Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ОРГАНЫ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ И КРАСНАЯ АРМИЯ
    А. А. ЗДАНОВИЧ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Введение
  • Глава I Историография и характеристика источников проблемы
  •   § 1. Историография проблемы
  •   § 2. Анализ источников по теме исследования
  • Глава II Политическая и оперативная обстановка в сфере обеспечения безопасности РККА
  •   § 1. Угрозы безопасности для РККА и РККФ
  •   § 2. Правовые основы организации и деятельности органов ВЧК — ОГПУ по военной линии и их практические задачи
  •   § 3. Совершенствование системы органов ВЧК — ОГПУ, занятых в сфере обеспечения безопасности войск
  •   § 4. Кадровый потенциал особых отделов
  • Глава III Деятельность органов ВЧК — ОГПУ в интересах укрепления боеготовности Красной армии и Флота
  •   § 1. Обеспечение безопасности войск в условиях «малой гражданской войны»
  •   § 2. Роль органов госбезопасности в укреплении политической надежности войск
  •   § 3. Бывшие офицеры как объект оперативного воздействия органов ОГПУ
  •   § 4. Оказание органами ВЧК — ОГПУ помощи командованию в проведении военной реформы и реализации 1-й военной пятилетки
  •   § 5. Роль органов ВЧК — ОГПУ в реализации мер по защите государственной и военной тайны в РККА
  • Заключение
  • Приложения
  • Список используемых автором терминов
  • Использованные источники и литература

    Введение

    Так уж сложилось, что изучение отечественной и в частности военной истории нашей страны концентрировалось в первую очередь вокруг революций и войн. А периодам между ними, представлявшим собой цепь относительно бескровных событий, с отсутствием ярко выраженной экстремальности, уделялось гораздо меньше внимания. Это в полной мере относится и к исследованию истории отечественных спецслужб. Достаточно просмотреть учебную и научно-популярную литературу, посвященную работе органов ВЧК — КГБ: явно доминируют насыщенные конкретными фактами разделы, посвященные Первой мировой, Гражданской, Великой Отечественной войнам, а также локальным конфликтам. Некоторым исключением является разве что период массовых репрессий, о которых написано на сегодняшний день, пожалуй, не меньше. Сказанное выше еще в большей степени характерно для публикаций об армии и флоте. Наиболее эффектно, как правило, содержание чекистской работы по обеспечению безопасности РККА и РККФ преподносится именно во время боевых действий, и прежде всего с внешним врагом.

    Деятельность военного ведомства и его кадров всегда носила ореол беззаветного служения Отечеству, готовности и способности военных защитить страну от любого агрессора. Вскрывать недостатки, давать нелицеприятные оценки некоторым решениям в военной области, а также их авторам решались в советский период лишь единицы историков-исследователей. Такую тенденцию предопределило отношение высшего партийно-государственного руководства страны к вооруженным силам как к одной из основных опор власти сталинского и последующих режимов. Выступая на XVI съезде ВКП(б) в 1930 г., нарком и председатель РВС СССР К. Ворошилов прямо заявил о недопустимости критики военного ведомства[1].

    Разрешалось говорить лишь о внешних угрозах для страны и армии, о иностранных разведках и состоявших у них на содержании разного рода эмигрантских центрах. А внутренних угроз жизнедеятельности РККА как бы вовсе не существовало. Отдельные сообщения о проникших в армию и на флот расхитителях народного имущества, религиозно настроенных военнослужащих, кулацких элементах и т. д. не меняли общей картины благополучия в войсках. Что касается органов госбезопасности, то их работа в частях и учреждениях РККА вообще не изучалась, публикаций на сей счет не имелось. И только немногочисленные статьи в грифованных внутриведомственных изданиях в некоторой степени затрагивали указанную линию деятельности ВЧК — ОГПУ. А тем временем в межвоенные периоды борьба именно с внутренними угрозами вооруженным силам составляла, пожалуй, львиную долю повседневного труда чекистов, имевших отношение к обеспечению безопасности Красной армии и Флота.

    Лишь с конца 1980-х годов стали появляться сначала статьи, а затем и более объемные публикации о структуре и кадрах органов ВЧК — ОГПУ, задействованных в военной сфере, об их деятельности, направленной наличный состав РККА. Причем из общего контекста того исторического времени искусственно вырывались и всячески выделялись репрессивные элементы. У читателей однозначно формировалось убеждение в стопроцентной доказанности того тезиса, что органы госбезопасности только и занимались что репрессиями в отношении безвинных военнослужащих, приписывая последним разного рода преступления. Человек в военной форме представал абсолютно непогрешимым, любящим Родину и режим И. Сталина, делающим все для укрепления этого режима. Подобного рода образ переносился и на научно-техническую интеллигенцию, инженеров и конструкторов оружия и боевой техники. При этом абсолютно выпадали из поля зрения исследователей такие обстоятельства, как борьба различных группировок в командном составе, карьеризм отдельных военных, нездоровая, с использованием связей во властных структурах, конкуренция между конструкторами и изобретателями, в результате которой на вооружение принимались не самые лучшие образцы самолетов, танков, артиллерийских систем. Мы уже не говорим о личном отношении впоследствии репрессированных лиц к большевистскому режиму, лично к И. Сталину и К. Ворошилову.

    Игнорируя указанные выше и многие другие факторы (влияние коллективизации и внутрипартийной борьбы, к примеру), зачастую невозможно разобраться во многих эпизодах нашей истории и не впасть в крайность при оценке исторических событий и персонажей.

    Поэтому неудивительно, что многие авторы (историки и публицисты) при таком подходе не видят в нашем прошлом ничего, кроме трагедий и ошибочных решений.

    Однако, и это следует подчеркнуть особо, нельзя впадать и в другую крайность — не видеть и не исследовать имевших место преступлений, проявлений субъективизма при оценке действий тех или иных военных деятелей, представителей военной науки и промышленности, других исторических фигур.

    Для любого пишущего на исторические темы обязательным является тщательный сбор как можно большей информации об исследуемых явлениях, причем не следует отбрасывать и исключать из рассмотрения никаких, имеющие даже косвенное значение для раскрытия темы документов и иных свидетельств. В силу этого в современной историографии начинает меняться подход к использованию таких сложных источников, как, например, протоколы допросов объектов уголовных дел, а также других материалов оперативных и судебно-следственных органов. Помимо того, что являлось непосредственным предметом исследования в ходе следствия, мы, как правило, при такой организации изучения находим неизвестные ранее биографические сведения, информацию о других лицах, интересных в историческом плане событиях.

    Понятно, что на абсолютную истину не может претендовать никто: нельзя объять необъятного при поиске исторических свидетельств и быть уверенным, что исчерпаны все возможности пополнения знаний о прошлом. Но сделать максимально возможное в этом плане необходимо.

    Автор данного труда также стремился следовать указанному правилу, что и предопределило во многом новизну излагаемого материала, основу которого составили документы, впервые вводимые в научный оборот.

    Вот почему в нашем исследовании заинтересованный читатель найдет нетрадиционные оценки деятельности как чекистов (включая и Ф. Дзержинского), так и военных работников, полнее увидит взаимосвязь работы органов ВЧК — ОГПУ по обеспечению безопасности вооруженных сил с общей обстановкой на международной арене и внутри страны, с конкретными установками и решениями высшего партийно-государственного руководства РСФСР — СССР.

    Надо полагать, что в монографии нам удалось разъяснить нелепость часто встречающихся в исторической литературе о периоде 1920-х — начала 1930-х годов утверждений о негативной роли чекистов в деле укрепления обороноспособности страны и Красной армии в частности. На наш взгляд, сотрудники ВЧК — ОГПУ, наоборот, делали все от них зависящее для укрепления вооруженных сил, для устранения или минимизации вредных последствий реально существовавших угроз для армии и флота нашей страны.

    Глава I
    Историография и характеристика источников проблемы

    § 1. Историография проблемы

    Процесс исследования и осмысления истории советского периода нашей страны, в том числе истории таких важнейших государственных институтов, как органы безопасности и вооруженные силы, сложен и противоречив. Для потенциального исследователя одной из самых сложных проблем является доступность источнико-информационной базы. Практически тотальная секретность всего того, что имело отношение к обороне и обеспечению безопасности Советского Союза, определяла спектр и глубину научных поисков, не позволяла широкой общественности ознакомиться с результатами работы историков из числа сотрудников МГБ — КГБ и ученых военного ведомства.

    Такое положение можно проиллюстрировать перепиской, возникшей по поводу подготовки сборника материалов к десятилетию Октябрьской революции.

    В 1926 г. заведующий отделом истории партии ЦК ВКП(б) С. Канатчиков обратился к председателю ОГПУ с предложением подготовить для этого сборника материалы, фактически представляющие собой исторический очерк деятельности органов госбезопасности объемом в 50 печатных листов. Ф. Дзержинский не счел даже необходимым лично ответить на письмо, а поручил это сделать своему заместителю Г. Ягоде, указав лишь следующее: «Историю ВЧК — ОГПУ можно будет писать лишь после того, как исчезнет нужда в нем»[2].

    Однако это не означало запрета вообще: публиковались отдельные материалы о реализации чекистами уголовных дел и некоторых агентурных разработок, обнародование которых было вызвано политической и оперативной целесообразностью. Это делалось и в годы Гражданской войны, и после ее окончания[3].

    Вместе с тем чекистские органы руководствовались указанием заместителя председателя ГПУ от июля 1922 г. В этом документе говорилось следующее: «Местные органы ГПУ сообщают газетным корреспондентам и дают в печать материалы о результатах работы… Ввиду того, что часто этот материал является преждевременным и может повлиять на ход разработок в других местах, строжайше приказываю: без соответствующего разрешения ГПУ никаких сведений или материалов, хотя бы и по законным делам, в печать не давать»[4].

    В развитии историографии избранной нами для исследования научной проблемы можно выделить четыре этапа:

    1. Начало 1920-х — первая половина 50-х годов;

    2. Вторая половина 50-х — первая половина 80-х;

    3. Вторая половина 80-х — первая половина 90-х;

    4. Вторая половина 90-х годов прошлого века — до настоящего времени.

    Характерной особенностью первого этапа явилось полное отсутствие каких-либо исследований по истории органов госбезопасности. Приведенный нами выше фрагмент из письма Ф. Дзержинского к Г. Ягоде в полной мере объясняет ситуацию. Получить что-либо из архива ВЧК — КГБ представлялось абсолютно неразрешимой задачей. Это в полной мере относилось и к архивам других ведомств, включая военное, а также к центральным и местным партийным архивохранилищам. Единственной известной попыткой преодолеть запреты является книга известного в 20-е годы чекиста, всю Гражданскую войну прослужившего на ответственных должностях в особых отделах, — С. Дукельского. Как утверждает американский историк Ю. Фельштинский, книга С. Дукельского «ЧК на Украине» была издана в Харькове в 1923 г., однако в продажу не поступила. По указанию из Москвы практически весь тираж книги был уничтожен, и лишь первая часть исторического труда особиста в небольшом количестве экземпляров распространялась среди высокопоставленных партийных и чекистских руководителей[5].

    Книга С. Дукельского задумывалась как украинский аналог издания «Красная книга ВЧК»[6]. Однако ее автор вышел за рамки событий Гражданской войны и продлил свое исследование до 1922 года, показав борьбу с политическим бандитизмом и польской разведкой уже в мирный период. Надо полагать, именно это обстоятельство предопределило судьбу книги, поскольку очевидным становился тот факт, что характерные для боевых условий формы и методы работы чекистов практически не изменились с наступлением мира. Прежде всего это касалось репрессивной, внесудебной деятельности. Фактически С. Дукельский сам «приговорил» к уничтожению вторую часть своей книги, когда написал в предисловии, что материалы о работе ВЧК — ГПУ «не могли быть использованы… отчасти из-за того, что несвоевременное появление на свет этих материалов могло помешать дальнейшей борьбе с врагами революции…»[7].

    Для нашего исследования важно наличие в изданной первой части книги фактов, отражающих работу особых отделов по обеспечению безопасности войск, так как указанные С. Дукельским операции по контрреволюционной организации в школе червонных старшин, а также против ПОВ (Польской организации войсковой) начались в конце Гражданской войны, но были реализованы уже после ее окончания. Следует подчеркнуть объективность изложения автором сути и содержания указанных операций, что подтверждается найденными нами в Центральном архиве ФСБ материалами[8].

    Определенное значение для освещения нашей темы имеет изданная в 1921 г. штабом Западного фронта брошюра «Военная тайна». Ее автором являлся помощник командующего фронтом, бывший полковник, выпускник царской академии Генштаба Н. Какурин[9].

    В указанном источнике автор дает свое определение военной тайны, перечисляет ряд практических мер по противодействию шпионажу противника и его попыткам добывать секретную информацию, призывает военнослужащих к бдительности.

    О деятельности особых отделов упоминалось и в связи с Кронштадтским мятежом. Определенную ценность здесь представляет сборник документов, статей и воспоминаний, изданный Ленинградским институтом истории ВКП(б) в 1931 г.[10]. В нескольких статьях, включая и подготовленную бывшим сотрудником Особого отделения ВЧК в Кронштадте А. Паршиным, показана конкретная работа чекистов по выявлению и пресечению враждебных действий среди офицеров, матросов и солдат крепости.

    В начале 1920-х годов появились два закрытых издания, в которых фрагментарно освещалась работа чекистских органов по обеспечению безопасности Вооруженных сил Советской страны в первые месяцы после окончания Гражданской войны.

    Первым по времени является «Отчет Всероссийской чрезвычайной комиссии за четыре года ее деятельности»[11]. К сожалению, руководитель авторского коллектива, заведующий Секретным отделом ВЧК М. Лацис ограничился выпуском лишь организационной части отчета. Описание деятельности чекистских аппаратов так и не увидело свет, поскольку М. Лацис в начале 1921 г. ушел на хозяйственную работу, а других заинтересованных лиц в руководящем звене органов госбезопасности не оказалось.

    Уже находясь вне аппарата ВЧК, М. Лацис подготовил и издал книгу «Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией». Однако в ней он поставил перед собой цель раскрыть некоторые эпизоды работы чекистов только за период Гражданской войны. И даже в этих временных рамках автор достаточно скупо говорит об особых отделах[12]. Такая позиция М. Лациса становится вполне понятной, если знать его личное негативное отношение к Особому отделу ВЧК в целом и к его руководителям в частности[13].

    В типографии Полномочного представительства ОГПУ по Западному краю в 1924 г. увидело свет своего рода учебное пособие под названием «Шпионаж». Его автором был начальник отдела контрразведки, проработавший до этого несколько лет в Особом отделе ВЧК и некоторых армейских аппаратах, — С. Турло. Обобщая опыт борьбы с разведывательно-подрывной деятельностью иностранных разведок в 1921–1924 гг., он уделил внимание и обеспечению безопасности Красной армии. Автор предпринял попытку подняться над простым описанием имевших место случаев шпионажа и выйти на обобщения, сформулировать некоторые постулаты. Вот, к примеру, как он разъясняет задачу контрразведывательной службы: «Следить, чтобы военные учреждения и другие исполняли свои обязанности правильно, чтобы государство имело крепкую, хорошо вооруженную армию, могущую в нужный момент дать надежный отпор врагам и наносить им ощутимые удары, чтобы штыки, сабли и пушки наносили верные удары противнику и не повернулись бы в обратную сторону и чтобы армии не наносились предательские удары в спину, когда она пойдет бить врага»[14].

    Работа органов ВЧК — ОГПУ по ограждению армии и флота от внешних и внутренних угроз фрагментарно затронута в сохранившемся комплекте лекций начальника КРО ОГПУ А. Артузова, прочитанных им в Высшей пограничной школе ОГПУ для слушателей потока работников особых отделов. Всего А. Артузовым прочитано 17 лекций, и в них дается масштабная и глубокая характеристика политической и оперативной обстановки, критически анализируется опыт проведения ряда чекистских операций, включая и некоторые вопросы легендирования наличия в СССР подпольных контрреволюционных и шпионских организаций[15].

    Обращают на себя внимание доходчивость и простота языка А. Артузова, а также приведенные им многочисленные детали, не нашедшие отражения в специальной (закрытой) учебной литературе, изданной позднее в ВКШ КГБ СССР, и даже в материалах оперативных дел. К сожалению, нам приходится пользоваться не рукописным либо машинописным (но заверенным лично автором) экземпляром лекций А. Артузова, а текстом, записанным одним из слушателей ВПШ. Однако это обстоятельство не умаляет значения фактологической стороны указанных лекций.

    В рассматриваемый период увидело свет интересное для нашей темы издание — «ВКП(б) и военное дело»[16]. Отметим, что книга появилась в 1927 г., т. е. в период «военной опасности» и, что еще более важно на наш взгляд, во время резкого обострения борьбы с троцкистами и зиновьевско-каменевской группировкой. Многие видные представители оппозиции в период Гражданской войны находились на ответственных должностях в Красной армии, являлись крупными организаторами Вооруженных сил, командирами РККА. Немало оппозиционеров продолжало военную службу и в 1920-е годы. Поэтому одной из основных задач составителей сборника являлся показ роли коллективных решений съездов и конференций РКП(б) — ВКП(б) в создании и укреплении армии и флота, в противовес личному вкладу некоторых партийных и государственных деятелей — участников оппозиционных группировок, и прежде всего Л. Троцкого. Это особенно отчетливо видно из обширных, составивших около 72 % всего объема издания комментариев преподавателей Военно-политической академии им. Н. Толмачева, а также из предисловия начальника Политического управления РККА А. Бубнова.

    Впрямую о деятельности особых отделов и вообще органов ВЧК — ОГПУ авторы комментариев практически ничего не говорят, однако описывают некоторые внутренние угрозы для безопасности Вооруженных сил, обобщая взгляды на них военного ведомства. В частности, рассматривается вопрос о роли военспецов, организации контроля за ними со стороны комиссарского состава. При этом комментаторы не преминули отметить, что особые отделы ВЧК не установили должного контакта с соответствующими Реввоенсоветами и Комиссариатами в деле контроля и по другим вопросам[17]. Впрочем, они относили такое положение к годам Гражданской войны и вообще не затронули послевоенный период.

    В книге указывалось и на такие угрозы, как масштабная, но при этом хаотическая демобилизация, резкое сокращение штатного состава РККА, дезорганизация работы аппаратов управления и снабжения, влияние на армию «крестьянских настроений», борьба вокруг перехода войск на территориально-милиционную систему комплектования и обучения, сложности введения единоначалия, порождавшие конфликты строевых командиров и политработников. Авторы комментариев специально выделили раздел (№ 79) «О фракционной работе в Красной армии». В соответствии с установками Политического управления РККА и ЦК ВКП(б), поддержка оппозиции в войсках объяснялась лишь малым партийным стажем основной части военнослужащих-коммунистов, призывом вузовской молодежи в войска, некоторым ослаблением влияния высшего партийного руководства на РККА, личной позицией бывшего начальника ПУРа В. Антонова-Овсеенко.

    Рассмотрение разного рода внутренних угроз для безопасности Вооруженных сил мы находим в изданных в 1920-е годы работах Л. Троцкого и А. Бубнова и некоторых других военных деятелей[18].

    Характерной особенностью всех без исключения работ представителей военного ведомства является отсутствие даже упоминания о совместной работе командования и политических органов с одной стороны и органов ВЧК — ОГПУ с другой в деле обеспечения высокой боеготовности войск и в борьбе с негативными явлениями, способными перерасти в реальные угрозы. Нет сомнений в том, что на такой позиции авторов сказывался общий подход к освещению политической и социально-экономической обстановки в стране по принципу «от хорошего к лучшему без каких-либо спадов, а тем более кризисов». Поэтому для описания деятельности органов ВЧК — ОГПУ в войсках места не оставалось. Их работа в публицистике подавалась лишь как противодействие спецслужбам иностранных государств и эмигрантских центров.

    Армия обладала высоким статусом в общественном сознании, постоянно укрепляемым в ходе осуществления агитационно-пропагандистских мероприятий большевистской партии. В условиях постоянно подогреваемой военной опасности со стороны внешних сил нельзя было дать даже повода кому бы то ни было сомневаться в высокой степени готовности РККА и Флота к отражению агрессии. «Я думаю, — заявил в своей речи на XVI съезде ВКП(б) в 1930 г. военный нарком К. Ворошилов, — что мы, военные работники, находимся в несколько ином положении, чем товарищи, работающие в других областях нашего строительства. Если нашу индустрию, наше сельское хозяйство, нашу торговлю и кооперацию и пр., и пр. можно критиковать здесь… то нас так критиковать нельзя. Нам кажется — то, что мы делаем по боевой и политической подготовке армии, мы делаем неплохо»[19].

    После такой оценки члена Политбюро, председателя РВС СССР, наркома по военным и морским делам ни у кого из историков не возникло желания объективно исследовать ход развития РККА, а уж тем более рассматривать роль органов госбезопасности в ее укреплении. Такое положение сохранялось до конца первого периода историографии изучаемой нами проблемы. При этом стоит все же упомянуть насквозь идеологизированные, публицистические в своей основе брошюры конца 1930-х годов, где приводились отдельные вскрытые чекистами факты «подрывной» работы троцкистско-бухаринских элементов, снижавшие боеготовность Вооруженных сил[20]. Подобного рода агитационная литература появилась как реакция на доклад И. Сталина на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) 1937 г., изданный затем отдельной брошюрой[21].

    Собственно говоря, вплоть до 1956 г. историкам позволялось не изучать, а лишь комментировать те или иные публичные высказывания И. Сталина и некоторых других членов Политбюро по вопросам строительства и укрепления Вооруженных сил СССР, а также деятельности органов государственной безопасности в условиях провозглашенного обострения классовой борьбы по мере продвижения к социализму. Цитатничество особенно процветало, когда речь шла о 1920-1930-х годах нашей истории.

    Отдельные издания, затрагивающие внутреннюю обстановку в РККА, указывающие, пусть и в малой степени, на роль органов ВЧК — ОГПУ в обеспечении лояльности Красной армии, появлялись за границей. В частности, ряд вопросов, связанных с Красной армией (бюрократизация командных кадров, вызревание бонапартистских тенденций, репрессии участников Кронштадтского мятежа, противостояние командных кадров с политработниками и чекистами), поднял в своих статьях, помещаемых, как правило, в «Бюллетенях оппозиции» в 1930-е годы, бывший председатель Реввоенсовета Л. Троцкий[22].

    Интерес представляет и аналитическая статья «Военное дело в СССР». Скрывшийся за псевдонимом автор явно имел военное образование. Он внимательно следил за публикациями о РККА, появлявшимися в СССР, а возможно, имел и отношение к разведывательным службам белой эмиграции и пользовался их информацией. Автор затронул вопрос о положении бывших офицеров в войсках и штабах, рассмотрел общую систему контроля за ними, отметил рост «крестьянских настроений» и их отражение на политической надежности Красной армии. В статье анализируется и роль особых отделов ОГПУ, которые, по мнению автора, сосредотачивают свои усилия на политической обработке армии в духе классовой идеологии, осуществляют надзор за красноармейцами, ведут слежку за командным составом и вообще занимаются политической разведкой в частях и учреждениях РККА Однако в статье констатируется, что к концу 1920-х годов ВКП(б) не смогла превратить Красную армию в абсолютно классовую и что в военной сфере (как и по всему СССР) усиливается классовая борьба[23].

    С целью повышения политической бдительности советских людей, и прежде всего военнослужащих, во второй половине 30-х годов и позднее в СССР появились переводные книги о деятельности иностранных разведок в период Первой мировой войны[24]. В плане нашего исследования представляют некоторый интерес лишь вводные статьи и предисловия данных источников, где, как правило, делался акцент на усилении подрывной деятельности иностранных разведок против СССР в межвоенный период, на стремлении спецслужб вербовать советских военнослужащих и добывать секреты.

    В системе НКВД в 1940-е годы предпринимались попытки обобщить некоторый опыт борьбы с противником. Этому был посвящен ряд грифованных изданий, использовавшихся в качестве пособий для слушателей чекистских заведений[25]. Это были первые шаги в исследовании (на основе оперативных материалов) борьбы со шпионажем и с другими видами подрывной деятельности. Как общее правило, авторы описывали работу иностранных спецслужб без увязки с политической и социально-экономической обстановкой в СССР, не рассматривали внутренние угрозы для армии и флота. Вновь и вновь поднимался вопрос о связи троцкистов и других оппозиционеров с зарубежными разведками. Над историками довлела схема, заложенная в кратком курсе «Истории Всесоюзной коммунистической партии (большевиков)».

