнюдь недостаточно, чтобы выработать из него, по словам Н. И. Бухарина, «коммунистическое человечество». Но по крайней мере большевики полагали, что на одну из групп послереволюционного общества они могут положиться в большей степени, чем на все остальные — на молодежь, еще не отравленную «ядом капитализма».

    В 1926 г. в РСФСР проживало свыше 20 млн. юношей и девушек в возрасте от 15 до 24 лет, что составляло около 25% населения республики. Если же учитывать возрастные группы от 10 до 14 лет и от 25 до 29 лет, то к молодежи относилось около 40% всего населения Советской России [1]. Не в последнюю очередь причиной такого «омолаживания» страны стали драматические изменения структуры населения, обусловленные мировой и гражданской войнами. «Детям Октябрьской революции» было «предначертано» жить при коммунизме. По крайней мере, им это обещали руководители коммунистической партии, сделав заложниками своих идей. Молодежь не должна была сомневаться в правильности политики, проводимой руководством РКП(б)/ВКП(б), ей предназначалось расти беззаветно преданной революционным и коммунистическим идеалам. Не случайно молодежь действительно сыграла выдающуюся роль в революции и гражданской войне, коллективизации и индустриализации [2].

    Однако отнюдь не вся молодежь с одобрением восприняла утрату обществом традиционных ценностей, развал семьи и лихорадочные метания новой пролетарской культуры. В 1920-е годы в стране наблюдался рост деятельности различных по своей организационной структуре, политическим и нравственным основаниям детских и юношеских некоммунистических организаций. Активно заявили о себе молодежные общественные образования, использовавшие формы и методы работы скаутского движения, такие как дружины красных скаутов, Российская организация юных разведчиков и др. [3]. Несмотря на поддержку этих организаций руководством Наркомпроса, Наркомздрава и Всевобуча, попытка создать «красный скаутинг» не увенчалась успехом, во многом из-за нежелания скаутских организаторов выполнять обязанности «комиссаров». В результате уже II съезд РКСМ, состоявшийся в октябре 1919 г., высказался за ликвидацию скаутских организаций как системы «чисто буржуазной не только физического, но и духовного воспитания молодежи» [4].

    фотоАнтирелигиозный плакат
    (Д.Моор, 1928)

    Но если формы и методы «скаутинга» позднее были тем не менее с успехом использованы в работе среди «детей пролетариата», то организации молодежи, носившие религиозный характер, традиционно вызывали крайнее недовольство и враждебность большевиков. Между тем в РСФСР и СССР в первое послереволюционное десятилетие легально или полулегально был создан и функционировал целый ряд религиозных молодежных организаций: «Христовы цветочки», «Церковные юные разведчики», «Союз детей и молодежи» — под эгидой Русской православной церкви, «Святые розы», «Молодой ружанец» и «Мариенкиндер» — среди католической молодежи, так называемый «Бапсомол» — среди баптистов, «Менсомол» — среди меннонитов, а также молодежные группы лютеран, евангельских христиан, адвентистов седьмого дня и сионистские объединения типа «Цейре-Цион», «Маккаби», «Геховер» и «Гехолуц» [5].

    28 декабря 1918 г. заместитель председателя ВЧК. Я. Х. Петерс и зав. Секретным отделом М. Я. Лацис от имени Президиума ВЧК потребовали от всех чрезвычайных комиссий закрыть все местные отделения Всемирного союза христианской молодежи [6], конфисковать его средства и имущество. Руководство ВЧК мотивировало свое решение «крайне вредной» деятельностью союза, существовавшего на средства американского капитала, «в деле воспитания детей и другой пропаганды» [7]. Очевидно, это было одно из первых, но далеко не последнее решение органов пролетарской диктатуры, нацеленное на борьбу с религиозными организациями молодежи.

    Активизация административного подхода к борьбе с некоммунистическими, в том числе религиозными организациями молодежи, пришлась на начало 1922 г. и очевидно была связана с попыткой со стороны ЦК РКСМ устранить или ослабить идеологических конкурентов пионерского движения, находившегося в этот момент в стадии становления. 4 января 1922 г. бюро ЦК РКСМ на своем заседании под председательством П. И. Смородина приняло решение «Считать необходимым создание при ВЧК специального органа с представителем от ЦК РКСМ для наблюдения за некоммунистическими организациями молодежи» [8]. Спустя четыре дня ЦК РКСМ обратилось с просьбой к Оргбюро ЦК РКП(б) поставить на обсуждение вопрос о создании при ВЧК отделения по борьбе с некоммунистическими организациями молодежи. Президиум ВЧК отреагировал незамедлительно: 13 февраля 1922 г. им было принято решение «согласиться на предложение ЦК Союза молодежи в том смысле, что на помощника начальника Секретного отдела возлагается ведать специально делами молодежи, для чего ему поручается войти в тесную связь с ЦК РКСМ, получая от них нужную информацию и используя их для агентурных целей, информируя их в свою очередь о материалах, имеющихся в Секретном отделе ВЧК» [9].

    16 февраля 1922 г. ЦК РКСМ утвердил циркуляр «О некоммунистических организациях молодежи», в котором в том числе констатировал:

    «Опасность со стороны некоммунистических организаций взрослых и молодежи сейчас невелика. Однако некоторая почва для их работы — ухудшение экономического положения рабочей молодежи, влияние мелкобуржуазной стихии, тяжелое положение в РКСМ — безусловно налицо. Поэтому союз должен зорко следить за своими противниками и быть готовым к борьбе, если она понадобится».

    ЦК РКСМ рекомендовал местным организациям в первую очередь «наладить информационную связь с органами ГПУ», но «не брать на себя никаких чекистских функций, участвуя однако через парткомы в обсуждении мер, принимаемых против некоммунистических организаций молодежи» [10].

    К концу 1922 г., накопив определенный фактический материал, ЦК РКСМ в своем «Письме № 3 о некоммунистических организациях» уже дал местным комсомольским организациям более детальные инструкции о тактике в отношении «антисоветских молодежных группировок». В отношении религиозных организаций они сводились к следующему: «а) недопущение в ряды этих организаций молодежи моложе 18 лет; б) запрещение священнослужителям различных религиозных культов занимать выборные должности; в) постоянная материальная изоляция (стоимость помещения, переписки, запрещать сборы и концерты и т. д.); г) возбуждать преследование в административном порядке за агитацию против армии, Всеобуча, уплаты государственных повинностей и т. д. д) кружки регистрировать в отделах управления, объединений не допускать; е) просить ЦК РКП поручить тт. Степанову и Бонч-Бруевичу написать брошюры; ж) устройство диспутов и антирелигиозных кружков» [11].

    Особенное беспокойство у руководства партии и комсомола вызывали религиозные организации национальных меньшинств, в том числе российских немцев. Для этого у них были все основания: высокий уровень религиозности был одной из характерных черт культуры немцев. Вера и религиозное мировоззрение традиционно оказывали большое влияние на их этические, общественно-политические и социальные взгляды. В условиях политики секуляризации, активно осуществлявшейся коммунистическим режимом, старшее поколение немцев предпринимало все возможное, чтобы сохранить свои верования и традиции и обеспечить их восприятие и усвоение молодежью.

    Настоящая работа имеет своей целью осветить в широком контексте основные направления и условия деятельности религиозных организаций немецкой молодежи Сибири в 1920-е годы [12]. Прежде всего необходимо отметить, что существовало два главных типа молодежных религиозных организаций немцев — образовательные и досуговые. Задачей образовательных организаций, которые как правило действовали полулегально, было религиозное образование детей и юношества, подготовка их к обрядам конфирмации у лютеран и католиков и крещения — у меннонитов и баптистов. Досуговые организации, действовавшие открыто, представляли собой хоровые, музыкальные, драматические и спортивные объединения, основным содержанием деятельности которых было религиозное воспитание. Первый секретарь ЦК ВЛКСМ. Н. П. Чаплин, характеризуя в мае 1927 г. формы и методы работы церковных деятелей в немецкой деревне, образно заметил: «Проповедники, собирая по воскресеньям молодежь, сухие библейские сказки чередуют с игрой в крокет и кегли» [13]. Таким образом, оба типа организаций органично дополняли друг друга, руководство ими осуществлялось церковными или общинными деятелями, а их членами зачастую были одни и те же молоды люди.

    Появление многочисленных «мещанскиx, спортивныx, культурныx и клерикальных организаций», находившихся под руководством и влиянием «националистически настроенных интеллигентов» или «кулацких элементов» являлось реальной силой, противоборствующей распространению коммунистических идей в немецкой деревне. «Борьба с этими организациями должна быть начата сейчас, — призывало ЦБ немсекций при ЦК РЛКСМ, через разложение их изнутри и противопоставление им организуемых [комсомольцами — В. Д., А. С.] кружков, инициативных или содействующих групп» [14]. Перед комсомольскими ячейками была поставлена задача обеспечения регулирования пробудившейся активности немецкой молодежи, введения ее «в русло политической работы» под непосредственным руководством партии и комсомола и вовлечения в ряды ЛКСМ [15].

    Вопрос о внешкольном групповом религиозном образовании и воспитании детей затрагивал интересы всех конфессий, представленных немецкими общинами Сибири. В связи с усилением государственного контроля над школьным образованием религиозное преподавание в 1920-е годы активно вытеснялось из школы, что заставляло общины возлагать все большую надежду на внешкольные формы работы с детьми.

    Главным вопросом для всех конфессий был вопрос о подготовке детей к вступлению в общину путем принятию крещения у меннонитов и баптистов и конфирмации у лютеран и католиков. Советское законодательство 1920-х готов запрещало и преследовало в уголовном порядке (ст. 122 УК РСФСР) групповое преподавание религии детям. Однако отдельные конфессии иногда добивались разрешения на проведение групповых занятий с детьми. Самым известным исключением из закона стало разрешении преподавания вероучения в мусульманских школах.

    Первыми из немцев разрешения на проведение групповой подготовки молодежи к крещению получили меннониты. 23 мая 1924 г. уполномоченные меннонитских общин обратились в ЦИК СССР с ходатайством о расширении религиозных свобод, в котором в частности утверждали, что «запрещение преподавания религиозного учения детям равносильно роспуску меннонитов как религиозных общин» [16]. 22 ноября 1924 г., заслушав доклад П. Г. Смидовича о сектантстве, Комиссия по отделению церкви от государства при ЦК РКП(б) постановила «на поданное во ВЦИК заявление меннонитов поручить товарищу Смидовичу ответить, что им разрешается подготовка к конфирмации детей, достигших восемнадцатилетнего возраста и что открытие богословских курсов разрешается на общем основании» [17]. Однако разрешение готовить детей к конфирмации только по достижению ими восемнадцати лет не могло удовлетворить меннонитов.

    В январе 1925 г. Всесоюзный съезд меннонитских общин подал в адрес ВЦИК на имя М. И. Калинина декларацию, первым пунктом которой было требование права устраивать религиозные собрания и собеседования в молитвенных и частных домах, как для взрослых, так и для детей. Помимо этого, меннониты добивались права организовывать для детей и молодежи «всякого рода собрания религиозного характера, хоры, преподавания закона Божьего и преподавания вероучения», а также возможности устраивать для детей меннонитов, находящихся в детдомах, воспитание «христианского характера» [18]. Все эти решения были приняты съездом меннонитов вопреки ясно выраженным пожеланиям властей, о которых меннониты были проинформированы заблаговременно. Комиссия по отделению церкви от государства при ЦК РКП(б), давая 1 ноября 1924 г. разрешение на созыв съезда, поручила секретарю комиссии, начальнику 6-го отделения СО ОГПУ. Е. А. Тучкову «озаботиться» подготовкой съезда и «снять с повестки дня вопрос о юношеских кружках» [19].

    Выдвигая свои требования, съезд меннонитов фактически стремился легализовать ситуацию, сложившуюся в меннонитских колониях в области группового внешкольного религиозного обучения детей и защитить своих проповедников от возможных уголовных преследований. Так, основными формами работы проповедников с молодежью в Сибири были регулярные религиозные собрания, хоровые кружки и постановка спектаклей на религиозные темы. В течение 1925–1926 гг. большинство меннонитских молодежных объединений в Славгородском и Омском округах в целях «недопущения безбожной культуры» возглавлялись проповедниками. Так, в с. Гальбштадт Славгородского района под руководством проповедника Левена работал хоровой кружок в составе 25 человек, проводивший занятия три раза в неделю, а в доме проповедника Пеннера каждое воскресенье собирались детские собрания, на которых присутствовали все дети поселка. В с. Чертеж действовали хоровой и библейский кружки. Всего зимой 1925–1926 гг. среди меннонитской молодежи Сибири работало около 80 хоровых, по изучению Библии и драматических кружков, «развертывавших свою работу через голову и против комсомола» [20].

    Решение по поводу декларации меннонитского съезда принимала специальная комиссия по работе среди меннонитов при Агитпропе ЦК РКП(б) во главе с Е. М. Ярославским, А. К. Аболиным, П. А. Красиковым, К. А. Поповым и С. М. Диманштейном. Отклонив все требования меннонитов, 28 октября 1925 г. она потребовала «учитывая наличие в меннонитских колониях разного рода групп молодежи, объединенных на религиозной основе в спортивные и другие организации», усилить работу среди молодежи. Существующие «в меннонитских колониях культурно-просветительные и спортивные организации» рекомендовалось «реорганизовать и присоединить таковые ко всеобщей сети политико-просветительных учреждений на селе, приняв меры к оживлению работы последних» [21].

    Сильный рост культурной и политической активности немецкой молодежи, неподконтрольный РКСМ и выражавшийся в регулярном увеличении членов религиозных организаций молодежи, в частности «менсомола» и «бапсомола», вынуждал руководство комсомола перестраивать свою работу [22]. Нападки на духовенство и религию заменялись в немецкой деревне во второй половине 1920-х годов распространением научного антирелигиозного мировоззрения с применением технических средств — кино и радио [23]. Был сделан упор на проведение сельскохозяйственных и медицинских лекций и организацию общего культурного досуга молодежи. ЦК комсомола разъяснял своем активу, что главной задачей антирелигиозной пропаганды является вооружение молодежи естественнонаучными знаниями:

    «Ни на одну минуту не нужно забывать, что в условиях повышенной чуткости и чувствительности [нацмен — В. Д., А. С.] ко всему идущему в разрез с установившимися традициями и предрассудками, каждый неосторожный шаг в антирелигиозной работе будет рассматриваться как покушение на национальные права […] Такая особенность делает антирелигиозную работу в нацменовской деревне делом еще более трудным и сложным, чем в русской […]» [24].

    Секретарь немсекций при ЦК ЛКСМУ Готвальд заявлял: «Я против того, чтобы вести прямую антирелигиозную пропаганду […]» [25].

    Состоявшееся в феврале 1926 г. совещание ЦК РЛКСМ, посвященное работе среди немецкой молодежи, констатировало рост «антикоммунистической» активности в немецкой деревне и «чрезвычайно слабое влияние РЛКСМ на немецкую молодежь» [26]. В то же время, по оценкам комсомольского руководства с мест, активизация молодежи в немецкой деревне была далека от каких-либо политических целей: «Эту активность можно определить как аполитичную. Молодежь просто желает как-нибудь проявить себя […] Тяга в комсомол отсутствует, молодежь боится названия „коммунист“ и далека от того, чтобы иметь желание организоваться непосредственно в ячейку комсомола. Она имеет огромное желание организоваться в спорт[ивный], драм[атический], хор[овой] и другие кружки, создать избу-читальню, культпросвет и т.д. Но все это с одной лишь целью: удовлетворить свои культурные и компанейские потребности […]» [27]. Но и «аполитичность» немецких колонистов, по мнению руководства РЛКСМ, несла в себе опасность роста активности молодежи помимо влияния комсомола и использования ее в интересах «националистических элементов» [28].

    Одной из важнейших форм борьбы с некоммунистическими организациями немецкой молодежи, по мнению ЦК, должно было явиться «умение связать наши задачи политико-воспитательной работы с культурно-просветительной и увеселительной работой среди массы деревенской молодежи» [29]. Для «перетягивания» молодежи на сторону ЛКСМ предполагалось задействовать все культурно-просветительные силы немецкой деревни: учителей, работников изб-читален, агрономов и т.д. [30]. Особый упор был сделан на учительство, в частности, в деле подготовки и организации «различных развлечений» [31]. «Для борьбы с антикоммунистическим и религиозным влиянием на немецкую молодежь, — отмечалось в отчете немсекции ЦК ЛКСМУ в декабре 1926 г., — необходимо разработать мероприятия по увеличению элементов массовой и культпросветработы среди немецкой молодежи, провести широкую естественно-научную пропаганду и привлечь к этой работе, под руководством ячеек ЛКСМ, все культурные силы села» [32].

    В соответствии с программой ЦБ немсекции при ЛКСМ, охват растущей общественной активности немецкой молодежи под руководством должен был проводиться по трем направлениям:

    1. проведение беспартийных конференций и общесельских собраний;
    2. организация спортивных, музыкальных, драматических кружков, разного рода «культурно-увеселительных пунктов» для проведения спектаклей и различных игр;
    3. привлечение представителей юного поколения к работе в общественно-воспитательных и культурно-просветительных объединениях при избах-читальнях, в школах-передвижках и т.д. [33].

    «Существование […] некоммунистических и антикоммунистических организаций молодежи, — констатировало руководство ЦБ немсекций при ЦК ВЛКСМ, — каковые конкурируют с нашим комсомолом, ведут под руководством духовенства и кулачества «борьбу за. молодежь» — ставит нас перед задачей лучше, чем где либо, суметь связать наши задачи политвоспитания с вопросами культурно-просветительной и увеселительной работы среди масс крестьянской молодежи» [34].

    Член ЦБ немсекций Менка, по этому поводу заметил следующее

    «Мы должны политически завоевать нем[ецкую] колонию путем организации комсомольских ячеек, подготавливая почву для партии. Мы можем охватить молодежь через вечеринки. Мы их должны окомсомолить» [35].

    В общем контексте ущемления религиозных свобод ужесточение контроля со стороны властей за молодежными организациями все болезненнее воспринимались меннонитами Сибири. Впрочем, последние до определенного момента не теряли надежды на возможность компромисса. Состоявшийся 17 августа 1926 г. в с. Гришковка съезд меннонитских общин Славгородского округа в лице своего представителя И. Дирксена обратился в Славгородский административный отдел с пространной «Пояснительной записью», в которой меннониты в очередной раз попытались, с одной стороны, продемонстрировать властям свою лояльность, с другой — четко выразили свою решимость «отправлять дело веры по своему усмотрению и обычаям» [36].

    Непосредственной причиной для подачи записки стали гонения на общины со стороны Славгородского административного отдела, выразившиеся в отбирании письменного обязательства у меннонитских проповедников, в соответствии с которым последние подлежали отдаче под суд за «допущение в их местностях преследующих религиозные цели школ, кружков, хоров, музыки и т.д.» [37].

    Центральной темой «Меморандума Дирксена» стала тема внешкольного религиозного образования и воспитания детей. Документ настолько характерен для позиции меннонитов в данном вопросе, что заслуживает частичного цитирования:

    «Отделение школы от церкви лишило нас возможности обучать детей закону Божьему, как это было раньше. Но меннониты могут мириться с исключением из программы правительственной школы закона Божьего при обязательном условии, что организация преподавания этого предмета, как и всех начинаний по воспитанию детей и молодежи своими средствами будет свободна от всякого вмешательства или стеснения со стороны органов государственной власти. Мы никоим образом не можем поступиться евангельскими истинами, регулирующими жизнь наших общин, как взрослых, так и детей. Мы должны пользоваться известными у нас мероприятиями и обычаями для их насаждения и распространения. Тогда человеческое общество имеет в нас честных граждан, государство — честных земледельцев-плательщиков, наше общество — нравственную молодежь, не опороченную пьянством и венерическими болезнями. Запрещение же Славгородским административным отделом преподавания евангельских истин, различных детских и юношеских собраний, духовных хоров лицам моложе 18 лет отнимает у нас всякую возможность религиозного развития, что ведет к распаду общин, к понижению морального уровня меннонитской среды, а в связи с этим и общеменнонитской культурности» [38].

    Меннониты требовали права беспрепятственно проводить религиозные собрания для детей, устраивать для них хоры, преподавание вероучения. Школу должна была быть, по мнению меннонитов, «нейтральной территорией, которая исключительно занимается наукой, будучи не религиозной, не антирелигиозной», а преподаватели, «воздерживаясь в школе от той или иной пропаганды», в свободное от занятий время могли бы свободно высказывать свои религиозные взгляды [39].

    Славгородский административный отдел не посчитал себя достаточно компетентным и предпочел переложить ответственность на вышестоящие инстанции. Документ был переадресован члену ВЦИК и Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б) П. Г. Смидовичу, курировавшему все 1920-е годы вопросы взаимоотношений государства и «сектантов». Надежда меннонитов на то, «что правительство наше, стоя на страже свободы совести граждан, более всякого империалистического, близко примет к сердцу наши боли и нужды», не оправдалась. Ответ центрального административного управления НКВД по согласованию с П. Г. Смидовичем гласил: «отправление культа для меннонитов не может быть поставлено в условия, отличные от условий, в которых, согласно существующих законоположений, поставлено отправление всех прочих культов. Не может быть школьного или группового преподавания религии. Не может быть богословских собраний специально для детей» [40].

    Несмотря на запреты, меннониты продолжали вести незаконные занятия с детьми. 25 января 1927 г. в с. Синеозерное Знаменского района состоялось совещание представителей меннонитских общин Славгородского округа, принявшее решение открыть в округе восемь библейских курсов, регулярно производить по воскресениям праздничное хоровое пение с детьми и молодежью [41]. Выполняя решение съезда, Советом общин были приглашены три проповедника из Мелитопольского и Сталинского округов и из Москвы.

    Благодаря широкой экономической поддержке со стороны кооперативных меннонитских организаций, молодежные группы и кружки меннонитов имели возможность вести целенаправленную борьбу с ячейками ВЛКСМ за влияние на молодежь, за вовлечение новых членов в свои ряды. Они проводили общие собрания деревенской молодежи, сопровождающиеся чаепитием и играми, организовывали различные спортивные кружки и секции, выступали посредниками по поиску работы для батраков и бедняков и т.д. [42]. «Часто бывает так, что их деятельность более зазывающая, чем работа в избе-читальне и комсомольской ячейке», — отмечали комсомольские функционеры [43]. Как не раз отмечало комсомольское руководство с мест, работа среди меннонитов затруднялось еще тем обстоятельством, что все менонитские проповедники были на голову образованнее комсомольского актива, который не мог противостоять их духовной «пропаганде», так как имел более слабый образовательный уровень.

    Положение, сложившееся в меннонитских колониях, привлекло внимание АПО Сибкрайкома ВКП(б). Заведующий отделом М. В. Зайцев получил в августе 1927 г. от Сибирской контрольной комиссии сведения о том, что меннониты успешно решают задачу «распространения своего влияния на молодежь путем организации хоров, регентских курсов, религиозных школ, ходатайствами об освобождении от военной службы». Славгородскому окружкому ВКП(б) было указано принять все меры для борьбы с «движением» и срочно информировать об этом Сибкрайком ВКП(б) [44].

    В 1928–1929 гг. органы власти усилили деятельность по нейтрализации влияния «сектантства» на молодежь, всячески подчеркивая важность борьбы с религией именно на этом направлении. Тон задал в мае 1928 г. признанный идеолог партии Н. И. Бухарин. Выступая на 8 Всесоюзном съезде ВЛКСМ, он уделил сектантству особое внимание, говорил о его перерождении, модернизации, росте числа его сторонников: «Мы полагали, что комсомол — единственная организация молодежи в нашей стране. Существует, однако, целый ряд сектантских организаций, которые объединяют в своих рядах примерно столько же, сколько комсомол» [45].

    Газеты Сибири подхватили эти тезисы и много писали о модернизации работы сектантов во всем, что касается молодежи. Козырями злокозненных сектантов признавались проведение пропаганды «евангельских истин» молодыми, грамотными проповедниками, с использованием танцев, музыки, бесплатных угощений, приглашение специальных оркестров, оборудование спортплощадок с инвентарем, организация спортивных кружков и снабжение их участников спецодеждой, проведение бесед, лекций и т.д. «Всем известен их молитвенный дом на ул. Розы Люксембург. У них здесь и хоровые, и музыкальные кружки, открылись библейские регентские курсы, для чего выписали специалистов», — так описывала газета «Степная правда» молитвенный дом общин баптистов и меннонитов в г. Славгород [46].

    В 1928 г. по сообщениям немецких секций, меннонитские общины в ответ на усиливающийся нажим еще более активизировали свою работу среди молодежи. 31 февраля 1928 г. А. Шембергер сообщал в АПО Сибкрайкома ВКП(б): «В последнее время меннонитские проповедники усиливают свою работу по восстановлению ранее существовавших „воскресных школ“, и прочих кружков среди молодежи». Точное количество кружков среди меннонитской молодежи по изучению библии, музыкальных и хоровых, работники немецкой секции не знали, но по имеющимся у них сведениям утверждали, что они имеются почти в каждом селе и собираются каждое воскресение, а некоторые, такие как в с. Караталь Славгородского округа, и три раза в неделю. Формы и методы борьбы комсомольцев с религиозными объединениями были весьма разнообразными, но как показывала практика, малоэффективными. Не помогали различные ухищрения, такие как вечера танцев с политической беседой в перерыве. Охотно танцуя, немецкая молодежь поголовно игнорировала политическую часть мероприятия[47].

    Таким образом вплоть до начала коллективизации и массовой эмиграции старшее поколение меннонитов смогло как сохранить свое влияние на молодежь, так и организовать в массовом порядке религиозное воспитание детей. Главными причинами несомненного успеха меннонитских религиозных общин стала приверженность подавляющего большинства меннонитов к своему вероучению и относительно либеральная политика властей, которые в сложившихся условиях не имели возможности достаточно жестко и эффективно контролировать данную сферу деятельности общин. Возможно также свою роль сыграло то, что в силу неучастия в военных действиях пропорции в половозрастном составе у меннонитов не были столь серьезно нарушены как в русской деревне, что обеспечило более эффективную преемственность молодежью культурных традиций.