    Подводя итог рассмотрению первого из выделенных нами этапов историографии по теме исследования, можно утверждать, что какой-либо научной разработки вопросов участия органов ВЧК — ОГПУ в обеспечении безопасности РККА не проводилось. И одной из основных причин такого положения являлась фактически тотальная недоступность для исследователей источниковой базы. Все, что касалось оборонной тематики, а тем более деятельности системы госбезопасности, сохранялось под грифами «секретно» и «совершенно секретно». Для ведомственных историков снимались некоторые ограничения, однако ученые сталкивались с другой проблемой — неразработанностью архивных фондов как НКВМ и РВСР, так и ВЧК — ОГПУ. И еще одно следует иметь в виду: Вооруженные силы СССР являлись одной из главных опор существовавшего режима, их традиционно высокий статус всячески поддерживался и укреплялся. О каких-либо негативных явлениях в войсках разрешалось упоминать (но не изучать их) лишь в связи с деятельностью Л. Троцкого как главы РККА и Флота. О работе особых отделов ВЧК говорилось только за период так называемой «малой гражданской войны», прежде всего, Кронштадтского мятежа и Антоновского крестьянского восстания, когда имело место открытое военное противостояние.

    На втором этапе развития историографии исследуемой проблемы произошли некоторые изменения в содержании публикаций. Связаны они были по большей части с разоблачением Н. Хрущевым так называемого «культа личности» И. Сталина и с последовавшей за ним реабилитацией жертв политических репрессий.

    Центр внимания историков и публицистов резко сместился в сторону рассмотрения хода и последствий репрессивной деятельности органов госбезопасности, в том числе и в отношении командного состава РККА[26].

    В основном авторы ограничивались периодом 19371938 гг., однако, пусть и фрагментарно, писали и о более ранних годах. При этом о каких-либо действиях чекистов в 1920-е — первую половину 1930-х годов против высокопоставленных военнослужащих не упоминалось. На наш взгляд, это совершенно не случайно. Дело в том, что Н. Хрущев назвал исполнителями сталинских преступлений лишь некоторых руководителей органов госбезопасности (Г. Ягоду, Н. Ежова, Л. Берию), а период деятельности Ф. Дзержинского и В. Менжинского посчитал образцом соблюдения так называемой «социалистической законности»[27].

    Никаких открытых научных исследований деятельности ВЧК — ОГПУ в целом и по обеспечению безопасности Вооруженных сил СССР в частности второй период историографии не принес. Однако написано на чекистскую тематику было немало. После прихода к руководству КГБ СССР Ю. Андропова произошел некий бум издания сборников публицистических статей и мемуарной литературы.

    Пик таких публикаций пришелся на годы, когда отмечались юбилейные даты органов ВЧК — КГБ. Многие исследователи жизненного пути Ю. Андропова сходятся во мнении, что он был одержим мыслью поднять авторитет советской службы госбезопасности, фактически утраченный после «разоблачения» Л. Берии, доклада Н. Хрущева на XX съезде КПСС, последующих масштабных реорганизаций и сокращений штатного состава. Не имея общественной поддержки, нельзя было резко повысить эффективность чекистской работы. Без привлекательной, но жесточайшим образом отредактированной печатной продукции о подвигах сотрудников ВЧК — КГБ обойтись было невозможно. Принцип объективности был отброшен, требовалось изображение отлакированных образов и операций[28].

    Подавляющее большинство статей, очерков и воспоминаний, включенных в юбилейные сборники, относилось к периоду Гражданской и Великой Отечественной войн. Что касается межвоенного периода, особенно в плане изучаемой нами темы, то мы находим лишь краткие упоминания некоторых фактов, проверить достоверность которых не представляется возможным, а следовательно, невозможно и использовать их в научном плане.

    Лишь четыре издания можно отнести к категории научно-публицистических. В первом случае речь идет о сборнике статей, очерков и воспоминаний «Военные контрразведчики», увидевшем свет в 1973 г. Через шесть лет появилась книга В. Острякова «Военные чекисты». В 1981 г. предпринял попытку описать деятельность особых отделов ВЧК — КГБ кандидат юридических наук, преподаватель ВКШ КГБ СССР Ю. Долгополов. И, наконец, четвертый пример научно-популярных очерков — неоднократно переиздававшаяся (первое издание — 1975 г.) книга Д. Голинкова «Крушение антисоветского подполья в СССР».

    Книга С. Острякова построена на строго документальной основе. Судя по году издания (1979), она задумывалась как юбилейная, приуроченная к 80-летию ВЧК — КГБ, что отразилось на отобранной автором фактуре и манере подачи материала. Естественно, что ни о каких трудностях, а тем более недостатках в работе особых отделов в книге не упоминается. Однако для нас важно другое: С. Остряков являлся одним из заместителей начальника 3-го главного управления КГБ СССР, т. е. военной контрразведки страны, и, естественно, имел полную возможность изучать архивные дела. Нет сомнений, что он этой возможностью воспользовался, хотя научно-справочный аппарат в книге представлен ссылками лишь на открытые источники. Проведенная нами сверка фактологической основы книги с документами и материалами ЦА ФСБ РФ позволяет сделать вывод о достаточно добросовестной работе автора с точки зрения объективности изложения фактов. Кроме того, С. Остряков впервые привел примеры из деятельности особых отделов и других подразделений ГПУ — ОГПУ в 1921–1941 гг.[29]

    Претендовал на максимальную (по тем временам) полноту открыто издаваемых очерков и Ю. Долгополов. Автор во введении заявил, что расскажет «о создании и становлении советской военной контрразведки, ее неутомимой борьбе с подрывной деятельностью империалистических разведок и их агентуры». Однако несколько ниже Ю. Долгополов все же сделал уточнение: «Книга охватывает два наиболее напряженных военных периода жизни военной интервенции и Гражданской войны 1918–1920 годов и Великой Отечественной войны 1941–1945 годов»[30].

    Мы специально остановились на указанных словах автора, поскольку такой подход характерен и для огромного большинства упомянутых выше юбилейных сборников. Желание многих пишущих работы по истории органов госбезопасности ограничиться лишь боевыми эпизодами военного времени, когда армия и флот не занимаются рутинной боевой учебой, а реально воюют, объясняется тем, что такой подход позволяет объяснить действия сотрудников ВЧК — НКВД борьбой с реальным внешним противником, не затрагивая работу по линии политического сыска (розыска), борьбу с хозяйственными и иными преступлениями, совершенными военнослужащими.

    Говоря о книге Ю. Долгополова, следует еще отметить, что в ней нет ни одной ссылки на архивные документы, а посему она представляется, по большей части, компилятивной.

    В последнем из указанных изданий — книге «Крушение антисоветского подполья в СССР» — Д. Голинков доводит свое исследование до 1928 г., т. е. охватывает большую часть изучаемого нами времени. Автор говорит о таких известных ныне чекистских операциях 1920-х годов, как «Синдикат-2» и «Трест», имеющих прямое отношение и к проблеме обеспечения безопасности Вооруженных сил СССР. О деятельности ВЧК — ОГПУ по защите РККА автор кратко сообщает также при описании таких исторических событий, как Кронштадтский мятеж и крестьянское восстание на Тамбовщине. Но при этом следует иметь в виду, что источниково-информационной базой для рассмотрения указанных операций явились лишь книги, опубликованные в 1920-е годы, и материалы периодической печати[31].

    Исследования деятельности советских органов госбезопасности в 1920-1930-е годы проводились не только в столице нашей Родины, но и в различных регионах РСФСР, а также в национальных республиках[32]. Авторы данных исторических трудов работали, что называется, по территориальному принципу, не выделяя линейные направления, к числу которых относится и обеспечение безопасности дислоцированных в регионах контингентов Красной армии и Флота. И тем не менее некоторые примеры из указанных публикаций использованы нами при анализе отдельных вопросов в рамках избранной темы.

    С конца 1950-х годов складывается историческое направление исследований ведомственных научных работников КГБ СССР. Такие представители профессорско-преподавательского состава Высшей Краснознаменной школы, как Б. Венедиктов, А. Велидов, И. Дорошенко, В. Клеандрова, В. Коровин стали активно готовить научные труды по исторической тематике[33].

    В 1960 г. публикуется работа И. Дорошенко «Деятельность органов и войск государственной безопасности в период построения фундамента социализма и ликвидации эксплуататорских классов (1921–1932 гг.)». Эту монографию можно считать первым исследованием, в котором говорится об очень важном этапе развития нашей страны — большей части межвоенного периода. Однако уже в предисловии автор предупреждает читателя, что «некоторые стороны деятельности органов и войск государственной безопасности вообще не рассмотрены или о них только упомянуто»[34].

    К такого рода направлениям работы чекистов относилось в том числе и обеспечение безопасности РККА, и в тексте мы находим лишь факт реорганизации особых отделов ГПУ и фрагмент директивы ОГПУ от 25 сентября 1931 г. об усилении чекистского обслуживания армии и флота. Обращает на себя внимание и несоразмерность частей книги, явное доминирование второстепенных вопросов (борьба с бандитизмом, детской беспризорностью, реорганизация внутренних и пограничных войск) над рассмотрением оперативной и следственной работы. Соотношение по количеству страниц — одна к пяти. В то же время большое внимание автор уделяет мерам коммунистической партии и правительства по организации контроля за органами ВЧК — ОГПУ в плане соблюдения социалистической законности. В этом видится политическая конъюнктурность исследования, его обусловленность партийными установками второй половины 1950-х годов. К положительным сторонам монографии стоит отнести использование архивной источниковой базы (архив КГБ при СМ СССР, ЦГАОР, Центральный партийный архив), не публиковавшихся ранее воспоминаний ветеранов госбезопасности.

    Отмеченная нами слабая изученность агентурно-оперативной и следственной работы предопределила постановку вопроса о необходимости создания учебника по истории ВЧК — КГБ. На подготовку его макета ушло семь лет активной работы авторского коллектива в архиве КГБ[35]. Еще десять лет прошло до издания полноценного учебника.

    В 1977 году, в соответствии с решением Коллегии КГБ при СМ СССР от 2 октября 1970 г., авторский коллектив в составе H. Воронина, И.Дорошенко, В. Иванова, В. Коровина, И. Никитина, И. Розанова и В. Шабалина подготовил первый учебник «История советских органов государственной безопасности»[36].

    Инициатором такого решения Коллегии являлся председатель КГБ при СМ СССР Ю. Андропов, который не только сам интересовался историей, но и всячески поощрял работу сотрудников Высшей школы с архивными документами Комитета госбезопасности[37]. Члены авторского коллектива получили реальную возможность окунуться в ведомственное архивное море и извлечь на поверхность большое количество информации по организационным, правовым и, что наиболее важно, оперативным вопросам. Опора на документы позволила восстановить многие эпизоды деятельности чекистов, в том числе за период, определенный хронологическими рамками нашей работы.

    Что касается непосредственно обеспечения безопасности РККА и РККФ, то в учебнике данный вопрос представлен лишь некоторыми фрагментами, в основном за годы Гражданской и Великой Отечественной войн. Каркасом для построения и учебного пособия, и учебника был общий курс истории КПСС. При описании оперативной обстановки использовались оценки и выводы из основополагающих решений партийных форумов, текущих установок Центрального комитета Коммунистической партии. По-другому и быть не могло, поскольку курс истории органов госбезопасности предназначался для будущих оперативных и руководящих кадров «вооруженного» отряда КПСС в лице КГБ при СМ СССР.

    В рассматриваемый период опубликован ряд монографий, защищены кандидатские и докторские диссертации, в которых авторы упоминают (с разной полнотой и степенью детализации) о негативных явлениях, имевших место в РККА в двадцатые годы прошлого столетия.[38]

    Появление таких сюжетов стало возможным в результате снятия после XX съезда КПСС некоторых ограничений в допуске к материалам РГВА (а ранее ЦГАСА) и партийных архивов.

    Наибольшее значение для раскрытия избранной нами темы имеют работы И. Берхина. Исследуя мероприятия партийно-политического руководства страны и военного ведомства, автор подробно рассмотрел состояние РККА в предреформенный период и обозначил ряд внутренних угроз для ее боеготовности. И это впервые было сделано в открытой печати. Научный труд, изданный в 1958 г., до сих пор является одним из основополагающих для исследователей истории Вооруженных сил СССР, поскольку базировался на серьезной информационно-источниковой основе. И хотя И. Берхин, как и другие военные исследователи, не упоминает о роли органов госбезопасности в обеспечении реформы, сделанные им оценки многих явлений и конкретных фактов совпадают с позицией аппаратов ОГПУ, обозначенной как во внутриведомственной переписке, так и в информационных сообщениях в РВС СССР и ЦК ВКП(б).

    Определенным шагом в изучении истории органов госбезопасности стала подготовка научной биографии Ф. Дзержинского[39].

    Она выдержала три издания (1977, 1983 и 1986 гг.), причем второе и третье издания были осуществлены с привлечением новых материалов. К сожалению, дополнения касались в основном эпизодов жизни и деятельности Ф. Дзержинского, не имеющих отношения к органам госбезопасности, их оперативной и следственной работе. Учитывая, что большинство участников авторского коллектива составляли выходцы из пограничных войск, именно охране границ СССР посвящены многие страницы этой биографии. Что же касается оперативной работы ВЧК — ОГПУ в период 1921–1926 гг., то авторы ограничились упоминанием об операциях «Трест» и «Синдикат-2» в плане общего руководства проводимыми мероприятиями со стороны Ф. Дзержинского.

    В биографии приведены лишь некоторые факты, имеющие отношение к нашей теме, а именно данные об участии чекистов в проверке личного состава Военной академии РККА в 1923 г. и указания Ф. Дзержинского по укреплению режима секретности в войсках и по перекрытию каналов утечки важной информации об РККА.

    Все сказанное позволяет сделать вывод о том, что и на протяжении второго выделяемого нами историографического периода (вторая половина 50-х — первая половина 80-х гг.) ничего значительного в плане изучения деятельности органов ВЧК — ОГПУ по обеспечению безопасности РККА опубликовано не было. Это в равной мере относится как к открытым изданиям, так и к «грифованной» учебной литературе ведомственного характера.

    Серьезнейшие изменения в исторической науке и мировоззрении стали происходить в нашей стране в период так называемой «перестройки» и продолжались до середины 1990-х годов. Существенное ослабление, а затем и полное снятие цензурного пресса, получение учеными (и не только ими) возможности свободно обсуждать ранее табулированные темы, подогреваемый средствами массовой информации интерес к истории специальных служб нашей страны вкупе с расширяющимся доступом исследователей (а также и искателей «жареных» фактов) к архивохранилищам сыграли в целом свою положительную роль. Серьезным стимулятором изучения деятельности органов госбезопасности стала публикация некоторых итогов работы Комиссии Политбюро ЦК КПСС по дополнительному изучению материалов, связанных с репрессиями, имевшими место в период 1930-1940-х и начала 1950-х годов[40].

    К сожалению, подавляющее число публицистов, а также часть профессиональных историков очень быстро забыли (ввиду крайней политической ангажированности) слова «архитектора» перестройки М. Горбачева, содержавшиеся в его докладе «Октябрь и перестройка: революция продолжается». Это были слова о чувстве исторической ответственности и исторической правды при оценке нашего советского прошлого[41].

    Те, кто писали тогда на исторические темы, достаточно вольно обращались с фактами, действовали по принципу «чем хуже, тем лучше». Объявленный лозунг «устранения белых пятен» в истории подстегнул публикаторскую лихорадку. О проверке и всесторонней оценке фактической стороны того или иного явления практически уже не задумывались.

    Изменялась и концептуально-теоретическая база исторических работ. Однако, как совершенно справедливо отметил отечественный историограф Д. Маслов, прорыв в этой сфере «был спровоцирован не поступательным развитием собственно научного знания или существенным обновлением эмпирической базы, а околонаучными реалиями»[42].

    Большинство новоявленных концепций было без всякого критического анализа заимствовано из западной историографии. Особым вниманием пользовалась тоталитаристская концепция с ее стержневым элементом — репрессиями. Отсюда и «изучение» истории органов госбезопасности велось под углом зрения реализации их карательной функции. Именно этому было посвящено подавляющее большинство изданий отечественных авторов[43].

    Возрастало число переизданий вышедших в разные годы за границей книг эмигрантов и предателей-невозвращенцев, причем эти книги публиковались без обстоятельных комментариев и без учета того факта, что многие из них были созданы под диктовку спецслужб иностранных государств[44].

    К счастью для историографии нашей темы, указанные «исследования» и мемуары не имеют к ней прямого отношения, поскольку в них затрагиваются в основном вопросы работы разведывательных органов ВЧК — НКВД и почти не уделяется внимания внутренним проблемам. Это относится и к переводным изданиям западных авторов. Они, в большинстве своем, носят компилятивный характер, приводят факты из писаний перебежчиков. Отсюда перекос и масса неточностей, передержек, ошибок и откровенных фальсификаций[45].

    Среди отечественных историков постепенно складывалась группа авторов, которые полностью или частично концентрировали свои усилия на изучении деятельности органов госбезопасности «во внутренней сфере». Они обозначили свои творческие устремления в основном статьями в периодической печати и научных журналах[46].

    Их монографии появятся позднее, однако и в них, так же как в вышеуказанных статьях, изучаемая нами тема затрагивалась лишь фрагментально.

    К середине 1990-х годов окончательно определился дальнейший путь развития России. Свои идейные корни, свою платформу новая политическая (да и научная) элита стала искать уже не в советском периоде, а в лучшем случае в дореволюционном, хотя и там далеко не все ее устраивало. Большая часть элиты все больше и больше склонялась к «западному» опыту во всех сферах жизни общества. Поэтому научные исследования по истории органов госбезопасности, за исключением вопроса об их роли в массовых репрессиях, постепенно оттеснялись на периферию интересов историков-профессионалов и даже публицистов. Произошла определенная социальная «дезактуализация» указанной проблематики.

    В ведомственных научных и учебных заведениях органов госбезопасности постепенно угасал интерес к вопросам истории, и для этого имелись серьезные основания.

    Те, кто в силу различных причин добивались ослабления отечественных органов безопасности, в первой половине 1990-х годов почти достигли своей цели: ненавистный им и иностранным спецслужбам КГБ СССР был раскассирован, расчленен на ряд более мелких самостоятельных ведомств; чехарда в их руководящем звене не давала возможности работать «прицельно»; под давлением экономических и административно-организационных факторов развернулся процесс «вымывания» профессионалов из структур разведки и контрразведки. Очернение истории, целенаправленная дискредитация практических действий МБ — ФСК — ФСБ вкупе с низкой и нерегулярно выплачиваемой заработной платой сказались на былой престижности профессии, а следовательно, и на пополнении кадрового состава высокообразованными молодыми людьми.

    Резко сократилось число соискателей из практических работников, желающих обучаться в аспирантуре Академии ФСБ по исторической специальности. Недальновидные руководители Академии того времени приняли и реализовали решение о ликвидации самостоятельной кафедры истории отечественных органов безопасности, которую удалось восстановить лишь в 1997 году, к чему автор имел непосредственное отношение.

    Таким образом, вне системы спецслужб России и внутри ее лишь считанные единицы историков-энтузиастов своего дела продолжали «ломать голову» над прошлым советских органов госбезопасности, с огромным трудом (прежде всего ввиду ограниченного доступа к публикаторским ресурсам) пробиваясь к заинтересованному читателю и к коллегам, стремившимся познать объективную картину деятельности отечественных спецслужб в ее историческом аспекте.

    Среди немногих научных трудов не оказалось тех, которые (пусть и частично) отражали бы проблематику обеспечения безопасности Вооруженных сил нашей страны.

    Определенное отношение к избранной нами теме имеют исследования военных историков В. Захарова, С. Мишанова, Р. Савушкина, О. Сувенирова, О. Нармина[47].

    Монографии первых трех авторов были изданы гуманитарной академией ВС РФ ограниченным тиражом, поэтому отраженные в изданиях научные результаты практически не сыграли заметной роли на фоне общей безрадостной картины историографии проблемы в первой половине 1990-х годов.

    Таким образом, в рассматриваемый нами третий период историографии проблемы выявилось, так же как и в двух предыдущих, отсутствие научных и научно-публицистических работ, посвященных роли органов госбезопасности в борьбе с угрозами для Красной армии.

    Историографическая ситуация постепенно, но неуклонно начала меняться со второй половины 1990-х годов. Пришло осознание пагубности огульного охаивания и очернения таких институтов власти, как армия и органы госбезопасности. На наш взгляд, данный перелом был предопределен в 1997 году выступлением тогдашнего Президента России Б. Ельцина в связи с очередной годовщиной создания советских спецслужб, правопреемником которых оказалась ФСБ РФ. «Мы чуть было не перегнули палку с разоблачениями преступлений органов государственной безопасности, — заявил Президент России. — Какое было государство, такими были и его службы безопасности»[48].

    Такая постановка вопроса стимулировала ученых, которые в той или иной мере занимались историей ВЧК — КГБ. В тот же год (1997) впервые состоялись Исторические чтения на Лубянке. И ничего плохого не было в том, что их организаторами явились Центр общественных связей ФСБ РФ и кафедра истории Отечества и органов безопасности Академии (воссозданная несколькими месяцами ранее). Главное было в другом. Вот что пишет по этому поводу постоянный участник Исторических чтений на Лубянке доктор исторических наук, профессор Новгородского государственного университета М. Петров: «Большинство специалистов, участвующих в Исторических чтениях… являются преподавателями вузов, и для нас прозвучавшие факты и выводы имеют не только сугубо научное, но и прикладное значение»[49].

    Начиная с 1998 г. и по настоящее время ежегодно публикуются сборники статей и докладов участников чтений. В отдельных публикациях мы находим информацию и по изучаемой нами теме, однако никто из авторов напрямую не рассматривал ни угрозы безопасности РККА, ни роль органов госбезопасности в борьбе с ними.

    С 1995 г. стало нарастать число диссертационных исследований по различным аспектам деятельности органов госбезопасности в советский период. Одним из первых в это время защитил докторскую диссертацию профессор В. Измозик. Изучая систему политического контроля за населением РСФСР — СССР, он не обошел вниманием и армейскую среду, на ряде примеров показав работу особых отделов ВЧК — ОГПУ по поддержанию приемлемого уровня политической лояльности личного состава РККА. Как в диссертации, так и в изданной в 1995 г. монографии автор впервые в открытой литературе рассмотрел применение агентурно-осведомительных ресурсов органов госбезопасности в сфере мониторинга политических настроений военнослужащих, хотя и не выделил этот вопрос в отдельную главу либо параграф[50]. В. Измозик детально исследовал важный для нашей темы аспект политического контроля — функционирование военной цензуры. Пусть и кратко, но автор описал некоторые элементы контроля над оппозиционными лицами в армии и на флоте[51]. В. Измозик затронул и такой существенный вопрос, как различие в оценках внутренних угроз для РККА со стороны командования и политработников и со стороны сотрудников особых отделов. При этом в исследовании приводились фрагменты из ранее не публиковавшихся документов ОГПУ, обнаруженных в фондах РГАСПИ. Все указанное выше было учтено нами при определении направлений собственного диссертационного исследования.

    Некоторые обстоятельства деятельности органов ВЧК — ОГПУ по обеспечению безопасности РККА нашли свое отражение в докторских диссертациях С. Минакова, М. Петрова и В. Хаустова, кандидатских диссертациях Н. Булулукова, B. Михеева, Е. Барышникова и в других исследованиях[52].

    Определенным явлением в историографии, затрагивающим тему нашего исследования, стало появление пяти монографий доктора исторических наук декана исторического факультета Орловского государственного университета C. Минакова[53].

    Дополняя и перерабатывая свои издания, автор оставляет неизменными две стержневые идеи. Во-первых, следующее: советская военная элита выросла из «революционной смуты» и сохранила многие годы спустя генетическую связь со стихией, ее породившей, что предопределяло ее отношение к власти (степень политической лояльности), борьбу группировок комсостава между собой, отношение к бывшим офицерам царской и белой армий. И, во-вторых, то, что армейская элита периодически пыталась играть более самостоятельную роль, выйти из состояния субъекта политического действия. Отсюда проистекало использование властью органов госбезопасности для мониторинга «состояния умов» комсостава, а затем и репрессий в отношении некоторых военных руководителей.

    С. Минаков впервые попытался (и, на наш взгляд, небезуспешно) раскрыть «бонапартистские» тенденции у отдельных высокопоставленных военных деятелей, и прежде всего у М. Тухачевского. По некоторым позициям С. Минаков подменял реальные факты своими логическими рассуждениями, однако во многих случаях, что называется, «попадал в точку». В ходе нашего исследования это подтвердилось материалами из Центрального архива ФСБ РФ.

    Работа особых органов ВЧК — ОГПУ в военной среде затрагивалась в публикациях таких историков, как О. Сувениров, Н. Черушев, Я. Тинченко, а также в сочинениях исследователей из числа правоведов и прокурорских работников[54].

    Этих авторов объединяет исследование темы репрессий в отношении военных кадров в СССР. Однако если О. Сувениров, А. Тумшис, А Панчинский, не преуменьшая трагизма событий второй половины 1930-х годов, все же стремятся исследовать причины репрессий и находят их в политике партийно-государственного руководства страны, то Е. Миронов, В. Звягинцев, А. Сансай и особенно рьяно Я. Тинченко и Н. Черушев отстаивают абсурдную идею изначальной (с 1917 г.) настроенности чекистов против военных и считают, будто бы органы ВЧК — ОГПУ действовали абсолютно самостоятельно, не учитывали внешней и внутриполитической ситуации, не выполняли прямых указаний Политбюро и ЦКРКП(б) — ВКП(б). По их логике, противостоящие СССР страны, их разведывательно-подрывные органы, а также белоэмигрантские центры не вели вообще никакой работы против молодой Советской республики, только лишь проедая бюджетные деньги и средства спонсоров. Такой подход абсурден и отдаляет нас (если вообще не уводит) от познания исторической правды. Серьезной ошибкой, по нашему мнению, является опора Н. Черушева лишь на материалы надзорных производств Главной военной прокуратуры и на определения Военной коллегии Верховного суда СССР — Российской Федерации по некоторым уголовным делам. При всей важности указанных источников они не могут заменить собой огромное многообразие иных архивных материалов. Представляется, что Н. Черушеву они не требовались, поскольку тексты им писались под заранее определенную цель и уже сделанные выводы. Поэтому вне поля зрения этого и некоторых других авторов оказались опубликованные в последние годы исследования о деятельности немецкой, финской и японской разведок против РККА[55].

    Особо стоит остановиться на монографии молодого украинского историка Я. Тинченко «Голгофа русского офицерства в СССР. 1930–1931 годы». Несмотря на практически такой же подход к теме репрессий в РККА, как у Н. Черушева, его труд выгодно отличается тем, что в научный оборот впервые вводится большое количество материалов из архива Службы безопасности Украины относительно производства следственных действий в рамках операции «Весна». Я. Тинченко не стал отбрасывать в сторону свидетельства критического, а порой и враждебного отношения многих бывших офицеров и генералов к большевистской власти, к мероприятиям в области трансформации промышленности и сельского хозяйства[56].

    К сожалению, только репрессивной составляющей в многообразной деятельности органов ВЧК — ОГПУ уделяет внимание и ряд авторов, пишущих о создании в СССР новых образцов оружия и боевой техники. Лейтмотив их книг таков: если бы не репрессии, то РККА в преддверии Второй мировой войны имела бы на вооружении наилучшие системы артиллерии, танков, самолетов и т. д. При такой постановке вопроса не принимаются во внимание ни сложность зарождения и становления конструкторских коллективов, ни отсталость советских технологий того времени, ни жесткие лимиты бюджетных средств, а также многие другие параметры, самым непосредственным образом сказывавшиеся на создании оборонной техники[57].

    Попытки изучить «внерепрессивные факторы», влиявшие на состояние вооружения РККА, предприняты А. Купцовым, M. Мухиным, A. Соколовым, H. Симоновым и некоторыми другими историками[58].

    Об участии органов госбезопасности в борьбе с экономическими преступлениями, в том числе в РККА, говорится в основанной на новых документах из Центрального архива ФСБ РФ и других государственных архивов монографии А. Енихина и О. Мозохина «ВЧК — ОГПУ в борьбе с коррупцией в годы новой экономической политики (1921–1928)». Эти же проблемы, а также некоторые другие вопросы из сферы обеспечения безопасности Красной армии и Флота поднял и, по нашему мнению, успешно разрешил в своей фундаментальной монографии доктор исторических наук А. Плеханов[59].

    Следует отметить и две монографии, затрагивающие вопрос морально-политического состояния военнослужащих РККА Речь идет о работах А. Рожкова и Н. Тарховой[60].

    В работе первого автора на большом фактическом материале, включая недавно рассекреченные информационные сводки особых отделов ВЧК — ОГПУ, раскрывается «казарменная повседневность», во многом определявшая уровень политической лояльности основной массы военнослужащих. А. Рожков плодотворно использовал инструментарий как сугубо исторических, так и историко-психологических методов исследования, что достаточно редко можно встретить в трудах, посвященных армейским проблемам.

    В книге Н. Тарховой наибольший интерес для нас, в плане рассмотрения вопроса борьбы с внутренними угрозами для РККА, представляет глава, которая посвящена «крестьянским настроениям» в Красной армии и мерам, предпринимавшимся командованием, политорганами и особыми органами ОГПУ для ограждения воинских частей от влияния развития и последствий коллективизации деревни. Автором введены в научный оборот многие докладные записки, представленные Особым отделом ОГПУ наркому К. Ворошилову и руководству Политического управления РККА в период с 1928 по 1933 г.

    Вопросы морально-политического состояния РККА, факторы, негативно сказывавшиеся на его уровне, затронуты в книгах доктора исторических наук Ю. Киршина. В поле зрения автора оказались многие из тех вопросов, над разрешением которых совместно работали командиры, политработники и сотрудники особых отделов ВЧК — ОГПУ (борьба с аварийностью, искривлением дисциплинарной практики, общевоинскими преступлениями, антисоветскими проявлениями и т. д.)[61].

    В последние годы появился ряд монографий, основным содержанием которых является деятельность иностранных разведок против СССР. Эти труды также имеют значимость для нашей работы, поскольку главное внимание спецслужб вероятных противников СССР было направлено на Красную армию и Флот.

    Эти книги были опубликованы не только в России, но также и в Англии, США и Польше[62].

    Результаты анализа историографии всех периодов, выделенных по теме нашего исследования, позволяют сделать вывод о низком уровне ее научной разработанности. Лишь отдельные аспекты деятельности органов ВЧК — ОГПУ по обеспечению безопасности РККА в 1921–1934 гг. получили освещение, и то достаточно фрагментарно. При достаточно большом количестве работ по истории отечественных органов безопасности «военный вектор» остался практически неизученным. В исторической литературе нет целостного представления о задачах, направлениях и, что особенно важно, о результатах чекистской работы по защите Вооруженных сил СССР. Отсюда, на наш взгляд, вытекают и не соответствующие реальной действительности обобщения и выводы.

    § 2. Анализ источников по теме исследования

    Основной массив источников, привлеченных для раскрытия избранной нами темы, составляют впервые вводимые в научный оборот документы из фондов центральных и местных архивов: Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Российского государственного архива общественных движений г. Москвы (ЦАОДМ), Центрального оперативного архива ФСБ России (ЦА ФСБ РФ), Центрального архива МВД РФ (ЦА МВД РФ), Архива Службы внешней разведки РФ (АСВР РФ), оперативных архивов территориальных управлений ФСБ РФ в Санкт-Петербурге и Омске.

    В Государственном архиве РФ изучены материалы и документы ВЦИК РСФСР, ЦИК СССР (ф. Р-3316) и Совета народных комиссаров (ф. Р-5446), отражающие подготовку решений по созданию правовой основы деятельности органов ВЧК — ОГПУ в военной сфере и их осуществление, а также совершенствование законодательства в области борьбы с государственными и воинскими преступлениями.

    В своей практической работе особые отделы ВЧК — ОГПУ находились в контакте с аппаратами военно-морской инспекции НРКИ, реализовывали через них оперативную информацию по крупным хозяйственным преступлениям, совершенным военнослужащими, по разбазариванию государственных материальных и финансовых ресурсов. Поэтому представлялось необходимым изучить архивные документы из фонда ВМИ НРКИ СССР (ф. 374, оп. 11).

    Большой объем информации о структуре, кадрах и подрывной работе на территории нашей страны различных белоэмигрантских организаций, их связей на этой почве с иностранными военными, политическими и разведывательными органами содержится в фондах бывшего Пражского архива, в свое время переданных на хранение в ГАРФ. Особо интересен в плане изучения нашей темы фонд одного из активных деятелей РОВСа генерала А. фон Лампе, представителя генерала П. Врангеля в Берлине (ф. 5853).

    Нами был проанализирован ряд архивно-следственных дел на репрессированных во второй половине 1930-х годов бывших офицеров, переданных в ГАРФ из УФСБ по г. Москве и Московской области (ф. 10035, оп. 1).

    В Российском государственном архиве социально-политической истории исследованы материалы фонда ЦК РКП (б) — ВКП(б) (ф. 17) и некоторых местных партийных организаций. Здесь в первую очередь представляют интерес документы, связанные с партийными решениями (на уровне Политического и Организационного бюро, республиканских, областных и краевых комитетов) по военным вопросам и вопросам деятельности соответствующих аппаратов ВЧК — ОГПУ. Кроме того, важное значение для нашей работы имеют документы, отложившиеся в личных фондах таких партийно-государственных деятелей, как Ф. Дзержинский (ф. 76) и К. Ворошилов (ф. 74). Разобраться с рядом эпизодов, отражающих внутрипартийную борьбу в 1920-е годы (в нее был втянут и ряд военных деятелей), помогли материалы из фонда Центральной контрольной комиссии РКП(б) — ВКП(б) (ф. 589).

    Поскольку в нашем исследовании идет речь об обеспечении безопасности Красной армии и Флота, то без фондов Государственного военного архива не удалось бы воссоздать целостную картину состояния этого основного элемента Вооруженных сил страны. Прежде всего, необходимо выделить материалы аппаратов председателя и заместителя председателя РВСР — РВС Союза ССР (соответственно ф. 33987 и ф. 33988). В них сосредоточена информация о важнейших решениях в области военного строительства, о вскрытии и устранении реальных и потенциальных угроз для безопасности функционирования и развития РККА, об организации взаимодействия в данном направлении с органами ВЧК — ОГПУ. Подобного рода материалы имеются также в фонде Управления делами РВСР (РВС Союза ССР) и Наркомата по военным и морским делам (ф. 4). В указанных фондах отложились подлинники справок, докладных записок и специнформаций чекистского ведомства по вскрытым недостаткам в жизнедеятельности войск Следует обратить внимание на тот факт, что отпуски подавляющего числа указанных выше документов не сохранились в фонде секретного делопроизводства ВЧК — ОГПУ. Они были уничтожены в связи с истечением сроков хранения, определенных ведомственными нормативными актами.

    Безусловно важными являются и материалы из фонда Политического управления РККА (ф. 9). Здесь мы находим переписку с Особым отделом ВЧК — ОГПУ по вопросам морально-политического состояния личного состава воинских частей, учреждений и центральных органов НКВМ, протоколы Центральной военно-политической комиссии при начальнике ПУ РККА, на заседаниях которой рассматривались насущные вопросы в сфере компетенции политорганов, военной прокуратуры и трибуналов, а также особых отделов ВЧК — ОГПУ, происходило согласование действий данных структур, а при необходимости разрешались возникавшие разногласия.

    В 1990-х годах к РГВА были присоединены фонды ранее одного из самых закрытых архивов СССР — Центрального государственного особого архива при Совете министров. Особенность его состояла в специфичности основной массы хранимых документов и материалов. Прежде всего, это архивные фонды спецслужб ряда государств Европы, захваченные сначала гитлеровскими войсками, а затем ставшие трофеями Советской армии. Для нашей темы их значение нельзя переоценить. Фонды французского происхождения относятся к Главному управлению общественной безопасности «Сюртеженераль» (ф. 1к) и 2-го (разведывательного и контрразведывательного) Бюро Генерального штаба Франции (ф. 7к). К сожалению, на основе неразумного, мягко говоря, решения, принятого под давлением бывшего министра иностранных дел А. Козырева, документы Военного министерства Франции и, что особенно важно, 2-го Бюро были возвращены в Париж. На хранении в РГВА остались лишь фотопленки, на которых зафиксировано немногим более семи процентов документов, вывезенных из страны. В самой же Франции свободного доступа к ним сейчас нет даже для местных исследователей.

    И все-таки нам удалось обнаружить в указанных выше фондах подтверждение разведывательной активности спецслужб Франции против СССР, их работу, включая и вербовочную, среди русских эмигрантов — бывших офицеров царской и белых армий, сослуживцы которых перешли на службу в РККА.

    Для выяснения роли германских спецслужб в подрывной и разведывательной деятельности против Красной армии нами привлекались материалы из фонда РСХА — СД (ф. 500к), РСХА — Гестапо (ф. 501к) и Имперского комиссара по наблюдению за общественным порядком (ф. 722к), в который в 1919–1939 гг. структурно входила политическая полиция.

    Но самым важным для избранной нами темы безусловно является польский блок фондов, начиная с документов 2-го (разведывательного и контрразведывательного) отдела Генерального штаба Польши (ф. 308к). Особо значимой представляется коллекция материалов о деятельности польской разведки на советском направлении с 1919 по 1939 г. (ф. 453к). Здесь имеются обобщенные справки на все резидентуры «двойки» на территории СССР (в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Минске, Тбилиси и т. д.) и списки наиболее важных агентов из числа как поляков, так и наших граждан. Сличение материалов польского происхождения и хранящихся в Центральном оперативном архиве ФСБ РФ позволило нам осветить вопрос эффективности контрразведывательной работы ВЧК — ОГПУ. Немалую ценность в этом плане представляют и документы территориальных экспозитур разведки Польши во Львове (ф. 462к), Вильно (ф. 460к) и Бресте (ф. 463к).

    Достаточно много уникальных материалов о личном составе Особого, Контрразведывательного и Секретно-политического отделов ОГПУ содержится в фондах Архива общественных движений Москвы. Наибольший интерес здесь представляют протоколы и подготовительные справки к заседаниям комиссий по партийным чисткам (ф. 3857). Документы из этого и других фондов позволяют не только выявить социокультурный облик сотрудников ведущих отделов центрального аппарата органов госбезопасности, но и глубже понять психологическую атмосферу в чекистских коллективах, имевших в той или иной мере отношение к обеспечению безопасности РККА.

    При выявлении роли белоэмигрантских центров в подрывной работе против РККА мы опирались среди прочего и на документы из Архива Службы внешней разведки России. Учитывая исключительную закрытость, во многом оправданную, данного архивохранилища, пришлось довольствоваться лишь определенной коллекцией документальных свидетельств о некоторых акциях белоэмигрантов. Эти документы рассекречены для возможной публикации в одном из будущих томов серии книг под общим названием «Русская военная эмиграция 20-40-х годов», в которой автор является членом редакционной коллегии. О самой же серии будет сказано ниже.

    Наибольшее количество документов, привлеченных нами к раскрытию избранной для исследования темы, конечно же, хранится в Центральном оперативном архиве ФСБ РФ. Сразу отметим, что сотрудниками Управления регистрации и архивных фондов ФСБ России проделана к настоящему времени огромная работа по рассекречиванию максимально возможного массива материалов, характеризующих основные направления деятельности ВЧК — ОГПУ в изучаемый период. Однако по известным соображениям, основанным на законодательстве, не подлежат снятию ограничительных грифов еще многие дела.

    В фонде секретного делопроизводства стоит выделить переписку с ЦК РКП(б) — ВКП(б), включая и докладные записки, направлявшиеся лично таким партийно-государственным руководителям, как И. Сталин, М. Каганович, В. Молотов, К. Ворошилов. Имеются за каждый год дела по переписке с Прокуратурой и Верховным судом СССР, с наркоматами юстиции, с рабоче-крестьянской инспекцией по военным и морским делам, с Реввоенсоветом Союза ССР. Комплексный анализ (при фронтальном изучении) позволяет четко обозначить место и роль органов ВЧК — ОГПУ в обеспечении безопасности РККА, увидеть наиболее проблемные вопросы и механизм их разрешения, понять личные взаимоотношения руководителей различных ведомств с чекистскими лидерами, что является немаловажным для оценки эффективности принимавшихся решений.

    Материалы заседаний Коллегии ВЧК — ОГПУ, оперативных совещаний и съездов содержат ценнейшую информацию о повседневной деятельности органов госбезопасности, позволяют установить инициаторов тех или иных решений в сфере чекистского обеспечения РККА. Здесь следует особо отметить стенограммы II Всесоюзного съезда особых отделов, состоявшегося в Москве в январе 192 5 г., т. е. сразу после устранения Л. Троцкого с поста председателя РВС и наркома по военным и морским делам, положившего начало решительной фазе глубокой реформы Красной армии и Флота.

    Конкретные оперативные дела являются уникальным комплексом документов по обслуживаемым военным объектам, отдельным лицам, вызвавшим подозрение в проведении ими шпионской, антисоветской и иной преступной деятельности. Не подлежит сомнению, что информация, собранная с использованием агентурно-оперативных методов, не может быть на все 100 % достоверной и объективной. Однако всесторонний анализ данной информации и дополнение ее сведениями из иных источников, не имевших отношения к системе ВЧК — ОГПУ (письма, дневники, воспоминания участников событий и т. д.), позволяют с высокой степенью надежности реконструировать историческую реальность по целому ряду вопросов.

    Сказанное выше в полной мере относится также и еще к одному комплексу источников, имеющих важное значение для нашей работы и весьма содержательных по своей фактологии. Это законченные производством уголовные дела (архивно-следственные — АСД), хранящиеся в Центральном архиве ФСБ РФ и в соответствующих подразделениях местных органов безопасности, а также переданные в 1990-е годы на хранение в ГАРФ и архивы субъектов РФ. Поскольку процесс передачи являлся, по сути, политической кампанией, то государственные архивы вынуждены сейчас ограничивать допуск исследователей к части АСД, так как в материалах дел есть сведения о формах и методах работы отечественных спецслужб. А это, в соответствии с законом Российской Федерации, составляет государственную тайну.

    Автор изучил материалы около ста уголовных дел, содержащих информацию о тех или иных событиях и лицах, которые имеют отношение к исследуемой теме, поэтому вправе утверждать, что информационный потенциал, в том числе и в силу наличия в АСД «ненамеренных сведений», достаточно велик[63].

    Для более детального анализа автор счел необходимым классифицировать АСД по ряду параметров. В первую очередь — по времени возникновения: 1) заведенные с конца 1920 г. и до 1934 г.; 2) АСД периода массовых репрессий 1936–1939 гг. Следует отметить, что первые основывались, как правило, на материалах более или менее длительной агентурной разработки с применением всех имевшихся тогда в распоряжении органов госбезопасности сил и средств. Поэтому спектр рассматриваемых следствием фактов и их взаимосвязей был значительно шире. Прослеживалась динамика взглядов и взаимоотношений объектов АСД. К такого рода делам можно отнести расследование шпионской деятельности сотрудников польской военной делегации при штабе 16-й армии Западного фронта; дело бывшего генерала К. Рыльского; дело О. Викентьевой; дело Ф. Новицкого; дело А. Бурова; дело П. Петрова; дело А. Гойера, Г. Хлопушкина и других лиц, обвинявшихся в шпионаже в пользу иностранных государств[64].

    Рассмотренные нами групповые уголовные дела на сотрудников военной промышленности, военно-топографического управления РККА, командиров РККФ базировались на материалах, собранных в ходе соответствующих агентурных разработок («Военпром», «Мечты», «Нептун» и «Моряки»).

    Что же касается АСД, заведенных во второй половине 1930-х годов, то в подавляющем большинстве в их основе были протоколы допросов ранее арестованных лиц, заявления граждан, решения партийных собраний или парткомов. Сюда относятся, прежде всего, уголовные дела на сотрудников особых отделов и других подразделений НКВД, командиров РККА и флота, занимавших достаточно заметные должности в системе НКВМ.

    Второй параметр характеризует отношение объектов АСД к органам госбезопасности. Мы выделяем штатных работников органов госбезопасности (действовавших на момент ареста, либо находившихся в запасе) и секретных сотрудников ВЧК — ОГПУ. Здесь важно отметить, что оперативные дела агентуры были уничтожены много лет назад, поскольку истекли сроки их хранения, определенные ведомственными нормативными актами, и других источников, кроме протоколов допросов, найти не удалось. Отдельные упоминания о работе секретных сотрудников имеются в материалах секретного делопроизводства и в оперативных делах за исследуемый период.

    На объективность и глубину анализа фактологических данных заметное влияние оказывает знание (или незнание) настоящих имен негласных помощников чекистов. Без этого трудно оценить их вовлеченность в рассматриваемые события — предмет изучения в рамках уголовных дел, их степень квалификации и служебное положение, определяющее качество предоставляемой в органы госбезопасности информации (особенно когда речь идет о «вредительских действиях»), личное отношение к фигурантам разработок или АСД, оценку конкретных лиц, их высказываний и поступков. К сожалению, в большинстве случаев сам обвиняемый не упоминает о своем секретном сотрудничестве с ВЧК — ОГПУ. Следователь, за редким исключением, тоже не затрагивает данную тему.

    Тем ценнее примеры противоположного характера, когда нам удалось в материалах АСД найти эту необходимую информацию. И пусть в нашем труде настоящие установочные данные секретных сотрудников почти не фигурируют (поскольку существуют соответствующие ограничительные правовые нормы), но архивные находки были использованы в полной мере для объективной оценки многих фактов.

    Третий критерий — это результаты пересмотра уголовных дел в прокурорских органах на предмет применения к фигурантам АСД закона «О реабилитации жертв политических репрессий»[65].

    На практике мы встретились с тремя возможными вариантами: 1) проходящие по АСД лица признаны невиновными в инкриминируемых им деяниях; 2) объекты уголовных дел реабилитированы лишь частично, поскольку они не совершали государственных преступлений, но их деяния квалифицируются по иным статьям Уголовного кодекса; 3) обвинения, предъявленные осужденным лицам, признаны обоснованными и законными. АСД последней категории составляют меньшинство, если даже не исключения в большой массе пересмотренных уголовных дел. Однако это не означает, что органы госбезопасности работали неэффективно, фальсифицируя материалы на невиновных лиц. Не умаляя результатов труда прокурорских работников, занимавшихся вопросами реабилитации, не ставя под сомнение их юридическую квалификацию, историкам все же следует критически подходить к оценке полного снятия обвинений с некоторых лиц. Прежде всего это относится к тем, кто был реабилитирован в ходе массовой кампании конца 1980-х — первой половины 1990-х годов.

    Биографические сведения, информацию о профессиональной подготовке многих сотрудников особых и иных отделов органов ВЧК — ОГПУ, имевших отношение к армейской работе, а также сведения о деятельности чекистских аппаратов в условиях рецидивов Гражданской войны в Советской России в первые годы новой экономической политики удалось изучить в архиве управления ФСБ РФ по Омской области. Ряд оперативных и уголовных дел был предоставлен автору в архиве управления ФСБ РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. В этих делах содержатся достаточно интересные факты из практики чекистского обеспечения штабов и войск Петроградского — Ленинградского военного округа, их противодействия разведкам Эстонии, Латвии, Литвы и Финляндии.

    При написании данной работы активно использовались и уже опубликованные источники, к которым относятся сборники законодательных актов высших органов государственной власти РСФСР — СССР, нормативные акты СНК, Верховного суда и Прокуратуры СССР, Революционного военного совета Республики[66].

    Эти источники условно можно разделить по степени концентрации усилий, направленных на создание правовой основы функционирования ВЧК — ОГПУ, а также по характеру угроз для безопасности РККА.

    Наибольший интерес из числа указанных сборников документов представляют те, которые затрагивают вопросы правового регулирования организации и деятельности органов госбезопасности, их правоприменительную практику.

    В систематизированном виде законодательные и нормативные акты относительно осуществления репрессивной составляющей чекистских мер представлены в сборнике, опубликованном в 1993 г.[67]

    К важнейшим документам, определявшим правовое положение органов госбезопасности, относится опубликованный впервые еще в 1922 г. Декрет ВЦИК об упразднении ВЧК и о правилах производства обысков, выемок и арестов[68].

    В данном документе указывались основные задачи вновь созданного Государственного политического управления при НКВД РСФСР. Для нашего исследования важно имеющееся в декрете указание на то, что особые отделы остаются в системе ГПУ и, на основании специального Положения, ведут борьбу с преступлениями в армии. Само же Положение было впервые открыто опубликовано лишь в 2003 г.[69]

    Именно в этом году издательство «Материк» выпустило сборник документов «Лубянка. Сталин и ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД. Январь 1922 — декабрь 1936», подготовленный под эгидой международного фонда «Демократия». Его составителями явились известные исследователи советской политической системы и истории органов госбезопасности В. Хаустов, Н. Плотникова (Академия ФСБ РФ) и В. Наумов.