    Как и для меннонитов, религиозное воспитание детей и подготовка их к конфирмации были одним из важнейших направлений деятельности общин католиков и лютеран. Вопрос о легальном проведении подготовки к конфирмации был решен в отношении этих конфессий достаточно поздно. В январе 1927 г. Сибирский краевой административный отдел получил из Москвы директиву Центрального административного управления НКВД по вопросам подготовки к конфирмации верующих евангелическо-лютеранского вероисповедания. На основании постановления Президиума ВЦИК от 13 декабря 1926 г. лютеранам разрешалось проводить занятия для лиц, достигших 15-летнего возраста в течение двухнедельного срока перед конфирмацией во время, не связанное со школьными занятиями [48]. Аналогичное решение было принято также в отношении католиков, проект инструкции о конфирмации лютеран и католиков был подготовлен П. Г. Смидовичем по заданию Антирелигиозной комиссией при ЦК ВКП(б) в июне 1926 г. [49].

    Как и меннониты, лютеране и католики Сибири также не были готовы мириться с ограничениями в деле религиозного воспитания детей, налагаемыми законом. Следствием этого стала организация лютеранским пастором Ф. Дейчманом и католическим патером Л. Эрком религиозных групп и кружков молодежи, проведение с детьми нелегальных групповых занятий по изучению Библии. Так, по сведениям славгородских чекистов, Л. Эрком было оказано давление на родителей с целью не пускать детей в школу, «поскольку там проводится антирелигиозное учение». Патер также побуждал население выступать с требованием «об обязательном введении в совшколе вероучения» [50]. По инициативе Л. Эрка в католических деревнях Славгородского округа повсеместно были организованы молодежные кружки «Мариенкиндер». В 1927 г. члены этих кружков организовали и провели в поселках Лондон и Кронштадт религиозное шествие, изображавшее путь Христа на Голгофу [51].

    Славгородские католические кружки были лишь частью массовой молодежной организации, объединявшей как правило девушек в возрасте 14–19 лет и ставившей своей целью, наряду с общим духовным образованием, организацию хоровых кружков при костелах [52]. Секретарь ЦБ немсекции Шмидт в своем докладе о политической работе среди немецкой молодежи от 14 октября 1925 г. так охарактеризовал «Мариенкиндер»: «Девушки эти находятся всецело под влиянием ксендзов, которые употребляют все меры для того, чтобы отшатнуть их от комсомола, […], от всего советского. До сих пор ксендзы безраздельно руководят этой организацией и вообще имеют громаднейшее влияние на население, в особенности на его женскую половину» [53]. Большой упор на вовлечение девушек в религиозные молодежные объединения делали и баптистские проповедники. В отличие от немецких комсомольских ячеек, где численность «слабого пола» была довольно низкой [54], в некоторых ячейках «бапсомола» доля девушек нередко доходила до 90% [55].

    За групповое преподавание религии оба священника были привлечены к уголовной ответственности по ст. 122 УК РСФСР. Процесс над Ф. Дейчманом прошел 1 августа 1928 г. в народном суде г. Славгорода, ему инкриминировалось преподавание религии группе детей из 35 человек [56]. Ф. Дейчман был осужден судом к шести месяцам принудительных работ, этому же наказанию вторично подвергся в 1928 г. Л. Эрк [57].

    В результате арестов Ф. Дейчмана и Л. Эрка оказались обезглавленными Славгородский евангелическо-лютеранский епархиальный совет и Римско-Католическое общество. Что касается «конфирмационных» занятий, то уже в 1929 г., в резолюции VII Всесоюзного совещания работников немецких секций, утвержденной АПО ЦК ВКП(б), появилось следующее положение: «В целях полного освобождения школы и учащихся от влияния церкви и духовенства добиваться пересмотра инструкции НКВД „О допущении подготовки детей школьного возраста у лютеран и католиков к конфирмации“ в направлении запрещения таковой или перенесения ее на каникулярное время». Кроме этого, немецкие коммунисты требовали принять решительные меры к прекращению использования школьных помещений для религиозных целей и подготовить общественное мнение к передаче церковных помещений школам [58].

    Несмотря на аресты священнослужителей и гонения властей, немецкие религиозные организации молодежи продолжали осуществлять свою деятельность вплоть до коллективизации и массовой эмиграции, резко изменивших ситуацию в немецкой деревне. В апреле 1929 г. Президиум ВЦИК утвердил постановление «О религиозных объединениях», законодательно закрепившее вытеснение религии из всех сфер общественной жизни и вводившее целый ряд ограничений на деятельность всех религиозных обществ и групп.

    Палитра общественно-политической жизни «страны Советов» в годы нэпа была гораздо многообразней и богаче, чем это было принято считать до недавнего времени. Власть в это время не имела возможности осуществлять тотальный контроль над обществом, о котором писали теоретики тоталитаризма. Некоммунистические религиозные организации молодежи являлись одним из заметных проявлений гражданской активности и самодеятельности населения. Не вызывает удивления, что наиболее многочисленные и стойкие религиозные молодежные организации возникли в 1920-е годы именно в среде российских немцев, традиционно рассчитывавших только на собственные силы и имевших богатый опыт сохранения и воспроизводства своей оригинальной культуры во враждебном окружении. Однако следует отметить, что конфессиональный характер подавляющего числа молодежных организаций в первую очередь был обусловлен секуляризационной политикой властей. В 1920-е — 1930-е годы во всех развитых странах, в том числе и в СССР, стала формироваться новая массовая культура, которая в определенной степени размывала классовые границы и культуры отдельных «миров» общества. В этих условиях хороший шанс для развития получали светские аполитичные досуговые организации молодежи. Однако жесткая бескомпромиссная политика коммунистической партии и государства не оставляла молодежному движению возможности «третьего» пути.

    Примечания:

    1. По данным Всесоюзной переписи населения 1926 г., в СССР проживало 30 млн. юношей и девушек в возрасте от 15 до 24 лет, что составляло около 20% населения Советского Союза. См. Всесоюзная перепись населения. 17 декабря 1926 г. Краткие сводки. Вып. 5. Возраст и грамотность. Европейская часть РСФСР. М., 1928, С. 14–19; Вып. 6. СССР. М., 1928. С. 8–13.
    2. Современная отечественная и зарубежная историография насчитывает десятки работ, посвященные изучению роли молодежи в формировании советского общества. См. к примеру: Соколов В. И. История молодежного движения России (СССР) второй половины XIX — XX века. Очерки. Ч. I. М., 1996; Кудинов В. А., Лейкин А. Я. Юная Россия. История детского и молодежного движения в России в XX веке. СПб., 2000; Sowjetjugend 1917–1941. Generation zwischen Revolution und Resignation. Hrsg. von C. Kuhr-Korolev, S. Plaggenborg, M. Wellmann. Essen: Klartext-Verlag, 2001; Kuhr-Korolev C. «Gezaehmte Helden» Die Formierung der Sowjetjugend 1917–1932. Essen: Klartext-Verlag, 2005; Исаев В. И. Молодежь Сибири в трансформирующемся обществе. Новосибирск, 2003.
    3. История скаутинга в России начинается с первого отряда юных разведчиков, образованного в 1909 г. в Павловске (под Санкт-Петербургом) гвардейским офицером О. И. Пантюховым. Осенью 1917 г. в России насчитывалось уже 50 тысяч скаутов в 143 городах. См.: Пантюхов О. И.: Русские скауты 1909–1917 годы // Скауты России. Сборник исторических очерков основателей скаутского движения и участников событий. М. 1998. С. 25–26.
    4. II Всероссийский съезд РКСМ. 5–8 октября 1919 года // Товарищ комсомол. Документы съездов, конференций и ЦК ВЛКСМ (1918–1968). Т. 1. М. 1969. С. 26–27.
    5. См. к примеру: Кудинов В. А. Большие заботы маленьких граждан. М. 1990. С. 75–76.
    6. Очевидно, речь идет о Христианском союзе молодых людей (ХСМЛ).
    7. Из истории Всероссийской Чрезвычайной комиссии 1917–1921 гг. Сборник документов. М., 1958. С. 240.
    8. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 3. Д. 3. Л. 4.
    9. Там же. Л. 88, 96. Следует отметить, что ЦК РКСМ посчитало это решение Президиума ВЧК недостаточным. 7 ноября 1922 г. им в свою очередь было принято решение «Признать необходимым создание специального отделения ГПУ/ВЧК». Кроме того, руководство комсомола настаивало, чтобы «выделенный на эту работу товарищ» был подотчетен ЦК РКСМ. См. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 3. Д. 3. Л. 75.
    10. Там же. Л. 89–90.
    11. Там же. Д. 3а. Л. 69.
    12. Согласно данным переписи 1926 г., в Сибири проживало около 78 тыс. немцев, из них около 72 тыс. составляли крестьяне. Если исходить из того, что доля молодежи в возрасте от 15 до 24 лет составляла в РСФСР около 25% населения, то количество этой группы в Сибири составило около 19,5 тыс.
    13. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 713. Л. 43.
    14. Тезисы о работе среди немецкой молодежи СССР [апрель, 1925 г.]. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 366. Л. 12.
    15. Там же. Л. 10.
    16. Документ опубликован: Этноконфессия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920–1930-е годы. Эмиграция и репрессии. Документы и материалы. Новосибирск, 2009. С. 117–120.
    17. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 775. Л. 17.
    18. Там же. Д. 776. Л. 9; Приветственное обращение съезда от 13 января 1925 г. к председателю ВЦИК см.: Этноконфессия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920–1930-е годы. Эмиграция и репрессии. С. 138–139. См. также: Клибанов А. И. Меннониты. Московский рабочий, 1931. С. 103.
    19. Там же. Д. 775. Л. 13.
    20. ГАНО. Ф. П. 2. Оп. 1. Д. 1001. Л. 98.
    21. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 776. Л. 4–5. Документ опубликован: Этноконфессия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920–1980-е годы. Аннотированный перечень архивных документов и материалов. Избранные документы. Новосибирск-СПб, 2006. С. 279–282.
    22. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 850. Л. 26.
    23. Там же. Д. 366. Л. 86; Д. 914. Л. 83а.
    24. Стенограмма выступления Секретаря ЦК ВЛКСМ. Н. Чаплина на Всесоюзном совещании по работе среди комсомольцев западных нацменьшинств от 30.05.1927. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 713. Л. 45.
    25. Протокол расширенного Пленума ЦБ немсекций подотдела Нацмен ЦК РКЛСМ от 22.01.1926 г. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 569. Л. 41.
    26. Резолюция «О состоянии и ближайших задачах работы комсомола среди немецкой молодежи» от 27.02.1926. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 569. Л. 32; Abrechnungsbericht der Deutschen Sektion beim ZK LKSMU über die Arbeit unter der deutschen Jugend, 27.04.1926. Там же. Д. 570. Л. 60.
    27. РГАСПИ, ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 570. Л. 107–108.
    28. Резолюция принятая совещанием при ЦК РЛКСМ по работе среди немецкой молодежи «О состоянии и ближайших задачах работы комсомола среди немецкой молодежи», от 27.02.1926. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 569. Л. 32.
    29. Там же. Л. 34.
    30. Там же.
    31. Резолюция по докладу т. Шенфельда об обследовании состояния работы ВЛКСМ среди немецкой молодежи Славгородского и Омского округов Сибирского края, [ноябрь 1926 г.]. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 560. Л. 142. См. также: Резолюция по докладу об обследовании работы среди немецкой молодежи на Украине, от 14.12.1925 г. Там же. Д. 850. Л. 27.
    32. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 570. Л. 18.
    33. Там же. Д. 569. Л. 34–35.
    34. Послание ЦБ немсекций ЦК ВЛКСМ Первому Всеукраинскому совещанию немецких комсомольских работников, от 26.04.1926 г. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 722. Л. 5об.
    35. Протокол расширенного Пленума ЦБ немсекций подотдела Нацмен ЦК РКЛСМ от 22.01.1926 г. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 569. Л. 42.
    36. ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 50. Л. 208–209
    37. Там же.
    38. Там же.
    39. Там же.
    40. Там же. Л. 202.
    41. ГАНО. Ф. П. 2. Оп. 5. Д. 19. Л. 47.
    42. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 366. Л. 33–34.
    43. Там же. Д. 841. Л. 26.
    44. ГАНО. Ф. П. 2. Оп. 5. Д. 2368. Л. 31.
    45. Бухарин Н. И. Путь к социализму. Новосибирск, 1990. С. 302
    46. На штурм классового врага // Степная правда. 1928. № 181. 12 сент.
    47. Сравни: Информационное письмо № 2 ЦБ немсекций при ЦК ВЛКСМ от 26.10.1926 г. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 569. Л. 73–74.
    48. ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 50. Л. 63. См. также: ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 140. Д. 402. Л. 8.
    49. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 111. Д. 353. Л. 17.
    50. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 5. Д. 14603. Л. 62.
    51. Там же. Л. 63.
    52. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 570. Л. 8.
    53. Там же.
    54. См. к примеру: Национальная политика ВКП(б) в цифрах. M. 1930. С. 160.
    55. РГАСПИ. Ф. 1-МО. Оп. 23. Д. 722. Л. 17.
    56. ГАНО. Ф. П. 2. Оп. 1. Д. 995. Л. 200–201; Der Landmann. 1928. 22 авг. № 65.
    57. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Д. 14603. Л. 67. Первый раз за преподавание религии детям Л. Эрк был осужден в 1926 г. 14 ноября 1929 г. он был в очередной раз арестован и 23 марта 1930 г. осужден коллегией ОГПУ к 10 годам лишения свободы.
    58. ГАНО. Ф. П. 2. Оп. 1. Д. 3995. Л. 54.[5]

    «Город солнца»: к истории одной религиозной утопии в Советской России
    Савин А.И.

    Печатный аналог: Савин А.И. «Город солнца»: к истории одной религиозной утопии в Советской России // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2009. Том 8. Вып. 1. С. 45-49. PDF, 222 Кб.

    В известной политической биографии И.В. Сталина историк Д. А. Волкогонов приводит записку вождя, касающуюся принципов устройства его личной библиотеки. Предложив принцип классификации книг по ключевым вопросам и насчитав таковых тридцать два, Сталин просил своего секретаря И. П. Товстуху все остальные книги «склассифицировать по авторам (исключив из классификации и отложив в сторону: учебники всякие, мелкие журналы, антирелигиозную макулатуру [курсив наш — А.С.] и т.п.)» [1].

    Высказанное здесь мимоходом пренебрежительное отношение к вопросам антирелигиозной агитации и пропаганды отнюдь не свидетельствует о непонимании Сталиным роли и места религиозных организаций в Советской России, и тем не менее оно весьма симптоматично: Сталин редко прибегал к антирелигиозной риторике и еще реже лично занимался «церковными» вопросами. В течение 1920-х годовэто случилось минимум дважды: в августе 1923 г. и в мае 1928 г., и в обоих случаях можно говорить о ключевых моментах изменения политики партии и государства в отношении церкви. Но если в первом случае Сталин, подписав 16 августа 1923 г. циркулярное письмо ЦК РКП(б) № 30 «Об отношении к религиозным организациям», объявил по сути дела об отступлении партии от позиции нетерпимости по отношению к религии, то во втором случае вектор сталинских действий был диаметрально противоположным.

    Семнадцатого мая 1928 г. двадцать пятым пунктом заседания повестки Политбюро ЦК ВКП(б) стало «Сообщение т. Сталина 1) О баптистах; 2) О мусульманской семинарии» [2]. На заседании присутствовали также Н. И. Бухарин, Л. М. Каганович, К. Е. Ворошилов, Я. Э. Рудзутак, М. П. Томский, С. В. Косиор и Н. А. Угланов. Насколько можно установить из лаконичного протокола заседания, вождь сообщил соратникам по партии о вопиющем факте, а именно о том, что переселенческий отдел Наркомзема РСФСР разрешил баптистам (в действительности — евангельским христианам) организовать в Сибири «религиозный город» и высказал свое резкое недовольство этим фактом [3]. Политбюро поручило Ем. Ярославскому «проверить сообщенные т. Сталиным факты» и выступить с докладом на следующем заседании [4].

    фотоИван Степанович Проханов
    Идея организации в Советской России «религиозного города», он же город Евангельск, он же город Солнца, вызвавшая столь жесткую отповедь со стороны Сталина, зародилась, очевидно, в середине 1920-х годов. Ее отцом был лидер евангельских христиан И. С. Проханов. Выпускник Санкт-Петербургского технологического института, духовный писатель, поэт, автор и переводчик духовных песен, Иван Степанович Проханов основал в 1908 г. Всероссийский союз евангельских христиан и был избран его руководителем. В 1911 г. он стал вице-президентом Всемирного союза баптистов. После Октябрьской революции Проханов возглавил Всероссийский союз евангельских христиан (ВСЕХ). Он считал советскую власть гарантом свободы совести, а факты преследования верующих относил на счет произвола местных властей. Вел деятельность, направленную на сближение евангельских христиан с представителями обновленческого раскола в Русской Православной церкви, что вызывало резкое неодобрение родственной евангельским христианам баптистской церкви.

    Проект создания крупного поселения евангельских христиан в Сибири — «Города Евангельска» — относился к одной из идей И. С. Проханова, осуществление которых, по его убеждению, должно было наискорейшим путем способствовать евангелизации населения СССР. По мнению авторитетного исследователя баптизма Л. Н. Митрохина, в этом начинании он получил поддержку со стороны ОГПУ, а именно — Е. А. Тучкова, начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ, к компетенции которого относилась борьба с религиозными организациями в СССР, и бессменного секретаря Комиссии по проведению декрета об отделении церкви от государства при ЦК РКП(б) -ВКП(б), более известной как Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б) -ВКП(б) [5].

    В пользу данной версии свидетельствует история взаимоотношений этих двух людей. В марте 1923 г. Проханов был арестован чекистами по обвинению в пацифистской пропаганде и четыре месяца находился в заключении. Двенадцатого июня 1923 г. Антирелигиозная комиссия на своем заседании одобрила предложение ГПУ «об использовании Проханова для перемены взгляда сектантства на Красную Армию» [6]. По замыслу Тучкова, необходимо было оказать серьезное давление на Проханова и вынудить его заявить об отказе евангельских христиан от пацифистских убеждений. Так как И. С. Проханов относился к типу авторитарных лидеров и достаточно жестко руководил союзом, не было сомнения, что руководство ВСЕХ выступит в его поддержку. Ценой освобождения стало написанное Прохановым послание Высшего Совета ВСЕХ «Всем общинам и всем отдельным братьям евангельским христианам, проживающим в СССР», в котором последователи Проханова призывались «работать искренне и беспрекословно во всех советских, военных и гражданских учреждениях, а также нести службу в Красной армии и не отказываться вообще от таковой» [7]. Двенадцатого августа 1923 г. «Послание...» было опубликовано в «Известиях ВЦИК» и стало достоянием широкой публики.

    С этого момента Проханов стал, вольно или вынужденно, проводником политики ОГПУ в отношении евангельских церквей. То, что идея построения «религиозного города» была поддержана Тучковым, косвенно подтверждают и материалы заседаний Антирелигиозной комиссии при ЦК РКП(б) — ВКП(б). Двенадцатого ноября 1927 г. на заседании Комиссии (протокол № 93) был заслушан доклад Тучкова о выделении земли в Бийском округе евангельским христианам (сторонникам Проханова) для строительства сектантского города. Несмотря на то, что комиссия отклонила запрос евангельских христиан как ходатайство религиозной организации, ее решение было весьма обнадеживающим: Проханову и возглавляемому им совету евангельских христиан рекомендовалось обратиться с ходатайством о выделении земли в общем порядке, как частным лицам [8].

    К этому моменту поданное Президиумом ВСЕХ ходатайство в Наркомзем о разрешении проведения изыскательской экспедиции на Алтае было поддержано, и в августе 1927 г. Проханов отправился в Сибирь. По пути следования он посетил Пермь, Тюмень, Свердловск, Омск, везде его встречали восторженные толпы приверженцев. Первого сентября 1927 г. экспедиция под руководством И. С. Проханова и инженера Шоп-Мишича прибыла в Новосибирск. Сохранилось несколько фотографий встречи Проханова в Новосибирске, которые подтверждают слова, написанные им спустя много лет в Берлине: «Во время моего пребывания там толпы людей были так велики, что приходилось использовать пространство двора позади церкви, было много обращений» [9]. По пути Проханов проповедовал о необходимости перенесения евангельских принципов из сердец в повседневную практическую жизнь и заявлял, что «создать такой образ жизни людям, живущим в старых городах, будет невозможно из-за устоявшихся там обычаев и привычек, в том числе порочных» [10]. Из Новосибирска экспедиция выехала через Бийск и Улалу в Кош-Агач, где при слиянии Бии и Катуни было выбрано место для постройки «города-сада». Одиннадцатого сентября 1927 г. члены экспедиции отметили место будущей евангельской коммуны символической посадкой саженцев дубов и отправились в обратный путь [11].

    Но если для Проханова главным было осуществление своей утопии, то для такого «практического» человека, как Е. А. Тучков, единственным мотивом поддержки идеи города Солнца должны были выступать интересы его ведомства. Вероятнее всего, для «Игумена», как называли иногда Тучкова в партийно-чекистских кругах, концентрация верующих в рамках одного большого поселения представляла интерес как возможностями оперативной работы и контроля за ними, так и «очистки» от евангелистов за счет миграции в Сибирь крупных населенных пунктов европейской России. Возможно, у главного борца с церковью в рядах чекистского ведомства были какие-то еще хитроумные мотивы использования утопического проекта.

    Двадцать пятого апреля 1928 г. вопрос о городе Солнца вновь оказался в повестке дня Антирелигиозной комиссии: Тучков докладывал об экспедиции Проханова (протокол № 98). Комиссия приняла решение обязать Наркомзем на ее следующем заседании дать объяснение по поводу выдачи им разрешения на поиск места для строительства религиозного города [12].

    Но вопрос о судьбе города Солнца к этому моменту очевидно уже попал в поле зрения И. В. Сталина, и решение Политбюро последовало незамедлительно: доклад Ем. Ярославского был заслушан на заседании 25 мая 1928 г. По его результатам было решено предложить Наркомзему «ликвидировать дело с организацией Всесоюзным советом евангелических христиан города Евангельска в Сибири, сообщив об этом решении соответствующим исполкомам». Мусульманам также не повезло — открытие медресе в Уфе было признано «нецелесообразным» [13].

    Это решение Политбюро весьма символично обозначило поворот в политике в отношении религиозных организаций от методов выборочных административных и судебных репрессий, от чекистской деятельности, направленной на разложение церквей, к методам «штурма и натиска». На властных этажах повеяло новым ветром — ветром коллективизации, в ходе которой религиозный вопрос в СССР должен был найти свое «окончательное решение». В этих условиях сложные чекистские манипуляции в отношении верующих постепенно стали казаться излишней фанаберией. Их место должны были занять четкие и недвусмысленные административно-запретительные и репрессивные методы.

    Во многом этот тезис подтверждают судьбы главных действующих лиц, связанных с историей «утопического города». Пятнадцатого февраля 1928 г., когда в судьбе Евангельска еще не была поставлена окончательная точка, Антирелигиозная комиссия ЦК приняла решение по докладу Тучкова — разрешить выезд Проханову в Америку [14]. По свидетельству самого Проханова, в мае 1928 г. он выехал из Ленинграда через Кингисепп в Америку, чтобы собрать за океаном средства для дальнейшего развития церкви евангельских христиан в СССР [15]. Скорее всего, к моменту выезда он еще не знал о запрете на строительство Евангельска, и среди целей заграничной поездки был сбор средств и на город-утопию. В СССР Проханов больше не вернулся, скончавшись в Берлине в 1935 г.

    Четвертого ноября 1929 г. состоялось последнее заседание Антирелигиозной комиссии при ЦК ВКП(б), работе в которой Тучков отдал семь лет. Неожиданно для ее высокопоставленных членов она была ликвидирована решением Политбюро от 5 декабря 1929 г. Правопреемница Антирелигиозной комиссии — Комиссия по культам при ВЦИК — была существенно ниже рангом в системе партийно-государственной власти и к ее компетенции относились, как правило, вопросы технического характера. В условиях «простых» решений периода коллективизации Антирелигиозная комиссия банально оказалась ненужной.

    Сам Тучков еще некоторое время продолжал возглавлять 3-е, «церковное» отделение Секретно-политического отдела ОГПУ, за выдающиеся успехи в борьбе с церковной «контрреволюцией» был в сентябре 1931 г. представлен начальником отдела Я. С. Аграновым к награждению орденом Красного Знамени [16], но уже в 1932 г. был назначен заместителем ПП ОГПУ по Уралу и больше не имел возможности применить в чекистском качестве свой богатый антицерковный опыт.

    Отзвук истории с городом Солнца явственно прозвучал 10 декабря 1928 г. на заседании Оргбюро ЦК ВКП(б). Заслушивалось выступление Ем. Ярославского по вопросу о мерах усиления антирелигиозной работы. Главный пафос выступления был направлен против евангельских церквей, численность которых за годы советской власти увеличилась, по его словам, с 0,5 млн. до 2,5 млн. человек. Именно их Ярославский фактически признал главными противниками власти на «религиозном фронте»:

    «Надо отметить, что сейчас происходит известный распад православной организации <...> За счет распада православных общин растут сектантские организации <...> Они являются уже совершенно оформленной организацией нэпманского, кулацкого типа с очень гибко приспособленной идеологией» [17].

    Ярославский приложил максимум усилий, чтобы доказать, что, являясь по своей сути «сильными политическими организациями», сектантские церкви представляют из себя легальный «сложный и сильный аппарат агитации и пропаганды» капиталистических элементов, в первую очередь — кулачества. Верно уловив новые веяния, главный безбожник СССР заявил, что советская власть ведет себя по отношению к духовенству и сектантству в сто раз пассивнее, чем революционеры Великой французской революции и потребовал усилить административные и репрессивные меры борьбы с ними [18].

    Далее события развивались быстро, без обычной аппаратной волокиты. Седьмого января 1929 г. Оргбюро ЦК ВКП(б) рассмотрело проект резолюции по докладу о мерах по усилению антирелигиозной работы и передало его на утверждение Политбюро. 24 января проект резолюции был в целом принят Политбюро, его окончательное редактирование было поручено комиссии в составе Ем. Ярославского, Л. М. Кагановича, Н. К. Крупской и П. Г. Смидовича. Под названием «О мерах усиления антирелигиозной работы» постановление было разослано организациям ВКП(б), став первым значимым документом руководства партии, обозначившим основные линии государственной политики в отношении религиозных организаций в условиях начинающейся «революции сверху».

    Ну а что же город Солнца? Как и в случае с классической утопией, мечта о нем какое-то время еще жила среди верующих. Описывая в 1930 г. антиколхозные настроения в Красноярском округе Сибирского края, чекисты упомянули следующий факт: в дер. Солона Манского района на собрании, посвященном агитации за колхоз, выступил баптист Манченко, который «вместо беседы о пользе товарищества <...> говорил: нам, баптистам, в центре Сибири будет построен новый город под названием „Солнце“, где будут жить одни баптисты и иметь свои производства, тогда-то будет нам хорошо» [19]. Аналогичные факты, по данным окружного отдела ОГПУ, фиксировались также в Красноярском и Сухобузимском районах округа.

    Сам отец утопии писал незадолго перед смертью в Берлине:

    «Я до сих пор придерживаюсь того мнения, что Сибирь с ее неограниченными природными ресурсами могла бы стать землей, на которой евангельские христиане создали бы новую, лучшую жизнь для русского народа и превратили бы ее в наиболее передовую и развитую часть континента» [20].

    Примечания:

    1. Волкогонов Д.А. Триумф и трагедия. Политический портрет И. В. Сталина. В 2-х кн. М., 1989. Кн. 1. Ч. 2. С. 119-120.
    2. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 687. Л. 6.
    3. В дополнение к вопросу о «религиозном городе» Сталин также выступил по вопросу о ходатайстве мусульманского духовенства организовать семинарию в Уфе.
    4. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 687. Л. 6. Протокол № 25, пункт 25.
    5. «В 1926 г. для реализации идеи коллективного труда Проханов предложил построить в Сибири город Евангельск. Его постоянный закулисный „консультант“ Е. Тучков одобрил такой замысел, хотя и настаивал на наименовании „город Солнца“». [Митрохин Л. Н. Баптизм. История и современность (философско-социологические очерки). СПб., 1997. С. 377]. Очевидно, получивший 4-х летнее школьное образование Тучков к этому времени уже ознакомился с историей Т. Кампанеллы, откуда у него и появилась идея назвать поселение «городом Солнца».
    6. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 112. Д. 565а. Л. 10. В первоначальной редакции формулировка была несколько иной и более адекватно отражало намерения чекистов: «Предложение ГПУ об использовании Проханова для разложения сектантства». Это решение отменяло постановление комиссии от 20 марта 1923 г. о высылке И. С. Проханова за границу за антисоветскую агитацию.
    7. ГАРФ. Ф. 353. Оп. 7. Д. 13. Л. 2-4.
    8. Partei und Kirchen im frühen Sowjetstaat. Die Protokolle der Antireligiösen Kommiss ion beim Zentralkomitee der Russischen Kommunistischen Partei (Bol’seviki). 1922—1929. In Übersetzung hrsg. von Ludwig Steindorff, in Verbindung mit Günther Schulz, unter Mitarbeit von Matthias Heeke, Julia Röttjer und Andrej Savin. Reihe: Geschichte: Forschung und Wissenschaft, Bd. 11, Berlin: LIT-Verl., 2007, S. 290. Данное издание представляет собой публикацию протоколов Антирелигиозной комиссии на немецком языке. Публикация дает возможность историкам, занимающимся проблемами взаимоотношений советского государства и церкви, серьезно расширить фактографическую базу своих исследований и изучить механизм принятия решений в сфере церковной политики на самом верху властной «пирамиды». Введенные в научный оборот документы позволяют существенно скорректировать точку зрения на политику большевиков в отношении церкви в 1920-е годы как на т. н. «религиозный нэп». Рецензию М. В. Шкаровского на публикацию протоколов комиссии см.: Клио. Журнал для ученых. (СПб.). 2007. № 3 (38). С. 133-136.
    9. Проханов И. С. В котле России. Автобиография с изложением основных фактов движения евангельских христиан в России. 1869—1933. М., 1993. С. 209.
    10. Там же.
    11. Попов В. Христианские коммуны Проханова // Наука и религия. 1990. № 7. С. 48-51.
    12. Partei und Kirchen im fr ü hen Sowjetstaat. S. 305-306.
    13. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 6. Л. 94. Протокол № 26, п. 15. В промежутке между заседаниями Политбюро в одной из сибирских газет появилась публикация о том, что евангельские христиане производят в Сергиевой лавре сбор средств «на постройку города сектантов — города Солнца». См. Рабочий путь. 1928. 23 мая.
    14. Partei und Kirchen im frühen Sowjetstaat. S.297-298.
    15. Проханов И. С. В котле России. Автобиография с изложением основных фактов движения евангельских христиан в России. 1869—1933. М., 1993. С. 217.
    16. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 1206. Л. 1-1 об.
    17. РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 26. Л. 4
    18. РГАСПИ. Ф. 89. Оп. 4. Д. 26, л. 1-9.
    19. ГАНО. Ф.П. -2. Оп. 1. Д. 2740. Л. 766 об.
    20. Проханов И. С. В котле России. Автобиография с изложением основных фактов движения евангельских христиан в России. 1869—1933. М., 1993. С. 210.[6]

    Эмиграция меннонитов из СССР 1929 г. в свете документов Архива внешней политики РФ
    Савин А.И.

    Печатный аналог: Эмиграция меннонитов из СССР 1929 г. в свете документов Архива внешней политики РФ // Немцы Сибири: история и культура. Материалы VI международной научно-практической конференции. Отв. редактор Т.Б. Смирнова, Н.А. Томилов. Омск: издательский дом «Наука»; изд-во ОмГПУ, 2010, С. 312–322; The 1929 Emigration of Mennonites from the USSR: An Examination of Documents from the Archive of Foreign Policy of the Russian Federation // Journal of Mennonite Studies, Volume 30, 2012. P. 45–57.

    Попытка массовой эмиграции «советских» немцев из СССР осенью 1929 г., в которой выдающуюся роль сыграли меннониты, стала одним из наиболее ярких эпизодов сопротивления крестьянства коллективизации. Непосредственным толчком к массовому выезду немцев в Москву послужило решение Президиума ВЦИК от 5 августа 1929 г., разрешавшее в виде исключения эмиграцию 25 семейств меннонитов. Выезд немцев в Москву продолжался всю осень, несмотря на постановление Президиума ВЦИК от 16 сентября 1929 г. о прекращении выдачи разрешений на выезд и приема заявлений о выезде за границу. К середине ноября в окрестностях Москвы разрешения на выезд ожидали уже около 13 тыс. эмигрантов. Отчаянная попытка эмиграции из СССР привлекла внимание международного сообщества и советское руководство пошло на компромисс. 25 ноября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение выпустить из СССР отдельными группами «кулацкие элементы меннонитов». Всего эмиграция удалась 5761 человеку (в том числе 3885 меннонитам), из них более 4 тыс. человек выехали из поселений российских немцев в Западной Сибири.

    Эмиграционное движение 1929 г. привлекло пристальное внимание исследователей практически с самого начала «архивной революции» 1990-х годов [1]. В немалой степени этому способствовали крупные массивы партийно-советских документов, отложившихся в региональных и центральных архивах. В результате уже в середине — второй половине 1990-х годов был опубликован ряд монографических исследований, подробно освещавших эмиграцию с опорой на документы архивов Сибири, а в научный оборот за последние годы были введены многочисленные материалы, в том числе документы из архивно-следственных дел меннонитов, репрессированных за участие в эмиграции. Отдельно стоит также выделить монографическое исследование К. Мика, исследовавшего влияние эмиграции на «русскую политику» правительства Веймарской республики, а также монографию В. Деннигхауса, в том числе посвященную изучению роли московского центра в ликвидации эмиграционного движения.

    Таким образом, усилиями отечественных и зарубежных историков эмиграционное движение «советских» немцев 1929 г. в целом изучено весьма подробно. Тем не менее, и здесь до последнего времени существовала существенная лакуна, а именно исследователям были недоступны документы Народного комиссариата иностранных дел (НКИД) СССР, сотрудники которого оказались непосредственно задействованы во внешнеполитических коллизиях, связанных с эмиграцией. Теперь этот комплекс документов выявлен и введен в научный оборот. Настоящая публикация призвана проанализировать ряд наиболее значимых документов НКИД и с их помощью «вписать» эмиграционное движение меннонитов во внешнеполитический, а значит и в более широкий общеисторический контекст.

    Прежде всего следует отметить, что практически с самого начала немецкое правительство и его внешнеполитическое ведомство, вопреки расхожему мнению, весьма скептически относились к идее массовой эмиграции немцев из СССР. В своем письме от 1 августа 1929 г., посвященному анализу положения немецких колонистов в СССР, посол Германии Г. фон Дирксен рекомендовал правительству отнестись к «вопросу выезда» весьма осторожно, так как, во-первых, «советские» немцы намеревались эмигрировать не в Германию, а в Канаду, Парагвай или Чили, что требовало от немецкой стороны больших средств для финансирования заокеанского трансферта в случае поддержки ими эмиграции. Во-вторых, Дирксен заявлял, что расселение эмигрантов в Канаде происходит в «шахматном порядке, что представляет опасность для сохранения немечества». И, в третьих, Дирксен полагал, что поддержанная немецким правительством эмиграция немцев из СССР не отвечает коренным интересам Германии. Заключая свое послание, Дирксен писал: «В любом случае я считаю настоятельно необходимым отказаться от старой системы обнадеживания колонистов со ссылкой на платонические симпатии, которые Германский Рейх питает в их отношении, и с помощью наших консульских представительств объяснить им, какие в действительности меры Рейх намеревается предпринять в их отношении или, соответственно, дать ясно понять, что при существующем порядке вещей их желание эмигрировать неосуществимо» [2].

    В октябре 1929 г., когда в окрестностях Москвы уже находилось несколько тысяч эмигрантов [3], и проблема массовой эмиграции из области предположений переместилась в сферу реальности, немецкая сторона еще раз подтвердила свою незаинтересованность в приеме эмигрантов. Высокопоставленный сотрудник немецкого МИД К. Динстман в своей встрече с сотрудником НКИД В.Л. Лоренцом, состоявшейся в Берлине 10 октября 1929 г., заявил, что «Германия не заинтересована в том, чтобы эти люди приехали в Германию, т.к. здесь очень трудно будет их разместить» [4]. 15 октября 1929 г., встречаясь уже в Москве с заведующим 2-м Западным отделом НКИД Б.Е. Штейном, Динстман вновь повторил, «что не в интересах Гермпра разрешать дальнейшую эмиграцию, так как поместить этих людей в Германии нет никакой возможности, а переезд в Канаду стоит очень дорого. Поэтому было бы хорошо, если бы советские власти приняли меры к недопущению в дальнейшем подобных случаев» [5].

    Однако немецкие чиновники были служащими демократической республики и вынуждены были реагировать на настроения общества, которое остро воспринимало сообщения немецких журналистов о тяжелейшей ситуации, в которых оказались немецкие «колонисты» и настоятельно требовало от правительства вмешательства в «колонистскую аферу». В результате, ссылаясь на прецедент, связанный разрешением на выезд в Швецию, которое в 1929 г. советское правительство дало шведским колонистам — советским гражданам [6], и который получил широкий резонанс в Европе, специально прибывший в Москву К. Динстман заявил 15 октября, ссылаясь на «особые» отношения между СССР и Германией, что то, «что было дано Шведпра, может быть, во всяком случае, дано и Гермпра» [7]. Заверив еще раз советскую сторону в своей полной незаинтересованности в дальнейшей эмиграции, Динстман заявил о готовности германского правительства оказать эмигрантам необходимую материальную помощь и профинансировать их переезд в Канаду. Со своей стороны Б.Е. Штейн пообещал содействие, выставив условием отсутствие официального обращения немецкой стороны, ибо в данном случае оно будет отклонено советской стороной «по формальным соображениям».

    Демарш со стороны Динстмана имел успех, и 18 октября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) приняло за подписью И.В. Сталина решение: «Не возражать против выезда меннонитов, скопившихся возле Москвы» [8]. Показательно, что это решение фактически отменяло принятое 16 октября 1929 г. решение секретариата ЦК ВКП(б), требовавшее «Отправить приехавших немцев обратно к месту их постоянного жительства, поручив фракции президиума ЦИК СССР обеспечить эту операцию необходимыми средствами» [9].

    19 октября 1929 г. заместитель заведующего 2-го Западного отдела НКИД Н.Я. Райвид впервые официально проинформировал полпреда СССР в Германии Н.Н. Крестинского об эмиграции меннонитов, так объяснив решение Политбюро: «Вчера инстанция постановила выпустить их всех за границу, считая, что нам нет нужды задерживать желающие эмигрировать из СССР кулацкие элементы» [10]. Очевидно, что принимая такое решение, Политбюро рассчитывало, с одной стороны, поддержать «особые» отношения с Германией, годом ранее серьезно осложненные арестом немецких специалистов, проходивших в качестве обвиняемых по Шахтинскому делу, с другой — на быструю ликвидацию таборов эмигрантов в Подмосковье. Возможно, свою роль сыграла также сложившаяся традиция, согласно которой меннонитам в течение 1920-х годов разрешалась эмиграция из СССР за океан [11].

    Интересно, что главными виновными в организации эмиграционного движения, советская сторона считала, помимо заграничных меннонитских организаций, «небезызвестный „Бунд дер Аусладдейче“», упоминания о котором как об организации, фактически заменившей германскую разведку, кочует, начиная с 1925 г., из одного документа советской тайной полиции в другой [12]. В связи с этим Райвид просил Крестинского установить, «какие организации в Германии и в каком порядке занимаются всем этим делом» [13].

    Между тем в результате все усиливающегося эмиграционного движения на местах, подстегивающегося хлебозаготовительной кампанией, и жесткой негативной позиции, занятой правительством канадской провинции Саскачеван в отношении приема эмигрантов, достигнутый компромисс оказался на гране срыва. Советское правительство крайне болезненно воспринимало скопление эмигрантов под Москвой, которое служило магнитом для иностранных дипломатов и журналистов, катализатором для дальнейшего усиления эмиграции на местах и наглядно свидетельствовало о негативном отношении части крестьянства к коллективизации. Тем не менее, до определенного момента, возможно именно под воздействием НКИД и руководствуясь интересами сохранения режима «особых отношений» с Германией, «инстанция» готова была закрыть глаза на сборище эмигрантов под Москвой и отклоняла настойчивые просьбы руководства ОГПУ решить проблему арестами и высылкой эмигрантов к местам проживания.

    Впрочем, у силового решения проблемы был очень серьезный союзник — острый дефицит времени, с которым столкнулось Германское правительство. Теперь судьба эмигрантов «перед воротами Москвы» зависела от того, насколько оперативно немцы были в состоянии решить вопрос с приемом эмигрантов. Со своей стороны, советская сторона после небольшой паузы стала оказывать давление на немецкий МИД. 26 октября 1929 г. Б.Е. Штейн писал Н.Н. Крестинскому: «Как Вам уже сообщалось, меннонитов мы выпускаем. Сегодня мы обратились в Гермпосольство с просьбой о выдаче групповой визы» [14]. 30 октября 1929 г. сотрудник НКИД В.Е. Левин пригласил к себе секретаря посольства Германии М. Шлипа, чтобы оговорить с ним детали вывоза эмигрантов. Помимо уже отправлявшегося из Ленинграда в Гольтенау парохода «Дзержинский» с 325 меннонитами на борту, основная группа меннонитов — около 5 тыс. человек — должна была быть доставлена поездами до станции Себеж [15] на латвийской границе. Таким образом, как писал 2 ноября 1929 г. Райвид Крестинскому, экономилась драгоценная валюта на проезд меннонитов по иностранным железным дорогам до порта отправки в Канаду. 1 ноября во время встречи с советником посольства фон Твардовски Штейн подтвердил, что сертификаты [16] на выезд переданы в посольство для визирования и очень холодно отреагировал на сообщение Твардовски о «трудностях получения канадских виз» [17].

    С этого момента вплоть до 25 ноября 1929 г. немецкая сторона оказалась в незавидном положении догоняющего уходящий поезд, в то время как советская могла позволить себе диктовать условия, перелагая всю ответственность за судьбы меннонитов на правительство Веймарской республики. Надо отдать должное последнему — по мере того, как надежда на положительное решение Канады становилась все более призрачной, немецкие политики энергично взялись за разрешение «колонистской аферы». 6 ноября 1929 г. с письмом к немецкой государственной элите обратился министр иностранных дел Ю. Куртиус, потребовавший вне зависимости от позиции Канады выдать визы для 6.500 эмигрантов, разместить их в лагерях беженцев и обеспечить их пребывание в Германии и трансферт за океан кредитом в размере 3 миллионов рейхсмарок [18]. Между тем становилось ясно, что вопрос должен быть решен в кратчайшие сроки. В своей телеграмме от 8 ноября 1929 г. фон Твардовски писал, что Чичерину «со ссылкой на Германию удавалось до сего времени, и даже на срок после 7 ноября, оттянуть транспортировку колонистов к местам проживания. Но теперь все возможности исчерпаны. Сразу же после окончания праздников лагерь беженцев должен быть ликвидирован, если только из Германии не поступит позитивный ответ в отношении выдачи виз эмигрантам» [19].

    Как и в ходе Шахтинского кризиса, чрезвычайно «подогрели» ситуацию публикации в германской прессе, посвященные судьбе эмигрантов. Необходимость считаться с «четвертой» властью и все время действовать с оглядкой на ее возможную реакцию, приводили советскую сторону в бешенство. 9 ноября 1929 г. Райвид писал Крестинскому: «Ввиду того, что германская пресса открыла кампанию по поводу положения меннонитов и вообще немцев у нас, нам придется дать заграницу кое-какой материал, в частности через Импрекор [20] для того, чтобы этой кампании было противопоставлено правдивое изложение этого дела» [21]. Еще одним фактом, обострявшем ситуацию, стали контакты чиновников посольства с меннонитами, в первую очередь — проф. Отто Аухагена, эксперта посольства по вопросам сельского хозяйства.

    9 ноября 1929 г. секретарь посольства М. Шлип был вынужден проинформировать НКИД о запросе правительства Канады в адрес правительства Германии о возможности временно принять у себя эмигрантов и о дальнейших экстренных шагах немецкой стороны. 13 ноября 1929 г. сотрудник НКИД Е.А. Гнедин вызвал Шлипа и сообщил, что «отсутствие определенности в вопросе о выезде меннонитов уже из чисто практических соображений делают актуальным вопрос об их возвращении в Сибирь» [22]. Прекрасно понимая, что эмигранты фактически находятся на положении заложников, Германское посольство в Москве делало все, чтобы успокоить руководство ВКП(б) и заверить его в ближайшем разрешении кризиса. С этой целью 14 ноября 1929 г. с Н.Я. Райвидом встретился известный немецкий дипломат Г. Хильгер, а фон Твардовски 14, 15 и 17 ноября должен был оправдываться перед Штейном и Райвидом за действия Аухагена и немецких журналистов, а также выслушать заявление о том, что «германские газеты печатают лживые и клеветнические статьи, совершенно неверно изображающие крестьянскую политику советского правительства». По поручению М.М. Литвинова Райвид предупредил фон Твардовски о том, «что если эта кампания в печати не прекратится немедленно, то мы вынуждены будем пересмотреть все наши решения в отношении выпуска эмигрантов заграницу. Кроме того, вряд ли можно будет удержать нашу печать от полемики против германской печати» [23].

    Несмотря на то, что 12 ноября стало известно о поддержке рейхспрезидентом Гинденбургом проведения акции по сбору средств на содержание эмигрантов, а на встрече лидеров политических партий Германии 14 ноября 1929 г. было принято решение о выделении правительством 5-6 млн. марок, и в ближайшее время ожидался последний шаг в решении вопроса — подтверждение выделения средств бюджетным комитетом Рейхстага, 15 ноября 1929 г. органы ОГПУ начали аресты лидеров эмиграционного движения и приступили к насильственному возвращению беженцев на места их прежнего проживания. По данным секретаря немецкой секции при АПО ЦК ВКП(б) И. Гебгарта в ночь с 15 на 16 ноября было арестовано около 500 семей эмигрантов, а среди оставшихся на свободе в Клязьме было проведено собрание, в результате которого около 100 семей изъявили желание добровольно вернуться к местам проживания.

    Позиция советской стороны выглядела безукоризненной — она проявила добрую волю, разрешив эмиграцию и терпя все неудобства, связанные с пребыванием беженцев под Москвой, в том числе опасность начала массовой эпидемии или пожаров, в то время как западная сторона, бездумно поощрявшая эмиграционные настроения, проявила редкую нерасторопность и неготовность принять эмигрантов и теперь пыталась переложить всю ответственность на советское правительство, поливая его грязью в газетах. Ее квинтэссенцией можно считать заявление советского дипломата С.И. Братмана-Бродовского, сделанное в Берлине 13 ноября 1929 г.: «Германское правительство должно повлиять на печать, ибо оно прекрасно знает, что виновным в создавшемся положении является не совпра, а колонисты сами. Злостная агитация за эмиграцию с какой-то подозрительной стороны. Тут виноваты и п[аро]/х[одные] компании, и религиозные единомышленники и т. д. Гермпра само просило, чтобы дать возможность этим колонистам уехать, мы согласились на это, а теперь Германия их не принимает. Нас тут винить не в чем» [24].

    Между тем 17 ноября 1929 г. фон Твардовски информировал МИД об аресте более тысячи мужчин и начавшемся «добровольном» возвращении эмигрантов в Сибирь, осуществлявшемся милицией и войсками. В условиях жесткого прессинга немецкое правительство приняло решение принять всех находящихся под Москвой беженцев, о чем 18 ноября фон Твардовски незамедлительно проинформировал Райвида, попросив об отсрочке до 25 ноября — дня заседания бюджетной комиссии Рейхстага. Реакция со стороны НКИД была благоприятной — Райвид пообещал связаться с Наркоматом путей сообщения и попросить его начать подготовку к отправке эмигрантов 26-27 ноября. В заключение встречи Райвид по поручению Литвинова передал ультиматум с требованием прекращения антисоветской кампании в немецкой печати. В противном случае советская сторона угрожала пересмотром всех решений о выпуске эмигрантов [25].

    Холодный душ пролился на немецких дипломатов 20 ноября 1929 г., когда Штейн в ходе встречи с фон Твардовски в ответ на сообщение последнего о готовности Германского посольства выдать уже сегодня визы для 4.000 эмигрантов заявил о невозможности обсуждать какие-либо технические подробности эвакуации, так как «соответствующие административные власти, не имея возможности ожидать неопределенное время разрешения Германским правительством вопроса о визах, и, принимая во внимание, что пребывание беженцев под Москвой служит стимулом для дальнейшего увеличения их числа, вынуждены были поставить перед правительством вопрос о пересмотре ранее принятого решения и о коренном разрешении всего вопроса в целом. Правительственное решение ожидается не ранее 25 числа и я в настоящий момент не могу сказать ничего позитивного» [26].

    Сообщая об этой встрече, фон Твардовски настоятельно просил МИД Германии о срочном демарше, указав, что высылка эмигрантов из-под Москвы продолжается. Ю. Куртиус встретился с Крестинским уже 22 ноября, заявив, что «отказ задним числом в выезде немецким по происхождению колонистам должен рассматриваться немецким имперским правительством как недружественный акт» и личное оскорбление министра иностранных дел [27]. Решив не нагнетать обстановку, 25 ноября 1929 г. Политбюро ЦК приняло решение «кулацкие элементы меннонитов выпустить из СССР отдельными группами» [28]. Показательно, что встретившись в тот же день с послом фон Дирксеном, М.М. Литвинов сообщил о решении, якобы принятом Советом народных комиссаров СССР, разрешающем выезд 3-4 тысячам колонистов, оставшимся после высылок. Подсластило «пилюлю» сообщение о готовности советской стороны снизить паспортные сборы с 220 до 50 руб. Дирксен, в свою очередь, рекомендовал своему правительству воздействовать на прессу и в ожидании транспортировки эмигрантов остановить нападки на СССР [29].

    Разрешение на выезд, данное Политбюро ЦК ВКП(б) 25 ноября 1929 г., было последней и окончательной уступкой, на которую пошла советская сторона. Когда 26 ноября 1929 г. сотрудник посольства М. Шлип в ходе встречи с Е.А. Гнединым попробовал добиться, в интересах лучшей организации трансферта, права вступить в контакт с эмигрантами, освобождения арестованных мужчин, семьи которых эмигрируют, а также возвращения высланных в Сибирь, то на все свои просьбы он получил категорический отказ. 27 ноября 1929 г. Административный отдел Моссовета оформил первые сертификаты на выезд 500 человек, первый транспорт с меннонитами планировалось отправить через два дня.