    Среди других изданий в рамках общей серии «Россия. XX век. Документы» данный сборник занимает особое место по ряду причин. Во-первых, он был нацелен на вскрытие процесса руководства отечественными спецслужбами со стороны ЦК РКП(б) — ВКП(б) и лично И. Сталина, и это, на наш взгляд, составителям удалось. Во-вторых, в нем впервые опубликованы документы из архива И. Сталина, длительное время находившегося на закрытом хранении в составе так называемого «Кремлевского» архива документов и материалов Политбюро ЦК КПСС.

    Безусловно, в сборнике публикуется далеко не все, что ложилось на стол Генеральному секретарю, многие спецсообщения, докладные записки, отчеты и т. д. еще продолжают оставаться секретными и совершенно секретными. И тем не менее впервые научная общественность и все те, кто интересуется историей нашей страны, получили возможность ознакомиться с документами, дающими представление об основных направлениях деятельности органов ВЧК — ОГПУ в межвоенный период, в том числе и относительно обеспечения безопасности Красной армии и Флота. Почти сто восемьдесят развернутых примечаний являются прекрасным информационным сопровождением публикуемых документов и материалов.

    Хронологические рамки сборника покрывают весь исследуемый нами период, за исключением 1921 г., когда И. Сталин еще не руководил органами госбезопасности. Но события этого года, очень важного с точки зрения развития угроз для армии в условиях так называемой «малой гражданской войны» (массовых крестьянских восстаний), достаточно полно представлены в таких сборниках документов, как «Антоновщина»; «Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919–1921 гг.»; «В. И. Ленин и ВЧК»; «Из истории ВЧК»; «Кронштадт 1921»; «Кронштадтский мятеж»; «Кронштадтская трагедия»; «Филипп Миронов» и др.[70]

    Документальные сборники, подготовленные при Советской власти, отличает невысокий археографический уровень, поскольку многие документы печатались с извлечениями, а научно-справочный аппарат был хотя и обстоятельным, но достаточно стереотипным. Иное дело с изданиями конца 1990-х годов и начала XXI века.

    Среди названных выше сборников выделяется своей археографической основательностью труд «Кронштадтская трагедия 1921 года». Составителями введено в научный оборот более 800 документов и, что тоже немаловажно, несколько тысяч использовано для составления примечаний и именного указателя. В подготовке издания участвовали сотрудники Центрального оперативного архива Федеральной службы безопасности России, поэтому были привлечены ранее засекреченные материалы из архивных фондов Петроградской губернской ЧК, Особого отдела охраны Финляндской границы, делопроизводства Центрального аппарата ВЧК Достаточно много внимания составители уделили политико-моральному состоянию как Кронштадтского гарнизона, так и частей Красной армии и Флота, участвовавших в подавлении мятежа. Около полусотни документов сборника затрагивают чекистскую работу в войсках уже после завершения войсковой операции в 1922–1924 гг.

    Вопросы политико-морального состояния личного состава РККА, включая и вопрос политической лояльности войск существовавшему режиму, нашли свое отражение в изданных по инициативе Главного политического управления Вооруженных сил СССР сборниках документов и материалов, касающихся партийно-политической работы в Красной армии[71].

    О так называемых «крестьянских настроениях» среди военнослужащих, как о внутренней угрозе для РККА, говорится в документах, помещенных в сборниках «Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД», «Трагедия советской деревни», «Красная Армия и коллективизация деревни в СССР (1928–1933 гг.)»[72].

    В ходе проводимого нами исследования, при рассмотрении вопроса о недостатках в перевооружении РККА (в качестве угрозы для безопасности страны и армии), нами использованы сборники документов из серии «История создания и развития оборонно-промышленного комплекса России и СССР. 1900–1963»[73], а также связанное с данной серией издание документов к биографии генерала В. Михайлова, вошедшего в историю отечественных спецслужб по результатам разработки КРО ОГПУ «Военпром» в качестве главного объекта и вредителя в области артиллерийского вооружения[74].

    В последние годы российскими архивистами много сделано для выявления и публикации документов, раскрывающих все сложности процесса реформирования Красной армии и Флота в 1920-е годы. Поскольку мы рассматриваем реформу как комплексную угрозу безопасности РККА, то такие издания, как «Реформа в Красной армии. 1923–1928» и «Красная армия в 1920-е годы» не могут остаться без тщательного изучения[75].

    Несомненными достоинствами указанных сборников документов являются следующие: введение в научный оборот исторических свидетельств, не только ранее не публиковавшихся, но и не использовавшихся исследователями (в силу секретности и распыленности по фондам); высокий уровень проделанной составителями работы, включающей комментарии, пояснения, биографические справки и указатели, что в значительной мере расширило информационное поле. Однако, на наш взгляд, налицо и отдельные недостатки, к которым следует отнести в том числе отсутствие материалов контролирующих учреждений, таких как Наркомат рабоче-крестьянской инспекции и, конечно же, ОГПУ.

    К указанным сборникам примыкает и издание «Военный совет при народном комиссаре обороны СССР. Декабрь 1934 года», открывающее документальную серию, состоящую (в основном) из стенограмм заседаний военных советов[76].

    Публикация стенограмм всегда считалась исключительно полезной для историков, поскольку она позволяет не только с достаточной точностью воспроизводить выступления, но и ощутить атмосферу, царившую в зале заседаний, получить информацию о настроениях выступавших и подававших реплики, их взаимоотношениях и т. д.

    Для проводимого нами исследования указанный выше сборник имеет важное значение, поскольку предметом его внимания является боевая подготовка РККА, ее боеготовность как в 1934 г. (т. е. в конце изучаемого периода), так и в предыдущие годы. Впервые в нем опубликовано и выступление начальника Особого отдела ГУГБ НКВД СССР М. Гая, из которого видно, что именно беспокоило чекистов в то время в плане обеспечения безопасности Красной армии и Флота. Кстати говоря, текст указанного доклада не сохранился в Центральном оперативном архиве ФСБ РФ, и только из стенограммы мы можем почерпнуть нужные сведения и сопоставить их с содержанием более позднего (1936) выступления наркома внутренних дел Н. Ежова, давшего ретроспективную оценку работы ОГПУ — НКВД в РККА[77].

    Самостоятельную группу документальных публикаций составляют тематические сборники, раскрывающие некоторые направления деятельности органов госбезопасности. Прежде всего, здесь следует отметить сборник, упоминавшийся выше, — «Лубянка. Сталин и ВЧК — ГПУ — ОГПУ — НКВД». В нем содержатся рассекреченные документы из Архива Президента России (что само по себе говорит о их важности), в том числе материалы, непосредственно доводившиеся до сведения И. Сталина. Именно на основе их порой принимались важные политические и военные решения. Из 490 опубликованных документов более 50 имеют прямое отношение к вопросу обеспечения безопасности Красной армии.

    Определенный интерес представляет также издательская серия под общим названием «Совершенно секретно: Лубянка — Сталину о положении в стране (1922–1934 гг.)», которая состоит на сегодняшний день из семи томов (часть из них — в двух книгах), содержащих информационные обзоры и сводки ГПУ — ОГПУ и способных обстоятельно охарактеризовать жизнь нашей страны в социальной, экономической и политической сферах. Во многих документах затрагиваются недостатки в функционировании РККА, которые чекисты вскрывали в ходе повседневной работы[78].

    К сожалению, по независящим от составителей причинам за последние три года не появилось ни одного нового тома, поэтому мы имеем возможность использовать в рамках проводимого исследования лишь информацию за 1922–1929 гг.

    Стоит остановить внимание и на появившихся за последние десять лет двух сборниках документов, посвященных руководителям органов госбезопасности — Ф. Дзержинскому и Г. Ягоде[79]. К последнему изданию автор настоящего исследования имел прямое отношение, поскольку являлся соавтором предисловия и одним из составителей. Стоящий в центре данного сборника Г. Ягода не только длительное время находился в руководящем звене ВЧК — ОГПУ, а с 1934 г. возглавил всю систему, но и с 1922 по 1929 г. являлся начальником Особого отдела.

    Данная публикация совершенно справедливо подвергается критике за хаотичность в систематизации, отсутствие хронологии внутри разделов и т. д.[80] Вместе с тем она стала заметным явлением, поскольку впервые, на основе документов из Центрального оперативного архива ФСБ РФ, дала историкам возможность более объективно оценивать роль Г. Ягоды, включая и его участие в обеспечении безопасности РККА.

    На более высоком археографическом уровне подготовлен составителями (А. М. Плеханов и А. А. Плеханов) сборник документов о Ф. Дзержинском. Достаточно большая часть информации, содержащейся в этом издании, имеет прямое или косвенное отношение к изучаемой нами теме. В совокупности она позволяет всесторонне оценить вклад первого руководителя ВЧК — ОГПУ в дело укрепления обороноспособности страны, повышения боеготовности Красной армии, защиты ее от внешних и внутренних угроз.

    По своему объему указанный сборник значительно превосходит секретный вариант, опубликованный еще в 1977 г. Высшей школой КГБ СССР. Достаточно сказать, что в предыдущем издании помещен 501 документ, а составители нового привлекли более 1 тысячи 100 единиц.

    Среди грифованных изданий ведомственного характера нельзя не отметить сборник документов «Советская военная контрразведка». Его второй выпуск охватывал практически весь межвоенный период (1922–1941), и этот фактор явно сыграл отрицательную роль. Огромнейший объем документов составители попытались разместить на 735 страницах. Поэтому не приходится и говорить о каких-либо археографических стандартах, кстати говоря, уже разработанных ко времени выхода тома в свет. Те, кто готовил публикацию, явно были ограничены во времени, поскольку работу предстояло закончить к юбилейной дате — 60-летию органов госбезопасности СССР. Издание отличает хаотичность отбора материалов, большое количество пропусков фрагментов в текстах (к счастью, обозначенных отточием), полное отсутствие того, что называется в археографии «конвоем», — информационного сопровождения в виде системы пояснительных элементов к документу (комментарии, примечания и т. д.).

    С учетом того, что в результате напряженной работы сотрудников Управления регистрации и архивных фондов, а также Департамента военной контрразведки удалось рассекретить большое количество документов, имевших отношение к обеспечению безопасности армии и флота (как помещенных в рассматриваемом сборнике, так и вне его рамок), представляется целесообразным подготовить открытое издание, устранив недостатки грифованного варианта.

    Мы выделяем еще одну группу целевых публикаций документов — раскрывающих оперативно-следственную деятельность особых и иных подразделений ВЧК — ОГПУ, связанную с репрессиями и процессом реабилитации пострадавших военнослужащих и гражданских лиц[81].

    Здесь, прежде всего, следует отметить два выпуска документального сборника, полностью посвященных одной из крупнейших операций органов госбезопасности, которая известна под общим названием «Весна». Она проводилась в 1930–1931 гг. и затронула несколько военных округов. Аресту подверглись более трех с половиной тысяч действующих командиров РККА и командиров запаса. Основу выпусков составили материалы уголовных дел на указанную выше категорию лиц, которые ныне хранятся в архиве Службы безопасности Украины и российским исследователям практически недоступны. Кроме протоколов допросов составители сочли необходимым включить и фрагменты оперативной переписки органов госбезопасности (в основном, Полномочного представительства ОГПУ в Украинской ССР, а также отдельные директивы и указания, рассылавшиеся из Москвы). Это обстоятельство, безусловно, раздвигает рамки наших представлений о событиях начала 1930-х годов, позволяет оценить мотивацию репрессивных действий, связать их с тем, что происходило на международной арене, и с внутриполитической обстановкой. Составители использовали даже те документы, которые еще не рассекречены в нашей стране (приказы по организации контроля за бывшими белыми офицерами; резолюции Всеукраинского съезда особых отделов ГПУ; директивы об усилении чекистского обслуживания армейских частей, штабов и учреждений военного ведомства; фрагменты из выступления Ф. Дзержинского на Втором Всесоюзном съезде особых отделов в январе 1925 г., а также основного доклада Р. Пиляра; выдержки из агентурных материалов на некоторых командиров РККА и т. д.).

    Таким образом, два выпуска журнала «З apxiвeiв ВУЧК — ГПУ — НКВД — КГБ», полностью посвященные делу «Весна», явились очень важным источником по теме нашего исследования.

    Прямое отношение к делу «Весна» и в целом к изучению организации чекистской работы среди бывших офицеров имеют документы из уголовного дела на генерала М. Фастыковского, приведенные в книге доктора исторических наук, одного из ведущих специалистов по русской военной эмиграции В. Голдина[82].

    Под псевдонимом «Сержевский» генерал с 1924 по 1937 г. работал как секретный сотрудник ОГПУ — НКВД и в своих показаниях приводит многие факты оперативного воздействия на среду «бывших».

    Отдельно следует указать на публикацию документов и материалов, связанных с делом о военно-фашистском заговоре во главе с Тухачевским. В первом выпуске вновь созданного журнала «Военные архивы России» группа историков, опираясь на решение тогдашнего президента России о снятии ограничительных грифов с документов, имеющих отношение к массовым репрессиям, опубликовала объемную справку о проверке обвинений, предъявленных М. Тухачевскому и другим военным деятелям[83].

    В начале 1990-х годов публикация справки перевернула все представления о том, что секретно, а что нет из области деятельности спецслужб. В отличие от ранее представленных на суд общественности материалов по столь громкому и имевшему большие трагические последствия делу, в справке раскрывалась работа ОГПУ — НКВД по ряду оперативных направлений, включая и отдельные операции с выходом за границу. Были расшифрованы и подлинные имена секретных сотрудников, ничего общего с М. Тухачевским не имевших. В рамках справки фактически содержались краткие обзоры по агентурным разработкам, в том числе и в области обеспечения безопасности Красной армии и Флота. Многие упомянутые в справке материалы и даже целые дела (как единицы хранения) были уничтожены в связи с истечением установленных сроков хранения. И, наверное, лишь в этом, т. е. в упоминании о них в справке или приведении фрагментов документов, состоит реальная ценность ее для историков, не имеющих доступа к архивохранилищам ФСБ РФ и СВР России. В плане же нашего исследования отметим исключительно важное для оценки рассматриваемой документальной публикации обстоятельство: она готовилась под сильнейшим политическим прессом Президиума ЦК КПСС и лично Н. Хрущева. Ему нужны были только факты, которые подтверждали бы правильность обвинений в адрес И. Сталина, и доказательства тезиса о якобы выходе органов госбезопасности в 1920-1930-е годы из-под контроля партии.

    По сохранившимся материалам мы установили, что для справки отбирались лишь данные, подтверждавшие заранее сделанные выводы. Поэтому говорить об объективности авторов справки не приходится, а следовательно, невозможно брать эти сведения на веру и бездумно использовать при написании научно-популярных трудов.

    Среди документальных публикаций необходимо отметить совместный труд архивистов и исследователей из Института истории, Федеральной службы безопасности и Службы внешней разведки России. Они реализуют проект под общим названием «Русская военная эмиграция 20-40-х годов» и уже издали четыре тома (два из них в двух книгах) документов, добытых советскими спецслужбами[84].

    Можно смело утверждать, что это уникальное издание произвело сильнейшее влияние на научную общественность, побудило многих исследователей всерьез заняться изучением военной части эмиграции, поскольку именно она наиболее активно действовала против советской власти. Относительно избранной нами темы выделим сведения о стремлении руководителей «активистов» установить связь с бывшими сослуживцами из числа поступивших в РККА для использования последних в подрывной работе. Кроме того, в изданных документах мы находим немало фактов, свидетельствующих о контактах эмигрантов с иностранными спецслужбами, фактов использования разведками вероятного противника бывших белых офицеров в качестве своих агентов. Иначе и быть не может: без поддержки государственных структур той или иной страны эмигрантские центры не могли бы существовать. Ярким подтверждением тому являются документы, опубликованные в сборнике «Борис Савинков на Лубянке». Один из наиболее активных деятелей эмиграции начала 1920-х годов достаточно подробно говорит о своей связи с польской и французской разведками, о совместных действиях с известным агентом английской разведки С. Рейли[85].

    Вообще же документальных изданий о деятельности зарубежных разведорганов крайне мало. Тем ценнее отдельные публикации.

    Среди них несколько отчетов японских военных атташе, материалы германского посольства в. Москве и приезжавших в нашу страну офицеров Рейхсвера, агентурные сведения польской разведки[86].

    Для понимания роли и места органов госбезопасности в деле обеспечения безопасности Красной армии и Флота, влияния высших партийно-государственных деятелей на решение вопросов укрепления боевой мощи РККА значительную ценность представляют документы большевистской партии, такие как стенографические отчеты съездов, материалы Пленумов и постановления ЦК РКП(б) — ВКП(б)[87].

    Определить объем вопросов, рассматривавшихся на Политбюро ЦК и имевших отношение к безопасности РККА и деятельности ВЧК — ОГПУ, представилась возможность после публикации повесток дня заседаний этого высшего исполнительного партийного органа[88].

    Важными для нашего исследования являются речи и статьи руководителей нашего государства и коммунистической партии того времени. Они были опубликованы как в периодической печати, так и отдельными изданиями либо в виде собрания сочинений. Это относится прежде всего к таким деятелям, как В. Ленин, И. Сталин, М. Фрунзе, К. Ворошилов, Ф. Дзержинский, Н. Бухарин, Л. Троцкий. Почти все они высказывались на тему так называемой «социалистической законности» и по фактам ее нарушения, по вопросам строительства вооруженных сил нашей страны, по использованию знаний и опыта старых специалистов, включая и военных, о деятельности органов госбезопасности. Здесь особо следует отметить следующие издания: «Как вооружалась революция» Л. Троцкого; «В. И. Ленин и ВЧК»; «В. И. Ленин. Неизвестные документы»[89].

    Некоторую информацию относительно изучаемой темы автор извлек из опубликованной переписки между ведущими деятелями СССР и ВКП(б)[90]. Речь идет о характеристиках некоторых военных руководителей, строительстве РККА, авторитетности в ВВС, оценочных высказываниях в плане деятельности органов госбезопасности и т. д.

    Одним из источников изучения истории отечественных органов госбезопасности, включая и их работу по обеспечению безопасности РККА, является периодическая печать. На страницах центральных и местных газет появлялись, в основном, информационные сообщения о проведенных расследованиях шпионской и иной подрывной деятельности иностранных спецслужб, а также о выявлении антисоветских элементов внутри страны.

    Чаще, чем в другие годы, подобные сообщения появлялись в 1927 г. Это был год так называемой «военной тревоги», когда после разрыва Великобританией дипломатических отношений с СССР угроза внешней агрессии значительно усилилась. Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. Сталин дал указание председателю ОГПУ В. Менжинскому организовать несколько показательных процессов по линии английского шпионажа, дабы иметь официальный материал для использования в Англии и Европе[91].

    При этом он просил «обратить особое внимание на шпионаж в военведе, авиации, флоте». Требование И. Сталина было выполнено, и благодаря этому мы имеем возможность прочитать судебные отчеты по делам на разоблаченных агентов противника, которые в других политических и оперативных условиях были бы осуждены во внесудебном порядке, и сведения о них не появились бы в печати. Прежде всего, это относится к делу шпионской организации Гойера, поставлявшей секретную информацию о Балтийском флоте и частях Московского военного округа[92].

    Однако подобного рода публикации, скорее всего, были исключением из общего правила. В подавляющем большинстве случаев вопрос о публикации информации о том или ином событии в области практической деятельности ГПУ — ОГПУ решался на заседаниях Политбюро ЦКВКП(б), причем допускалось сообщать лишь об итогах некоторых операций, а не о ходе их проведения.

    Для проведения нашего исследования были привлечены отдельные номера журналов «Вопросы истории КПСС», «Вопросы истории», «Советские архивы» и др. Особо следует остановиться на «Военно-историческом журнале», из статей которого удалось извлечь много полезной информации о внешних и внутренних угрозах для РККА в изучаемый период, о мерах, принимавшихся государственным и военным руководством, а также органами госбезопасности для укрепления боеготовности армии и флота, о подрывных акциях иностранных спецслужб, репрессиях в отношении военных кадров и чекистов. Отдельные материалы привлекли наше внимание в журналах «Военно-исторический архив» и «Родина»[93].

    При оценке публикаций в газетах и журналах учитывалась концепция того или иного издания и авторов статей. Эти концепции особенно ярко проявились в период «исторического бума» конца 1980 — начала 1990-х годов. Факты из времен массовых репрессий (реальные, искаженные или вовсе надуманные) потоком выливались на головы читателей.

    Нельзя не сказать несколько слов о мемуарах. Мемуаристов мы разделили (хотя и условно) на четыре группы: 1) военные деятели и чекисты; 2) бывшие оппозиционеры; 3) предатели и невозвращенцы; 4) белоэмигранты.

    Если первые стремятся (насколько это вообще возможно в воспоминаниях) показать свое участие в строительстве РККА, обеспечении ее безопасности, то вторые доказывают, что в сталинский период отечественной истории все делалось не только вразрез с марксистско-ленинским учением, но и вопреки даже здравому смыслу. А писания третьих нельзя рассматривать иначе, как инструмент спецопераций иностранных разведывательных и контрразведывательных органов. При этом, безусловно, для придания правдоподобия подобного рода издания базируются на некоторых имевших место фактах. А посему любому исследователю необходимо многократно перепроверять информацию предателей по иным источникам. Четвертые оправдывают свою активную (открытую и тайную) борьбу с большевиками стремлением сохранить единую и неделимую Россию под флагом монархии[94].

    В воспоминаниях, даже если авторы пытаются добросовестно припомнить былое, имеется, как правило, огромное количество неточностей, что требует критического отношения к подобного рода текстам.

    Подводя итог анализу опубликованных источников о деятельности органов госбезопасности по защите РККА от внешних и внутренних угроз, следует однозначно заявить, что, опираясь только на них, невозможно воссоздать историческую реальность во всем ее многообразии. Поэтому наше исследование построено в основном на материалах архивов, впервые вводимых в научный оборот.

    Глава II
    Политическая и оперативная обстановка в сфере обеспечения безопасности РККА

    § 1. Угрозы безопасности для РККА и РККФ

    В теоретических работах и научной литературе по проблемам безопасности с достаточной полнотой разработан вопрос об угрозах[95]. Авторы сходятся на том, что угрозы для безопасности какой-либо сферы функционирования государства либо отдельных его институтов следует разделять на внешние и внутренние, исходя из места нахождения источника угрозы.

    Угрозы всегда увязываются с жизненными интересами объекта защиты, ущерб которым не позволит сохранить устойчивое его функционирование и поступательное развитие.

    Исходя из этих общих посылов, можно говорить и об угрозах для безопасности Вооруженных сил Советской России, а затем СССР с конца 1920 по 1934 год. Однако в зависимости от конкретного исторического периода представление об угрозах, их источниках, их потенциальности или реальности, несомненно, менялось. То, что казалось реальной угрозой с точки зрения действовавших тогда партийных деятелей, сейчас нам, на основании более полной информации о зарождении и развитии многих событий исследуемого периода, представляется в ином свете.

    Исключительное значение имеет субъективная сторона восприятия угроз. Несмотря на их объективную природу, в сознании людей угрозы сплошь и рядом не совпадают с реальным положением вещей. Известные специалисты, изучающие теорию безопасности, — Г. А. Минаев и А. А. Прохожев совершенно справедливо отметили, что «оценка объективно существующей угрозы всегда несет в себе элементы субъективизма и уже в силу этого является искажением объективной действительности»[96]. Иногда восприятие угрозы носит гипертрофированный характер, а в иных случаях она недооценивается, и субъекты обеспечения безопасности не знают об этом, не осознают надвигающейся опасности.

    Причинами неадекватной оценки угроз могут быть: ограниченность полученной о них достоверной информации, низкий уровень ее аналитической обработки, слабая подготовленность персонала субъекта обеспечения безопасности и т. д.

    В связи с этим следует подчеркнуть, что в данном исследовании мы опираемся на архивные материалы органов госбезопасности, даем анализ и оценку взглядов на те или иные угрозы с позиции руководящих оперативных сотрудников ВЧК — ОГПУ. Отсюда и соответствующий набор угроз безопасности для Вооруженных сил страны, о которых говорится в тексте. Очевидно, что спектр угроз был шире, но над их устранением работали другие ведомства, включая Разведывательное управление штаба РККА.

    При рассмотрении вопроса о защите от угроз нам представляется необходимым разделять субъекты обеспечения безопасности вооруженных сил (как внутриармейские, так и действующие вне рамок военного ведомства) по степени их вовлеченности в процесс выявления, предупреждения и пресечения реальных и потенциальных угроз. За основу деления следует брать круг функциональных обязанностей и полномочий, а также решаемые субъектами текущие задачи. Последние изменяются значительно чаще и зависят от оценки конкретной военно-политической, международной и социально-экономической обстановки соответствующими властными структурами. Поэтому мы выделяем в качестве субъектов органы государственной безопасности, прежде всего военной контрразведки, командования и политорганов, а также военной прокуратуры и трибуналов.