    Весь дальнейший процесс выезда эмигрантов в Германию проходил под жесткую диктовку советской стороны. Так, попытка фон Твардовски добиться 3 декабря 1929 г. освобождения 40 меннонитов, арестованных уже после получения выездных виз, потерпела полное фиаско, равно как и усилия, направленные на оказании материальной помощи высланным в Сибирь. Между тем к 7 декабря 1929 г. восемь транспортов вывезли в Германию около 4.000 человек, еще около 2.000 должны были быть эвакуированы в ближайшее время. Теперь советскую сторону чрезвычайно интересовало размещение и фактическое положение эмигрантов в Германии. Соответствующие распоряжения были даны по линии ТАСС, а также полпреду Н.Н. Крестинскому, временному поверенному в делах СССР в Германии С.И. Братману-Бродовскому и консулу СССР в Штеттине А.Г. Умблия [30]. В дальнейшем советская печать развернула кампанию, обвиняя Германию в создании невыносимых условий в лагерях беженцев.

    Документы внешнеполитических ведомств СССР и Германии о «колонистской афере» подтверждают, что в ходе серьезных дипломатических кризисов[31], подрывавших в 1920-е годы систему «особых» взаимоотношений России и Германии, советская сторона поступала по определенному шаблону. Несмотря на очевидные минусы, которые приносило советско-немецкое противостояние, Политбюро каждый раз действовало, ставя на первое место внутриполитические интересы. Эмиграция «советских» немцев не была исключением. Как только стало очевидно, что дальнейшее затягивание вопроса с выездом является катализатором эмиграционного движения на местах, крайне дискредитирующего сталинский режим и наносящего большой ущерб экономике, незамедлительно было принято решение о высылке и арестах. Вместе с тем эти меры не коснулись около половины эмигрантов, что позволило, используя их в качестве заложников, существенно ускорить принятие положительного решения немецкой стороной и осуществить трансферт беженцев на советских условиях. Это, а также гибкая позиция, занятая Политбюро в начале кризиса, позволили советской стороне минимизировать его негативные внешнеполитические последствия. В результате стратегическое партнерство двух стран продолжило свое существование. Интересы большой политики традиционно получили приоритет над судьбами «маленьких» людей. И все же около шести тысяч человек смогли разом обрести свободу, за которую они так дорого заплатили. Вслед за ними «железный занавес» опустился на долгие годы.

    Примечания:

    1. Следует отметить, что до этого времени вышел ряд работ иностранных исследователей, посвященных эмиграции, среди которых в первую очередь следует отметить публикацию непосредственного участника событий Отто Аухагена.
    2. Akten zur Deutschen Auswaertigen Politik. 1918 — 1945. Aus dem Archiv des Auswaertigen Amts. Serie B: 1925 — 1933. Band XII. 1. Juni bis 2. September 1929. Vandenhoeck&Ruprecht in Goettingen. 1978, S. 306-308.
    3. На середину октября сотрудники НКИД оперировали цифрой 3.700 чел., немецкая сторона — около 5 тыс. чел.
    4. Этноконфессия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920 — 1930-е годы. Эмиграция и репрессии. Документы и материалы. Сост. и отв. редактор А.И. Савин. Новосибирск, 2009. С. 262.
    5. Там же. С. 261-262.
    6. В 1930 г. советская пресса разместила ряд информационных сообщений ТАСС о возвращении части шведских колонистов в СССР. Так, 12 сентября ТАСС сообщило, что в СССР через Ленинград из Стокгольма возвращается «группа крестьян-старошведов в количестве 39 человек, бывших колонистов из с. Старошведского на Украине, эмигрировавших в прошлом году в Швецию под влиянием поповско-кулацкой агитации. Эмигранты находятся в Швеции в крайне тяжелом положении». Спустя несколько дней, сообщая о прибытии в Ленинград парохода «Герцен» с реэмигрантами на борту, советские газеты писали: «Тяга на родину, в СССР, среди колонистов огромная. Колонисты сообщают, что вслед за ними в СССР возвращается новая партия эмигрировавших колонистов». См. Советская Сибирь, 1930, 14 сентября, № 212; 19 сентября, № 216.
    7. Этноконфессия в советском государстве. С. 261.
    8. Там же. С. 320-321.
    9. Там же. С. 264.
    10. Там же. С. 260.
    11. По данным председателя Всероссийского меннонитского сельскохозяйственного союза П.Ф. Фрезе, за 1923 — 1926 гг. из СССР в Канаду эмигрировало около 15 тыс. меннонитов, что составляло более 10% от общего количества меннонитов, проживавших в СССР.
    12. Скорее всего, речь шла «Союзе зарубежных немцев» (Bund der Ausslanddeutschen). Создан 18 августа 1919 г. в Берлине для представительства интересов немцев, проживавших за пределами Германии, в первую очередь для их экономической поддержки. Распущен в 1939 г. В. Кригер полагает, что чекисты, упоминая «Аусланддейтше», могли также иметь ввиду основанный в 1917 г. в Штутгарте Deutsche Ausland-Institut (DAI) и издаваемый институтом журнал Der Auslanddeutsche. См.: Enzyklopädie des Nationalsozialismus. Hrsg. von W. Benz, H. Graml, H. Weiss. DTV — München, 1998, S. 408; Krieger V. Der erste Geheimprozess gegen wolgadeutsche Intellektuelle. In: Jahrbuch fuer Internationale Germanistik. Jahrgang XXXVIII — Heft 2, Verlag Peter Lang, 2006, S. 114.
    13. Этноконфессия в советском государстве. С. 260.
    14. Там же.
    15. Сегодня город на юго-западе Псковской области, административный центр Себежского района.
    16. 2 ноября 1929 г. Райвид пояснял Крестинскому: «... Все эмигранты не получают заграничных паспортов, а лишь удостоверения на право выезда из СССР. С момента их выезда они не будут считаться советскими гражданами. На этот счет будет издан или специальный правительственный акт, или будет постановление особого Совещания при Коллегии ОГПУ. В связи с этим все основания отказываться брать на себя защиту их интересов и выдавать пособия в случае обращения за таковыми». Этноконфессия в советском государстве. С. 273.
    17. Там же. С. 272.
    18. Там же. С. 280-281.
    19. Там же. С. 281.
    20. Internationale Presse-Korrespondenz fuer Politik, Wirtschaft und Arbeiterbewegung (Inprekor) («Международная корреспонденция для прессы о политике, экономике и рабочем движении» — «Инпрекор») — бюллетень Коминтерна, публиковавшийся на немецком (наибольшая часть тиража), французском и английском языках в 1921—1933 гг. Выходил 1-2 раза в неделю в Берлине, Вене и затем вновь в Берлине.
    21. Этноконфессия в советском государстве, С. 282.
    22. Там же. С. 286.
    23. Там же. С. 294-295.
    24. Там же. С. 293-294.
    25. Там же. С. 294-295.
    26. Там же. С. 315.
    27. Там же. С. 316.
    28. Там же. С. 321-322.
    29. Там же. С. 318-319.
    30. Там же. С. 344-345.
    31. Среди них в первую очередь следует назвать процесс 1925 г. над немецкими студентами, обвинявшимися в подготовке убийства Сталина, арест немецких специалистов в ходе Шахтинского дела и попытку массового выезда немцев 1929 г.[7]

    Славгородская община баптистов в 1920–1930-е годы: возможности и границы политической адаптации верующих в советскую эпоху
    Савин А.И.

    Печатный аналог: Савин А.И. Славгородская община баптистов в 1920–1930-е годы: возможности и границы политической адаптации верующих в советскую эпоху // Власть и общество в Сибири в XX веке. Сб. науч. статей / Науч. ред. В.И. Шишкин. Новосибирск, 2010. С. 83–109. (PDF, 383 Кб)

    В 1917 г. большевики пришли к власти не только во многонациональной, но и в мультиконфессиональной стране. Объявив тотальную войну религии и церкви, они, возможно, не представляли себе всей сложности поставленной задачи и того многообразия конфессий и деноминаций, которые им предстояло уничтожить или вытеснить на задворки общественной жизни в ходе борьбы за культурную гегемонию. Даже в таких популярных антирелигиозных советских лозунгах, как «Долой, долой монахов, раввинов и попов!», нашлось место только для главных противников на «антирелигиозном фронте». Однако уже в начале 1920-х годов большевики продемонстрировали понимание всей сложности ситуации и необходимости специального подхода к различным конфессиям [1]. Изучение всей совокупности специфических направлений «церковной» политики, а также способов и методов ее практической реализации является одной из актуальных задач для исследователей церковно-государственных отношений.

    В течение двух последних десятилетий в научный оборот был введен ряд ключевых документальных источников, а отечественные и зарубежные историки серьезно продвинулись в изучении политики советского государства в отношении религиозных организаций и, прежде всего, Русской православной церкви [2]. Положение других конфессий исследовано сравнительно слабее. П о-прежнему слабо изученным остается целый ряд вопросов, касающихся конкретной реализации политики государства на местах, а также реакции верующих на его действия. В какой степени провинция следовала установкам Центра, имелась ли у нее определенная «свобода рук», определявшаяся местной спецификой? Как или за счет чего общины противостояли давлению государства? При каких обстоятельствах они предпочитали адаптироваться, приспособиться, а при каких — оказывать пассивное или открытое сопротивление? Ответы на эти вопросы возможно получить только при изменении перспективы исследований.

    В настоящей статье, написанной в жанре микроистории, ставится задача в ходе изучения жизнедеятельности одной из наиболее крупных протестантских общин макрорегиона — общины русских баптистов города Славгорода [3], — проанализировать как направления, формы и методы борьбы власти с религией в Сибири, так и реакцию верующих, возможности и границы их адаптации к новым политическим реалиям.

    Славгородская баптистская община, возникшая во время Первой мировой войны [4], к 1920 г. насчитывала уже около 300 человек. Вместе с членами меннонитской общины численность протестантов в Славгороде достигла 600 человек, благодаря чему их деятельность превратилась в заметный фактор в жизни небольшого города, насчитывавшего около 10 тыс. жителей [5]. Это обстоятельство, в свою очередь, предопределило повышенное внимание к общине со стороны партийно-советских органов и органов ВЧК-ГПУ-ОГПУ-НКВД. Трижды — в 1920, в 1929 и в 1934 гг. — власти пытались дезорганизовать баптистов, лишив верующих молитвенного дома. Но, несмотря на гонения, община смогла отстоять свое легальное существование вплоть до начала «Большого террора», что позволяет на основе архивных документов и материалов печати проследить ее историю, несмотря на наличие ряда лакун.

    В конце 1919 — начале 1920 г. в Сибири была восстановлена советская власть. Практически сразу же большевистское руководство Сибири продемонстрировало, что предпочитает не столько идеологические, сколько административные методы борьбы с религией. В качестве одного из наиболее действенных методов борьбы с «сектантами», приносящего быстрый и осязаемый результат, стала практиковаться конфискация молитвенных домов под различными предлогами.

    Так, на заседании Славгородского уездного исполкома советов 7 июля 1920 г. было принято решение «ввиду крайнего квартирного кризиса в городе и, принимая во внимание, что в городе в то же время возникло молитвенных домов больше, чем того требует необходимость», разрешить занять молитвенные дома всех религиозных культов для временного размещения в них частей Красной армии [6]. Прибывший в Славгород для подавления крестьянского восстания 144-й батальон войск внутренней охраны был расквартирован в молитвенном доме, которым общины баптистов и меннонитов владели совместно. Активные протесты меннонитов и баптистов, направленные в уездный исполком, остались без ответа [7]. Безрезультатной была и жалоба Сибирского отдела Всероссийского союза баптистов в Сибирский революционный комитет [8]. 15 октября 1920 г. Славгородский уездный исполкомом вновь принял решение о закрытии молитвенных домов в городе для размещения в них отряда особого назначения [9]. Мотивируя свои действия перед Сибревкомом, руководство уездного исполкома 17 февраля 1921 г. сообщало о том, что «занятие молитвенных домов баптистов вызвано катастрофическим положением в г. Славгороде в квартирном отношении учреждений и школ». Дополнительную законность этим действиям, по мнению славгородских властей, придавало то обстоятельство, что молитвенные дома принадлежали частным лицам, а богослужения в них якобы начались еще не до революции 1917 г., а только «во время царствования Колчака» [10].

    Действия Славгородского уездного исполкома отражали широко распространенную в начале 1920-х годов практику, когда как городские, так и сельские власти решали «жилищные» затруднения, используя культовые здания. Летом 1920 г. Алтайский губернский исполком советов отобрал у евангельских христиан недавно отремонтированный молитвенный дом и разместил в нем склад местного отдела социального обеспечения [11]. 10 ноября 1920 г. губисполком радикальным образом разрешил религиозный вопрос: основываясь на докладе председателя Алтайской губернской чека Х.П. Щербака, было принято решение распустить все религиозные общины Барнаула «ввиду их контрреволюционного настроения», а помещения молитвенных домов передать губернскому транспортно-мобилизационному отделу [12].

    Обращений «сектантов» на притеснения со стороны местных властей было так много, что Президиум ВЦИК на своем заседании от 5 сентября 1921 г. рассмотрел вопрос «Жалобы различных организаций евангельских христиан» и постановил передать их в 8-й отдел Народного комиссариата юстиции для «принципиального» рассмотрения [13]. Месяц спустя, 6 октября 1921 г. заведующий отделом юстиции и заместитель председателя Омского губисполкома П. Г. Алимов обратился с запросом в 8-й отдел НКЮ о том, как поступать в ситуации, когда «сектанты», лишенные молитвенных домов, проводят молитвенные собрания в частных домах и на квартирах [14].

    В начале 1920-х годов Славгородская община баптистов стремилась распространить свое влияние не только на Славгородский, но и на близлежащие уезды. Об этом свидетельствует история проповедника Ф. А. Кузичева, активно занимавшегося прозелитизмом в ходе поездок [15], которые однозначно воспринимались чекистами как закамуфлированное ведение антисоветской пропаганды и даже шпионажа. В январе 1921 г. Кузичев был арестован сотрудниками Татарского уездного политбюро. На допросе 22 января 1921 г. Кузичев показал, что в декабре 1920 г. он выехал в поездку, целью которой было посещение соседних общин и исполнение духовных треб. 23 января 1921 г. уполномоченный по политическим партиям Татарского политбюро С. Демин признал Ф. А. Кузичева виновным в ведении контрреволюционной агитации и передал дело в распоряжение Омской губчека. После двухмесячного следствия постановлением коллегии Омской губчека от 2 апреля 1921 г. Ф. А. Кузичев был признан виновным в том, что, не будучи освобожденным от трудовой повинности, не имея разрешения от уисполкома на поездки и не зарегистрировавшись у местных властей, являлся «дезертиром труда». В вину проповеднику также вменялось участие в собрании, на «котором дискредитируют трудовое население» [16]. Содержание под стражей закончилось для Кузичева 24 июня 1921 г., когда он был освобожден по распоряжению полномочного представителя ВЧК по Сибири И. П. Павлуновского. При освобождении Ф. А. Кузичева обязали дважды в месяц являться в Татарское уездное политбюро «для регистрации».

    Достоверных данных об участии евангельских верующих в вооруженном сопротивлении коммунистическому режиму в 1920–1921 гг. власти по всей очевидности не имели. Но для коммунистов их оппозиционность была настолько очевидна, что именно верующие зачастую выдвигались на роль потенциальных идеологов восставших. Во второй половине сентября 1920 г. Алтайская губчека доносила в Секретный отдел ВЧК о том, что «под именем секты „евангелистов“ различные контрреволюционные элементы ведут антисоветскую агитацию», а губчека, в свою очередь, принимает меры к «пресечению подобных явлений» [17]. Как следствие, секретным циркуляром от 28 ноября 1920 г. «О необходимости агитационной борьбы против развивающегося религиозного движения евангелистов и адвентистов» Алтайский губком РКП(б) потребовал от всех волостных бюро РКП(б) усилить антисектантскую пропаганду, а уездным политбюро было предложено «изъять организаторов» [18].

    Приказ ВЧК № 150 «Об усилении борьбы с контрреволюционным подпольем» от 1 декабря 1920 г. наглядно свидетельствует о том, что к концу 1920 г. евангельские церкви однозначно были отнесены ВЧК к наиболее опасным врагам советской власти. Заявив, что главной контрреволюционной силой стали эсеры и «другие соглашательские партии», руководство ВЧК утверждало, что для осуществления своей антисоветской деятельности эсеровское подполье вступит в контакт с «легализованными общинами евангелистов и толстовцев, под флагом которых контрреволюционеры собираются действовать исподволь и осторожно». Местным органам ВЧК приказывалось организовать постоянный учет всех членов социалистических партий, анархистов, а также «всех настоящих и бывших членов евангелическо-христианских и толстовских обществ», вести за подучетным контингентом «неослабное наблюдение для выяснения их знакомств, связей и т. д.» и «влить в указанные партии и организации достаточное количество опытных, способных и вполне компетентных осведомителей, которым предписать принимать активное участие в их жизни» [19].

    Каким образом и в каких формах осуществлялась борьба с «сектантами» на местах в 1921 г., наглядно демонстрирует деятельность партийных и чекистских органов Славгородского уезда. 19 января 1921 г. на заседании президиума Славгородского уездного комитета РКП(б) заведующий политбюро А. П. Узликов потребовал усилить работу «с контрреволюционными гнездами» различных религиозных общин, в первую очередь субботников и евангелистов, увеличив штат сотрудников политбюро за счет надежных партийных работников [20]. Задача борьбы с сектантами была, по словам А. П. Узликова, поставлена на сибирском совещании председателей губчека и заведующих уездными политбюро [21]. Славгородский уком РКП(б) согласился со всеми предложениями чекиста, а также принял решение поручить агитационному отделу разработать методы антирелигиозной пропаганды.

    Прямым следствием этого решения стал цикл антибаптистских статей, опубликованных в феврале-апреле 1921 г. в газете «Кулундинская правда», органе Славгородского укома РКП(б) и уисполкома. Их авторы преследовали две главные цели: доказать, что баптисты в социальном плане ничем не отличаются от православных священников, и дискредитировать их в качестве приверженцев пацифистских идей. Критическое отношение членов Славгородской общины баптистов к различным советским культурно-просветительным организациям, а также их нежелание разрешать юношеству вступать в члены Российского коммунистического союза молодежи (РКСМ) интерпретировались в газете как открытая антисоветская деятельность [22].

    Отказ баптистов по религиозным убеждениям служить в Красной армии был по утверждению редакции ничем иным как ханжеством и средством завербовать в свои общины больше молодежи: «Уполномоченным от союза баптистов является Ф. Кикоть, который ходатайствует перед нар[одным] судом не только за баптистов, но и за дезертиров, лишь бы назвались баптистами. […] Сначала туда (в баптисты. — А. С.) шли потому, что баптистские попы обходились дешевле православных. Теперь идут, чтобы не защищать ненавистную этим паразитам советскую власть» [23]. Все заметки были написаны в агрессивном тоне. В них утверждалось, что баптисты теперь «на земле не нужны», они «как черное воронье каркают над разлагающимся трупом старого мира», «необходимо этих шептунов выудить и заставить вместо языка поработать руками на благо государства» и т. д. [24].

    В конце февраля 1921 г. вопрос о борьбе с сектантством обсуждался на совещании инструкторов Славгородского укома РКП(б) [25]. Как следует из сделанного на совещании сообщения А. П. Узликова, наблюдение за «сектантами» было организовано по всему уезду. Ни одно молитвенное собрание без разрешения политбюро не допускалось. Любые документы религиозных организаций, не заверенные в соответствующих советских органах, изымались. Для принятия «скорейших мер борьбы» заведующий политбюро предложил уездному комитету РКП(б) выпустить «два рода проектов: один — уведомляющий сектантов, другой — секретный, с указанием ячейкам мер к борьбе» [26].

    Предложение было принято, и приказом Славгородского уисполкома, уездного политбюро и Омской губчека от 4 апреля 1921 г. до сведения «религиозных сект» уезда было доведено, что все религиозные собрания, съезды и конференции могут производиться только с ведома уисполкома. Организаторы любого собрания или конференции обязывались в предварительном порядке запрашивать разрешение уисполкома, указав время собрания и вопросы, предполагаемые к обсуждению. Неисполнение приказа влекло за собой привлечение к ответственности по «всей строгости военно-революционного времени». Наблюдение за выполнением приказа возлагалось на сельсоветы и волисполкомы [ 27 ].

    Большая роль в борьбе с «сектантами» отводилась чекистской агентуре. Как следует из отчета Славгородского политбюро за июль — ноябрь 1921 г., «было установлено наблюдение через агентуру информации за религиозными сектами (меннонитами и евангелистами), которые [в] последнее время усиленно ведут противосоветскую агитацию, объединяя вокруг себя малосознательную молодежь города и деревни» [28]. К этому времени агентура Славгородского политбюро насчитывала 370 человек: 30 осведомителей работало в городе и 340 — в уезде. Новый заведующий политбюро С. Т. Пилипенко намеревался к концу 1921 г. довести штаты агентов до 100 человек в городе и до тысячи — в уезде.

    Не обошли своим вниманием власти и молодежные религиозные организации. По данным Славгородского укома РКСМ, в конце 1921 г. в уезде насчитывалось восемь таких организаций с невыясненным количеством членов, объединявших «молодежь крестьян, незначительную часть служащих, детей баптистов и [членов] других религиозных сект» [29]. В конце декабря 1921 г. секретарем укома РКСМ был подготовлен секретный циркуляр, посвященный борьбе с влиянием сектантов на молодежь [30].

    Действия местных органов власти органично вписывались в политику, выработанную партийно-советским руководством Сибири. 19 августа 1921 г. вопрос о баптистах обсуждался Сиббюро ЦК РКП(б). С докладом об отношении к религиозным сектам выступила секретарь Сиббюро ЦК. В. Н. Яковлева. Поводом для выступления послужил циркуляр ЦК РКП(б), требовавший от партийных организаций благожелательного отношения к ряду «сект», якобы представлявших из себя «крестьянские коммунистические образования». Оговорившись, что партия переходит «от системы предварительной элементарной агитации, бьющей на чувство (вскрытие мощей и проч.) к системе более глубокой и основательной борьбы с религиозными верованиями», В.Н. Яковлева тут же отметила, что высшее партийное руководство Сибири, тем не менее, предпочитает придерживаться проверенных административным методов борьбы с «сектами». Выражая солидарную точку зрения членов Сиббюро ЦК РКП(б), его секретарь заявила: «Сиббюро признало нецелесообразным изменять запретительную тактику по отношению к баптистам», принимая во внимание, что «эта секта доказала свою классовую кулацкую сущность и зарекомендовала себя активными контрреволюционными выступлениями» [31].

    В начале 1922 г. руководство Сиббюро ЦК РКП(б), продолжая следовать «запретительной тактике», раз за разом отклоняло ходатайства верующих о проведении общесибирских съездов баптистов и евангельских христиан. Информируя ЦК РКП(б) о политическом и экономическом состоянии Сибири, секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) И. И. Ходоровский 5 января 1922 г. писал: «Новая хозяйственная политика и связанная с нею необходимость сугубо осторожного и тактичного подхода к религиозным пережиткам населения и, в частности, к сектантскому движению, вызвали некоторое оживление в таких сектах, которые являются, несомненно, политически опасными и вредными. Зашевелились баптисты, объединяющие наиболее зажиточные слои деревни и городского мещанства; баптисты возбудили перед губернскими органами в разных городах Сибири ходатайство о разрешении им губернских съездов и стали готовиться к сибирскому съезду. Сиббюро дало директиву никаких съездов баптистам не разрешать» [ 32 ]. Руководствуясь этой директивой, Сибревком в январе-феврале 1922 г. трижды отказал Сибирскому отделу евангельских христиан в проведении всесибирского съезда в Новониколаевске, мотивируя отказ «несвоевременностью созыва» [33].

    Не добившись разрешения, верующие попытались заручиться поддержкой Москвы. 13 февраля 1922 г. председатель Всероссийского совета евангельских христиан (ВСЕХ) И. С. Проханов обратился во ВЦИК с жалобой на Сибревком, а Сибирский отдела ВСЕХ направил телеграмму М. И. Калинину и П. Г. Смидовичу [34]. Реакция Сибревкома на последовавший запрос секретаря Президиума ВЦИК А. С. Енукидзе была жесткой и однозначной. Председатель Сибревкома С. Е. Чуцкаев заявил, сославшись на поддержку членов Сиббюро ЦК РКП(б) И. И. Ходоровского и Е. М. Ярославского, что причиной отказа послужили «явно враждебная позиция, занятая евангельскими христианами, и разрушительная работа среди населения, и главным образом, среди Красной армии» [35]. 24 марта 1922 г. А. С. Енукидзе сообщил ВСЕХ об отклонении Президиумом ВЦИК соответствующего ходатайства.

    Местные функционеры демонстрировали не меньшую, чем руководство Сибири, маниакальную подозрительность. Секретарь Славгородского укома РКСМ П. Кириллов в феврале 1922 г. предпринял попытку самостоятельно разоблачить «сектантский» заговор. Согласно его рапорту в Славгородское политбюро, 10 февраля 1922 г. Кириллов вместе с комсомольцем Божковым проходил поздно вечером мимо молитвенного дома Славгородской общины баптистов и решил в него зайти. Так как двери были закрыты, секретарь отправился к окну, где был остановлен баптистом-«часовым». «Но, несмотря на все его старания, мне удалось заглянуть в окно внутрь здания, где я увидел около 10 человек, которые сидели и о чем-то вели разговоры» [36] . Кириллов немедленно сам отправился с доносом в политбюро, оставив Божкова наблюдать за домом. Чуть позже последний его догнал и сообщил, что «баптисты сразу же потушили огонь и стали по одиночке выходить из дома» [37] .

    Кампания 1922 г. по изъятию церковных ценностей практически не затронула евангельские общины Сибири. В источниках не сохранилось каких-либо сведений о конфискации у них богослужебного имущества. Решающее значение здесь сыграли особенности отправления культа евангельских общин. Сохранился протокол совместного заседания Славгородского укома РКП(б) и уисполкома от 6 апреля 1922 г.с участием представителей всех религиозных культов. Общую позицию евангельских конфессий выразил руководитель славгородских баптистов Ф. И. Сергеев, заявивший: «У наших общин никаких ценностей не имеется, мы только можем издать воззвание по своим общинам о помощи голодающим продуктами, и эти воззвания должны быть подписаны только лишь представителем нашей общины». В противном случае, по мнению Ф. И. Сергеева, при наличии подписи представителя властей, воззвания не будут иметь «никакого успеха» [38]. В результате предложение протестантов было принято.

    В конце 1922 — начале 1923 г. ГПУ провело в ряде губерний широкомасштабную репрессивную акцию, направленную на ликвидацию общин евангельских церквей. Так, в Сибири в результате этой акции была фактически прекращена легальная деятельность всех евангельских конфессий [39]. В ходе акции, согласно постановлению Славгородского уисполкома от 30 марта 1923 г., руководители 48 баптистских и меннонитских общин уезда были оштрафованы на 1,5 тыс. руб. или на три месяца принудительных работ каждый за невыполнение административных предписаний. Известно также, что Славгородский уисполком конфисковал и передал уездному военкомату под казармы для «временного» размещения переменного состава 36-го стрелкового полка молитвенный дом Славгородской меннонитской общины [40].

    Сопротивляясь репрессиям, большинства «сектантских» общин перешло на нелегальное положение. Рост популярности «сектантов» среди деревенского населения как гонимых и преследуемых мучеников, вынудил сибирские власти отказаться от массовых преследований, возобновить регистрацию общин и разрешить «сектантам» вести легальную деятельность. В Славгородском уезде общины вновь стали регистрироваться согласно приказа № 50 Славгородского уисполкома от 21 июня 1923 г. «О порядке регистрации религиозных общин» [41].

    Отказавшись от ликвидации общин евангельских церквей административными методами, чекисты сделали ставку на политику, направленную на разложение конфессий изнутри и провокацию конфликтов между различными религиозными течениями. Если в случае с православием, буддизмом и лютеранством в качестве предлога для конфликта был использован вопрос о реформировании, то для евангельских церквей «яблоком раздора» стало «добровольное» признание обязательности военной службы. При этом разложение «сектантства» не было единственной целью той сложной игры, которую чекисты начали в 1923 г. «Добровольный» отказ верующих от пацифистского кредо был вполне самостоятельной задачей, достижению которой органы ГПУ-ОГПУ и советско-партийное руководство придавали большое значение. В данной ситуации власти одновременно преследовали две цели: расколоть евангельские церкви, используя «военный вопрос», и решить проблему религиозного пацифизма, раскалывая при этом протестантов [42].

    В результате легализация деятельности протестантских общин в Сибири в 1923 г. проходила под влиянием дискуссии о признании военной службы с оружием в руках. Руководство Полномочного представительства ГПУ-ОГПУ по Сибири требовало: «Особое внимание все губотделы должны обратить на секты евангелистов и баптистов, выявляя их отношение к […] службе в Красной армии, отмечая все случаи раскола, всемерно используя таковые» [43]. Одновременно чекисты стремились отслеживать воздействие «религиозников» на бойцов и командиров Красной армии.

    В это время в Западно-Сибирском военном округе (ЗСВО) началось создание первых территориальных частей, т. е. строительство армии на милиционной основе. Особую тревогу у партийного руководства Сибири вызывало то обстоятельство, что отказ протестантов от службы в территориальных частях мог стать причиной «увеличения баптизма» в деревне. 20 октября 1923 г. секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) С.В. Косиор потребовал от секретаря Омского губкома партии и политодела 12-й территориальной дивизии, первой изсформированных в Сибири, при проведении сборов «самым решительным образом» пресекать уклонение сектантов от службы [44].

    Особенно «баптистскими настроениями» были «заражены» части РККА, размещавшиеся в Славгородском уезде. Не в последнюю очередь это было связано с активной деятельностью Славгородской баптистской общины. В конце 1923 г., при расквартировании частей 12-й территориальной дивизии в Славгороде, зачастую использовались квартиры верующих, что дало им возможность «поработать» с красноармейцами. Под размещение частей был снова отведен молитвенный дом Славгородской баптистской общины — на этот раз на две недели. В 35-м полку 12-й дивизии было обнаружено 14 баптистов — красноармейцев, которые не рискнули во время призыва «заявить о своей принадлежности к сектантству» [45]. «Вопрос о баптизме в Славгородском уезде в будущих формированиях приобретает серьезнейшее значение», — констатировал заместитель ПП ОГПУ по Сибири Б. А. Бак. На фоне дезертирства, членовредительства, симуляции различных болезней, нежелания красноармейцев принимать участие в возможных боевых действиях против Германии и массовых демобилизационных настроений, пацифизм «сектантов» расценивался как крайне опасный для армии [46].

    Во второй половине 1920-х годов Славгородская община росла и развивалась, о чем свидетельствуют сообщения чекистов о регулярно проводимых баптистами театральных инсценировках на религиозные темы, деятельности баптистского кооператива «Братская помощь», «двухнедельниках» богослужений, преследовавших своей целью ознакомление рядовых верующих с евангельским писанием и переподготовку проповедников. Всего в 1925 г. в Славгородском уезде были зарегистрированы 22 общины баптистов (1 156 человек), семь общин евангельских христиан (273 человек), две общины молокан (560 человек), 22 общины меннонитов (5 016 человек) и две общины адвентистов седьмого дня (98 человек). По мнению руководства Омского губкома РКП(б), именно в Славгородском уезде сектантство было развито «наиболее широко», так как, уступая по количеству общин Омскому и Татарскому уездам, Славгород превосходил их по общей численности верующих [47].

    В ходе начавшейся коллективизации деревни изощренная церковная политика ОГПУ, направленная на разложение конфессий и деноминаций изнутри, постепенно стала уступать место недвусмысленным административно-запретительным и репрессивным методам [48]. Объявив о несовместимости колхозного строя и религии, местные органы власти начали массовое закрытие церквей и молитвенных домов в районах сплошной коллективизации.

    Владение зданием церкви или молитвенного дома на законных основаниях являлось одним из главных условий легального существования общины, но оно же одновременно было и ее уязвимым местом. Лишившись прав собственника в 1918 г., верующие были обязаны, согласно договору с местным исполнительным комитетом о передаче молитвенных зданий и церковного имущества в пользование общин, нести расходы, связанные с «обладанием культовым имуществом»: по отоплению, страхованию, охране, оплате налогов, местных сборов и т. п. В соответствии с этими условиями местные исполкомы собирали с общин налог со строений и арендную плату за землю, а также ряд иных сборов, причем зачастую они целенаправленно стремились взимать завышенные налоги, что создавало серьезные трудности в деятельности религиозных объединений. И, тем не менее, верующие предпочитали проблемы, связанные с содержанием культового здания, утрате общиной легального статуса.

    Очередная кампания по ликвидации молитвенного дома баптистов в Славгороде началась в июле 1929 г., о чем свидетельствует опубликованное в газете «Степная правда» 10 июля 1929 г. требование служащих окружного исполкома, горсовета и окружного собеса «Долой молитвенные дома баптистов». В качестве основного контрреволюционного деяния баптистов назывались их собрания: «Баптисты за последнее время доходят до того, что поздним вечером собираются и без света о чем-то говорят. О чем они могут говорить в темном помещении? О всем, только не о боге, которым прикрывают свои сборища».

    Еще более «преступным» было объявлено увеличение числа посетителей молитвенного дома. «Учитывая явно контрреволюционную деятельность» баптистов и возмущенные «безобразнейшим, доходящим до наглости, поведением баптистов», служащие потребовали расторгнуть арендный договор с баптистами [49]. В этой статье и в последующих публикациях авторы газеты создавали мрачный образ молитвенного дома, который наделялся сверхъестественными свойствами: «огромное здание, явно вредное», «паутина, в которую заманиваются простаки», «ловушка капиталистов», «универсальная ловушка для темных и несознательных людей» и т. д. Ряд статей, появившихся в последующие дни, раскручивал маховик массовой кампании [50]. Продолжавшаяся почти три недели травля баптистов прекратилась, как по мановению волшебной палочки, в конце июля 1929 г. Как следует из протоколов Славгородского окружкома ВКП(б), 27 июля на его заседании был заслушан вопрос «О неправильной линии редакции [газеты] „Степная правда“ в отношении молитвенного дома баптистов в Славгороде». В вину редакции было поставлено неумелое освещение «мнения организованных масс города» и поддержка требований «административного отобрания» молитвенного дома. Однако тут же окружком частично реабилитировал газетчиков, заявив, что «острые перегибы в сторону администрирования» вытекают из справедливого возмущения населения баптистской общиной [51].

    Дальнейшие публикации «Степной правды» дают основание утверждать, что молитвенный дом не был закрыт вплоть до конца 1929 г. 6 сентября 1929 г. собрания рабочих Славгорода вновь потребовали «ликвидировать баптистский молитвенный дом», так как в условиях военного конфликта на советско-китайской границе было необходимо разгромить потенциальных врагов в лице баптистов [52]. 30 и 31 декабря 1929 г. общие собрания служащих Славгорода еще раз возбудили ходатайство перед городским советом о закрытии молитвенного дома [53].

    Славгородская община баптистов сумела сохранить свой молитвенный дом вплоть до марта 1930 г., когда в религиозной политике государства наметился очередной зигзаг. Сигналом послужила публикация 2 марта 1930 г. сталинской статьи «Головокружение от успехов», содержавшей в том числе резкую критику административных мер в борьбе с религией. 18 марта 1930 г. президиум Сибкрайисполкома в свою очередь принял решение возвратить без рассмотрения все ходатайства окружных властей о закрытии церквей, расследовать все случаи «искажения линии», привлечь виновных к ответственности. Дальнейшее закрытие культовых зданий было объявлено исключительно прерогативой крайисполкома [ 54 ].

    К опробованным средствам также предпочли вернуться чекисты. В марте 1930 г. руководство ОГПУ СССР разослало своим подразделениям «Циркулярное письмо № 37 о состоянии и перспективах церковного движения и очередных задачах органов ОГПУ» [55]. Констатировав, что «подавляющее большинство деревенского населения и даже часть бедняков были заражены религиозными предрассудками», руководство ОГПУ признало, что «мы не могли при этих условиях административно-оперативным путем ликвидировать церковь». Не отрицая необходимости применения административного давления и репрессий, циркуляр настаивал на тщательной подготовке и реализации этих мер, а также на приоритете специфических приемов, нацеленных на создание и поддержку конфликтных отношений внутри религиозных организаций.

    Свою приверженность курсу на раскол конфессий органы ОГПУ продемонстрировали, попытавшись использовали в своих интересах очередную кампанию по перерегистрации всех религиозных общин и объединений, развернувшуюся в феврале 1930 г. Руководство Секретного отдела ОГПУ в лице начальника отдела Я. С. Агранова и начальника 6-го отделения Е. А. Тучкова потребовало от своих подчиненных связать ее «с проводимой нами работой по церковникам» и «в процессе перерегистрации использовать все агентурные возможности, ведущие к углублению раскола за счет других течений» [56].

    Ряд чекистских аппаратов на местах, вяло отреагировавших на директиву центра, подвергся резкой критике со стороны Тучкова, который указал, что в результате «мы имеем ряд случаев, когда церковники и кулачество используют проводимую перерегистрацию для усиления религиозного движения и как одно из средств борьбы против колхозного строительства» [57]. В результате Тучкову удалось направить кампанию по перерегистрации в требуемое русло.

    Славгородская община баптистов успешно прошла перерегистрацию и вплоть до 1934 г. проводила богослужения в своем молитвенном доме. Осенью 1934 г. местные власти вновь попытались лишить ее культового здания, заняв его под хранение зерна. По данным Комиссии по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР, на 1 января 1936 г. в СССР оставалось открытыми 30 543 молитвенных здания, из них функционировало 20 665, не функционировало — 9 878, при этом, как констатировал председатель комиссии П. А. Красиков, «не функционирующие 9 878 мол[итвенных] зданий фактически закрыты административно» [58]. Перечисляя уловки, к которым прибегали местные власти («предлагают произвести ремонт в преувеличенных размерах и в явно короткий, невыполнимый срок; отказ в регистрации новых членов религ[иозного] общества вместо выбывших из состава общества; наложение [санитарного] карантина на молитвенное здание, который впоследствии не снимается; отказ в регистрации служителя культа; начисление налогов в преувеличенных размерах и без всяких предлогов единолично отдельными работниками села и района»), первой и наиболее распространенной уловкой Красиков называл следующую: «Засыпают „временно“ хлебом, а затем не возвращают верующим». В результате таких действий сотни районов вообще остались без молитвенных зданий [59]. По «неполным данным», приведенным в спецсообщении Н. И. Ежова [60], в ноябре 1937 г. в СССР оставалось только 6 990 «легальных» церквей [61], еще 7 123 церкви бездействовали, не будучи формально закрыты, что вызывало традиционные нарекания чекистов, так как «попы, монахи и церковные старосты всячески провоцируют верующих в местах наличия бездействующих, формально не закрытых церквей, на антисоветские выступления» [62].

    Сибирь не была исключением. По сведениям, имевшимся в Западно-Сибирском краевом исполнительном комитете, уже в 1933 г. под предлогом отсутствия складских помещений на местах практиковалось массовое занятие молитвенных домов и церквей под засыпку зерна и семян без санкции краевых властей [63]. Осенью 1934 г. большое количество молитвенных зданий в крае оказалось «временно» занято под ссыпку зерна, которое в течение длительного времени, в том числе намеренно, не вывозилось из храмов. Молитвенный дом Славгородской общины евангельских христиан-баптистов был занят под хранение зерна 10 октября 1934 г. и освобожден только в конце 1935 г., после неоднократных жалоб верующих и соответствующего решения Комиссии по культам при Президиуме ЦИК СССР [64]. Используя молитвенные здания как зернохранилища, местные власти зачастую также выселяли из церковных сторожек проживавших в них священников или сторожей, заявляя, что это делается в интересах безопасности хранения хлеба. Практика использования формально действующих молитвенных помещений для хозяйственных нужд приняла в Сибири в 1934–1935 гг. такие размеры, что 7 апреля 1936 г. начальник УНКВД по Западно-Сибирскому краю В. А. Каруцкий вынужден был проинформировать председателя Западно-Сибирского крайисполкома Ф. П. Грядинского о том, что «в ряде районов местные власти, без санкции краевых организаций, закрывают церкви и занимают помещения для хозяйственных нужд местных организаций, чем создают нездоровые настроения среди верующего населения» [65]. Но и в 1937 г. ситуация, в том числе в Алтайском крае, кардинально не изменилась.

    Шанс окончательно решить «религиозный вопрос» представился чекистам в ходе массовых операций 1937–1938 гг. В тексте приказа НКВД № 00447 от 30 июля 1937 г. требование «разгромить» «в прошлом репрессированных церковников и сектантов» не случайно следовало сразу вслед за упоминанием главной целевой группы операции — «кулаках».

    В конце ноября 1937 г. народный комиссар внутренних дел СССР Н. И. Ежов отправил И. В. Сталину «Спецсообщение о церковниках и сектантах», в котором подводились первые суммарные итоги операции по приказу НКВД № 00447 в отношении церкви [66]. Этот документ, пожалуй, как ни один другой, раскрывает намерения московского центра в отношении решения «религиозного вопроса» в ходе предпринятой попытки тотальной «зачистки» страны от вредных «элементов».

    Предыстория появления этого документа такова: 13 ноября 1937 г. заведующий отделом печати ЦК ВКП(б) Л. З. Мехлис переадресовал Сталину письмо бывшего редактора газеты «Звезда», в котором речь шла о влиянии церкви в Белоруссии. Лапидарная резолюция вождя гласила: «Т. Ежову. Надо бы поприжать господ церковников». Народный комиссар внутренних дел СССР отреагировал незамедлительно. 15 ноября 1937 г., выполняя его указание, начальник Секретно-политического отдела ГУГБ НКВД СССР разослал на места шифротелеграмму, в которой потребовал в течение суток представить материалы о репрессиях в отношении «церковников и сектантов» в течение августа — ноября 1937 г. [67].

    О том, как реагировали места на распоряжение Москвы, свидетельствует директива народного комиссара внутренних дел Украины И. Леплевского от 17 ноября 1937 г. Он потребовал от всех начальников УНКВД в течение 24 часов сообщить: «1) количество арестованных церковников и отдельно сектантов за период август—ноябрь [c] подразделением по группам — епископов, попов, монахов, церковного актива, сектантских проповедников; 2) количество осужденных церковников и отдельно сектантов [c] указанием меры наказания [по] тем же группам; 3) количество попов и сектантских проповедников в области по отдельным ориентациям; 4) количество церквей действующих и отдельно бездействующих, формально не закрытых [по] отдельным течениям» [68]. На основании поступивших с мест данных в конце ноября за подписью Ежова было составлено и представлено Сталину «Спецсообщение о церковниках и сектантах» [69] .

    В его преамбуле сообщалось, что «по этим элементам нанесен значительный оперативный удар», за четыре месяца осуществления «кулацкой операции» было арестовано 31 359 «церковников и сектантов», в том числе 166 митрополитов и епископов [70], 9 116 священников, 2 173 монаха, а также 19 904 человека, которых чекисты отнесли к «церковно-сектантскому кулацкому активу». Из них к расстрелу было осуждено 13 671 человек, в том числе 81 епископ, 4 629 «попов», 934 монаха и 7 004 человек «церковно-сектантского кулацкого актива». Таким образом, количество казненных «религиозников» составило 43,6 %, что ненамного меньше традиционного для «кулацкой» операции соотношения казненных и осужденных к заключению в лагерь, которое историки оценивают как один к одному.

    По заверению Ежова, удар наносился исключительно «по организующему и руководящему активу церковников и сектантов», что привело практически к полной ликвидации епископата православной церкви, а сокращение примерно в два раза «количества попов и проповедников» — «к дальнейшему разложению церкви и сектантов». Названные Ежовым цифры «религиозников», оставшихся на свободе, свидетельствовали, с одной стороны, об объеме колоссальной репрессивной деятельности, уже проделанной НКВД, с другой — о том, какую работу предстояло выполнить чекистам: по неполным данным, на оперативном учете находилось еще 9 570 «попов» и «свыше 2 000 сектантских проповедников». Приведя многочисленные факты попыток создания «церковно-сектантским религиозным активом всех религиозных течений» единого антисоветского фронта, Ежов в завершении документа сообщил Сталину о том, что управлениям НКВД 17 областей, проявившим недостаточную активность, даны специальные указания «о немедленной ликвидации всех церковно-сектантских контрреволюционных формирований» [71].

    История разгрома Славгородской общины баптистов репрезентативно демонстрирует размах преследований евангельских верующих в ходе осуществления «кулацкой операции» НКВД. 21 июня 1936 г. бюро Западно-Сибирского крайкома ВКП(б) приняло постановление «Об антирелигиозной работе в крае». Материалы, использованные при его подготовке, дают возможность представить общую картину положения евангельских церквей в Сибири в год, предшествовавший «Большому террору». Несмотря на то, что по заверениям краевого совета Союза воинствующих безбожников «сектантские организации» Сибири находились «в полосе распада», по чекистским данным, летом 1936 г. в крае насчитывалось около 340 сектантских общин различных толков, «а, включая мелкие группы и одиночек, — до 930 активно действующих точек сектантских религиозных организаций» [72]. Славгородская община в составе 104 человек была охарактеризована в постановлении как «одна из крупнейших организаций сектантов» в Сибири. Разгромить такое «гнездо церковников» было делом чести для органов госбезопасности.

    Предвестником массовых репрессий в отношении членов Славгородской общины баптистов стало дело рабочих и служащих Славгородского железнодорожного депо. Зимой 1936 г. на сроки заключения от двух до пяти лет были осуждены руководитель Славгородской общины баптистов Ф. П. Васильев и члены исполнительного органа общины Е. И. Охрименко, Н. Е. Рябчун и А. В. Демкович. Им инкриминировалась пропаганда среди рабочих идей баптизма, публичные читки Евангелия, посещение в рабочее время молитвенного дома [73].

    В ходе операции по приказу № 00447 первая группа баптистов Славгорода была репрессирована в конце августа — сентябре 1937 г. в качестве составной части дела «шпионско-диверсионной организации среди сектантов Сибкрая» во главе с краевым уполномоченным евангельских христиан О.И. Кухманом [74]. 23 августа 1937 г. в Славгороде по обвинению в организации баптистских «контрреволюционно-повстанческих организаций по ЗСК и в ряде других городов СССР», проведении антисоветской агитации и шпионской деятельности был арестован один из бывших видных деятелей Дальневосточного союза баптистов пресвитер С. В. Петров [75]. Его деятельность оказалась настоящим «подарком» для чекистов — освободившийся в начале 1935 г. из заключения, Петров в поисках места пресвитера в 1936–1937 гг. посетил большое количество баптистских общин, проповедуя и встречаясь с их руководством [76].

    Так как в 1935–1936 гг. С. В. Петров был членом Новосибирской общины баптистов и хорошо знал как руководителя баптистов Ф. П. Куксенко, так и уполномоченного евангельских христиан О. И. Кухмана, чекистам легко было представить его в качестве эмиссара «кухмановской» организации. Уже 4 сентября 1937 г. Петров «признался» в том, что якобы получил в конце 1935 г. задание от бывшего заместителя председателя Дальневосточного союза баптистов П. Я. Винса и Ф. П. Куксенко, которые в свою очередь якобы действовали от имени О. И. Кухмана, для усиления работы сектантской контрреволюционной повстанческой организации объехать в 1936 г. города Западно-Сибирского края, а также связаться с другими «сектантскими» организациями СССР [77].

    Пять проповедей, прочитанные С. В. Петровым летом 1937 г. в молитвенном доме Славгородской общины, были использованы чекистами для обоснования включения Славгорода в общую схему общесибирского «сектантского» заговора. По делу «контрреволюционно-повстанческой организации, существовавшей среди баптистов в г. Славгороде», вместе с С. В. Петровым в июле-сентябре 1937 г. были арестованы 13 баптистов во главе с проповедником общины Н. С. Аносовым. У всех арестованных в качестве доказательства их контрреволюционной деятельности были изъяты Библии и религиозная литература. Баптисты, если верить материалам следствия, активно и достаточно открыто вели в городе религиозную агитацию, «доказывая […] правильность баптистского учения, так как это единственный путь спасения народа».

    Практически от всех арестованных следствие добилось признания в организации вредительской деятельности на жизненно важных объектах Славгорода. Чекистам также было важно продемонстрировать интеграцию славгородских баптистов в сеть всесибирского «сектантского» заговора, поэтому от Н. С. Аносова они получили показания о том, с весны 1937 г. директивы о проведении вредительской деятельности якобы поступали в Славгород через С. В. Петрова от бывшего председателя Федеративного союза баптистов СССР Н. В. Одинцова [78] . 19 сентября 1937 г. сотрудником Славгородского райотдела (РО) НКВД Ковешниковым было подготовлено обвинительное заключение, 26 сентября 1937 г. тройка УНКВД по ЗСК приговорила девять баптистов к расстрелу, трех — к десяти, двух — к восьми годам лишения свободы.

    В ходе следствия по делу С. В. Петрова — Н.С. Аносова 25 августа 1937 г.руководством Славгородского РО НКВД было принято решение отдельно выделить дело «баптистов на элеваторе», в рамках которого 10 сентября 1937 г. тройкой УНКВД по ЗСК к расстрелу были осуждены рабочие Славгородского элеватора А. Т. Перекрест, Т. М. Гайдук, Г. Д. Гапченко, Е. И. Охрименко и И. Т. Калусенко. Все баптисты дали признательные показания о готовности провести диверсию в случае начала войны [79].

    По другому «баптистскому» делу, выделенному из группового производства, тройкой УНКВД по ЗСК 1 октября 1937 г. были приговорены к различным срокам заключения милиционер Славгородского райотдела милиции А. П. Вервейко, рабочий кожаного синдиката Л. М. Клименко и служащий сельскохозяйственного техникума Р. К. Литке. А. П. Вервейко, сын репрессированного баптиста, был арестован 18 сентября 1937 г. за то, что передавал заключенным баптистам записки и предупредил об аресте баптиста И. М. Рубановича, который в итоге сумел скрыться. Обвинения в отношении двух остальных арестованных были стандартными — баптистская антисоветская агитация, устройство религиозных собраний в дни революционных праздников [80] .

    В качестве «филиала» Славгородской повстанческой баптистской организации также была репрессирована группа баптистов — рабочих Славгородского железнодорожного узла. В основу дела лег донос секретаря парткома депо Щ. в оперативный пост НКВД от 25 июня 1937 г. В доносе сообщалось, что «машинист депо Славгород Усачев (баптист) все время ведет антисоветскую агитацию», в частности на профсоюзном собрании заявил, что параграф Конституции, где говорится о свободе слова, не выполняется, а парторг и его помощники — проходимцы [81] .

    Ф.В. Усачев действительно давно раздражал руководство депо. По показаниям одного из свидетелей, «в 1934 г. и в последующие годы от баптистов […] на общих собраниях партийное и профсоюзное руководство и политотдел требовали, чтобы они перестали выполнять свои религиозные верования и отказались от них, в противном случае им предлагали оставить работу в депо». Усачев на собраниях вступался за товарищей, заявляя, «что нам до их религиозного верования нет дела и увольнять их за это нельзя, поскольку они к своей производственной деятельности относятся честно» [82].