    Необходимо отметить, что в той или иной конкретной исторической ситуации чекисты и военные порой по-разному смотрели на содержание, направленность и степень реальности угроз войскам. Особенно это касается взглядов на внутренние угрозы безопасности вооруженных сил. К примеру, борьбу группировок военачальников или обострение военно-теоретических и исторических споров подавляющее большинство командиров и политработников вообще не воспринимало как угрозу. По крайней мере нам не удалось найти соответствующих оценок в официальных документах военного ведомства. Чекисты, в свою очередь, придавали указанному вопросу большое значение, о чем свидетельствуют материалы агентурно-наблюдательного дела «Генштабисты»[97].

    Ничем иным, как разницей во взглядах на угрозы для войск, нельзя объяснить и суть выступления М. Фрунзе на Первом Всеукраинском съезде начальников особых отделов Госполитуправления в конце 1922 г.

    К примеру, несмотря на недавнее бегство в Польшу одного из ответственных сотрудников штаба Киевского военного округа, бывшего генерала Фастыковского, командующий войсками Украины и Крыма не только не упомянул об этом факте, но и вообще не поднял вопрос о военспецах и контроле за ними.

    Создается впечатление, что М. Фрунзе выступал не на чекистском форуме, а на совещании руководителей хозяйственных органов. «Теперь отдал приказ, — говорил он, — что все упущения, небрежность, халатность, бесхозяйственность и неинициативность будут караться, и здесь на вас как раз… лежит ответственная задача — следить по своей линии за тем, чтобы эти требования командования везде и всюду встречали должное внимание, чтобы все требуемые 100 % работы были даны»[98].

    Расхождение точек зрения представителей двух «силовых ведомств» определялось, в первую очередь, характером выполняемой работы. У командиров и политработников после окончания боевых действий на фронтах Гражданской войны и подавления массовых восстаний наступил достаточно рутинный период обучения войск и подготовки их к возможным реальным столкновениям с внешним противником. В противоположность им сотрудники органов госбезопасности продолжали борьбу на тайном фронте.

    Спецслужбы иностранных государств не бездействовали в межвоенный период, меняли свою тактику, формы и методы разведывательно-подрывной работы. Они стремились использовать в своих интересах любые возможности, включая имевшиеся противоречия и трудности в строительстве и укреплении Красной армии и Флота.

    Все приказы и директивы по оперативной части нацеливали чекистов на борьбу с врагами Советской власти, где бы они ни находились — во вне или внутри страны. В документах утверждалось, что подрывные акции будут только усиливаться, становиться все более и более изощренными и конспиративными. Поэтому любые осложнения в функционировании частей, штабов и учреждений военного ведомства предлагалось рассматривать как результат деятельности скрытых врагов[99].

    Итак, еще раз подчеркнем: ведомственный подход к оценке угроз для безопасности вооруженных сил ярко проявлялся в межвоенный период. К сожалению, так происходило и позднее, не исключая новейшей истории. Здесь кроются истоки многих конфликтных ситуаций между представителями командования и сотрудниками органов ВЧК — ОГПУ.

    В случае, когда мы понимаем под субъектом обеспечения безопасности вооруженных сил не государственную структуру, а имеем в виду конкретных лиц из руководящих звеньев власти и исполнителей, то для максимально объективного реконструирования исторических событий должны учитываться субъективные факторы. Сюда относятся: побудительные мотивы деятельности, личностное отношение к конкретным фактам и явлениям, оценка субъектом степени риска для своей жизни, а также возможности сохранения своего должностного положения и социального статуса в ходе реализации мероприятий по обеспечению безопасности вооруженных сил.

    Рассмотрение вопроса об угрозах с использованием психологического подхода поможет не только «оживить» прошлое, наполнить его своеобразным восприятием окружающего мира действующими персонажами, но и поможет сделать понятнее некоторые исторические события[100].

    Под внешними угрозами безопасности РККА и Флоту в нашем исследовании понимается разведывательно-подрывная деятельность иностранных спецслужб и связанных с ними белоэмигрантских (военных, политических и националистических) центров. Противодействие им составляло одну из основных задач чекистских аппаратов.

    Идея защиты от внешних источников угроз в ходе ее реализации с неизбежностью персонифицируется в образе врага. Наличие врага является неотъемлемым компонентом обеспечения безопасности. Среди врагов обязательно выделяется главный, на борьбе с которым концентрируются основные силы, средства и ресурсы.

    Главный противник определяется в зависимости от развития международной обстановки в целом и взаимоотношений с отдельными странами в частности, наличия идеологических расхождений, территориальных претензий одного государства к другому, амбиций правящих элит, субъективных устремлений их лидеров.

    С этим и другими факторами непосредственно связана интенсивность и масштабность деятельности разведок и контрразведок, определение ими объектов для агентурного проникновения и сбора информации с легальных позиций. Безусловно, к таким объектам в рассматриваемый период относились в первую очередь вооруженные силы и оборонная промышленность. Интерес к военным секретам стоял в 20-е — начале 30-х годов на первом месте, что подтверждается содержанием заданий, полученных разоблаченными в тот период агентами разведорганов вероятных противников нашей страны.

    Анализ архивных документов и уже опубликованных материалов позволяет нам сделать вывод: главным противником после окончания Гражданской войны и вплоть до начала 1935 г. для чекистов и военных являлась Польша, за которой стояли капиталистические «титаны» — Франция и Англия[101]. Как известно, только в июле 1932 г. в Москве удалось подписать польско-советский договор о ненападении[102]. А до этого времени «синдром войны 1920 г.» довлел над взаимоотношениями двух соседних государств. В этом отношении характерны оценки ситуации, которые давал в середине 20-х годов председатель ОГПУ Ф. Э. Дзержинский. В связи с подготовкой обсуждения в Политбюро ЦК РКП(б) вопроса о международных отношениях, он писал своему заместителю В. Менжинскому: «Мне ситуация представляется следующей: то, что происходит в Польше с падением валюты, — происходит не без активного участия Англии… Польша могла бы все свои военные и шпионские силы (хотя бы и сокращенные) бросить против нас. По этой линии идет и демонстрация дружбы Румынии с Польшей. По этой линии идет и огромная работа Польши в Турции против нас… Надо собрать все материалы и дать анализ ситуации и игры и вместе с тем наметить ряд мер по линиям НКВД, НКвоен, нашей и Внешней торговли…»[103]

    Менее чем через год, в связи с приходом к власти Ю. Пилсудского, руководитель чекистских органов отмечает, что «переворот Пилсудского, как это очевидно для меня сейчас, является выражением националистических сил в Польше, направленных против России… целиком поддержанных Англией»[104]. Ф. Дзержинский делает вывод: все силы следует направить на подготовку к обороне от весьма вероятного и скорого по времени нападения поляков на СССР.

    Как главного противника определили Польшу и аналитики Разведывательного управления штаба РККА В многостраничном исследовании «Будущая война», появившемся весной 1928 г., они отмечали, что именно Польша в коалиции с Румынией и при поддержке Франции представляет и будет представлять в ближайшие годы основную угрозу[105].

    Рижский мирный договор, подписанный РСФСР и УССР с одной стороны и буржуазно-помещичьей Польшей — с другой, о прекращении войны был подписан 18 марта 1921 года[106].

    Новые, во многом случайные границы между советскими республиками и Польшей почти нигде не совпадали с этническим размежеванием. В результате войны к Польше отошла половина Белоруссии и четверть Украины. Линия границы прошла всего в нескольких десятках километров от столицы одной из советских республик — Минска и значительно приблизилась к центру другой — Киеву. Это создавало атмосферу осажденной крепости, постоянной нестабильности и напряженности, угрозы конфликтов со стороны соседа. В результате по обе стороны границы вскоре утвердились соответствующие стереотипы, больше свойственные состоянию войны, чем мирной обстановке. Польский историк З. Залуский в своей книге «Пути к достоверности», опубликованной в Варшаве в 1986 г., отмечал: «Реальные обстоятельства польско-советских отношений в межвоенном двадцатилетии сформировали события 1920 г. Люди, которые разрабатывали и реализовывали политику на протяжении всего межвоенного периода и в Варшаве, и в Москве, — это были люди, сформированные в 1920 г.»[107]. За 1919–1920 гг. около 1,5 млн граждан России, Украины и Белоруссии прошли через бои на Западном фронте с Польшей, лично столкнулись с «панами» и усвоили определенные негативные психологические и политические представления. Среди этих людей был и большой отряд чекистов. Еще со времени боевых действий борьбой с польской разведкой активно занимались будущие руководители Особого и Контрразведывательного отделов ОГПУ А. Артузов и Я. Ольский, начальник Секретно-оперативного управления Е. Евдокимов, начальник Особого отдела Западного фронта И. Апетер и некоторые другие высокопоставленные сотрудники органов госбезопасности. Именно они определяли на протяжении 20-х и начала 30-х годов стратегию и тактику противодействия польскому шпионажу.

    Аналогичная «личностная» ситуация сложилась и в польских спецслужбах. Длительное время начальником польской разведки оставался И. Матушевский[108]. В Первую мировую войну он служил в одном из гвардейских полков царской армии, отличился в боях, а с 1918 г. перешел на разведывательную работу в Войско Польское, возглавлял крупную шпионскую организацию в тылу красных войск в районе Минска. Позднее (в 1920 г.) он создал и руководил нелегальной резидентурой на территории Украины.

    Польша определялась главным противником не только в секретных документах Штаба РККА и аппарата ВЧК — ОГПУ, но и в средствах массовой информации. На страницах газет и журналов культивировался образ «хищной», «белопанской», «буржуазно-помещичьей» Польши. Она стала символом «агрессивного капиталистического окружения» Страны Советов, воплощением «образа главного врага». В журнале «Военное дело» была, к примеру, напечатана статья бывшего в то время начальником Оперативного управления Полевого штаба РВСР, будущего Маршала Советского Союза Бориса Шапошникова, «проникнутая насквозь духом грубого шовинизма». В этой статье «природное иезуитство ляхов противопоставлялось честному и открытому духу великорусского племени»[109].

    Правда, необходимо отметить, что в данном случае Реввоенсовет одернул Б. Шапошникова и даже приостановил издание журнала до полной замены редакции[110].

    Кто является главным врагом, обозначало и военно-политическое руководство Советской России, а затем и СССР. Ничем иным нельзя объяснить решение Политбюро ЦК РКП(б) о возвращении М. Тухачевского на должность командующего Западным фронтом в 1922 г. Это можно рассматривать как открыто выраженную советской стороной угрозу начать боевые действия против Польши в случае начала десантных операций врангелевских войск на юге России[111]. Через три года, выступая на 7-м Всебелорусском съезде Советов в Минске, М. Тухачевский, явно с позволения высшего руководства, призвал правительство Белоруссии «поставить в повестку дня вопрос о войне» с Польшей[112].

    Специальная «польская» комиссия Политбюро Центрального комитета большевистской партии, рассмотрев вопрос о совещании в Риге представителей генеральных штабов Польши, Латвии и Эстонии, пришла к выводу, что именно Польша, руководимая Францией, проявила наибольшую активность на этом совещании в деле сколачивания «единого антисоветского блока граничащих с СССР на Западе государств…»[113]. Исходя из такой оценки Политбюро на своем заседании 9 апреля 1925 г. признало необходимым «максимальное усиление боевой и мобилизационной готовности Красной армии, а также принятие мер по усилению охраны границ»[114].

    Готовность Польши пойти на военное вмешательство во внутренние дела СССР подчеркивалась в постановлении Политбюро от 15 марта 1930 г. «Об Украине и Белоруссии»[115].

    Как на самого реального врага указывали на Польшу и чекистские руководители во многих предназначенных для неукоснительного исполнения на местах приказах и циркулярах. К примеру, в ноябре 1932 г. Особый отдел ОГПУ разослал в территориальные органы и аппараты военной контрразведки указание «Об усилении борьбы со шпионско-диверсионной деятельностью 2-го отдела Польского главштаба»[116]. В документе отмечалось, что резко активизировалась работа польской разведки, проведена ее реорганизация. Этот факт расценивался в разрезе реальной подготовки к вооруженным действиям.

    Таким образом, можно констатировать факт оценки Польши, ее армии и разведывательной службы в качестве реального главного противника, представляющего серьезную угрозу безопасности страны и ее вооруженным силам. Такого взгляда придерживались члены высшего исполнительного органа большевистской партии — Политбюро ЦК, военные лидеры и руководители советских органов госбезопасности. Эта оценка практически не менялась на протяжении 20-х — начала 30-х годов.

    С другой стороны, новейшая историография, материалы доступных ныне архивных фондов как у нас в стране, так и за рубежом свидетельствуют о том, что Польша не готовилась к наступательной войне с Советским Союзом. Однако, опасаясь удара с советской стороны и вероятной поддержки его действиями германских войск, настойчиво совершенствовала свои вооруженные силы и специальные службы, тратила огромные финансовые средства на оснащение их новыми видами техники и вооружения, обращала серьезное внимание на разведывательно-подрывную деятельность в СССР, оценивая его как своего главного вероятного противника.

    На протяжении всего рассматриваемого периода польское руководство стремилось проводить политику «равного удаления» от Москвы и Берлина и приближалось несколько то к одной, то к другой стороне в зависимости от обострения обстановки на восточной или западной границе.

    Чтобы вовремя определить «критическую точку» напряжения во взаимоотношениях с СССР и Германией, польское правительство стремилось иметь как можно больше реальной политической, военной и экономической информации, направляя острие своих спецслужб на советскую армию и флот, оборонную промышленность и транспорт.

    В лице польской спецслужбы органы госбезопасности столкнулись с серьезной силой, имевшей более продолжительную историю своего существования, чем ВЧК — ОГПУ. И если отечественные аппараты разведки и контрразведки опирались на идеологический фактор, притягательность идей равенства и справедливости, классовой солидарности, то поляки базировались прежде всего на националистических настроениях населения, беря в расчет и поляков, проживающих в Советском Союзе, и основывались на весьма распространенной в то время ненависти к русским, порожденной политикой царских властей, которую продолжили большевики. Достаточно вспомнить тот факт, что, перейдя в 1920 г. этническую границу Польши, Красная армия ощутила на себе мобилизацию сил всего польского общества перед лицом не столько революционной, сколько русской опасности для недавно освободившегося от «русского гнета» государства[117].

    Фактически польская разведка была создана и вела подрывную работу в Российской империи задолго до начала Первой мировой войны. Польские националисты во главе с Ю. Пилсудским установили контакт с руководителем львовского разведцентра Учетного бюро австрийского генерального штаба. В итоге австро-венгерская разведка получила в свое распоряжение целую агентурную сеть под условным наименованием «Конфидент — R», состоящую из 15 представителей Союза боевых активистов (СБА-ZWC)[118].

    К 1913 г. эта разведсеть разрослась до 250 человек. Ячейки «Конфидент — R» имелись во Львове, Кракове и Перемышле, откуда отдельные агенты командировались Ю. Пилсудским в Петроград, Москву, Одессу, Ригу, Киев и Вильно. Накануне Первой мировой войны «Конфидент — R» имела только в российской столице 38 агентов. Они работали достаточно активно. По подсчетам польского историка А. Пеплонского, всего за 6 предвоенных месяцев разведсеть Ю. Пилсудского направила своим хозяевам 389 письменных донесений и 119 устных сообщений[119]. Передаваемая информация касалась прежде всего военной проблематики.

    В дальнейшем разведывательная деятельность партии Ю. Пилсудского (Польской социалистической партии — ППС) базировалась на членах созданной им Польской войсковой организации (ПОВ). Она состояла в подавляющем большинстве из молодых, националистически настроенных поляков. ПОВ осуществляла свою деятельность на Украине, в Белоруссии, Смоленской губернии, а также в Петрограде и Москве. На Украине, к примеру, действовало главное командование ПОВ, которому подчинялись окружные командования в Киеве, Житомире, Одессе и Харькове[120].

    В период Гражданской войны разведывательная резидентура ПОВ была нацелена на проникновение в центральные советские военные учреждения. Руководитель резидентуры К. Заблоцкий (окончивший до войны кадетский корпус в Москве) через свои связи среди бывших царских офицеров добился зачисления на службу во Всероссийский Главный штаб. Чтобы облегчить себе добывание необходимой информации, он даже вступил в члены большевистской партии. Лишь только к концу мая 1919 г. чекистам удалось разоблачить его деятельность. Однако завербованные им бывшие офицеры не попали в поле зрения Особого отдела ВЧК[121].

    В ходе советско-польской войны разведка нашего противника эволюционировала от чисто «ПОВской», организационно исходящей из возможностей добывать военные сведения при помощи польского гражданского населения, к новой системе, взяв за основу разведслужбу французского генштаба[122]. Однако сотрудники ПОВ составили костяк польской военной разведки.

    В период становления Польского государства, до конца советско-польской войны и подписания Рижского мирного договора в 1921 г. всей польской разведкой руководил II отдел Верховного главнокомандования армии[123]. При штабах семи армий имелись разведывательные отделы.

    В июне 1921 г. польское руководство осуществило крупную реорганизацию своих спецслужб с учетом наступления мирного времени. Верховное главнокомандование было переименовано в Генеральный штаб, в составе которого был создан разведывательный отдел — основное подразделение II отдела Польского генштаба (ПГШ)[124]. Именно этот орган, хотя и претерпевший в межвоенные годы ряд реорганизаций, в течение всего исследуемого периода являлся основным аппаратом проведения разведывательно-подрывной работы против СССР. Основной его задачей являлся сбор военной и военно-политической информации. Небезынтересно отметить, что с самого начала функционирования разведывательного отдела в его составе выделяется специальное подразделение — подреферат «А-1», которое отвечало за проведение диверсионных акций на военных, промышленных объектах и транспорте, а также осуществляло подготовительные мероприятия на случай новой войны с нашей страной[125]. Для этих целей польские разведчики создали особую лабораторию по изучению и применению ядов, бактериологических препаратов, проводили эксперименты в области боевых отравляющих веществ[126].

    II отдел ПГШ организовывал разведку прежде всего в отношении наиболее вероятных своих противников — СССР и Германии. Соответственно, существовали рефераты «Восток» и «Запад». Однако центр тяжести явно был смещен в сторону восточного соседа. Это утверждение можно подкрепить данными о распределении финансовых средств, выделяемых из польского государственного бюджета. Начальник разведки II отдела ПГШ майор И. Матушевский, считая, что главная опасность исходит от Советской России, Украинской и Белорусской Советских Республик, ассигновал в 1921 г. на работу там 120 тысяч польских крон, а на все западное направление — лишь 57 тысяч[127]. Учитывая достаточно эффективную деятельность советской контрразведки по польской линии, II отдел ПГШ выделял для работы на советской территории наиболее квалифицированных, проверенных на практике офицеров и служащих[128].

    Для проведения разведывательно-подрывных акций в СССР руководство польской разведки создало ряд экспозитур — филиалов II отдела. Находившаяся в Варшаве экспозитура N 2 по заданию и при поддержке центрального аппарата сосредоточила свои усилия на контактах с эмигрантами на территории Польши и на заброске в СССР агентуры, завербованной среди белогвардейцев, а также украинских и белорусских националистов. Экспозитура N 1, дислоцированная в Вильно, вела разведку по Ленинградскому и Белорусскому военным округам. Украинский и Северокавказский военные округа входили в круг ведения экспозитуры N 5 во Львове[129].

    Непосредственно на территории нашей страны действовали разведывательные резидентуры II отдела ПГШ под прикрытием посольства Польши в Москве, шести консульств (в Киеве, Харькове, Минске, Ленинграде, Тифлисе и Новониколаевске), а также репатриационных и иных комиссий, торговых организаций, отделения Польского телеграфного агентства и т. д.[130]

    Разведкой в приграничной полосе занимались вторые отделения штабов корпусов Департамента охраны края (ДОК) — погранвойск, которые тесно контактировали в своей работе с рефератом «Восток» II отдела ПГШ и получали от него соответствующие директивы[131].

    Проведению разведывательно-подрывной деятельности польской разведки в СССР способствовал ряд обстоятельств, выделенных нами в ходе анализа документов:

    1) наличие по обе стороны границы большого количества польских граждан, знающих русский, украинский и белорусский языки;

    2) наличие разведывательной базы в лице поляков, проживающих в СССР, сплоченных на религиозной, националистической и культурной основе. Исследователи истории советско-польских отношений подсчитали, что после Октябрьской революции на территории нашей страны оставались проживать от 2,5 до 4 млн поляков[132];

    3) большое количество поляков среди командного и политического состава РККА, работников партийных и советских органов, в военной промышленности и даже в органах государственной безопасности. Многие из них были допущены к сведениям, составлявшим военную и государственную тайну. К примеру, по состоянию на 1923 г. в военную элиту входил 41 «генерал» РККА, и 11 % из них являлись по национальности поляками[133]. И этот процент лишь ненамного изменится до середины 30-х годов.

    Указанные выше обстоятельства, несмотря на меры, предпринимаемые по линии советской контрразведки, позволяли полякам добывать большой объем военной информации, особенно относительно дислокации воинских частей в приграничных округах, передвижения войск и оснащения их новой военной техникой.

    Председатель ВЧК Ф. Дзержинский обратил на это внимание подчиненных уже в первые месяцы после советско-польской войны. В своей записке от 19 января 1921 г. руководителю чекистских органов на Украине В. Манцеву он отмечал: «По имеющимся у нас данным, поляки обратили сугубое внимание на Киев и Правобережье Украины. Работа их и Петлюры в полном ходу… Польская разведка на Правобережье работает великолепно. Сведения у нее точные и быстро получаемые…»[134]

    Одной из причин безнаказанности польской агентуры в 1921–1922 гг. являлась слабость войсковой охраны и оперативного прикрытия наших западных границ. Ошибочным, на наш взгляд, явилось решение о закреплении за приграничными губернскими чрезвычайными комиссиями соответствующих территориальных участков границы. Дело в том, что в 1920 г. и в первой половине 1921 г. вся ответственность за политическую охрану границы лежала на едином чекистском органе — особом отделе окружного уровня, который мог своевременно обобщать и анализировать всю необходимую информацию, вырабатывать единую тактическую линию работы на границе и в прилегающих районах[135].

    Не удовлетворяясь получением сведений военного характера из прикордонных районов, II отдел ПГШ стремился насадить свою агентуру на всей европейской части СССР и даже за Уралом. В 1924 г. руководство разведки осуществило перестройку работы реферата «Б-1» (позднее реорганизованного в реферат «Восток») с целью более глубокого проникновения в военную, экономическую и политическую сферы жизни Советского Союза. Все разведывательные резидентуры были разделены на три группы:

    1) резидентуры типа «А», действующие на советской территории;

    2) резидентуры типа «Б», организованные в соседних с нашей страной государствах, также ориентированные на подрывные акции в СССР;

    3) резидентуры типа «Ц», которые занимались вербовкой агентуры в среде эмиграции как в сопредельных государствах, так и в иных странах (Франция, Германия, Турция, Италия, Китай)[136].

    Резидентуры типа «Б» развернули свою работу в Ревеле («Балт»), Вильно («Норд»), Хельсинки («Финн»), Бухаресте («Шпекач»), Турции («Консполь»)[137].

    Особой активностью отличалась подрезидентура «Р-7» в Ревеле, руководимая помощником военного атташе, а затем и военным атташе Польши в Эстонии капитаном В. Дриммером (псевдоним «Найденов»)[138]. В своих воспоминаниях он, в частности, писал: «Как каждому военному агенту в государствах, граничащих с новой, Советской Россией, мне тоже было дано разведывательное задание — изучение России с военной точки зрения. Место моей службы было особенно удобным для выполнения этого задания вследствие недавно заключенного Эстонией мира с Россией, относительной стабилизации границы и значительного транзитного морского движения в Россию и из нее как товаров, так и людей»[139].

    Одним из основных поручений, данных В. Дриммеру польским генштабом, было получение советского мобилизационного плана. Для реализации задания он добился создания в Москве, но подчиненной ему лично резидентуры «Р-7/1», существовавшей с 1924 по 1927 г. Эта резидентура под руководством поручика Вернера (псевдоним «Иванов») поддерживала связь с организацией «М», способной, по польским оценкам, добыть вышеуказанный план[140]. Под шифром «М» в материалах II отдела ПГШ значилась легендированная советскими контрразведчиками Монархическая организация центральной России (МОЦР), более известная теперь, как «Трест», деятельность которой будет раскрыта в следующей главе.

    Летом 1926 г. с приходом к власти в Польше Ю. Пилсудского отношения между нашими странами вновь начали осложняться. Председатель ОГПУ Ф. Дзержинский, пристально следивший за развитием ситуации, писал своему заместителю Г. Ягоде, что объектом возможной агрессии поляков станет прежде всего Белоруссия и Украина[141]. Он предполагал близкое начало войны.

    Теперь, на основании анализа новых исторических источников, мы понимаем некоторую переоценку Ф. Дзержинским наступательных намерений со стороны Польши, его «алармистские» призывы в адрес подчиненных по ОГПУ, а также партийно-государственного руководства СССР. Однако в одном он был несомненно прав: польская разведка значительно усилит свою шпионскую и подрывную деятельность на нашей территории.

    Действительно, по указанию Ю. Пилсудского была предпринята масштабная реорганизация центрального аппарата II отдела ПГШ и его экспозитур. Данные структуры были реформированы в том числе и в связи с разоблачением «Треста». Окончательно реформа завершилась к концу 1929 г.

    Особый отдел ОГПУ зафиксировал активизацию противника на советском направлении и отметил повышение квалификации направляемой в СССР агентуры. Поляки пошли на создание специальных разведшкол. Чекисты установили, что в тактическом плане поляки отреагировали на высылку кулачества из районов сплошной коллективизации, прежде всего в УССР и БССР. Они приступили к вербовке агентуры в местах ссылки кулаков с последующей переброской завербованных лиц в Польшу для обучения в разведшколах. В дальнейшем предполагалось их использование при подготовке и совершении диверсий на военных и иных объектах[142].

    Сотрудники Особого отдела добыли достоверную информацию о стремлении поляков вербовать источники разведданных непосредственно в армейской среде[143].

    К концу 1930 г. в Польше произошла стабилизация режима Ю. Пилсудского, приобретшего откровенно диктаторские черты. В этот период внешнеполитическая линия поляков в отношении к СССР основывалась на том, чтобы обойти предложенный нашей страной пакт о ненападении и свести дело к простому соглашению о неприменении силы. В Москве отдавали себе отчет в том, что назначение полковников Бека и Шетцеля в МИД означало фактическое сращивание дипломатического ведомства с аппаратом польской разведки и переход его под контроль военщины. Это явно свидетельствовало о немирных намерениях Ю. Пилсудского[144].

    Наряду с другими фактами, вписывающимися в контекст отношений между двумя странами в начале 30-х годов, характерен пример с раздуванием польскими СМИ, по указанию МИДа, дела военного атташе при посольстве СССР в Варшаве Богового, захваченного польской контрразведкой на встрече с подставленным ему агентом, передавшим якобы секретные военные сведения[145]. Поляки оценили деятельность Богового как признак активизации советской военной разведки, отражающий скрытые намерения военного ведомства СССР в отношении своего западного соседа.

    Работа польских спецслужб была еще более усилена после неудавшейся по ряду причин попытки СССР и Польши снизить степень напряжения в двусторонних отношениях, предпринятой в конце 1930 — начале 1931 гг. В циркуляре ОГПУ от 28 ноября 1932 г. отмечалось произошедшее значительное укрепление польских разведывательных аппаратов в Турции, Румынии и Латвии. Они активизировали заброску агентуры в СССР. Увеличилось количество агентов, направленных на нашу территорию непосредственно центральным аппаратом II отдела ПГШ[146]. Только за полгода, отмечалось в циркуляре, было разоблачено 187 агентов виленской и львовской экспозитур. Эти филиалы польской разведки пытались продвинуть своих секретных сотрудников даже в тыловые районы СССР, включая Ленинград и Москву[147]. Контрразведке ОГПУ удалось вскрыть резидентские звенья поляков, имеющие выходы на военнослужащих РККА и конкретных лиц из комсостава[148].

    Не осталось без внимания Особого отдела ОГПУ и то обстоятельство, что II отдел ПГШ поручил руководство всей разведывательной работой против СССР одному из наиболее активных и опытных сотрудников — поручику Незбжицкому, известному не только своим профессиональным мастерством, но и ненавистью к большевикам и вообще к русским[149].

    Анализ изученных нами документов II отдела ПГШ, его филиалов — экспозитур и резидентур показывает, что польские спецслужбы интересовал широкий круг вопросов, имеющих отношение к РККА и Флоту: дислокация воинских частей, развитие технических родов войск (бронетанковых и авиационных), ход военной реформы и ее результаты, разрешение проблемы единоначалия и т. д. Для советских контрразведчиков особенно важным показателем являлось настойчивое стремление польских спецслужб добыть персональные данные и детальные характеристики на конкретных военачальников и лиц из их близкого окружения. Это однозначно свидетельствовало о поиске противником агентурных подходов к наиболее осведомленным секретоносителям, таким как нарком по военным делам, члены Реввоенсовета СССР, крупные штабные работники, командующие военными округами, комкоры и комдивы.

    Таким образом, вышеизложенное подтверждает вывод о том, что именно польская разведка была главным противником для органов ВЧК — ОГПУ, обеспечивавших безопасность страны в целом, РККА и Флота в частности.

    Однако не только поляки пытались добывать информацию о Вооруженных силах СССР. В тесной связке с ними действовали разведслужбы лимитрофов — Эстонии, Латвии, Литвы и Финляндии.

    К концу 1920 г. все Прибалтийские государства уже прекратили боевые действия против Советской России и, несмотря на сопротивление стран Антанты, после подписания мирных договоров занялись налаживанием отношений с восточным соседом. Это касалось прежде всего торгово-экономической сферы, рассмотрения и разрешения вопросов репатриации и оптации.

    И тем не менее весь межвоенный период эти государства основным источником опасности для своего недавно обретенного суверенитета продолжали считать Советскую Россию, а затем СССР.

    Надо признать, что, как минимум, до середины 20-х годов советские партийные руководители и коминтерновские деятели всячески стимулировали революционную активность в Прибалтике. Ярким примером реализации такой линии может служить противоправительственное восстание в Эстонии в 1924 г., подготовленное структурами Коминтерна и эстонскими коммунистами при самом активном кадровом и финансовом участии Разведывательного управления штаба РККА[150].

    Однако нельзя односторонне подходить к попыткам «революционной экспансии» и сбрасывать со счетов стремление политических лидеров СССР того времени любым путем обезопасить нашу страну на северо-западном направлении и таким образом получить возможность для Красной армии сосредоточить свои силы на западной границе с целью противостоять главному потенциальному противнику — Польше в случае ее агрессии. С середины 20-х годов уже не делалась ставка на мировую революцию. И. Сталин и его единомышленники считали своей главной задачей обеспечить строительство социализма в одной стране — СССР[151].

    Крупные европейские державы и США признали де-юре Прибалтийские государства и рассматривали их в сложившейся международной ситуации в качестве составной части «санитарного кордона». Чтобы не дать распространиться «эпидемии коммунистической заразы», они прилагали всевозможные усилия по созданию и укреплению национальных армий в Эстонии, Латвии и Литве, а также их специальных служб: разведок, контрразведок и органов политической полиции.

    В 1924 г. в столице Финляндии состоялась конференция Прибалтийских стран, основной целью которой являлось создание единого антисоветского фронта. На конференции удалось достигнуть соглашения об объединении разведывательных возможностей в СССР, об оказании всяческого содействия разведкам Англии и Франции в добывании интересующей их информации. В последующие годы обмен полученными по СССР сведениями стал нормой взаимоотношений стран-участниц этой конференции[152].

    Подчеркнем, что разведки Прибалтийских государств создавались исключительно как военные структуры, призванные добывать информацию для своих генеральных штабов. Отсюда и направленность их деятельности — разведывательное обеспечение потребностей вооруженных сил в организации отпора возможной агрессии со стороны Советской России — СССР.

    Основной костяк руководящего состава разведок Эстонии, Латвии и Литвы составляли бывшие офицеры царской армии, в том числе специалисты штабной службы. К примеру, одним из организаторов эстонской разведки стал полковник Энкель, несколько лет до начала Первой мировой войны отвечавший в Главном управлении Генерального штаба за агентурную работу в Скандинавии[153].

    Объектами приложения усилий прибалтийских разведок являлись Ленинградский, а также Московский и частично Белорусский военные округа. Активно действовали их посольские резидентуры в столице нашей страны, а также разведывательные офицеры под прикрытием сотрудников консульств в других городах.

    В первые послевоенные годы они настойчиво искали пути проникновения к военным и иным секретам, используя агентуру из числа своих соотечественников, стремившихся сменить российское гражданство и покинуть страну. На предмет возможной вербовки подвергались оценке все потенциальные оптанты, посещавшие посольства и консульства, а также российские граждане, имевшие родственников в Прибалтийских государствах. Характерным в этом отношении является пример с дочерью царского генерала Боева. Чтобы выехать к отцу-эмигранту в Литву, она согласилась выполнять задания литовского военного атташе Свилоса и даже помогла последнему завербовать приятеля своего отца — Генштаба генерал-майора К. Рыльского, проходившего службу на должности начальника управления по подготовке войск штаба РККА[154].

    Одним из методов получения необходимой информации по военной проблематике являлся разведопрос лиц, прибывших на законных основаниях или бежавших из СССР. Один из руководителей латвийской разведки П. Мельбарт, задержанный советскими органами госбезопасности в 1940 г., показал на допросе, что в 20-е годы он добывал сведения о расположении частей Красной армии вдоль границы с Латвией и по другим вопросам от перебежчиков, включая и дезертиров из РККА[155].

    Почти ничем не отличалась в своей работе от эстонской, латышской и литовской разведок спецслужба Генштаба Финляндии.

    Суммируя изложенное по спецслужбам Прибалтийских государств, можно констатировать их постоянный интерес к двум основным вопросам. Во-первых, к планам военного командования Советской России — СССР на случай получения указания от высшего государственного руководства о применении силы в отношении их стран и к способности РККА реализовать приказы из Москвы, исходя из ее организационного, технического и морального состояния. Во-вторых, к деятельности Коминтерна и национальных прибалтийских коммунистических представительств на территории СССР по провоцированию и развертыванию революционных выступлений.

    Фактически все разведывательные отделы генеральных штабов Прибалтийских государств можно рассматривать как крупные резидентуры английской Сикрет Интелледженс Сервис (СИС) и армейской спецслужбы Франции. Недостаток финансирования со стороны военных ведомств самих государств во многом компенсировали могущественные партнеры из ведущих европейских стран, щедро оплачивая передаваемые им сведения об СССР и выполненные по их заданиям разведывательно-подрывные акции на советской территории.

    Весьма осторожная в своей деятельности и конспиративная английская разведка, учтя опыт неудачной попытки ее агента С. Рейли осуществить в 1918 г. государственный переворот в Советской России, в 20-30-е годы действовала, в основном, из Прибалтийских стран, Румынии, Турции и Ирана. Там при английских посольствах и консульствах функционировали «паспортные бюро». Они были созданы еще в период Первой мировой войны и являлись прикрытием для резидентур СИС.

    Основная резидентура, организующая работу против нашей страны, действовала тогда в Гельсингфорсе (Финляндия). С 1921 по 1925 г. ею руководил опытнейший разведчик Э. Бойс[156].

    Ближайшими его помощниками в Финляндии являлись бывшие царские офицеры — полковник Н. Бунаков и штабс-капитан П. Соколов.

    Независимо от своих подчиненных в подрезидентурах в Ревеле, Риге и Вильно Э. Бойс пытался и лично наладить агентурную работу в Советском Союзе, завербовав для этого и организовав переброску туда бывшего крупного агента царской военно-морской разведки А. Гойера. Ему ставилась задача наладить получение для англичан сведений по следующим вопросам:

    1) состояние подводного флота в СССР;

    2) поставка из Германии подводных лодок для РККФ;

    3) существование планов взаимодействия советских и немецких военно-морских учреждений;

    4) тактико-технические характеристики боевых кораблей, возможности судостроительных и судоремонтных заводов;

    5) развитие советской авиации и поступление на вооружение новых типов самолетов[157].

    Территорию Украинского и Северокавказского военных округов обследовала резидентура СИС в Бухаресте. Резидент Г. Гибсон полагался, в основном, на своего помощника, бывшего офицера врангелевских войск В. Богомольца. Последний достаточно быстро поставил разведывательную работу и получил даже возможность добывать копии приказов штаба КВО[158].

    В циркулярном письме ОГПУ от 28 ноября 1932 г. подводился некий итог противодействия английской разведке более чем за десятилетия.

    Небезынтересна вводная часть этого документа, где дается оценка противника. Отмечается, в частности, что «английская разведка, опирающаяся на свой долголетний опыт, располагающая огромными средствами, тщательно подбирающая личный состав… глубоко конспирирующая свою деятельность, безусловно является наиболее серьезным, наиболее опытным и опасным противником»[159].

    На основании материалов следственных дел, агентурных разработок контрразведчики определили иерархию задач СИС в разведывательно-подрывных акциях в СССР. На первом месте, безусловно, оказалось сдерживание советского влияния на страны Ближнего Востока. Отсюда — поддержка сепаратистских националистических проявлений на Северном Кавказе, в Закавказье и Средней Азии, включая подпитку оружием и деньгами басмаческого движения.

    В области политической разведки СИС многое делала для парирования деятельности Коминтерна в целом и его национальных секций.

    Далее следовала задача получения точной информации о советской оборонной промышленности и армейских тыловых базах, об их готовности к насыщению армии всем необходимым на случай начала войны.

    Исключительное внимание штаб-квартира СИС уделяла нашему флоту (как военному, так и гражданскому).

    Что касается сухопутных войск, то акцент делался на СКВО как базе кавалерийских формирований[160].

    На реализацию указанных выше и других задач английское правительство выделяло необходимые финансовые средства. Известный исследователь истории британской разведки Н. Вест утверждает, что в середине 20-х годов СИС получала ежемесячно 20 600 фунтов стерлингов, однако глава разведки адмирал Синклер требовал увеличить сумму более чем в два раза[161].

    Не менее активно, чем английская, действовала в военной сфере и французская разведка. Она также использовала для работы в СССР свои резидентуры в Прибалтийских государствах, получала развединформацию через своих агентов и официально от спецслужб Эстонии, Латвии и Литвы. Особые отношения французы поддерживали с польской разведкой, в создании которой принимали самое непосредственное участие. По крайней мере до 1926 г. объем обмена добытыми в СССР сведениями был достаточно значительным. В непосредственном контакте со II отделом ПГШ находилась французская миссия. Представители ее разведывательной секции имелись при всех экспозитурах и пограничных разведаппаратах. Непосредственно в СССР дело дошло до того, что посольскую резидентуру французской разведки в Москве в течение почти двух лет возглавлял польский офицер-разведчик поручик Ковальский, действовавший под прикрытием корреспондента Польского телеграфного агентства[162].

    В то же время в ответ на отказ французского правительства в 1926 г. предоставить возможность создания официального представительства разведки ПГШ в Париже, польские власти распорядились запретить функционирование в Варшаве аналогичного аппарата II Бюро генштаба Франции[163].

    Несмотря на некоторое охлаждение в отношениях, обмен военными сведениями между двумя спецслужбами продолжался вплоть до 1939 г.

    Военная проблематика занимала главное место в работе всех резидентур французской разведки, нацеленных на СССР. На этом направлении выделялись резидентуры в Бухаресте, Варне, Константинополе, Анкаре и Тегеране.

    В одном из обзоров ОГПУ отмечалось, что достаточно интенсивную разведывательно-подрывную деятельность ведут майор Дераш с территории Польши и военный атташе в Константинополе капитан Жоссе. Их интересы пересекались на Юге Украины, Юго-Востоке России и на Кавказе[164].

    Французская разведка практиковала и непосредственную заброску в СССР своих агентов из числа коммерсантов и корреспондентов. Как и другие иностранные спецслужбы, она широко использовала белоэмигрантов, включая тех, кто возвращался в нашу страну по каналу реэмиграции.

    Вербовались агенты и из состава судовых команд французских и других иностранных судов, заходивших в советские порты. Таким агентам ставились задачи по сбору сведений о нашем военно-морском флоте, береговых укреплениях, а также по связи с действующей в СССР шпионской сетью. Резидентуры в Териоках (Финляндия) и Константинополе выделяли специальных офицеров для руководства указанной выше работой. Первый из них отвечал за разведку Балтийского флота, а второй — Черноморского[165].

    Ленинградский и Московский военные округа обслуживались резидентурой в Риге, руководимой полковником Пижоли[166].

    Военно-морской атташе Франции в Латвии корвет-капитан Стилл сумел получить вполне реальную информацию о состоянии береговых батарей Балтийского флота на 1929 г. Тогда же агентура сообщила ему о строительстве новых подводных лодок в Ленинградских доках, данные об открытиях профессора В. Ипатьева в области военной химии, об оснащении крейсера Черноморского флота «Червона Украина» новыми гидросамолетами[167].

    В конце 1922 г. органам ГПУ удалось добыть перечень сведений, которые интересовали французов по РККА. Это были сведения о настроениях высшего командного состава, взаимоотношениях между «краскомами» и кадровыми офицерами, о состоянии крупных военных складов, дислокации войск, их оснащенности новыми видами вооружения, боевой техникой т. д.

    Особое место в указанном перечне отведено активно развивающемуся советско-германскому тайному сотрудничеству в военной области. Из девяти разделов перечня этому вопросу посвящена одна треть, причем именно данные разделы были наиболее детально прописаны. Важным для советской контрразведки представлялось то обстоятельство, что центральный аппарат французской разведки требовал от своих резидентур и отдельно действующих агентов добиваться получения персональных данных на участников советско-германских контактов[168].

    Здесь явно просматривалось желание выделить вербовочную базу для последующих активных мероприятий по приобретению хорошо информированных источников из числа комсостава Красной армии и работников военной промышленности.

    То, что отмечалось в перечне, продолжало интересовать французскую разведку и в более поздние годы.

    Разведактивность немецких спецслужб против Вооруженных сил Советской России, а затем СССР проявлялась на фоне особых отношений между нашими странами и прежде всего существовавшего практически весь исследуемый период советско-германского взаимодействия в военной и военно-промышленной сфере и была тесно связана с ним.

    Следует иметь в виду, что в первые годы после начала контактов (с 1921 г.) военно-разведывательные органы Веймарской Германии находились в состоянии полного упадка. Официальное существование их запрещалось Версальским договором.

    Те из политиков, дипломатов и военных специалистов, кто кропотливо работал над мирным договором, подписанным 28 июня 1919 г., не без основания считали, что теперь будет положен конец германской военной машине и сделает ее воссоздание невозможным.

    В соответствии с текстом пятой части договора, разоружение Германии сводилось к следующему: армия — не более 100 тысяч человек, используемая исключительно для поддержания общественного порядка внутри страны; офицерский корпус ограничивался 4 тысячами; генштаб распускался, и организация его впредь не разрешалась. Все ограничения должны были строго контролироваться особыми межсоюзническими комиссиями.

    Как утверждает немецкий историк Г. Бухгайт, лишь в 1921 г. германским военным удалось организовать свою спецслужбу в виде группы Абвер в составе военно-статистического отдела Войскового управления Рейхсвера. Аппарат группы состоял всего лишь из трех офицеров генштаба и семи гражданских служащих. Абвер решал исключительно контрразведывательные задачи[169].

    Сбор информации из-за рубежа практически не осуществлялся, поскольку финансирование группы было достаточно скромным, а разведка требовала значительных затрат.

    «Разведка в Советском Союзе, — констатирует исследователь истории Абвера, — в то время систематически не велась. До начала 1930-х годов заброска агентов и связников в СССР могла осуществляться лишь в единичных случаях»[170].

    Изучение архивных материалов ОГПУ подтверждает вывод Г. Бухгайта. О деятельности Абвера не упоминается даже в циркулярном письме КРО ОГПУ по немецкой разведке и борьбе с ней, разосланном в местные органы госбезопасности в июле 1924 года[171].

    Однако центральный аппарат ОГПУ указывал подчиненным органам на активную разведывательную работу в нашей стране сотрудников так называемых «восточных» отделов крупных германских промышленных и торговых фирм. Разведку по Франции, Польше и Советскому Союзу вели также частные информационные бюро, внешне независимые от Абвера и вообще от военного командования. Средства на их содержание поступали, в частности, от концерна Гутенберга, организации «Рейхсфербанд дер Дойче индустри» и других экономических структур.

    Источник берлинской резидентуры ИНО ОГПУ А. Хомутов (псевдоним «А/1»), внедренный в начале 1920-х годов в агентурную сеть немецких спецслужб, сообщал, что в деле разведки одним из основных было «Бюро Нунция». Руководство и контроль за деятельностью бюро конспиративно осуществляла группа Абвер Рейхсверминистериума. Задачами «Нунции» являлись: во-первых, разведка в интересах военного министерства; во-вторых, собирание сведений промышленного и коммерческого характера, могущих интересовать оборонную индустрию Германии.

    По данным агента, «Нунцию» возглавляли майор Лизер и капитан Рау — бывшие сотрудники немецкой разведки периода Первой мировой войны. Они хорошо владели русским языком, поскольку являлись выходцами из России. Это обстоятельство позволило им довольно быстро войти в контакт с русскими военными эмигрантскими организациями и использовать их связи в СССР для сбора необходимой информации[172].

    «Нунция» и другие информационные бюро активно привлекали к выполнению отдельных разведывательных заданий отставных офицеров Генштаба, работавших в фирмах, поддерживавших деловые отношения с различными предприятиями в нашей стране.

    Тайное советско-германское сотрудничество в военной и военно-промышленной сферах, зародившееся в самом начале 1920-х годов, позволяло немецкой разведке осуществлять сбор сведений в СССР, не прибегая к дорогостоящим агентурным методам. На совершенно легальной основе, например в ходе контактов с высокопоставленными командирами РККА, при посещении военно-учебных заведений, участвуя в качестве наблюдателей на маневрах и т. д., германские разведчики без труда получали необходимую информацию.

    Как известно, по Версальскому мирному договору Германии запрещалось направлять военных атташе в другие страны. Однако объем проблем, решаемых в ходе сотрудничества с советской стороной, постоянно возрастал. Ограничиваться отдельными приездами в СССР германских военных представителей было уже недостаточно. Тогда было принято решение об учреждении неофициального военного представительства, которое с 1924 г. стало функционировать в Москве под вывеской постоянной комиссии по контролю за хозяйственной деятельностью немецких концессионных предприятий на территории Советского Союза. В секретных документах данное представительство именовалось как «Центр — Москва» («Ц-МО»)[173].

    «Ц-МО» возглавил полковник Лит-Томсен (бывший военный летчик), однако фактически всей работой руководил его заместитель — полковник О. Нидермайер, опытный разведчик, отличившийся на этом поприще в годы Первой мировой войны. Будучи арестованным советскими органами госбезопасности в 1945 г., Нидермайер на допросе показал: «Я признаю, что, находясь в Советском Союзе с 1924 по 1927 г., занимался разведывательной деятельностью в пользу Германии, используя все легальные, а также нелегальные возможности для сбора сведений экономического и военно-политического характера…»[174]

    Нидермайер утверждал, что после неудачной попытки завербовать одного из военнослужащих РККА получил категорический приказ из Берлина от начальника III отдела (отдел иностранных армий) Генштаба полковника Фишера о прекращении какой-либо разведывательной деятельности в СССР по линии «Ц-МО».

    Однако можно утверждать, что военному руководству в Берлине информация продолжала поступать по другим каналам. Германская разведка успела за первые годы тайного военного сотрудничества с нашей страной добыть значительный объем данных о РККА. «По имеющимся и проверенным нами закордонным сведениям, — отмечали в одном из циркулярных писем заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода и начальник контрразведывательного отдела А. Артузов, — в штабе фашистских организаций Германии имеются точные сведения о состоянии, вооружении, расположении и настроении нашей Красной армии»[175].

    В 1929 году произошло объединение немецких военно-разведывательных служб. К Абверу перешла вся работа, проводимая разведкой ВМФ, «Нунцией» и другими информационными бюро. Разведывательные операции за границей теперь становятся его основной задачей. С приходом Гитлера к власти на разведывательно-подрывную деятельность стали ассигновать значительно больше бюджетных средств[176].

    Когда доминирующей политической силой в Германии стала национал-социалистическая партия, военному руководству в Берлине стало понятно, что советско-германское военное сотрудничество не имеет перспектив и легальные источники сбора обширной информации вскоре иссякнут.