    Наряду с Ф. В. Усачевым в июле-августе 1937 г. были арестованы шестеро баптистов — рабочих и служащих железнодорожного депо. В качестве «организатора и руководителя диверсионно-террористической группы баптистов на Славгородском железнодорожном узле Омской дороги» чекистами был выбран кассир В. П. Хохлов, якобы действовавший по указанию Н. С. Аносова. До ареста он отличался тем, что наиболее активно проводил «баптистско-контрреволюционную агитацию среди рабочих», распространял собственноручные записки, в которых «восхвалялась какая-то другая жизнь, которую можно достигнуть через баптистскую организацию» [ 83 ] . В. П. Хохлов был нужен чекистам еще и потому, что он вступил в Омскую баптистскую общину в 1919 г. и был хорошо знаком с ее пресвитером И. Е. Кондратьевым. Последний был в июне 1937 г. арестован как глава повстанческой баптистской организации в Омске, и показания Хохлова о том, что он завербован Кондратьевым, послужили для чекистов еще одним доказательством существования всесибирского баптистского заговора [84] . От баптистов следствие добивалось признания о том, что в августе 1936 г. они готовили крушение поезда с правительственным вагоном, в котором в Славгород должен был приехать Р. И. Эйхе.

    Данные в ходе следствия показания одного из обвиняемых, проповедника Н. Н. Попова, могут расцениваться как кредо религиозных диссидентов конца 1930-х годов. Категорически отрицая свою принадлежность к террористической группе, он не отрицал своего неприятия советской власти: «Я не скрываю, что я противник проводимых репрессий советской властью, заключавшихся в том, что за последнее время много посадили людей, я бы сказал, невиновных, которые в данное время томятся в тюрьмах, а поэтому большинство баптистов […] ставили своей целью разъяснять народу существующую несправедливость в управлении государством коммунистами. […] Я и мои сообщники призывали рабочих и служащих вступить в общину баптистов и убеждали их, что они могут получить единственное спасение и душевное удовлетворение, находясь в общине» [85]. 10 октября 1937 г. тройка при УНКВД по Омской области приговорила шестерых баптистов к расстрелу, одного — к 10 годам лагерей.

    Таким образом, в 1937 г. было репрессировано все руководство и актив общины, 20 человек (69 %) — расстреляны, 9 (31 %) — заключены в лагеря. 15 человек из них подверглись аресту в июле 1937 г., то есть в ходе подготовки массовой операции, в так называемый «предоперационный период», что означает наличие на них у органов НКВД компрометирующих материалов. Помимо членства в баптистской общине, вхождение в «группу риска» обусловливалось для них принадлежностью к дискриминируемым группам населения. Так, из 14 человек, проходивших по делу «Петрова — Аносова», шестеро скрылись от раскулачивания, пятеро были ранее осуждены, из пяти баптистов, рабочих элеватора, трое отбыли сроки наказания, один укрылся от раскулачивания.

    В феврале 1938 г. органы НКВД произвели дополнительную «зачистку» среди членов общины, арестовав 15 февраля 1938 г. 11 верующих [86]. После арестов 1937 г. дезорганизованную общину возглавил проповедник С. К. Мищенко, приехавший в Славгород в 1936 г. из Казахстана. В сфальсифицированном работниками Славгородского РО НКВД деле он закономерно проходил как руководитель группы. От него, как и от остальных обвиняемых, добились показаний о подготовке вредительской деятельности «на случай интервенции». 11 марта 1938 г. пятеро баптистов были приговорены к расстрелу, шестеро — к 10 годам лагерей.

    Большинство арестованных по данному делу также ранее лишались избирательных прав, раскулачивались или отбывали заключение. Так, Ф. С. Усаченко имел «кулацкое» хозяйство, в 1930 г. был лишен избирательных прав и арестован за контрреволюционную деятельность. За антиколхозную агитацию в 1929 г. осуждался И. Г. Кириченко, М. Ф. Таращук в 1929 г. скрывался от выселения, его хозяйство подверглось распродаже. Трое из пяти арестованных женщин — Д. И. Аносова, А. З. Вервейко и М. А. Перекрест — являлись женами баптистов, репрессированных в 1937 г. Как писал Й. Баберовски, «дилеммой большевистского насилия было то, что оно само создавало врагов, которые потом подвергались преследованию […] Эти люди являлись постоянной угрозой, так как они относились к режиму с враждебностью и дистанцировались от него. Придуманный враг становился врагом настоящим» [ 87 ].

    От последнего удара община уже не смогла оправиться. 8 мая 1938 г. Оргбюро ВЦИК по Алтайскому краю приняло решение о закрытии молитвенного дома баптистов в Славгороде, «учитывая, что бывшая группа баптистов в количестве 42 человек от аренды молитвенного здания отказалась, здание с 1937 г. не используется» [88]. 20 сентября 1938 г. здание молитвенного дома было передано Славгородской школе механиков. Свою деятельность община легально смогла возобновить только спустя 18 лет — в 1956 году [89].

    Из статистического отчета о работе органов НКВД СССР за 1937–1938 гг. известны общие цифры «церковников и сектантов», репрессированных в ходе операции по приказу № 00447: 37 331 человек за 1937 г. и 13 438 — за 1938 г., всего — 50 769 человек [90]. В относительных цифрах верующие всех конфессий — священнослужители и актив общин — составили около 6,6 % от жертв «кулацкой операции».

    В 1981 г. американский историк Р. Пайпс писал: «О том, насколько поверхностной была приверженность христианству в массах, свидетельствует относительная легкость, с которой коммунистическому режиму удалось выкорчевать православие в сердце России и заменить его собственным эрзац-культом. С католиками, евреями, мусульманами и сектантами сделать это оказалось куда сложнее». Спустя почти тридцать лет можно утверждать, что этот тезис в общем и целом выдержал проверку временем. И если в отношении «легкости» победы над Русской православной церковью все же есть определенные сомнения, то способность «сектантов» сохранять и воспроизводить свою веру в условиях «современной диктатуры» не подлежит сомнению.

    История Славгородской общины баптистов подтверждает, что евангельские верующие умело адаптировались к неблагоприятным политическим условиям 1920-х — 1930-х годов и, как правило, шли на компромисс с властью, стремясь сохранить свой легальный статус и молитвенные дома. Положительным фактором для выживания были также демократичность культа и практическое отсутствие церковной иерархии, позволявшие верующим в случае повышения «градуса» давления со стороны властей вести религиозную жизнь уже нелегально. И только такая экстраординарная карательная акция, как операция по приказу № 00447, смогла на короткое время привести деятельность евангельских верующих к коллапсу.

    Примечания:

    1. Одним из значимых признаков этого стало создание в октябре 1922 г. специальной Комиссии по проведению Декрета об отделении церкви от государства при ЦК РКП(б), выступавшей в том числе в качестве эксперта по выработке специальной политической линии в отношении различных вероисповеданий.
    2. См. к примеру: Алексеев В. А. Иллюзии и догмы. М., 1991; Одинцов М. И. Государство и церковь в России. ХХ век. М., 1994; Он же: Религиозные организации в СССР накануне и в годы Великой Отечественной войны, 1941–1945. М., 1995; Крапивин М. Ю. Противостояние: большевики и церковь (1917–1941). Волгоград, 1993; Кривова Н. А. Власть и церковь в 1922–1925 гг. Политбюро и ГПУ в борьбе за церковные ценности и политическое подчинение духовенства. М., 1997; Архивы Кремля. Политбюро и церковь 1922–1925. В 2-х книгах. Сост. Н. Н. Покровский, С. Г. Петров. Новосибирск, М., 1997, 1998; Шкаровский М. В. Русская православная церковь при Сталине и Хрущеве: государственно-церковные отношения в СССР в 1939–1964 гг. М., 1999; Крапивин М. Ю., Лейкин А. Я., Далгатов А. Г. Судьбы христианского сектантства в Советской России (1917 — конец 1930-х годов). СПб, 2003; Петров С. Г. Документы делопроизводства Политбюро ЦК РКП(б) как источник по истории русской церкви (1921–1925). М., 2004; Luukanen A. The Party of Unbelief. The Religious Policy of the Bolshevik Party 1917–1929. Helsinki, 1994; Plaggenborg St. Revolutionskultur. Menschenbilder und kulturelle Praxis in Sowjetrußland zwischen Oktoberrevolution und Stalinismus. Koeln, 1996; Partei und Kirchen im frühen Sowjetstaat. Die Protokolle der Antireligiösen Kommission beim Zentralkomitee der Russischen Kommunistischen Partei (Bol'seviki). 1922–1929. In Übersetzung hrsg. von Ludwig Steindorff, in Verbindung mit Günther Schulz, unter Mitarbeit von Matthias Heeke, Julia Röttjer und Andrej Savin. Reihe: Geschichte: Forschung und Wissenschaft, Bd. 11, Berlin: LIT-Verl., 2007 идругие.
    3. Славгород был основан в 1910 г., статус города получил в 1914 г. С 1917 г. по 1930 г. являлся административным центром одноимённого уезда, поочередно входившего в состав Алтайской и Омской губерний, и округа. С 1930 г. был центром Славгородского района Западно-Сибирского, с 1937 г. — Алтайского края.
    4. Церковный меннонитский приход с центром в Славгороде был зарегистрирован властями в феврале 1914 г. В результате деятельности меннонитов в городе был построен молитвенный дом, что и послужило причиной быстрого распространения баптизма среди жителей Славгорода. Свой молитвенный дом баптисты выстроили уже в 1915 г.
    5. В 1930 г. численность жителей Славгорода составляла 17,8 тыс. человек. (См.: Малая советская энциклопедия. М., 1930. Т. 8. С. 18).
    6. ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 301. Л. 37. См. также ЦХАФАК. Ф. 364. Оп. 1. Д. 5. Л. 1.
    7. ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 523. Л. 12–13.
    8. Там же. Л. 11.
    9. ЦХАФАК, Ф.Р. 9. Оп. 1. Д. 117. Л. 60.
    10. ГАОО, Ф. 27. Оп. 1, Д. 65, Л. 15.
    11. ЦХАФАК, Ф.Р. 10, Оп. 1. Д. 465. Л. 1; ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 222. Л. 146–148.
    12. ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 222. Л. 66.
    13. ГАРФ. Ф. 353. Оп. 5. д. 238. Л. 131.
    14. Там же. Л. 180.В Государственном архиве Российской Федерации сохранилась любопытная записка «О сектантах Омской губернии» от 10 января 1922 г., автором которой был П. Г. Алимов и в которой он изложил преимущественно личные впечатления от общения с баптистами. В частности, Алимов писал: «С усилением переселенческого движения в Сибирь баптизм широкой и свободной волной начал разливаться по необозримому пространству сибирской равнины. В Омской губернии это самая распространенная секта как в городах, так и в деревнях […] Волна баптизма, особенно за последнее время, положительно захлестывает территорию Западной Сибири». В заключение Алимов сделал довольно нетрадиционный вывод о возможности сотрудничества большевиков и баптистов: «Принимая во внимание преданность баптистов общественному строю, привязанность к организованному общему труду (кооперация), по крайней мере теоретическое отрицательное отношение к частной собственности, присущее этой секте чаяние улучшения прежде всего народного быта, можно с уверенностью сказать, что баптизм представляет собою самую благоприятную почву для распространения и углубления социалистических идей, в частности — коммунизма». (См.: ГАРФ. Ф. 353. Оп. 6. Д. 10. Л. 13–17).
    15. В условиях Сибири ведение т.н. евангелизации выливалось для баптистских пресвитеров и проповедников в дальние поездки. Так, проповедник Сибирского союза баптистов Н. Е. Екименко в 1922 г., обслуживая общины в районе Барнаула, Павлодара и Усть-Каменогорска, в течение пяти месяцев проделал около тысячи верст на лошадях, двух тысяч — на пароходах и восемьсот — на поездах. Требование ограничить район деятельности проповедников местом их проживания станет в дальнейшем одним из ключевых для властей. ГАНО. Ф. П. 1. Оп. 2. Д. 299. Л. 107–111.
    16. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 4849. Л. 2.
    17. Советская деревня глазами ВЧК-ОГПУ-НКВД. Документы и материалы. Т. 1. 1918–1922 гг. М, 1998. С. 335.
    18. ГАНО. Ф. П. 1. Оп. 1. Д. 151. Л. 54. Славгородский уезд вошел в состав Омской губернии в январе 1921 г.
    19. Лубянка: Органы ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-МВД-КГБ. 1917–1991. М., 2003, С. 373–374. Приказ подписан зам. председателя ВЧК И. К. Ксенофонтовым и управляющим делами ВЧК Г. Г. Ягодой.
    20. ГАНО. Ф. П. 1. Оп. 1. Д. 225. Л. 4
    21. Более подробных сведений об этом совещании нет.
    22. Опять баптисты // Кулундинская правда. 1921. № 18. 16 апр.
    23. Черные вороны // Кулундинская правда. 1921. № 14. 23 марта.
    24. Баптисты не лучше попов // Кулундинская правда. 1921. № 3, 5 февр.
    25. ГАНО. Ф. П. 1. Оп. 1. Д. 55. Л. 6.
    26. Там же. Д. 225. Л. 14.
    27. Кулундинская правда. 1921. № 17. 9 апр.
    28. ЦХАФАК. Ф. 37. Оп. 2. Д. 18. Л. 3.
    29. ЦХАФАК. Ф. 37. Оп. 2. Д. 18. Л. 70.
    30. ГАНО. Ф. П. 1. Оп. 1. Д. 225. Л. 54. Циркуляр от 28 декабря 1921 г. подписали секретарь укома РКП(б) А. Нелюбин, секретарь укома РКСМ П. Кириллов и заведующий политпросветотделом Соловей.
    31. ГАКК. Ф. 1. Оп. 1. Д. 169. Л. 2–3. За две недели до этого, 5 августа 1921 г., Сиббюро ЦК РКП(б) отклонило просьбу Сибирского отдела Всероссийского союза баптистов разрешить издавать свой печатный орган, предложив Сибирскому государственному издательству мотивировать отказ баптистам «недостатком бумаги». ГАНО. Ф. П. 1. Оп. 3. Д. 21. Л. 38.
    32. РГАСПИ. Ф. 5. Оп. 2. Д. 84. Л. 21.
    33. На Сибревком не оказало воздействия даже включение в повестку дня съезда доклада уполномоченного ВСЕХ о «немедленном выполнении продналога». См. ГАНО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 899. Л. 1–2.
    34. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 140. Д. 64. Л. 41. 48.
    35. Там же. Л. 45.
    36. ЦХАФАК. Ф. 37. Оп. 2. Д. 18. Л. 16
    37. Там же.
    38. Там же. Ф. 1. Оп. 1. Д. 884а. Л. 142–142 об.
    39. Подробнее о данной акции ГПУ см.: Savin, AndrejKirchenkampfinSibirien 1922–1923. Über eine Vefolgungskampagne gegen nicht-ortodoxe Gemeinschaften. In: Glaube in der 2. Welt. Zeitschrift für Religionsfreiheit und Menschenrechte. Zollikon, 1998, № 6, S. 27–31; СоветскаявластьиевангельскиецерквиСибирив 1920–1941 гг. Документы и материалы. Сост. А. И. Савин. Новосибирск, 2004. С. 20–29, 113–141.
    40. Еще в августе 1925 г. эти здания были оборудованы нарами и топчанами и не были возвращены меннонитской общине. ГАОО. Ф. 28. Оп. 1. Д. 370. Л. 52.
    41. Путь пахаря, 1923, № 41, 23 июня.
    42. Подробнее см.: Савин А. И. «Эта работа … произведет соответствующее впечатление и на Европу». Из документов руководства ОГПУ СССР о методах борьбы с религиозными организациями в первой половине 1920-х годов // Гуманитарные науки в Сибири. 2005. № 2. C. 74–78; Он же. «Разделяй и властвуй». Религиозная политика советского государства и евангельские церкви в 1920-е годы // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2008. № 15 (75). С. 3–23.
    43. ГАНО. Ф. П. 1. Оп. 2. Д. 372. Л. 109.
    44. Там же. Л. 264.
    45. Там же. Оп. 2. Д. 372. Л. 345.
    46. Там же.
    47. Советская власть и евангельские церкви Сибири… С. 179.
    48. Анализ изменения политики партии и государства в отношении церкви в 1928–1929 гг. см.: Савин А. И. «Город Солнца»: к истории одной религиозной утопии в Советской России. // Вестник Новосибирского государственного университета. Серия: История, филология. 2009. Т. 8. Вып. 1. С. 45–49.
    49. Долой молитвенные дома баптистов // Степная правда. 1929. № 156. 10 июля; Не допустим разгула сектантства // № 157. 11 июля; Классовый враг под прикрытие креста // № 163. 18 июля; Ждем решения горсовета // № 164. 19 июля; Закрыть все молитвенные дома // № 168. 24 июля.
    50. Степная правда. 1929. № 157. 11 июля.
    51. ГАНО. Ф. П. 2. Оп. 1. Д. 1612. Л. 591.
    52. Степная правда. 1929. № 203. 6 сент.
    53. Месяцем ранее Славгородский горсовет расторгнул договоры на пользование молельными домами с общинами евангельских христиан и католиков. Белковец Л. П. Большой террор и судьбы немецкой деревни в Сибири (конец 1920-х — 1930-е годы). Москва, 1995. С. 35.
    54. ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 111. Л. 214.
    55. За предоставленные сведения о циркуляре автор благодарит к. и. н. Наталию Рублеву (Киев).
    56. Тумшис М. ВЧК. Война кланов. М, 2004. С. 108.
    57. Там же.
    58. ГАРФ. Ф. 1235. Оп. 141. Д. 2021. Л. 7–10.
    59. Там же.
    60. Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. 1936–1938 гг. М., 2008. С. 407–414.
    61. Из документа неясно, имел ли Н. И. Ежов в виду культовые здания всех конфессий или только православной церкви. В любом случае в сравнении с январем 1936 г. количество действующих молитвенных зданий сократилось в СССР в разы.
    62. Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 408, 413. Еще около десяти тысяч зданий бывших церквей, закрытых постановлениями местных советов, никак не использовались или не были снесены, что также вызывало острую критику со стороны НКВД.
    63. ГАНО. Ф. 47. Оп. 1. Д. 2006. Л. 168–170, 390.
    64. ГАРФ. Ф. 5263. Оп. 1. Д. 651. Л. 191. См. также: Куксенко Ю. Ф. Мои воспоминания. 2002. Неопубликованная рукопись.
    65. ГАНО. Ф. 47. Оп. 5. Д. 214. Л. 246.
    66. Документ опубликован: Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии. С. 407–414. К сожалению, публикаторами не предпринята попытка более точной датировки документа, а также не указано, какая часть спецсообщения не опубликована, хотя в заголовке документа стоит «Из спецсообщения».
    67. Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии… С. 272.
    68. Документ публикуется: «Через трупы врага на благо народа». «Кулацкая операция» в Украине 1937–1938 гг. / Cост. М. Юнге, Р. Биннер, Б. Бонвеч. М, РОССПЭН, 2010.
    69. Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии, с. 407–414.
    70. 18 февраля 1930 г. в своем интервью иностранным корреспондентам митрополит Сергий сообщил о 163 действующих епископах РПЦ, занимавших на тот момент свои кафедры. Таким образом, численность высших иерархов РПЦ, репрессированных в ходе операции по приказу № 00447 к середине ноября 1937 г., превысило их совокупную численность в 1930 г.
    71. Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии… С. 414. Более подробно см.: Савин А. И. Репрессии в отношении евангельских верующих в ходе «кулацкой» операции НКВД // Сталинизм в советской провинции: 1937–1938. Массовая операция на основе приказа № 00447/ Сост. М. Юнге, Б. Бонвеч, Р. Биннер. М., РОССПЭН, 2009, С. 303–342.
    72. ГАНО. Ф. П. 3. Оп. 1. Д. 721. Л. 64.
    73. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 11239.
    74. Подробнее см.: Савин А. И. Трагедия евангельских христиан. «Дело» пресвитера О. И. Кухмана (1937 г.). // Книга памяти жертв политических репрессий Новосибирской области. Новосибирск, 2005. Вып. 1. С. 394–404.
    75. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5861. Л. 1.
    76. Там же. Л. 88–93.
    77. Там же. Л. 94.
    78. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5861. Л. 112–114. Как доказательство их связи следствием были расценены призывы С. В. Петрова оказать материальную помощь административно-ссыльным баптистам, в том числе председателю Федеративного союза баптистов СССР Н. В. Одинцову, находившемуся в тот момент в ссылке в Красноярском крае.
    79. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 8282. Л. 115–117.
    80. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5976. Л. 50–51.
    81. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 11239. Л. 1–2.
    82. Там же. Л. 186.
    83. Там же. Л. 30.
    84. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 11239. Л. 95, 98–99, 106.
    85. Там же. Л. 118.
    86. ОСД УАДАК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 7237. Л. 1.
    87. Baberowski, J. Der rote Terror. Die Geschichte des Stalinismus. Deutsche Verlags-Anstalt, München, 2003. S. 115.
    88. ЦХАФАК. Ф. 1117. Оп. 1. Д. 13. Л. 26.
    89. Документы по истории церквей и религиозных объединений в Алтайском крае (1917–1998). Барнаул, 1999. C. 372.
    90. Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М., 2003. C. 172; Binner R., Junge M. Vernichtung der orthodoxen Geistlichen im der Sowjetunion in den Massenoperationen des Großen Terrors 1937–1938 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas 52, 2004. H. 4. S. 523. Эти же цифры приводятся О. Б. Мозохиным. См.: Мозохин О. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности. М., 2006. C. 337, 341.[8]

    Альтернативная гражданская служба в советской России в 1920–1930-е годы: нормативно-правовое поле и практическая организация
    Савин А.И.

    Печатный аналог: Савин А.И. Альтернативная гражданская служба в советской России в 1920–1930-е годы: нормативно-правовое поле и практическая организация // Институты гражданского общества в Сибири (XX — начало XXI в.). / Отв. ред. В.И. Шишкин. Новосибирск, 2009. С. 71–93. (PDF, 989 Кб)

    Отказ от военной службы в силу моральных причин признан в XX в. большинством демократических государств одним из основополагающих прав человека. Лицам, не желающим служить в вооруженных силах по причине их политических или религиозных взглядов, предоставляется в этих государствах возможность в качестве альтернативы нести гражданскую службу [1]. Альтернативная гражданская служба (АГС) оправдана исключительно в том случае, когда в стране действует всеобщая воинская повинность, и подлежит ликвидации после перевода армии на контрактную основу. Несмотря на различного рода правовые и экономические проблемы [2], связанные с существованием гражданской службы, демократии целенаправленно поддерживают создание и функционирование этого института гражданского общества.

    Несомненное воздействие на возникновение АГС, в первую очередь в Европе, оказали ужасы мировой войны. Пионером выступила Великобритания, признавшая в 1916 г. право своих граждан на АГС, второй в 1917 г. была Дания. Наряду с Великобританией и Данией, одной из первых стран, признавших право на отказ от военной службы, стала советская Россия. Декрет Совета народных комиссаров РСФСР «Об освобождении от военной повинности по религиозным убеждениям» от 4 января 1919 г. декларировал освобождение от военной службы людей, считавших для себя невозможным нести военную службу по религиозно-этическим мотивам, и замену ее АГС.

    В данной статье автор не намеревается подробно освещать причины, в результате которых большевистское руководство в условиях широкомасштабной гражданской войны пошло на такой беспрецедентный шаг. Этому вопросу посвящен ряд наших специальных публикаций [3]. Свою главную задачу автор видит в описании и изучении генезиса нормативно-правовой базы, а также практической организации АГС в советской России в 1919–1939 гг. Осмысление данного исторического опыта необходимо для современного российского общества в интересах достижения цивилизованного компромисса между интересами государства и убеждениями личности.

    Альтернативная гражданская служба в императорской России

    В дореволюционной России привилегией освобождения от военной службы пользовалась только одна категория населения — члены религиозной общины меннонитов. Эта льгота была дарована им «на вечные времена» Екатериной II и Павлом I, чтобы поощрить переселение меннонитов в Россию. Как известно, меннонитские общины подвергались жестоким преследованиям прусского правительства именно за свои пацифистские убеждения. До 1874 г. меннониты вообще не призывались в Российской империи на военную службу. С 1 января 1874 г. в соответствии с «Общим уставом о воинской повинности» меннониты стали подлежать призыву на военную службу, но они освобождались от ношения оружия и отбывали гражданскую службу в мастерских морского ведомства, в пожарных командах и в особых подвижных командах лесного ведомства [4]. Это решение вызвало среди части меннонитов эмиграционное движение: в 1874–1890 гг. Россию покинули около 18 тыс. меннонитов [5].

    Тем не менее, большая часть общин предпочла пойти на компромисс и согласилась с обязанностью отбывать АГС. Молодежь призывных возрастов до революции проходила АГС преимущественно в девяти лесничествах, которые были открыты и содержались на средства меннонитских общин России. Во время мировой войны по договоренности с правительством были мобилизованы около 22 тыс. меннонитов в возрасте до 45 лет. Меньшая часть из них, около 5 тыс., служила санитарами [6]. Их «специализацией» была служба в санитарных поездах, вывозивших раненых в тыл. Большая часть призванных меннонитов занималась валкой леса, заготовкой древесины и выжигом угля в командах лесного ведомства.

    В начале XX века отказ от военной службы стал также практиковаться значительным количеством приверженцев других протестантских конфессий России, прежде всего — баптистами, несмотря на то, что религиозный пацифизм не являлся составной частью кредо баптизма. К этому времени принципа антимилитаризма, помимо меннонитов, последовательно придерживались также духоборы и штундисты. Свою роль в дальнейшем распространении пацифизма в России сыграла широкая популярность учения Л. Н. Толстого. Приверженцы Толстого пользовались среди неортодоксальных верующих несомненным авторитетом. Не случайно именно лидеры толстовцев возглавили после революции Объединенный совет религиозных общин и групп (ОСРОГ) и вошли в руководство Всероссийского комитета помощи голодающим. По данным министерства внутренних дел Всероссийского Временного правительства, с начала мировой войны по 1 апреля 1917 г. 114 баптистов отказались воевать и нести воинскую повинность [7]. Можно утверждать, что под воздействием учения Толстого, атмосферы мировой войны и революции в сознании большинства баптистов, евангельских христиан и адвентистов произошли существенные подвижки, приведшие к признанию пацифизма в качестве неотъемлемого кредо веры.