    В этих условиях немецкая разведка резко активизировала деятельность на советском направлении. По некоторым признакам это зафиксировали в ОГПУ. В середине 1932 г. появилось специальное циркулярное письмо по данному поводу. В документе отмечалось, что работа германской разведки в СССР все более и более переходит на нелегальные методы, которые лишь дополняются усилиями аппарата военного атташе при посольстве в Москве[177].

    Завершая рассмотрение разведывательно-подрывной деятельности германских спецслужб в отношении СССР, необходимо подчеркнуть ее важную отличительную особенность. Реалистично оценивая возможности, вытекающие из многолетнего и достаточно тесного сотрудничества двух стран в такой специфической сфере, как военная, разведчики и их руководители из министерства Рейхсвера сделали ставку вовсе не на банальный шпионаж, а на выстраивание системы подчинения своему влиянию отдельных советских военачальников и даже некоторых звеньев оборонного ведомства Советского Союза. Еще в начале 1926 г. руководитель отдела иностранных армий Войскового управления Рейхсвера полковник Фишер в секретной переписке с неофициальным представителем в Москве Лит-Томсеном отмечал возрастающую заинтересованность немецкого военного руководства в том, «чтобы вскоре приобрести еще большее влияние на русскую армию, Воздухофлот и флот»[178].

    Такую амбициозную задачу не ставили перед собой военные круги других иностранных государств. По нашему мнению, лишь откровенно антикоммунистическая и антисемитская политика Гитлера и его окружения не дала возможности германскому генералитету продвигаться в указанном направлении.

    Как показывает проведенный автором анализ ряда архивных документов, включая и циркулярные письма о работе по немецкой линии, руководство органов госбезопасности, к сожалению, недооценило оборотной стороны военного сотрудничества с Германией. Основной упор в работе чекистам предлагалось делать на выявление и пресечение фактов сбора сведений о Красной армии и оборонной промышленности, а не на обнаружение влияния немецкого генералитета и разведки на командиров РККА, участвующих в реализации совместных проектов. Ярким примером того является отсутствие должной реакции на сообщение берлинской резидентуры ИНО ОГПУ в 1932 г. о наличии в СССР некой военной партии, действующей в контакте с Генеральным штабом Германии. Такое же отношение проявилось и к подготовленной в июне 1933 г. докладной записке на имя Г. Ягоды о тайной работе немцев в СССР. Автором записки был начальник немецкого отделения ИНО ОГПУ О. Штейнбрюк, возглавлявший в течение ряда лет аналогичное отделение в советской контрразведке. «Многими не понималась тогда, — писал он позднее в ЦК ВКП(б), — вся тонкая и подрывная работа немцев против СССР… Будучи еще в НКВД и занимаясь в течение 15-ти лет работой по немцам, я знал, что в Разведупре РККА существует подобная же недооценка действительной опасности Германии и ее армии»[179].

    Еще одной внешней силой, не только проводившей разведывательные и террористические акции против РККА и Флота, но и стремившейся влиять на наши вооруженные силы, являлись эмигрантские организации. Безусловно, это относится прежде всего к Русскому общевоинскому союзу (РОВС).

    Одним из важных, можно сказать, даже базовых вопросов, над решением которого не один год бились лидеры союза, — это превращение Красной армии в русскую национальную, способную активно участвовать в свержении большевистского режима. «По общему мнению, которое я и сам разделяю, — писал в своем дневнике представитель П. Врангеля в Берлине, руководитель отдела РОВСа полковник А. фон Лампе, — у нас один путь для работы — союз с Красной армией и террор в самой России»[180].

    Один из идеологов монархического крыла эмиграции, бывший депутат Государственной думы В. Шульгин прогнозировал в середине 20-х годов, что «армия и флот будущей России должны объединить в себе всех воинов независимо от того, под какими знаменами они стояли в тяжелейшей период смуты, за исключением тех в Красной армии, которые станут в момент свержения большевистской власти на ее защиту»[181].

    На первом монархическом съезде в Рейхен-галле (Германия) в мае — июне 1921 г. отмечалась необходимость развернуть в России боевые организации и вести усиленную работу в Красной армии[182].

    Достижение влияния на армию ставилось на одно из первых мест и в программных документах савинковцев. Последние считали, что комиссары с трудом сдерживают неприязнь Красной армии к Советской власти, и поэтому необходимо только установить связь между воинскими частями и повстанческими крестьянскими отрядами. Информационное бюро савинковского «Союза защиты Родины и свободы» за несколько месяцев в 1921–1922 гг. издало более 3 миллионов экземпляров пропагандистской литературы, в основном направленной на обработку командиров и солдат Красной армии[183].

    Однако савинковцы не получали должной отдачи от своих действий. Один из агентов ИНО ГПУ из близкого окружения Б. Савинкова сообщал, что по внутренним оценкам Информационного бюро конец 1921 года и весь 1922 год считается провальным периодом в плане установления связи с Красной армией.

    Командный состав РККА из числа бывших офицеров определялся как монархически настроенный, а социал-революционеры были для них одиозней большевиков. В результате во второй половине 1923 года савинковцы окончательно отказались от работы в Красной армии и сосредоточили свою деятельность на рабочих и крестьянах[184].

    Общая формула действий, проектируемых активными эмигрантскими организациями, состояла в следующем:

    1. Целенаправленное и многоканальное идеологическое воздействие на комсостав, с упором на бывших офицеров и генералов царской и белых армий, создание из их числа организационных звеньев на случай восстания, приуроченного к началу вероятной войны против СССР. Предполагалось нанести удар изнутри по РККА, захватить руководство в ней, уничтожить структуры ВКП(б) и таким образом повернуть ее на свою сторону.

    2. Насаждение «крестьянских (кулацких) настроений» в красноармейской массе и связь «казармы» с повстанческими отрядами на селе.

    3. Всемерное давление на руководящие правительственные круги и военных деятелей иностранных государств в плане побуждения их к началу новой интервенции на территорию СССР.

    Для реализации замыслов «активной работы» РОВС, в том числе и против РККА, в середине 20-х годов был создан специальный «Фонд спасения России», который именовался в секретных эмигрантских документах «особой казной для ведения политической работы по связи с Россией»[185].

    Особо пристально эмигранты следили за борьбой различных группировок внутри РКП(б) — ВКП(б) и отражением этой борьбы в РККА и на Флоте. Возможное ослабление влияния коммунистической партии в войсках увеличивало шансы на реализацию вышеизложенных планов.

    Характерно, что угасшие было к концу 20-х годов надежды на внутреннее восстание в СССР с непосредственным участием частей РККА вновь возродились при возникновении «правой оппозиции», действовавшей в условиях начавшейся коллективизации. В русском зарубежье считалось, что армия, пропитанная «крестьянскими настроениями», будет на стороне группы Н. Бухарина и А. Рыкова.

    Руководитель «активной» работы РОВС генерал А. Драгомиров даже приступил в 1931 г. к организации переброски офицеров (генштабистов и представителей технических видов войск), а также крупных партий оружия на Кавказ для повстанческих целей[186].

    В ОГПУ уловили намерения белоэмигрантов и предпринимали все зависящие от контрразведки меры для своевременного выявления и пресечения на самой ранней стадии попыток распространения монархических и вообще реставраторских идей среди военнослужащих. На вскрытие возможных контактов отдельных лиц из числа комсостава РККА и Флота с белоэмигрантами была нацелена вся агентура КРО и ОО ОГПУ, активно использовался контроль международной корреспонденции. Указанная задача была одной из основных в ходе проведения таких оперативных игр, как «Трест», «С-2», «С-4», «Д-7», «М-8», «Ласточка», «Заморское» и других.

    Необходимой предпосылкой обеспечения безопасности армии и флота является определение не только внешних, но и внутренних угроз. На устранение либо снижение негативных воздействий внутренних угроз были направлены усилия различных партийных и государственных органов.

    Перечень этих структур необходимо начинать с Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б), на заседаниях которого систематически рассматривались военные вопросы вообще и меры по устранению явлений, угрожающих вооруженным силам, в частности.

    Ныне опубликованные повестки дня заседаний высшего исполнительного партийного органа не оставляют в этом сомнений[187].

    Прежде всего на Политбюро выносились проблемные бюджетные позиции по военному ведомству, которые с завидной настойчивостью снижал Наркомфин, создавая недофинансированием проблемы во всех областях военного строительства и укрепления вооруженных сил страны.

    Много внимания члены Политбюро уделяли различным аспектам реформирования и модернизации Красной армии и Флота, устранению вскрывшихся по ходу дела серьезных недочетов.

    Специальному рассмотрению подвергалось морально-политическое состояние войск и непосредственно командных кадров. Здесь особо следует отметить решения, направленные на недопущение попыток оппозиционных групп внутри правящей партии, прежде всего троцкистов, проводить свои идеи в войсках, побуждать военнослужащих к коллективным протестным действиям. В этом отношении характерно дело ответственного сотрудника Политического управления РККА, убежденного троцкиста Я. Дворжеца. Его активные действия разбирались на заседаниях Политбюро пять раз, при этом заслушивались отчеты Ф. Дзержинского и других руководящих сотрудников органов госбезопасности[188].

    Члены Политбюро не оставляли без внимания конфликтные ситуации между высокопоставленными командирами РККА, отдавая себе отчет, что они отрицательно сказываются на стабильности и эффективности функционирования руководящих звеньев НКвоен, на решении важных вопросов в области военного строительства.

    Особо следует отметить деятельность Политбюро в плане разрешения конкретных проблем, связанных с перевооружением Красной армии и Флота. Отставание в этом важнейшем вопросе грозило тяжелейшими последствиями для армии и страны в целом в случае нападения иностранных государств на СССР.

    Со второй половины 20-х годов, наряду с оснащением войск новыми системами оружия и техники, Политбюро волновали и все более участившиеся аварии и катастрофы, особенно в авиации и на военном флоте.

    Отдельные из указанных выше вопросов выносились на заседания пленумов, конференций и съездов РКП(б) — ВКП(б).

    Во многих случаях среди подготовительных к партийным форумам и заседаниям Политбюро материалов фигурируют, иногда как базовые, специальные доклады органов государственной безопасности.

    Это обстоятельство нисколько не снижало озабоченности и самого военного ведомства устранением угроз вооруженным силам, возникающих в ходе их жизнедеятельности. На заседаниях РВС СССР многократно рассматривались «угрожающие» вопросы, принимались практические решения по устранению многих проблем. В этом направлении активно действовал аппарат НКВМ, Штаба РККА, другие органы военного управления. Однако как «независимый контролер» (именно в такой роли партийно-государственное руководство хотело видеть чекистов) органы ВЧК — ОГПУ также вскрывали серьезные проблемы, которые представляли собой потенциальные либо уже ставшие реальными внутренние угрозы, используя свои, прежде всего негласные возможности, и наблюдали за ходом устранения недостатков во всех сферах жизнедеятельности РККА.

    Здесь необходимо отметить исключительно важное обстоятельство, в определенной степени составлявшее угрозу и влиявшее в негативном плане на деловые взаимоотношения представителей Наркомата по военным и морским делам и чекистского ведомства.

    Если относительно внешних угроз, т. е. деятельности иностранных разведок и разного рода эмигрантских центров, их взгляды совпадали, то по внутренним угрозам картина была во многом иная. В частности, разногласия наблюдались, во-первых, при определении некоторых явлений армейской жизни как угроз вообще; во-вторых, в степени оценки реальности и потенциальности той или иной угрозы в конкретный исторический момент, а также в характеристике причин и условий, их порождающих.

    Несовпадение взглядов разных ведомств коренилось прежде всего в предназначении каждого из них.

    Если мы рассматриваем вооруженную борьбу с интервентами и белогвардейцами на Дальнем Востоке как продолжение Гражданской войны, то она окончилась в октябре 1922 г. изгнанием противника из Приморья. После этого Красная армия и Флот занимались уже боевой подготовкой в мирных условиях. Понятие «враг» постепенно превращалось в некую абстракцию, в обобщенный образ буржуазных государств и их армий. Противник стал условным, и РККА успешно «била» его части в ходе разноуровневых учений, не неся, естественно, реальных потерь в живой силе и технике.

    Военная служба в межвоенный период становилась рутинной, однообразной. К спокойным условиям достаточно быстро привыкали и командиры, и политработники, не обращая внимания на те или иные индикаторы внутренних угроз. Их реакция в ряде случаев проявлялась лишь после констатации наступления отрицательных последствий.

    В этом отношении характерна речь командующего войсками Украины и Крыма М. Фрунзе на Первом Всеукраинском съезде особых органов в 1922 г., отрывок из которой был приведен ниже[189].

    В бездеятельности и бесхозяйственности М. Фрунзе видел в тот период основные внутренние угрозы для армии и, соответственно, нацеливал особистов именно на их устранение. Он даже не вспомнил, к примеру, о недавно введенном в действие уголовном кодексе и обозначенных в нем государственных и воинских преступлениях[190]. Не упомянул он и о Положении об особых отделах ГПУ, утвержденном совсем недавно (в феврале 1922 г.) высшим органом государственной власти, где были четко обозначены задачи данных подразделений органов госбезопасности[191]. А в это время в одном из приказов (с красноречивым названием «О текущем моменте и задачах органов ГПУ по борьбе с контрреволюцией») указывалось: «Советская Россия вновь стоит перед возможной вооруженной интервенцией… Местные органы ГПУ — будьте на страже. Усильте свою работу и усильте ее на всех участках нашего внутреннего фронта, ибо контрреволюция производит свой нажим на все стороны нашей жизни…»[192] Далее перечислялись направления, по которым противник уже ведет подрывную работу. Это военная промышленность, штабы Красной армии, флот, бывшее кадровое офицерство (военспецы) и т. д.[193] Об этих угрозах командующий даже не обмолвился.

    Как видим, задачи чекистов выходили далеко за рамки, очерченные будущим военным наркомом М. Фрунзе.

    Основу некоторых разногласий определяло еще и то обстоятельство, что сотрудники ВЧК — ОГПУ обязаны были вскрывать преступные деяния на стадии их подготовки, не допускать наступления какого-либо негативного результата. Отсюда понятно, что их работа строилась на фиксации даже отдельных признаков враждебных действий, на которые редко обращали внимание командиры и политработники. Плюс к тому, в силу секретности, чекисты не имели права посвящать комполитсостав в замысел и планирование оперативных мероприятий и даже ставить в известность о времени начала их реализации, включая и аресты отдельных военнослужащих.

    Итак, можно констатировать следующее: в отличие от военных, чекисты не прекращали войну, пусть и на тайном фронте. Прежде всего в связи с тем, что деятельность иностранных спецслужб и белоэмигрантских центров не замерла с наступлением мира, а лишь видоизменилась, стала более конспиративной.

    Все сказанное выше во многих случаях приводило к недоразумениям и даже столкновениям военных и сотрудников органов госбезопасности. И это необходимо подчеркнуть, прежде чем переходить к рассмотрению внутренних угроз для вооруженных сил, какими их видели чекисты.

    Результаты проведенного нами анализа материалов съездов, конференций чекистских органов, приказов, указаний, директив и информационных писем ВЧК — ОГПУ за исследуемый период[194] позволяют сделать выводы о том, что именно рассматривали чекисты как внутренние угрозы безопасности вооруженных сил. Технология борьбы с нижеуказанными угрозами определялась через формулирование текущих и перспективных задач для местных аппаратов ВЧК — ОГПУ.

    Взяв за основу деления сферы жизнедеятельности войск, мы выделили несколько групп угроз.

    1. Упущения и даже преступные действия при решении проблем тылового обеспечения, недостатки в эксплуатации и хранении оружия, боевой техники и боеприпасов.

    2. Просчеты в мобилизационном планировании и мобподготовке войск.

    3. Проблемы в постановке боевой подготовки, обучении военных кадров.

    4. Издержки при решении организационных и кадровых вопросов.

    5. Снижение уровня морально-политического состояния войск и их лояльности (прежде всего командных кадров) существующему режиму.

    Начнем рассмотрение этих угроз с последней в перечне (но не по важности) группы.

    Незыблемость Советской власти и диктатуры пролетариата (в виде диктатуры коммунистической партии и ее вождей) в 20-х годах прошлого столетия не представлялась очевидной. Более того, большевистская доктрина построения социализма базировалась на том, что только пролетарские революции в ряде европейских стран, как минимум, обеспечат мирную и поступательную работу по достижению поставленной цели в Советской России и СССР. Лишь в 1925 г., выступая на V расширенном пленуме ИККИ, а затем и на заседании Политбюро, И. Сталин огласил свой тезис о возможности построения социализма лишь в одной стране[195]. И только через девять лет — в 1934 г., на XVII съезде партии («съезде победителей»), он смог заявить, что внутренних сил, способных свергнуть Советскую власть, уже не существует[196].

    Поэтому все, что было связано с обеспечением политической лояльности войск, которые гипотетически могли «повернуть штыки» против большевистского режима, было весьма актуально в 20-х — начале 30-х годов.

    Применительно к теме нашего исследования, политическую лояльность можно определить как степень признания отдельными категориями военнослужащих и войсками в целом легитимности и справедливости существующей политической власти, моральной готовности выполнить точно и в срок любые приказы высшего военно-политического руководства.

    В структуре лояльности, как справедливо заметил исследователь данного феномена общественной жизни М. Лазарев, можно выделить три компонента: идеологический, правовой и нравственный[197].

    Позиции власти стабильны, когда отношение к ней населения страны и, что было крайне важно в исследуемый период, военных кадров всех уровней характеризуется лояльностью во всех трех аспектах.

    Теоретически можно разделить лояльность на три составляющие: режиму, партии и ее лидерам. Но в конкретно-исторической обстановке, сложившейся в 20-х — начале 30-х годов, это было неприменимо.

    Открытые (пусть даже в узком кругу) нелояльные высказывания в отношении высших должностных лиц государства, партии и РККА однозначно воспринимались чекистами, армейскими и флотскими политработниками, а также многими командирами как контрреволюционные проявления. Они видели в этом потенциальную угрозу Советской власти. Поэтому, к примеру, были проведены специальные мероприятия в связи со смертью основоположника партии и государства В. Ленина, направленные на недопущение каких-либо антибольшевистских выступлений, в том числе и в войсках. В специальной шифротелеграмме всем полномочным представительствам, губернским и особым отделам ОГПУ Ф. Дзержинский потребовал выявлять настроения масс, не допускать паники, «оказать все содействие для поднятия духа армии»[198].

    Крайней степенью нелояльности являлось предательство, измена Родине в трактовках Уголовных кодексов 1922 и 1926 годов.

    В этом плане чекистов больше интересовала такая социокультурная группа командных и административных кадров, как бывшие офицеры. Из их общей массы органы госбезопасности выделяли несколько категорий. Критерием являлась потенциальная опасность для Советской власти и большевистского режима.

    Бывшие офицеры и генералы ранжировались чекистами следующим образом:

    1) те, кто воевал в составе белогвардейских армий или находился на занятой территории;

    2) окончившие Академию Генерального штаба, либо причисленные к Генеральному штабу до октября 1917 г.;

    3) морские офицеры;

    4) насильственно, под угрозой репрессий, мобилизованные в ряды Красной армии;

    5) добровольно вступившие в Красную армию из патриотических побуждений для участия в борьбе с внешним противником (Германией, Польшей) и по идейным причинам.

    Отношение к бывшим офицерам сформировалось еще в годы Гражданской войны: их терпели в силу обстоятельств и поэтому именовали «военспецами», подчеркивая тем самым временное пребывание их в армии нового типа. Да и как могло быть иначе, если руководители партии и государства именно так смотрели на данную категорию военнослужащих. Особняком здесь, и то лишь в известной степени, стоял Л. Троцкий.

    А вот Н. Бухарин, к примеру, отмечал, что пришедший к власти пролетариат в первую фазу своего господства будет иметь против себя значительные силы, включая бывших генералов и офицеров. «Все эти слои, классы, группы, — утверждал он, — неизбежно ведут активную борьбу против пролетариата под политической гегемонией представителей финансового капитала и под военной гегемонией генералитета. Эти атаки нужно отбить и врага дезорганизовать. Другие методы борьбы с его стороны (саботаж) нужно подавить и т. д. Все это может сделать только „концентрированное насилие“»[199].

    Слова теоретика большевистской партии касались и белоэмигрантов, и советских «военспецов» (последних в особенности) в части борьбы с саботажем. Таким образом, Н. Бухарин и обозначил одну из внутренних угроз для Красной армии — саботаж со стороны бывших офицеров и генералов.

    Такой взгляд на бывших офицеров одного из ведущих деятелей коммунистической партии явно сказался и на позиции авторов соответствующей статьи в шестом томе 1-го издания «Малой советской энциклопедии», увидевшей свет в 1931 г. «Офицеры, — отмечается там, — представляли замкнутую касту, доступ в которую был открыт преимущественно представителям господствующего класса… они являлись верной опорой самодержавия в его борьбе с революционным движением»[200].

    Подобным образом бывшие офицеры описывались и в 1939 г. в «Большой советской энциклопедии». Особо подчеркивалось, что среди тех, кто был привлечен на службу в Красную армию, «оказалось немало предателей и шпионов, разоблаченных советской разведкой и понесших заслуженную кару»[201].

    Подобные публичные оценки относились к достаточно многочисленной группе командного состава. На 1 января 1921 г. офицеры царской и белых армий составляли 34 % от общей численности руководящих кадров всех степеней в Красной армии[202]. Многие «военспецы» занимали высшие командные, штабные и административно-хозяйственные должности. Особенно большой была их концентрация в военно-учебных заведениях, прежде всего в Военной академии РККА.

    В общей массе бывших офицеров особо выделялись те, кто служил в белогвардейских армиях и националистических формированиях.

    В первые годы после окончания Гражданской войны, в условиях резкого сокращения Красной армии, указанную выше категорию комсостава стремились удалить с военной службы в первую очередь. На 1 января 1921 г. в рядах Красной армии проходило службу около 12 тысяч бывших белых офицеров, а к концу 1922 г. их оставалось уже менее двух тысяч[203].

    Увольнение данной группы военнослужащих происходило на основе специальной инструкции Штаба РВСР от 21 мая 1921 г., предварительно согласованной с Особым отделом ВЧК[204].

    После Кронштадтского мятежа особое внимание было обращено также на бывших офицеров царского военно-морского флота, однако решительному увольнению их препятствовало отсутствие подготовленных и преданных новой власти молодых кадров из рабочих и крестьян.

    Оставляя на многих постах (прежде всего в штабах и учреждениях РККА) офицеров Генерального штаба, военно-политические лидеры РСФСР преследовали прагматические цели, при этом, однако, отдавая себе отчет в том, что лояльность их — лишь «внешняя оболочка». Такая оценка представляется вполне обоснованной в свете знания большевиками того положения, которое занимали генштабисты при царском режиме.

    Оценивая «состояние умов» генштабистов в начале 1920-х годов, бывший полковник Г. Гирс описал его следующим образом: «Особенно консервативным по отношению к оценке политической жизни является „Генеральный штаб“, т. к. до революции служебная дорога генштабиста была полна привилегий и блеска… Принадлежность к корпусу Генерального штаба обеспечивала на всю жизнь хорошее служебное положение, к концу служебной карьеры она давала возможность занять в государстве высшие посты…»[205]

    По утверждению Генерального штаба генерал-майора, одного из ведущих стратегов в царской, а затем и в Красной армии А. Снесарева, само положение «военспецов» лишало их надежды на будущее, на обеспеченную жизнь после выхода на пенсию. И только введение новой экономической политики (НЭП) вселяло в генштабистов надежды на скорое перерождение, а затем и падение Советской власти. При этом бывший генерал отмечал, что, «будучи людьми строгого отбора… отшлифованными для всех одинаково продуманной системой воспитания, испытанными в чистоте монархических убеждений… офицеры Генштаба вошли в новую для нас обстановку Советской власти… организованной и сплоченной группой»[206].

    Заострим внимание на последней фразе А. Снесарева. Именно группировок, на какой бы почве они первоначально ни образовывались, больше всего опасались руководители партии и государства и транслировали эти взгляды в чекистское ведомство. А убеждать сотрудников органов безопасности не было нужды. Опыт борьбы с контрреволюционным подпольем в годы Гражданской войны не оставлял сомнений в реальной опасности группового действия бывших офицеров.

    В инструкции к приказу ГПУ № 200 от 1 сентября 1922 г., посвященной организации наблюдения за командным составом РККА, прямо указывалось на необходимость «смотреть за элементами группирования» в среде бывших офицеров и, в необходимых случаях, через возможности командования раскассировать группировки, не ослабляя при этом оперативного контроля за наиболее активными лицами[207].