    Гражданская война с новой остротой поставила вопрос о возобновлении соглашения между властью и меннонитскими общинами по вопросу о военной службе. Как ни парадоксально, но все основные противоборствующие во время революции и гражданской войны стороны подтвердили меннонитам их привилегию. Соответствующее заявление было сделано Военным министерством Всероссийского Временного правительства [8]. Военное министерство Временного Сибирского правительства в августе 1918 г. отдало указание МВД о призыве меннонитов только в санитарные части [9]. В этом же качестве, не беря в руки оружия, меннонитская молодежь служила в колчаковской армии. В результате можно говорить о преемственности политики антибольшевистских правительств по данному вопросу.

    Порядок освобождения от обязательной военной службы и круг лиц, имевших право на гражданскую службу в советской России

    Впервые верующие, отказывающиеся по своим религиозным убеждениям от военной службы, были упомянуты в декрете Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) от 22 апреля 1918 г. «Об обязательном обучении военному искусству». Декретом предписывалось привлекать их в процессе обучения только к тем обязанностям, которые не были связаны с употреблением оружия. 22 октября 1918 г. был отдан приказ Реввоенсовета республики № 130, который в свою очередь утверждал постановление Революционного военного совета (РВС) от 10 октября 1918 г. «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям». Приказ разрешал заменять пацифистам военную службу санитарной[10]. Приказ РВС был подтвержден декретом СНК РСФСР «Об освобождении от военной повинности по религиозным убеждениям» от 4 января 1919 г., который декларировал освобождение от военной службы людей, считавших для себя невозможным нести воинскую службу по религиозно-этическим мотивам. Военная служба заменялась им, по примеру меннонитов, «санитарной службой преимущественно в заразных госпиталях или иной соответствующей общеполезной работой по выбору самого призывника» [11].

    Принципиальным положением декрета стало правило, согласно которому Московский народный суд при постановлении своего решения о замене воинской повинности другой гражданской обязанностью должен был по каждому отдельному делу запрашивать экспертизу Московского «Объединенного совета религиозных общин и групп» [12]. Экспертиза должна была установить, исключает ли «определенное религиозное убеждение» военную службу, а также искренность и добросовестность «отказника». В виде исключения ОСРОГ по единогласному своему решению имел право возбуждать особые ходатайства перед Президиумом ВЦИК о полном освобождении гражданина от военной службы, без всякой замены ее другой гражданской обязанностью, если могла быть специально доказана недопустимость такой замены с точки зрения не только религиозного убеждения вообще, но и сектантской литературы, а равно личной жизни соответствующего лица. На местах проведение экспертизы возлагалось на уполномоченных ОСРОГ.

    Но практически сразу же после принятия декрета большевики пришли к выводу о крайней вредности и нежелательности поощрения как пацифистских идей, так и их носителей. Большевистское руководство достаточно быстро убедилось в том, что негативные следствия принятого декрета в условиях гражданской войны далеко превышают все его возможные выгоды. Крестьянство, в своей массе уставшее от многолетней войны и не желавшее участвовать в вооруженном противостоянии, восприняло декрет как возможность легализации своей позиции.

    Как писал позднее сотрудник агитационно-пропагандистского отдела (АПО) ЦК ВКП(б) Ф. М. Путинцев, «сектантское обособление, сектантский нейтралитет» подводили под нейтралитет середняка «религиозно-идеологическое обоснование — „не убий“… „все люди братья“ и прочие примиренческие лозунги… Дезертирство и вступление в секты в эпоху гражданских фронтов было наибольшим. В глазах нейтрально-обывательских слоев населения это дезертирство и сектантское „непротивленчество“ получало религиозно-идейное и даже „декретно-советское“ оправдание… Мелкобуржуазное промежуточное положение крестьянства между буржуазией и пролетариатом требовало мелкобуржуазной промежуточной религиозной идеологии» [13].

    По мнению историка В. Л. Телицина, во время гражданской войны в российской деревне сложилась «настоящая пацифистская оппозиция», которую чекисты оценивали исключительно как религиозную, «мировоззренчески обоснованная и принципиальная, свидетельствующая о тяге обывателя к миру, спокойной и размеренной жизни», стойко отвергавшая мобилизации, службу в армии и всеобуч [14].

    Обеспокоенное количеством роста «отказников», руководство страны уже в 1920 г. предприняло меры, чтобы дезавуировать декрет от 4 января 1919 г. Первым актом, ограничивающим действие декрета, стал циркуляр Народного комиссариата юстиции (НКЮ) РСФСР № 694 от 5 июля 1919 г «О применении декрета об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям» [15]. В преамбуле документа утверждалось, что участились случаи поступления в суд дел об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям «от лиц, принадлежащих к организациям, не только не отрицающим своего деятельного участия в империалистических войнах в прошлом и настоящем, но и принимавших в них самое деятельное участие» [16]. Чтобы избежать этого, НКЮ РСФСР возложил на ОСРОГ личную ответственность за достоверность сведений о персональных пацифистских убеждениях лица, ходатайствующего об освобождении. В свою очередь суд получал право в любой момент отклонить письменное заключение экспертов ОСРОГ, «усмотрев из запроса самого просителя или путем свидетельских показаний, что искренность принадлежности его к религиозной секте или исповедания антимилитаристических религиозных убеждений должным образом не подтверждены» [17].

    Циркуляр НКЮ РСФСР «Об уклонении от воинской повинности по так называемым „религиозным убеждениям“» от 4 августа 1920 г. еще более урезал права пацифистов в суде. В нем утверждалось, что декретом от 4 января 1919 г. широко пользуются «шкурники», а виновником такого положения назывался МОСРОГ и его эксперты. В соответствии с циркуляром суд теперь окончательно и бесповоротно становился главным действующим лицом разбирательств по делам об освобождении от военной службы, не обязанным обращать какое-либо внимание на мнение представителей религиозных конфессий: «Разного рода экспертизы, удостоверения, свидетельства, выдаваемые иногда так называемым ОСРОГ (курсив мой. — А.С.) или иными религиозными группами, частными организациями и лицами на руки просителя […] ни в коем случае не могут иметь никакого официального значения или силы, помимо прямого назначения служить частью судебного материала, подлежащего проверке и обсуждению суда» [18]. Верующие крайне отрицательно оценили этот циркуляр. По мнению председателя ОСРОГ по Тульской губернии Булыгина, циркуляр НКЮ от 4 августа 1920 г. фактически отменял действие декрета СНК и аннулировал право каждого гражданина «при оказанной искренности религиозных убеждений получить замену воинской службы другой гражданской работой» [19].

    Декретом СНК РСФСР от 14 декабря 1920 г. «Об освобождении от воинской повинности по религиозным убеждениям» поле юрисдикции ОСРОГ было фактически сведено к нулю [20]. В соответствии с ним ОСРОГ лишался исключительного права на экспертизу по делам «отказников», как организация, «оказывающая отрицательное воздействие на Красную армию». Тем не менее, суду разрешалось приглашать «для дачи экспертизы сведущих и внушающих доверие представителей соответствующих религиозных вероучений» [21].

    фотоПлакат М.Черемных, 1925
    Приказ Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией (ВЧК) № 150 «Об усилении борьбы с контрреволюционным подпольем» от 1 декабря 1920 г. наглядно свидетельствует, что к концу 1920 г. евангельские церкви были однозначно отнесены руководством ВЧК к наиболее опасным для советской власти группировкам. Акцентируя внимание чекистов на переход роли главной контрреволюционной силы от монархистов и кадетов к эсерам и «другим соглашательским партиям», в документе утверждалось, что для осуществления своей антисоветской деятельности эсеровское подполье вступит в контакт с «легализованными общинами евангелистов и толстовцев, под флагом которых контрреволюционеры собираются действовать исподволь и осторожно». Для успешного противодействия планам контрреволюции органам ВЧК приказывалось организовать постоянный учет «всех настоящих и бывших членов евангелическо-христианских и толстовских обществ», вести за подучетным контингентом «неослабное наблюдение для выяснения их знакомств, связей и т. д.», а также «влить в указанные партии и организации достаточное количество опытных, способных и вполне компетентных осведомителей, которым предписать принимать активное участие в их жизни» [22].

    Спустя два с половиной месяца, 15 февраля 1921 г., коллегия ВЧК, заслушав доклад сотрудника секретного отдела (СО) ВЧК. И. А. Шпицберга [23], приняла развернутое решение о репрессиях в отношении ОСРОГ и проведении показательного судебного процесса над его руководством. Уголовное дело предписывалось передать на рассмотрение особой сессии Московского губернского советского нарсуда, «процессу придать характер политический». Вся документация и переписка совета изымались и приобщались к делу, причины изъятия подлежали освещению в прессе. Для дачи инструкций обвинителям и редактирования правительственных сообщений по делу чекисты рекомендовали создать комиссию в составе П. А. Красикова (8-е отделение НКЮ), А. А. Сольца (ЦК РКП(б)) и И. А. Шпицберга (ВЧК). В качестве обвинителя решено было обязать выступить Н. В. Крыленко, другого обвинителя, обязательно из рабочей среды, поручалось подыскать «тройке». Секретный отдел ВЧК должен был до начала процесса активизировать свою деятельность в отношении верующих пацифистов и «учинить постоянное агентурное наблюдение за вегетарианскими столовыми, союзом трезвенников и другими организациями, централизовавшимися вокруг ОС». Доклад в ЦК поручалось сделать Сольцу[24].

    В свою очередь Организационное бюро ЦК РКП(б) 3 марта 1921 г., заслушав доклад «О деятельности Объединенного совета РОиГ», одобрило предложение ВЧК о возбуждении дела «против ОСРОиГ в лице тов. председателя его Шохор-Троцкого и др. за злоупотребления при выдаче удостоверений, освобождающих от военной службы» [25]. Оргбюро также подтвердило решение коллегии ВЧК «о придании широкого политического характера» судебному разбирательству. 11 марта 1921 г. всем губчека было направлен циркуляр ВЧК за подписью Ф. Э. Дзержинского о выемке документов МОСРОГ. Как отмечалось в тексте, «циркуляр имеет целью борьбу с обществами, под флагом религии открыто ведущими агитацию, способствующую разложению Красной армии, против исполнения продовольственных разверсток и трудовых повинностей»[26]. При проведении циркуляра в жизнь рекомендовалось «строго воздерживаться от каких-либо мероприятий, могущих возбудить нарекания на агентов нашей власти в смысле разрушаемости хозяйственной деятельности и стеснений чисто культовой свободы» [27]. Во исполнение решения Оргбюро ЦК РКП(б) суд над деятелями ОСРОГ был оперативно организован и проведен в марте 1921 г. [28].

    Постепенное завершение гражданской войны и перемещение вооруженного противостояния на периферию привело к появлению декрета ВЦИК от 16 сентября 1921 г. «О пересмотре дел о лицах, осужденных за уклонение от воинской повинности по религиозным учреждениям». В соответствии с декретом народные суды были обязаны пересмотреть в порядке, установленном декретом СНК от 21 марта 1921 г. о досрочном освобождении заключенных, все без исключения дела лиц, осужденных судебными органами, комиссиями по борьбе с дезертирством и чрезвычайными комиссиями за уклонение от воинской повинности и дезертирство по религиозным мотивам. Особые сессии при губернских советах народных судей должны были проверить дела отбывающих наказание и при доказанности искренности их убеждений или вовсе освободить их от военной службы, если годы их призыва уже были демобилизованы, или заменить лишение свободы работами, в том числе сельскохозяйственными или по специальности, если сверстники «уклонистов» еще состояли на службе в Красной армии [29].

    Не пойдя на прямую отмену декрета, органы коммунистической партии и советского государства, в первую очередь антирелигиозная комиссии при ЦК РКП(б) — ВКП(б) и ВЧК — ГПУ — ОГПУ, предприняли в 1920-е годы ряд мер для того, чтобы евангельские церкви «добровольно» признали военную службу с оружием в руках обязательной для своих последователей. Эта же проблема была искусно использована в качестве «яблока раздора» для раскола и разложения евангельского движения. Уже первое решение комиссии по проведению декрета об отделении церкви от государства при ЦК РКП(б) по вопросу об АГС продемонстрировало, что она будет решительно выступать за дальнейшее сужение круга лиц, имевших законное право претендовать на освобождение от службы по религиозным убеждениям. 28 ноября 1922 г. комиссия пришла к заключению, что «привилегией по воинской повинности могут пользоваться лишь те секты, которые пользовались ею до революции», и поручила НКЮ РСФСР разработать положение о запрещении религиозной пропаганды в Красной армии. На этом же заседании было принято решение, «пользуясь сокращением Красной армии и ее вспомогательного персонала, уволить из армии сектантов, не желающих принимать присяги о защите республики с оружием в руках» [30].

    В очередной раз вопрос о «злоупотреблении сектантами декретом об освобождении от военной службы» детально разбирался комиссией 26 июня 1923 г., в результате чего был принято решение осуществить ряд мер по трем направлениям: агитационно-пропагандистскому, юридическому и оперативному. Н. Н. Попову было поручено использовать в печати «все материалы, компрометирующие сектантов с точки зрения их милитаризма». Другой член комиссии, П. Г. Смидович, должен был добиться на ближайшей сессии ВЦИК решения об изменении декрета об освобождении сектантов от военной службы «на тот предмет, чтобы сектанты не могли злоупотреблять этим декретом, как это было до сих пор». Государственному политическому управлению было указано усилить деятельность «по разложению сектантства» [31].

    5 ноября 1923 г. НКЮ РСФСР издал циркуляр № 237 «О порядке разбора дел об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям» за подписями народного комиссара юстиции Д. И. Курского и председателя Верховного суда РСФСР. П. И. Стучки, существенно ограничивавший сферу действия декрета от 4 января 1919 г. [32]. Согласно циркуляру, право на освобождение от военной службы имели члены только тех конфессий, в чьем вероучении отказ от службы был официально признан в качестве обязательного догмата еще при царизме. Таковыми циркуляр признавал духоборов, меннонитов, молокан и так называемых «нетовцев» [33]. Члены других евангельских церквей могли быть освобождены только «при непременном условии, что сам заявитель и его семья пострадали при царизме за отказ от военной службы» [34]. Помимо этого, на суде «отказник» должен был продемонстрировать знание вероучения и истории конфессии, доказать, что он является активным членом общины, теологически обосновать свои пацифистские убеждения. Таким образом, молодые верующие пацифисты, которые при царизме не достигли призывного возраста, фактически не могли надеяться на положительное решение суда. Ситуация усугублялась в тех случаях, когда родители не разделяли их религиозные убеждения. Характеризуя значение циркуляра, лидер толстовцев В. Г. Чертков вполне обоснованно писал о введении «династического» начала и создании «целого ряда самых сложных бюрократических формальностей» [35]. Евангельские христиане-трезвенники в своем обращении в ЦК РКП(б) от 15 мая 1924 г., характеризовали ситуацию более эмоционально: «Совесть отказывающихся от военной службы по религиозным убеждениям попирается со стороны судебной власти и искреннейшие и честнейшие из русских граждан не находят лучшего для себя места, как за тюремными решетками или в ссылке» [36].

    Начиная с ноября 1923 г., закон об альтернативной службе фактически перестал применяться в отношении баптистов, адвентистов и евангельских христиан, а освобождения от службы по постановлениям судов были чрезвычайно редки. Как признал в 1924 г. В.Д. Бонч-Бруевич, «на основе этого декрета получили освобождение от военной службы всего 657 человек за 5 лет» [37].

    По всей вероятности, именно трудности, связанные с получением права на освобождение от призыва, и мизерное количество «льготников» привели к тому, что в ходе проведения военной реформы и принятия 18 сентября 1925 г. закона об обязательной военной службе положение о предоставлении освобождения от воинской обязанности по религиозным убеждениям было вновь включено в закон [38]. Для разработки соответствующего законоположения была создана комиссия с участием В. В. Куйбышева, П. А. Красикова и М. В. Фрунзе. 17 июня 1925 г. под председательством В. В. Куйбышева было проведено совещание, на котором был выработан проект документа, доложенный П. А. Красиковым на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 25 июня 1925 г. и в свою очередь окончательно утвержденный с поправками Политбюро ЦК РКП(б) 2 июля 1925 г. [39].

    В соответствии с законом льгота предоставлялась по решению суда верующим тех конфессий, в чьем вероучении отказ от воинской службы был зафиксирован до 1917 г. С суда снималась обязанность организации экспертизы искренности религиозных убеждений «отказника», вопрос ее проведения относился полностью на усмотрение судей. Также было признано нецелесообразным включение в закон положения о том, что в исключительных случаях суд мог полностью освободить «отказника» от всех государственных повинностей Освобожденные от службы «религиозники» обязывались принимать участие в «общеполезных работах», в том числе в борьбе с эпидемиями, эпизоотиями, лесными пожарами, выполнять земляные работы. Организация работ возлагалась на НКВД союзных республик и их местные органы. В военное время пацифисты должны были направляться в особые команды по обслуживанию тыла и фронта [40].

    Одновременно в Уголовный кодекс РСФСР 1926 г. были внесены положения, предусматривающие уголовную ответственность за уклонение от призыва на военную службу «под предлогом религиозных убеждений». В соответствии со ст. 68 УК это преступление каралось лишением свободы на срок до пяти лет с направлением по отбытии наказания в части войск для прохождения положенного срока службы [41].

    Фактическое вето на право освобождения от воинской службы с оружием в руках было наложено секретным постановлением ЦК ВКП (б) «О сектантстве» от 7 апреля 1927 года. В соответствии с пунктом 4е постановления президиумам центральных исполнительных комитетов союзных республик предлагалось в месячный срок выработать для подчиненных им органов указания «о регистрации только тех вновь возникающих сектантских групп или общин, как старых, так и новых сект, в уставе которых указано положительное отношение к выполнению всех государственных повинностей, и в частности, военной службы, или представивших специальное постановление по этим вопросам, и, наоборот, о запрещении регистрации под видом сектантских организаций всех вновь возникающих групп и общин, не признающих налогов, воинской повинности и вообще каких-либо обязательных государственных повинностей» [42].

    В условиях разворачивавшейся в стране «сталинской революции» власти пришли к решению о необходимости эксплуатации «религиозников» в качестве источника дешевого принудительного труда. В соответствии с приказом № 108 наркома внутренних дел В. Н. Толмачева от 31 мая 1929 г. «Об использовании труда граждан, освобожденных от воинской службы по религиозным убеждениям», проживавшие на территории РСФСР верующие, освобожденные от призыва в 1924–1928 гг., мобилизовывались на срок с 10 июля 1929 г. по 15 октября 1929 г. для работы на лесных промыслах государственного треста «Лесохим» [43]. Для работы в пределах Сибирского края привлекались граждане, проживающие в Сибирском крае, Петропавловском, Павлодарском, Семипалатинском округах Казахской АССР [44]. Помимо создания контингента дешевой и бесправной рабочей силы для терпентинного промысла [45] власти преследовали еще одну цель. Избежать тяжелой подневольной работы верующие могли только путем отречения от пацифистских убеждений. Заявившие об этом в письменной форме в соответствующий административный отдел «привлечению к работам» не подлежали. Тем, кто не принимал ни одного из возможных вариантов, привычно грозили уголовным наказанием и принудительной отправкой на место работы.

    12 марта 1930 г. был отдан приказ НКВД № 180, согласно которому граждане, призывавшиеся в армию в 1925–1929 гг., но освобожденные от военной службы по религиозным убеждениям, вновь привлекались для работы на лесных разработках государственного треста «Лесохим» в пределах Сибирского производственного района с 20 апреля по 20 октября 1930 г. Этот приказ НКВД представлял собой ужесточенный вариант приказа годичной давности. В 1930 г. «отказники» мобилизовывались уже не на три месяца, а на полгода. «Сектанты», отказавшиеся от своих убеждений, подлежали теперь передаче в армию только после отбытия работ. От мобилизации освобождались лица, привлекавшиеся к работам в течение двух лет [46].

    Актуализация вопроса о призыве «религиозников» привела к внесению дополнений в законодательство, в том числе в уголовное. В соответствии с постановлением ВЦИК «О введении в действие Закона об обязательной военной службе в новой редакции» от 13 августа 1930 г., уклонение от военной службы при отягчающих обстоятельствах, в том числе под предлогом религиозных убеждений, вновь каралось пятью годами лишения свободы. Статья 19 УК (раздел «Положения о преступлениях государственных») была изложена в следующей редакции: «Уклонение лиц, освобожденных от обязательной военной службы по религиозным убеждениям, и лиц, зачисленных в тыловое ополчение, от призыва в команды по обслуживанию тыла и фронта — влечет за собой лишение свободы на срок не ниже одного года» [47]. Постановлением ВЦИК и СНК от 10 января 1931 г. о дополнении ряда статей УК наказание за «уклонение лиц, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям, и лиц, зачисленных в тыловое ополчение, от выполнения назначенных общеполезных работ», еще более ужесточалось. Теперь оно каралось лишением свободы на срок до двух лет или принудительными работами на срок до одного года или штрафом до одной тысячи рублей.

    В 1932 г. был установлен порядок призыва «религиозников» на службу в особые трудовые части Народного комиссариата труда (НКТ) СССР. Постановлением СНК СССР № 336 от 15 марта 1932 г. за подписью заместителя председателя СНК. Я. Э. Рудзутака на НКТ СССР возлагалось «привлечение граждан, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям, к работам, заменяющим эту службу». Этим же постановлением комиссариату поручалось по согласованию с Народным комиссариатом по военным и морским делам и другими заинтересованными ведомствами издать в соответствии с правилами, регулирующими использование труда тылоополченцев, инструкцию в отношении «религиозников», «с тем, однако, чтобы эти граждане зачислялись в отдельные трудовые части, отдельно от тылоополченцев» [48]. Здесь налицо была боязнь того, что верующие смогут отрицательно повлиять на и без того неблагонадежный контингент тылоополченцев.

    10 апреля 1932 г. Центральное военизированное управление тылового ополчения НКТ СССР разослало на согласование заинтересованным ведомствам проект инструкции «О порядке призыва и прохождения службы в особых трудовых частях гражданами, освобожденными от военной службы по религиозным убеждениям» с просьбой предоставить отзывы на проект не позднее 15 апреля 1932 г. [49].

    В соответствии с этой инструкцией «отказников» в мирное время призывали, одновременно с призывом их сверстников в армию, в особые трудовые части НКТ СССР, исполняющие работу «оборонно-стратегического назначения по линии НКПС, Центрального управления дорожно-транспортного строительства и промышленности СССР». План их использования подлежал согласованию с Наркомвоенмором. Отказавшиеся от своих пацифистских убеждений могли быть перечислены в Красную армию только в результате особого ходатайства командного состава трудовых частей. В отличии от тылоополченцев «религиозники» служили два, а не три года и могли рассчитывать получать в качестве платы 20% от заработанной суммы в отличие 10%, установленных для тылоополченцев. Предусматривала инструкция и специальную политико-воспитательную работу среди трудополченцев, которая возлагалась на ЦС СВБ [50].

    За исключением этих специфических моментов юридический статус «религиозников» практически ничем не отличался от тылоополченцев. Особые трудовые части, как и части тылового ополчения, находились в компетенции Центрального управления тылового ополчения НКТ СССР. В соответствии с пунктом 19-м инструкции, управление, формирование, устройство, снабжение всеми видами довольствия и политико-воспитательная работа среди переменного состава особых трудовых частей осуществлялись управлениями тылового ополчения тех ведомств, которым были переданы означенные части.

    Началу призыва «религиозников» в особые трудовые части предшествовал призыв тылоополченцев. По утверждению начальника IX-го управления штаба РККА. Я. И. Алксниса, до 1931 г. никто из тылоополченцев к таким работам не привлекался, «потому что в этом не было надобности». Только после того, как на НКПС постановлением СНК от 2 июня 1931 г. была возложена постройка ряда новых железных дорог и руководство комиссариата обратилось в штаб РККА с просьбой об оказании помощи рабочей силой, было принято решение использовать для этой цели тылоополченцев [51].

    Осенью 1933 г. последовала новая реорганизация. Согласно постановлению ЦИК и СНК СССР «О тыловом ополчении» от 27 сентября 1933 г., части тылоополчения перешли из подчинения упраздненного НКТ СССР в подчинение Народного комиссариата по военным и морским делам. По-видимому, именно тогда, в ходе перехода в ведение военного ведомства, были ликвидированы особые трудовые части, а «религиозники», наряду с «лишенцами», стали одним основных источников пополнения рядов тылоополченцев. При формировании частей рекомендовалось сводить верующих по возможности в отдельные единицы — как правило, во взвод — с тем, чтобы они не оказывали воздействия на остальную массу тылоополченцев. В соответствии с постановлением ЦИК и СНК СССР от 27 февраля 1934 г. о внесении изменений в ст. 4 Положения о воинских преступлениях, в определение воинского преступления теперь также были включены противоправные деяния, совершенные лицами начальствующего и рядового состава частей тылового ополчения и трудовых частей из лиц, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям.

    Доля «религиозников» среди тылоополченцев вплоть до ликвидации частей тылового ополчения в феврале 1937 г. была невысокой: в 1932–1935 гг. она не превышала 4% от общего количества тылоополченцев. Если признать эту цифру репрезентативной, то можно предположить, что в целом по стране в частях тылового ополчения отбывали повинность ежегодно не более полутора тысяч верующих [52]. Вопрос о более точной численности верующих, несших АГС, равно как и вопросы о том, проходили ли в 1930-е годы в частях тылового ополчения службу только «религиозники», освобожденные от военной службы во второй половине 1920-х годов, и соответственно, практиковалось ли в 1930-е годы освобождение от военной службы по религиозным убеждениям, остается отрытым.

    После принятия в декабре 1936 г. новой Конституции СССР, в которой снималось такое ограничение, как лишение избирательных прав, части тылового ополчения были переформированы, согласно приказа наркома обороны от 20 февраля 1937 г. в строительные части РККА [53]. В законе СССР от 1 сентября 1939 г. «О всеобщей воинской повинности» льготы для «религиозников» окончательно исчезли, вопрос об альтернативной гражданской службе на долгие десятилетия был предан забвению. Не забывали о пацифизме евангельских верующих только чекисты: формулировки типа «призывал молодежь против службы в Красной армии», «давал прямые установки идущим в Красную армию баптистам на предательство при защите СССР при нападении капиталистических стран» относились к основному арсеналу обвинений, выдвигавшихся против активистов общин в период «Большого террора» и в предвоенные годы.

    Формы прохождения АГС: теория и практика

    Формы прохождения альтернативной гражданской службы регулировались декретом СНК РСФСР от 4 января 1919 г. В соответствии с ним военная служба заменялась пацифистам «санитарной службой преимущественно в заразных госпиталях или иной соответствующей общеполезной работой по выбору самого призывника» [54]. Постановление Президиума ВЦИК от 16 сентября 1921 г. «О пересмотре дел лиц, осужденных по религиозным мотивам» расширяло сферу применения труда пацифистов, допуская их использование на сельскохозяйственных работах и работах по специальности [55].

    Вопрос о том, какое количество пацифистов отбывало во время гражданской войны альтернативную гражданскую службу и в каком объеме, остается до сих пор неисследованным. Можно только предположить, что в это время не сложилось единой практики использования труда «религиозников», оно было спорадическим и зависело от инициативы местных властей [56].

    Экономические реалии нэпа привели к тому, что государство, не имея средств для организации труда «религиозников», было вынуждено отказаться от привлечения пацифистов к общественно-полезным работам. Рапорт бюро жалоб Рабоче-крестьянской инспекции Ленинградскому губисполкому о ненормальном положении, создавшемся в связи с направлением на работу по приговору суда граждан, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям от 18 февраля 1924 г., содержит описание типичной для этого времени ситуации: «Различные учреждения, куда направляются таковые граждане для несения особо тяжких физических работ (например, работа в качестве низшего персонала в заразных и психиатрических учреждениях губздавотдела), отказываются выдавать им какое бы то ни было содержание, ссылаясь на твердые штаты и отсутствие соответствующих кредитов. В результате для направляемых на работу создается полная невозможность существования, что при наличии соответствующего закона представляется совершенно недопустимым» [57].

    В соответствии с законом «Об обязательной военной службе» от 18 сентября 1925 г., если в мирное время пацифисты не привлекались на работы, то они облагались местными исполнительными комитетами особым налогом в пользу военных инвалидов [58]. В результате для основной массы «религиозников», добившейся освобождения от военной службы, уплата специального военного налога выступала до конца 1920-х годов в качестве эрзаца альтернативной гражданской службы. Симптоматичным был также предпринятый в 1925 г. отказ от призыва граждан, лишенных избирательных прав, в тыловое ополчение.

    Сложившийся порядок не удовлетворял ни партийцев, ни военных, усматривавших в нем поощрение пацифистских убеждений. Антирелигиозная комиссия при ЦК ВКП(б) 24 декабря 1926 г. с участием большого количества приглашенных обсудила вопрос о военной службе «сектантов». Доклад был сделан П. Г. Смидовичем и представителем РВС. В. Н. Левичевым. В принятом комиссией постановлении речь шла о необходимости, в развитие закона от 18 сентября 1925 г., обязать верующих, освобожденных от службы, исполнять особую повинность сроком не менее, чем срок военной службы, а также обложить их особым налогом [59].

    Достаточно быстро нашелся и заинтересованный работодатель. Государственный трест «Лесохим», на который правительством была возложена задача организации терпентинного производства, столкнулся в это время с резкой нехваткой рабочих рук. Нежелание рабочих вербоваться на терпентинные промыслы было в первую очередь обусловлено спецификой данного производства и тяжелыми условиями труда. В 1927 г. у руководства «Лесохима» возникла идея использовать «религиозников», поддержанная НКВД. К этому времени на Украине уже был сформирован первый трудовой батальон из «сектантов», участвовавших летом 1927 г. в постройке железной дороги [60].

    Первая проба использования верующих пацифистов на терпентинных промыслах последовала в 1928 г., когда согласно специальному постановлению НКВД для работ на промыслах были мобилизованы 100 человек на территории РСФСР и 500 человек — на Украине. Фактически на первый призыв явились 540 «религиозников», которые были отправлены на работы в Костромскую, Нижегородскую губернии и на Урал. Нормы выработки были слишком высоки для людей, незнакомых со спецификой производства, а условия труда достаточно тяжелыми. Если верить известному деятелю Союза воинствующих безбожников (СВБ) Ф. М. Путинцеву, «религиозники» называли промыслы «египетским рабством» и считали, что их «загнали в мокрые леса всех переморить». Но проведение ряда репрессивных мер сделало свое дело, и к концу первого рабочего сезона «религиозники» выгнали 565,5 тонн «живицы»: эксперимент удался [61].

    Следующие два года использование труда «религиозников» относилось к компетенции НКВД, который получил право производить их призыв, комплектование частей и определять подлежащие исполнению хозяйственные задачи. Основываясь на распоряжении НКВД, Омский окружной исполнительный комитет опубликовал в середине августа 1929 г. постановление, в соответствии с которым проживавшие на территории округа «религиозники», освобожденные от военной службы, подлежали использованию на земледельческих работах в совхозах, начиная с 20 августа 1929 г. На работу направлялись все освобожденные от службы за последние пять лет [62]. В соответствии с этим постановлением на лесозаготовки, организованные Омским исправительным трудовым домом на территории Пологрудовской дачи Тарского лесничества, в конце декабря 1929 г. было привлечено около 200 верующих, в своем подавляющем большинстве меннониты — жители Исилькульского, Любинского и Полтавского районов Омского округа.

    О том, в каких условиях «трудармейцы» отбывали повинность, наглядно свидетельствует дело «о срыве лесозаготовок религиозниками (принудчиками)», заведенное в январе 1930 г. Омским окружным отделом ОГПУ. Для того, чтобы заставить верующих выполнять высокую ежедневную норму выработки — 20 кубометров древесины в день из расчета на бригаду в составе пяти человек, в условиях, когда «трудармейцы» не были снабжены обувью и одеждой и весьма скудно питались, чекистами было сфабриковано дело о «нелегальном» религиозном собрании. Как таковое было классифицировано празднование меннонитами 25–26 декабря 1929 г. Рождества, а высказывания верующих о том, что «мы здесь служим не вечно, настанет время, когда мы снова будем дома и там встречать будем праздник по-старому», были расценены как агитация, направленная на срыв лесозаготовок [63]. В результате «саботажа», по подсчетам чекистов, с 27 декабря 1929 г. по 7 января 1930 г. меннонитами было недозаготовлено около тысячи кубометров древесины, что послужило поводом для ареста шести человек [64].

    Ликвидация НКВД в конце 1930 г. [65] и последовавший за ней неизбежный организационный сумбур стали причиной паузы в использовании труда граждан, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям. НКТ СССР, к чьей компетенции теперь относились вопросы использования «религиозников», не стал весной 1931 г. производить их мобилизацию, объясняя свои действия отсутствием соответствующего постановления правительства о передаче данного контингента в его ведение [66].

    Оставшееся без обученных работников руководство химической промышленности забило тревогу. 24 апреля 1931 г. «Мослеспром» обратился в НКТ СССР с настоятельной просьбой срочно мобилизовать и передать в его распоряжение всех освобожденных от службы «религиозников» 1904–1908 гг. рождения, проживающих на территории РСФСР и УССР. Мотивировалось ходатайство тем, что без использования «религиозников» как «опытной, квалифицированной рабочей силы, имеющей 3-х летний стаж вздымщиков», невозможно выполнить стратегическую задачу, поставленную перед химиками ЦК ВКП(б) и правительством — максимально развить терпентинное производство с тем, чтобы уже в 1931 г. отказаться от импорта канифоли в СССР. Ходатайство химиков поддерживал также Центральный совет (ЦС) СВБ, который усматривал в концентрации сектантов в отдельных бараках-казармах идеальные условия для проведения среди верующих антирелигиозной пропаганды [67]. По утверждению воинствующих безбожников, в результате работы специальных политруков из состава ЦС СВБ, от своих религиозных убеждений в течение 1928–1930 гг. ежегодно отказывалось примерно 10% состава «сектантских» трудовых частей [68].

    Архивные материалы дают возможность утверждать, что еще до принятия нормативных документов о формировании особых трудовых частей НКТ СССР «религиозники» на местах уже призывались в конце 1931 г. для отбытия повинности в составе частей тылового ополчения. Так, в декабре 1931 г. во 2-й полк тылового ополчения, базировавшийся в г. Ленинск-Кузнецкий и использовавшийся на работе в угольных шахтах, были призваны И.Н. Эзау и А. Я. Винс. Эти меннониты, жители Ново-Омского и Омского районов, были освобождены от военной службы в 1927 г., но в отличие от тылоополченцев не были лишены избирательных прав. Очевидно, что вместе с И. Н. Эзау и А.Я. Винсом повинность в частях тылового ополчения Сибири отбывали и другие «религиозники» [69].

    Прослужив в полку до апреля 1932 г., меннониты дезертировали, но вскоре были пойманы и осуждены [70]. Причиной дезертирства были тяжелые условия труда на шахте. Как следует из письма старшего судьи Ленинского промышленного района Григорьева руководству краевого суда, «за последнее время в Ленинском полку тылоополченцев есть система отказов кулаков от выполнения работ» [71]. Отказываясь от работы, тылоополченцы вполне сознательно шли на осуждение и получение срока, заявляя: «В этой тюрьме (имеется в виду полк тылового ополчения. — А.С.) сидеть три года, а статья гласит всего два года, да и там вольготней». Количество отказов от работы достигало таких размеров, что командование полка вынуждено было широко использовать в качестве наказания заключение в штрафные карцеры, ибо, как с сожалением отмечал Григорьев, «всех судить не будешь» [72].

    В итоге 1920-е — первую половину 1930-х годов можно рассматривать как процесс постепенного ограничения советским государством права пацифистски настроенных верующих на освобождение от воинской обязанности и замену ее гражданской службой. Как для пацифистов, так и для тех граждан, которых власти не призывали в армию по идеологическим соображениям, принудительный военизированный труд, организованный по лагерным меркам, стал на непродолжительное время единственной возможной альтернативой военной службе с оружием в руках. Но даже в таком виде существование института альтернативной гражданской службы не отвечало интересам власти, что привело к его фактической ликвидации в преддверии Второй мировой войны.

    Примечания:

    1. См., например: Чаподи Т. Служба по принуждению: всеобщая воинская обязанность и гражданская служба // Гражданин в военной форме. Правовые проблемы срочной службы в мирное время. Сб. материалов межд. конф. «Срочная воинская служба — правовая защита — гражданский контроль». Будапешт, 1999. С. 157–170.
    2. Так, в экономике гражданская служба, как правило, работает против создания рабочих мест и способствует снижению заработной платы в отдельных отраслях. Большинство лиц, несущих гражданскую службу, не имеет высокой профессиональной подготовки и выступает в качестве источника дешевой рабочей силы, по сути — внутренних «гастарбайтеров», что вызывает регулярные протесты профсоюзов.
    3. См., например: Савин А.И. Пацифисты в милитаристском государстве. К вопросу об отношении к военной службе протестантских общин Сибири в 1920-е годы. // Немецкий этнос в Сибири. Альманах гуманитарных исследований. Вып. 3. Новосибирск, 2002. C.146–161; Он же: Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б) — ВКП(б) и евангельские церкви в 1922–1929 гг. // Государство и личность в истории России. Материалы региональной научной конференции. Новосибирск, 2004. С. 83–105; Он же: «Разделяй и властвуй». Религиозная политика советского государства и евангельские церкви в 1920-е годы // Вестник Тверского государственного университета. Серия: История. 2008. № 15 (75). С. 3–23. Коротко напомним, что с нашей точки зрения принятие декрета от 4 января 1919 г. стало возможным благодаря иллюзорным представлениям части большевистского руководства, в первую очередь В. И. Ленина и В.Д. Бонч-Бруевича, о «сектантстве» как носителе идей социального и экономического равенства и слое населения, наиболее склонном к восприятию и усвоению коммунистических идей.
    4. Deutsche Geschichte im Osten Europas. Hsg. von Gerd Stricker. Berlin, 1997. S. 302.
    5. Там же.
    6. Там же, S. 60–61
    7. Калиничева З.В. Социальная сущность баптизма. Л., 1972. С. 50.
    8. Deutsche Geschichte im Osten Europas… S.303
    9. ГАРФ. Ф. Р-182, оп. 1, д. 4, л. 235.
    10. Декреты советской власти. М., 1968. Т. 4. С. 263.
    11. Там же. С. 262–263. По данным лидера толстовцев В. Г. Черткова, декрет был подготовлен по инициативе Ленина, Троцкого, Бонч-Бруевича и Муралова. Самого Черткова неоднократно приглашали в Кремль для консультаций. В 1924 г. Чертков вспоминал, что «Владимир Ильич принимал в этом деле живейшее участие и ознакомился с вопросом в высшей степени внимательно и основательно». См.: ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 8, д. 8. л. 48.
    12. В состав ОСРОГ входили московская группа меннонитов, московские общины евангельских христиан, евангельских христиан-баптистов, христиан-адвентистов седьмого дня, Общество истинной свободы в память Л. Н. Толстого и Трудовая община-коммуна «Трезвая жизнь».
    13. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 60, д. 461, л. л. 2–16.
    14. Телицын В.Л. «Бессмысленный и беспощадный». Феномен крестьянского бунтарства 1917–1921 гг. М., 2003. С. 133.
    15. Опубликовано в «Известиях ВЦИК», № 161, 1919. 24 июля; ГАРФ. Ф. Р-130, оп. 5, д. 893, л. 87.
    16. ГАРФ. Ф. Р-130, оп. 5, д. 893, л. 87.
    17. Там же.
    18. См.: ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 4, д. 412, л. 9; ф.р. 130, оп. 5, д. 893, л. 87.
    19. ГАРФ. Ф. Р-130, оп. 4, д. 462, л. 48.
    20. См.: СУ. 1920. № 99. С. 527.
    21. ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 8, д. 8. л. 68.
    22. Лубянка: Органы ВЧК — ОГПУ — НКВД — НКГБ — МГБ — МВД — КГБ. 1917–1991. С. 373–374. Приказ подписан зам. председателя ВЧК. И. К. Ксенофонтовым и управляющим делами ВЧК. Г. Г. Ягодой.
    23. С января 1921 г. И. А. Шпицберг возглавлял 7-е отделение СО ВЧК, задачей которого была «работа против разных партий». В феврале 1921 г. Шпицберг просил 8-й отдел НКЮ переслать ему дела ОСРОГ «ввиду производимого мною расследования о деятельности Объединенного Совета». См. Лубянка: Органы ВЧК… 2003. С. 17; ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 4, д. 416, л. 96.
    24. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 112, д. 132, л. 97. Попутно было также принято решение о запрещении выезда за границу В. Г. Черткову. Выписка из протокола подписана секретарем президиума ВЧК. Н. Мещеряковым.
    25. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 112, д. 132, л. 5. Протокол заседания Оргбюро ЦК РКП(б) № 101, п. 34 (присутствовали Крестинский, Серебряков, Сталин, Томский и др.).
    26. Ф. Э. Дзержинский — председатель ВЧК — ОГПУ. 1917–1926. / Сост. А. А. Плеханов, А. М. Плеханов. М., 2007. С. 266–267.
    27. Там же.
    28. Павлова Т.А. Исторические судьбы российского пацифизма …. С. 34. В 1924 г. Чертков писал о «походе» НКЮ и ГПУ против ОСРОГ, закончившимся «разгромом его помещения, архива и имущества и официальным отрицанием самой организации со стороны названных учреждений». (См.: ГАРФ. Ф. 353, оп. 8, д. 8, л. 72).
    29. Сборник документов по истории уголовного законодательства СССР и РСФСР. 1917–1952. М., 1953. С. 103.
    30. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 112, д. 443 а, л. 17.
    31. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 112, д. 565а, л. 14.
    32. ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 8, д. 8. л. 70.
    33. Нетовцы — одно из течений в старообрядчестве среди беспоповцев. Возникло в конце XVII в. в Нижегородской губернии в Керженских скитах. Сторонники Спасовского толка утверждали, что «нет в мире ни священства, ни таинств, ни благодати» (отсюда другое название — нетовцы). Распалось на ряд согласий.
    34. В отношении толстовцев авторы циркуляра пришли к заключению, что «толстовское жизнепонимание» не является религиозным учением, что автоматически исключало толстовцев из сферы действия декрета 4 января 1919 г.
    35. 9 июня 1924 г. В. Г. Чертков подал властям «Записку о необходимости отмены циркуляра НКЮ от 5-го ноября 1923 г. № 237 „О порядке разбора дел об освобождении от военной службы по религиозным убеждениям“». (См.: ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 8, д. 8, л. 46–78).
    36. Там же, л. 28.
    37. Эткинд А.М. Хлыст. Секты, литература и революция… С. 653. Даже если В.Д. Бонч-Бруевич сознательно занизил цифру освобожденных «религиозников», реальное количество освобожденных от военной службы с оружием в руках не могло быть большим.
    38. См.: Собрание законов и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства СССР. 1925. № 62. Возможно, этому способствовали также еще не исчерпанные до конца перспективы «военного вопроса» в отношении раскола евангельских церквей.
    39. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 3, д. 509, л. 3.
    40. Там же, л. 16–17; Кривова Н.А. Власть и церковь в 1922–1925 гг. М., 1997. С. 230.
    41. В июньской 1927 г. редакции УК РСФСР срок наказания по этой статье был сокращен до трех лет.
    42. ГАНО. Ф.П-6, оп. 4, д. 40, л. 82об.
    43. Текст приказа см.: Советское государство и евангельские церкви в Сибири в 1920–1941 гг. Документы и материалы / Сост. А. И. Савин. Новосибирск, 2004. С. 247–249.
    44. Аналогичное распоряжение было также отдано НКВД УССР.
    45. Терпентинное производство подразумевает выгонку смолки сосновых пород деревьев, так называемой «живицы», которая служит ценным сырьем для химической промышленности, для получения канифоли и скипидара, которые находят широкое применение в мыловаренной, бумажной, лакокрасочной и военной промышленности. Специфика производства не позволяла использовать заключенных — один рабочий обслуживал в конце 1920-х годов лесной массив площадью около 10 га.
    46. Текст приказа см.: Колхозная правда. 1930. № 87. 9 апреля. См. также: Красильников С.А. На изломах социальной структуры. Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917 — конец 1930-х годов). Новосибирск, 1998. С. 23.
    47. Сборник документов по истории уголовного законодательства. С. 324.
    48. ГАРФ. Ф. Р-5263, оп. 1, д. 19, л. 216
    49. ГАРФ. Ф. Р-5263, оп. 1, д. 19, л. 215. Инструкция была послананачальнику главного управления РККА Б.М. Фельдману, председателю комиссию по вопросам культов при Президиуме ВЦИК. П. Г. Смидовичу, начальнику главной инспекции по милиции ОГПУ СССР. Н. М. Быстрых, в Центральный совет Союза воинствующих безбожников и Всесоюзный совет социального страхования. В качестве образца для нее послужила инструкция НКТ СССР «О порядке призыва и прохождения службы в частях тылового ополчения» от 7 февраля 1932 г., изданная в порядке выполнения постановления ЦИК и СНК СССР № 24/952 от 7 декабря 1931 г. (См.: ГАРФ. Ф. 5263, оп. 1, д. 19, л. 222–231). Само постановление «Об использовании труда граждан, состоящих в тыловом ополчении» от 7 декабря 1931 г. см. ГАРФ. Ф. 5263, оп. 1, д. 19, л. 241–243.
    50. ГАРФ. Ф. Р-5263, оп. 1, д. 19, л. 217–221.
    51. ГАРФ. Ф. Р-5263, оп. 1, д. 19, л. 246.
    52. Общая численность тылоополченцев составляла в феврале 1933 г. около 42 тыс. человек, в январе 1934 г. — 47,3 тыс., 1935 г. — 42,2 тыс.,1936 г. — 43 тыс., 1937 г. — 24,5 тыс. чел. Такое резкое снижение численности тылоополченцев после 1936 г. было обусловлено существенным сокращением общей численность «лишенцев» и «религиозников» в стране. Так, если в 1934 г. в части тылоополчения было призвано 18,5 тыс. чел., в 1935 г. — 15,4 тыс., то призыв 1936 г. должен был дать до 6 тыс. чел., а в действительности он оказался существенно меньшим. См. Красильников С.А. На изломах социальной структуры. Маргиналы в послереволюционном российском обществе (1917- конец 1930-х годов). С. 26–27.
    53. Там же. С. 26. Согласно статье 137 Конституции СССР, «защита отечества» определялась «как священный долг каждого гражданина».
    54. Декреты советской власти. М., 1968, Т. 4. С. 262–263.
    55. ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 5, д. 238, л. 187.
    56. К примеру, в соответствии с постановлением Сибревкома от 20 апреля 1920 г., освобожденные от военной службы меннониты подлежали направлению судом в местные комиссии по трудовой повинности для привлечения к работам, не имеющим связи с военными действиями. Весной 1921 г. в отношении меннонитов Народный комиссариат земледелия РСФСР попытался провести через СНК РСФСР законодательный акт, который обязывал бы всех меннонитов призывных возрастов проходить альтернативную гражданскую службу на сельскохозяйственных работах. См.: Советское государство и евангельские церкви в Сибири в 1920–1941 гг. Документы и материалы / Сост. А.И. Савин. Новосибирск, 2004. С. 84–85. ГАРФ. Ф. 130, оп. 4, д. 462, л. 79.
    57. ГАРФ. Ф. Р-353, оп. 4, д. 413, л. 244.
    58. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 3, д. 509, лл. 16–17.
    59. РГАСПИ. Ф. 17, оп. 111, д. 353, л. 25.
    60. В 1928 г. трудовой батальон на Украине был организован снова, верующие работали на постройке моста. 15 февраля 1928 г. вопрос о «сектантском» батальоне был заслушан антирелигиозной комиссией при ЦК ВКП(б). Секретарю комиссии и одновременно начальнику 6-го отделения СО ОГПУ. Е. А. Тучкову было поручено срочно затребовать сведения о батальоне и представить предложения о проведении в нем политработы. (См.: РГАСПИ. Ф. 17, оп. 113, д. 871, л. 5).
    61. Сектанты в трудчастях. Сб. очерков. М., 1930. С. 72–77.
    62. Рабочий путь, 1929, №186, 17 августа.
    63. ГАНО. Ф. 1027, оп. 1, д. 2002, л. 1.
    64. Текст обвинительного заключения в отношении трудармейцев см.: Советское государство и евангельские церкви в Сибири в 1920–1941 гг. Документы и материалы / Сост. А. И. Савин. Новосибирск, 2004. С. 272–273.
    65. Постановления ЦИК и СНК СССР о ликвидации комиссариатов внутренних дел союзных и автономных республик и передаче органам ОГПУ руководства деятельностью милиции и уголовного розыска были приняты 15 декабря 1930 г.
    66. ГАРФ. Ф. Р-5263, оп. 1, д. 19, л. 234.
    67. 16 мая 1931 г. предложение ЦС СВБ «Об использовании на работах лиц, освобожденных от военной службы по религиозным убеждениям» было заслушано на заседании постоянной комиссии при Президиуме ВЦИК по вопросам культа. Решение было следующим: «Ввиду разработки этого вопроса в комиссии при СНК СССР просить указанную комиссию ускорить разработку и выслать в культовую комиссию проект разрабатываемого положения». (См.: ГАРФ. Ф. Р-5263, оп. 1, д. 14, л. 145).
    68. ГАРФ. Ф. Р-5263, оп. 1, д. 19, л. 233. По данным Ф. М. Путинцева, по прошествии двух сезонов работы имелось около 300 заявлений от трудообязанных сектантов о переводе их в кадровые части РККА. (См.: Сектанты в трудчастях. М., 1930. С. 6).
    69. Доля «религиозников» составляла в 1932 г. в Прокопьевском полку тылового ополчения 2,5%, в Анжерском полку — 3,5%. (См.: Красильников С.А. На изломах социальной структуры… С. 28).
    70. Текст обвинительного заключения в отношении Эзау и Винса см.: Советское государство и евангельские церкви в Сибири в 1920–1941 гг. Документы и материалы. / Сост. А. И. Савин. Новосибирск, 2004. С. 290.
    71. ГАНО. Ф. 1027, оп. оп. 1, д. 2841, л. 49.
    72. Там же. Документами, характеризующими специфику несения пацифистами альтернативной гражданской службы в частях тылоополчения в 1933–1937 гг., автор не располагает.
    1. http://zaimka.ru/savin-teplyakov-hostage/
    2. http://zaimka.ru/savin-counterstand/
    3. http://zaimka.ru/savin-pavlunovsky/
    4. http://zaimka.ru/savin-protestants/
    5. http://zaimka.ru/denninghaus-savin-jugend/
    6. http://zaimka.ru/savin-civitas-solis/
    7. http://zaimka.ru/savin-mennonites/
    8. http://zaimka.ru/savin-baptist-congregation/
    9. http://zaimka.ru/savin-alternative/

    Источник — http://zaimka.ru/

    Обсудить на форуме...

    фото

    счетчик посещений



    Все права защищены © 2009. Перепечатка информации разрешается и приветствуется при указании активной ссылки на источник. http://providenie.narod.ru/

    Календарь
     
     
     
     
    Форма входа
     

    Друзья сайта - ссылки

    Наш баннер
     


    Код баннера:

    ЧСС

      Русский Дом   Стояние за Истину   Издательство РУССКАЯ ИДЕЯ              
    Сайт Провидѣніе © Основан в 2009 году
    Создать сайт бесплатно