    На усиление внимания к разного рода объединениям бывших офицеров указывал в своем докладе на Втором Всесоюзном съезде особых отделов в январе 1925 г. заместитель начальника, а в то время фактический руководитель ОО ОГПУ Р. Пиляр[208].

    Это была установка на годы вперед. Любое организационное действие со стороны «военспецов» изначально расценивалось как верный признак подготовки к созданию антисоветской группы.

    В организационном единении бывших офицеров, особенно генштабистов, крылась, по мнению чекистов и политического состава РККА, еще одна угроза безопасности — возможность захвата управляющих армией структур социально чуждыми элементами со всеми вытекающими отсюда негативными для власти последствиями. Речь шла о так называемой «технической измене».

    Р. Пиляр прямо говорил, что первейшей задачей контрреволюционной общественности является овладение Красной армией, с учетом ее роли в обеспечении устойчивости Советской власти[209].

    Взяв под постоянный контроль группировки бывших офицеров, чекисты распространили эту практику на командный состав вообще. Особенно пристально наблюдали они за высшим командным составом, учитывая его социокультурный облик.

    Советская военная элита формировалась, как известно, в условиях революционного хаоса, стихии Гражданской войны, что не могло не отразиться на ее облике, взаимоотношениях между самими «красными генералами», восприятии ими сложившейся системы иерархии и подчиненности. Особо следует выделить необходимость подчинения не только приказам вышестоящего военного руководства, но и большевистским партийным директивам.

    Многих представителей военной элиты не устраивал сложившийся двуединый механизм управления войсками, который составляли командиры, считавшие себя военными профессионалами, и военные комиссары, функционально предназначенные для контроля за политической благонадежностью комсостава и многие годы имевшие с ним практически одинаковые права.

    Еще в период Гражданской войны известные «красные генералы» старались избавиться от коллективных органов решения армейских задач в лице Реввоенсоветов. И. Уборевич, к примеру, признаваясь, что лично сам слабо разбирается в политических вопросах, категорически отказался сформировать Реввоенсовет в 13-й армии, которой командовал. Несмотря на неоднократные приказания на сей счет со стороны командующего Южным фронтом М. Фрунзе, он им не подчинился[210].

    Решительно высказывался за отмену института военных комиссаров М. Тухачевский. В газете «Революционный фронт» он еще в январе 1920 г. писал: «Реввоенсоветы — это бельмо на глазу нашей стратегии — сами себя изживают в доказательство того, что существование их противоречит сути дела»[211]. Будущий маршал не изменил своих взглядов и в послевоенные годы. В своей статье в журнале «Красная армия» он однозначно поставил вопрос о ликвидации Реввоенсовета Республики и Политического управления, действовавшего, кстати сказать, на правах военного отдела ЦК РКП(б)[212].

    В связи с вышесказанным стоит вспомнить и «самостийность» М. Тухачевского в августе 1920 г., когда он инициировал и подписал приказ по войскам Западного фронта, в котором подверг критике линию партийно-государственного руководства страны в вопросе о взаимоотношениях с Польшей[213].

    Политбюро поручило РВСР отменить данный приказ, что было абсолютно правильным и подчеркивало факт выхода М. Тухачевского за пределы своей компетенции. Это был первый, но не единственный шаг одного из наиболее ярких представителей военной элиты в направлении диктата руководящим инстанциям своих оценок обстановки, навязывания им своей модели действий в военно-политической сфере.

    Многое из того, что произошло в плане репрессий в отношении «красных генералов» и военспецов в 1930-е годы, можно объяснить с позиций социологических концепций и, в частности, образования и функционирования «групп интересов», выступающих на практике как «группы давления» (лоббистские группы; далее — ГД, ЛГ).

    Руководители и члены «групп давления» не ставили перед собой в качестве цели приход к власти в стране, в отличие от политических групп и партий. ГД из числа военных деятелей, прежде всего высшего звена, безусловно, хотели обозначить перед политико-административными центрами выгодную им «повестку дня» в той или иной исторической обстановке, непосредственно участвовать в разработке внешне- и внутриполитических вопросов и добиваться выгодных для себя решений[214].

    Такое поведение высокопоставленных военных деятелей в условиях ведения страной войны было бы во многом объяснимо. Другое дело в межвоенный период, когда роль армии в обществе естественно снижается и ей уделяется меньше внимания. Все это сказывается на общегосударственном статусе военных, бьет по самолюбию командиров, привыкших к почету и вниманию со стороны руководства страны и партии. Безусловно, нельзя отрицать и патриотических мотивов в действиях «групп давления» из числа видных представителей Наркомата по военным и морским делам, особенно в периоды «военной тревоги» — резкого возрастания угрозы войны.

    Однако лоббирование должно иметь свои пределы. Особенно жестко данный вопрос стоял в условиях «диктатуры пролетариата», фактически же диктатуры большевистской партии, а затем и диктатуры одной личности — Генерального секретаря ЦК ВКП(б) И. Сталина. Здесь очень важна та грань, тот Рубикон, перейдя который «группы давления» расцениваются уже как претенденты на власть, а стало быть, приобретают образ врага в глазах вождей существующего режима.

    Следить за недопущением «перехода Рубикона» призваны были в условиях 1920-х — 30-х годов (да и позднее) органы государственной безопасности. Соответствующие сигналы к началу реализации накопленной ранее информации они, как правило, получали от высшего партийно-государственного руководства, хотя иногда и сами инициировали отдельные решения в области репрессивных действий.

    Таким образом, многое в поведении высших военных чинов РККА (М. Тухачевского, И. Уборевича, И. Якира и др.) можно отнести на счет возглавленных ими «групп давления» либо объединения усилий нескольких ГД для решения каких-либо задач в интересах «красных милитаристов».

    Безусловно, нельзя согласиться с утверждением историка Н. Черушева о том, что вне зависимости от тех или иных действий «красных генералов» и офицеров органы ВЧК — НКВД априори считали их противниками режима, разрабатывали и реализовывали репрессивные меры, вылившиеся в итоге в феномен под условным названием «1937 год».

    Подзаголовок его книги «Невиновных не бывает…» — «Чекисты против военных. 1918–1953» — отражает заблуждение, если не беспочвенную уверенность автора в правоте своих выводов. По мнению Н. Черушева, все действия сотрудников органов госбезопасности в отношении военных производились только для демонстрации перед высшим партийно-государственным руководством «своей силы, проницательности, оперативности в борьбе с врагами революции»[215].

    Здесь необходимо еще раз подчеркнуть, что военные и чекисты далеко не всегда оценивали одинаково внутренние угрозы для безопасности армии, а тем более угрозы со стороны самой армии для безопасности существовавшего режима.

    Недаром Н. Черушев не исследует «бонапартизм», признаки реальности которого проявились особенно в 1920-е годы.

    В противоположность ему доктор исторических наук С. Минаков, изучая советскую военную элиту как социокультурный слой, уделил значительное внимание вышеуказанному вопросу и убедительно доказал вызревание бонапартистских явлений после окончания Гражданской войны[216].

    Опыт Великой французской революции и последовавших за ней событий никогда не упускался большевистским руководством из виду. Руководители и члены высших партийных органов, большевики с дореволюционным стажем, знали и о роли военных (включая «головку» Ставки Верховного главнокомандующего и Петроградского округа) в февральско-мартовских событиях 1917 г. «Корниловщина» тоже не была «фантомом» для них. В своих показаниях следственной комиссии генерал Л. Корнилов не скрывал намерений применить военную силу для оздоровления внутриполитической обстановки в стране. Под этим однозначно подразумевалось установление военной диктатуры[217].

    И. Сталин, а также деятели из его ближайшего окружения имели перед собой примеры и из более близкого прошлого. Особенно примечательны в этом плане были 1920-е годы. Достаточно вспомнить военный переворот в Болгарии в июне 1923 г., приведший к власти правого деятеля А. Цанкова, и возвращение к власти в Польше в 1926 г. Ю. Пилсудского. В обоих случаях — в результате действий военных. Наконец, в этом ряду стоит и болезненно воспринятый в Коминтерне и в советском партийно-политическом руководстве военный переворот в Китае, где генерал Чан Кайши, на которого ранее делались ставки, выступил в апреле 1927 г. против политики коммунистической партии. На совещании в ЦК ВКП(б) по китайскому вопросу член Дальбюро НККИ М. Рафес дал свой анализ причин, положивших конец власти коммунистов в Кантоне. «Коммунисты считали, — утверждал он, — что если они овладеют аппаратом ЦК Гоминьдана и аппаратом правительства, то могут действительно господствовать… В своей ранее поступательной политике они изолировались от близких элементов, оттолкнули группу центристов. Чан Кайши видел этот напор и говорил: если не я сделаю переворот, его произведут коммунисты, лучше я сделаю первый»[218].

    В условиях, когда в ВКП(б) шла борьба с оппозиционными группировками, сторонникам И. Сталина и ему самому была далеко не безразлична позиция армейских верхов, которые под лозунгом укрепления безопасности «национального» государства и недопущения анархии в случае радикализации действий борющихся внутри партии сил могут предпринять нечто подобное предпринятому Чан Кайши.

    Особенно остро «китайский синдром» мог проявиться у члена Политбюро, наркома по военным и морским делам и председателя китайской комиссии ПБ ЦК ВКП(б) К. Ворошилова. Его подчиненные — командиры РККА, работавшие длительное время в Китае в качестве военных советников, возвратившись на Родину, принесли с собой знания об обстоятельствах переворота Чан Кайши. Прибытие в сентябре 1927 г. одной из последних групп советников (включая и В. Блюхера) совпало с резким обострением внутрипартийной борьбы в ВКП(б), решительными действиями против троцкистов, среди которых имелись и видные военные работники, такие как В. Примаков, В. Путна и др. Значительная часть прибывших в Москву советников, как следует из доклада на имя К. Ворошилова, сделанного одним из них, оказывалась в невыгодных для себя условиях: «Они не получают не только своих прежних должностей, которые они занимали раньше, но даже получают понижение»[219]. Это, естественно, вызывало недовольство среди военных.

    О движущих силах переворота Чан Кайши в лице генералов и офицеров, несомненно, давала информацию и резидентура Иностранного отдела ОГПУ в Китае.

    Вероятность развития обстановки в СССР, особенно в его столице, по бонапартистскому варианту «а-ля Чан Кайши» не могли не учитывать в Кремле.

    Вслух о возникновении «нового Бонапарта» никогда официально руководством партии не говорилось, дабы не бросать тень на высший командный состав РККА и не подтолкнуть его к каким-либо действиям. А вот различные оппозиционные группы в РКП(б) — ВКП(б) не раз указывали на это. В одном из изданий «децистов» 1927 г., озаглавленном «Под знаменем Ленина», отмечалось, что влияние пролетариата в армии ослабевает и в таких условиях «Красная армия грозит превратиться в удобное орудие для авантюр бонапартистского пошиба»[220]. К фигурам бонапартистского типа относили в 1920-е годы прежде всего М. Тухачевского и И. Уборевича[221].

    С учетом установки органов госбезопасности на пресечение любых антиправительственных проявлений на самой ранней стадии становится совершенно ясно, что чекисты осуществляли постоянный мониторинг настроений в среде руководящих военных кадров, чтобы не пропустить признаков проявления «бонапартистских» идей.

    Оппозиционеры, провозглашавшие наличие термидорианских устремлений у высших командиров РККА, сами предпринимали попытки работать в воинской среде, в том числе и подыскивать «бонапартов».

    Они отчетливо понимали, что армия обладает серьезным потенциалом насилия в реализации методов осуществления политической власти. Поэтому, используя опыт большевиков по работе в армии в условиях царизма и власти Временного правительства, оппозиционеры предпринимали попытки, путем активной агитации, склонить высший и средний комсостав к поддержке их действий. Военные могли бы сыграть существенную, если не решающую роль в отстранении сталинской группы от руководства партией и страной.

    Данное обстоятельство не осталось вне поля зрения ВЧК — ОГПУ и также рассматривалось как реальная угроза для Красной армии, угроза лояльности войск существующему режиму.

    Все вышеизложенное можно выразить следующей формулой: не допустить, чтобы армия из объекта политического манипулирования со стороны властей предержащих превратилась в самостоятельный субъект политического действа, — одна из главных задач органов госбезопасности.

    Однако этим процесс обеспечения безопасности вооруженных сил не ограничивался. Серьезные внутренние угрозы для РККА и Флота после окончания гражданской войны формировались в экономико-хозяйственной сфере.

    С развитием НЭПа, пусть и усеченных, но рыночных отношений, с проявлениями частной инициативы во весь рост встала проблема все увеличивающихся масштабов коррупции, а также связанных с ней взяточничества и хищений государственных финансовых и материальных средств. Этому в том числе способствовала и проведенная в рамках сокращения армии децентрализация системы снабжения войск, прежде всего продовольствием и обмундированием.

    Следует отметить в этой связи, что, рассматривая вопрос о сокращении и реорганизации аппарата снабжения, 3 мая 1922 г. Реввоенсовет Республики постановил: «…ломки аппарата снабжения не предпринимать, а вести всемерное сокращение аппарата»[222]. Однако несколько позднее, в рамках борьбы с бюрократизмом и волокитой, данное положение было пересмотрено. Уровень контроля за закупками обмундирования, продовольствия и фуража резко снизился, что создало питательную почву для злоупотреблений.

    В условиях, когда в РККА и на Флоте не вели работу сотрудники милиции, а подразделения Военно-морской инспекции РКИ не занимались разыскной деятельностью, органы ВЧК — ОГПУ, и в первую очередь их особые и экономические отделы, взяли на себя всю тяжесть борьбы с хозяйственными преступлениями и взяточничеством в вооруженных силах.

    Выступая на Втором Всесоюзном съезде особых отделов в начале 1925 г., председатель ОГПУ Ф. Дзержинский обозначил для собравшихся в качестве первоочередных задач оказание помощи командованию в устранении недостатков в снабжении и пресечение попыток хищения[223].

    Ф. Дзержинский обратил внимание особистов на угрозы в области обеспечения армии и флота оружием и боевой техникой, особенно новыми, перспективными системами. «Вопрос военной промышленности, — отметил он, — является тем вопросом, от которого в значительной мере зависит успех обороны страны»[224].

    А дела здесь были очень далеки от какой-либо нормы. Деньги из государственного бюджета выделялись большие, а результаты оказывались ничтожными. Одну из причин создавшейся угрозы председатель ОГПУ и одновременно руководитель ВСНХ видел в том, что бывшие казенные заводы еще с царского времени являлись заманчивым пирогом, которым питались всякие паразиты; «К сожалению, — продолжал свою мысль Ф. Дзержинский, — должен сказать, что в этом отношении у нас есть еще очень и очень многое, с чем приходится бороться…»[225]

    С проблемой поставок в войска оружия, боеприпасов и боевой техники тесно соприкасалась другая — сохранность полученного. В этом мнения чекистов и военных совпадали, и они рассматривали предпосылки к взрывам, пожарам, хищениям как реальную угрозу для вооруженных сил в сфере поддержания высокой боеготовности частей и соединений. Да и как можно было относиться к этому иначе, когда из-за несоблюдения техническим персоналом правил безопасности 27 мая 1930 г. на аэродроме под г. Новочеркасском сгорели при пожаре в ангаре 20 боевых самолетов[226].

    К угрозам относились, безусловно, и серьезные недостатки в эксплуатации техники, высокая аварийность, особенно в авиации и на флоте. Достаточно привести лишь несколько фактов. На крупных маневрах в районе Одессы в 1927 г. всего за несколько дней произошло 16 аварий, причем только четыре из них — из-за метеоусловий и отказа техники. В остальных случаях аварии были совершены по вине пилотов[227]. В 1932 г. в течение 15 дней июня разбилось 11 самолетов, погибло 30 человек[228]. А там, где проявляется так называемый «человеческий фактор», — немереное поле деятельности для воспитательной работы командного и политического состава и тщательного агентурного изучения ситуации со стороны органов госбезопасности.

    Но, несмотря на принимаемые меры, ситуация с эксплуатацией авиатехники улучшалась крайне медленно. В результате катастроф гибли не только военнослужащие из числа летно-подъемного состава, но и перелетавшие к местам командировок государственные деятели и известные военачальники. Так, в марте 1925 г. в результате авиакатастрофы погибли член Реввоенсовета СССР, кандидат в члены ЦК ВКП(б) А. Мясников[229] и председатель Закавказской ЧК С. Могилевский.

    В 1931 г. такая же участь постигла заместителя начальника Штаба РККА, автора многих военно-теоретических работ В. Триандафиллова. Нарком по военным и морским делам К. Ворошилов писал одному из своих подчиненных: «Триандафиллова мне жаль до физической боли. Истинную причину гибели людей и машины вряд ли удастся установить, как не удалось выяснить причин гибели Осадчего с его экипажем и еще ранее гибель Мясникова, Могилевского и др. Знаю, что во всех этих трагедиях наше проклятое „авось“, некультурность, беззаботность и прочая мерзость из этой серии были и, о горе нам, идиотам, еще и впредь будут главными причинами столь тяжелых утрат»[230].

    В своих выводах нарком, видимо, был близок к реальности.

    Однако это не освобождало чекистов от обязанности разбираться в чрезвычайных происшествиях.

    К сожалению, установки высших партийно-государственных учреждений, даваемые органам ОГПУ с конца 20-х и в 30-е годы, нацеливали чекистов на необходимость за каждым взрывом, пожаром, катастрофой видеть диверсионные акты и вредительство. Это становилось первой и главной версией произошедшего.

    Ответственность априори возлагалась на «классовых врагов», «социально чуждые элементы», в основном, из числа бывших офицеров и генералов, гражданских специалистов «старой школы». В то же время условия, в которых осуществлялась форсированная индустриализация страны, оставались зачастую вне рамок рассмотрения и оценки существа материалов конкретных уголовных и оперативных дел. Чрезвычайные происшествия, крупные недостатки в оснащении РККА новыми видами оружия и техники, в снабжении всеми видами довольствия, просчеты в планировании и проведении боевой, а также мобилизационной подготовки коренились в низком профессионализме части военных кадров, безответственности, попустительстве и в отсутствии надлежащего контроля.

    Нельзя говорить, что в руководстве страны не знали об этом. Однако К. Ворошилов, к примеру, не раз скептически оценивал результаты действий чекистов в сфере борьбы с вредительством. В записке от 2 февраля 1928 г., адресованной его коллеге по работе в Политбюро ЦК ВКП(б) М. Томскому, он спрашивал: «Миша, скажи откровенно, не вляпаемся мы при открытии суда в Шахтинском деле? Нет ли перегиба в этом деле местных работников, в частности краевого ОГПУ?»[231] Однако сомнения — это не действия по недопущению необоснованных репрессий. Тот же К. Ворошилов постоянно голосовал на заседаниях Политбюро ЦК за ужесточение борьбы с вредителями еще задолго до 1936–1938 гг. Не возразил он и при утверждении Политбюро постановления «О мерах по борьбе с диверсиями». А в нем, в частности, предусматривалось усиление репрессий за халатность и приравнивание даже небрежности должностных лиц, повлекшей взрывы и пожары, к государственным преступлениям. ОГПУ получало право рассматривать дела о фактах вредительства и диверсии во внесудебном порядке, вплоть до применения высшей меры наказания — расстрела[232].

    Поддержал он, равно как и все другие члены Политбюро, решение о проведении массовой операции органов ОГПУ (обыски и аресты по делам оперативных разработок) на всей территории СССР в июне 1927 г.[233] В рамках операции подверглись арестам и подозреваемые во вредительстве.

    Из сказанного выше следует вывод: с конца 1920-х годов высшее руководство страны, пытаясь оправдать серьезные и объективно неизбежные издержки форсированной индустриализации страны, указывало ОГПУ на вредительство как на одну из основных угроз со стороны враждебных Советскому государству сил. Военная сфера рассматривалась в числе главных объектов означенной угрозы.

    С позиции сегодняшнего дня вполне очевидно, что отдельные факты вредительства имели место, однако массовым явлением оно не было.

    А вот разгильдяйство, халатность, безответственность со стороны части комсостава и рядовых военнослужащих, а также общеуголовная преступность в РККА и на Флоте были реальностью, негативно влияли на боеготовность воинских частей и учреждений.

    Далеко не всегда морально-политическое состояние вооруженных сил соответствовало бравурным отчетам на партийных съездах и пленумах. Эти отчеты предназначались, скорее всего, для использования в пропагандистских целях, что называется, «для внешнего потребления». Нередко командиры разных уровней, вплоть до высших, «втирали очки» руководству наркомата и Реввоенсовета СССР.

    В центральном архиве ФСБ РФ нами найден документ, ярко характеризующий сказанное. Это совершенно секретное письмо К. Ворошилова заместителю председателя ОГПУ и одновременно начальнику его Особого отдела Г. Ягоде, начальникам Политуправления А. Бубнову и главного управления РККА В. Левичеву, датированное 22 ноября 1927 г. «По всем имеющимся данным, — писал нарком, — политико-моральное состояние Красной армии представляется вполне благополучным (подчеркнуто в тексте — А. З.). Но в то же время статистика ПУРа и ОГПУ о правонарушениях красноармейцев дает столь высокие цифры, что они находятся в прямом противоречии с политико-моральным благополучием. В чем дело? (подчеркнуто в тексте — A. З.). Вопросы требуют самого тщательного обсуждения»[234]. Далее К. Ворошилов предложил рассмотреть ситуацию на специально созванном закрытом заседании РВС СССР, чтобы добиться решающего поворота к лучшему.

    В области поддержания высокого морально-политического состояния войск особую угрозу представляли коллективные невыполнения приказов командиров со стороны рядового состава, коллективные протестные действия в виде отказа от пищи, отказов от получения некачественного обмундирования и т. д.

    Особый отдел ОГПУ бил тревогу по этому поводу. Результаты проведенного нами анализа письменных информаций Особого отдела ОГПУ, адресованных высшему военному руководству в 1927 г. и посвященных изъянам в политико-моральном состоянии войск, показывают, что 22 % из них непосредственно касались коллективных действий красноармейцев[235]. В последующие годы обстановка поданному вопросу коренным образом не изменилась, несмотря на усилия комполитсостава.

    По мнению Особого отдела ОГПУ, меры командования во многом теряли свою эффективность на фоне ослабления карательной политики военных трибуналов. А она выстраивалась с учетом курса кассационного отдела Военной коллегии Верховного суда СССР.

    Чекисты письменно проинформировали наркома по военным и морским делам, а также руководство прокуратуры, что «изложенное положение создаст у начсостава частей впечатление об отсутствии поддержки в повседневной работе по укреплению дисциплины со стороны военных трибуналов»[236].

    Реальную угрозу для безопасности вооруженных сил сотрудники органов госбезопасности видели и в сфере обеспечения режима секретности. Сохранение в тайне замыслов и планов командования, состояния готовности войск к отражению возможной агрессии, тактико-технических данных новых систем оружия и боевой техники являлось обязанностью соответствующих должностных лиц в армии и на флоте. Однако проблем в данном вопросе хватало и для чекистов. Чем выше удавалось поднять уровень мер по сохранению важной и государственной тайны, тем эффективнее была борьба со шпионажем. А это, в прямой постановке, не являлось задачей командиров и политработников. Во многих случаях они начинали принимать меры по исправлению положения в режимных вопросах лишь после вскрывшихся серьезных нарушений.

    Чекисты, в свою очередь, во многих случаях явно перебарщивали: мелким нарушениям секретного делопроизводства, не повлекшим негативных последствий, давали самую серьезную оценку, требуя от командования более жесткого наказания виновных. Это порождало конфликтные ситуации. Причем порождало значительно чаще (как показывает изучение многих архивных документов), чем обнаруженные сотрудниками особых отделов изъяны в других сферах жизнедеятельности войск.

    Однако надо иметь в виду, что не чекисты, а военные руководители определяли (на основе общих перечней), что конкретно составляет тайну и какие документы должны быть загрифованы. А в этом вопросе многие командиры предпочитали засекречивать слишком многое.

    Совершенно не случаен в этом отношении специальный доклад, сделанный своему наркому начальником Штаба РККА М. Тухачевским в 1927 г. Уместно привести здесь следующий фрагмент из доклада: «Существующий порядок ведения совершенно секретной и секретной переписки, а равно и само определение понятия „сов. секретно“ и „секретно“ привели к тому, что свыше 50 % переписки стало „сов. секретной“ или „секретной“ и соответствующий гриф ставится не на секретные по существу документы, умаляя тем самым значение секретности…»[237]

    Отметим, что в период, когда готовился указанный доклад, М. Тухачевского занимали куда более серьезные вопросы. Это было время «военной тревоги», когда страна находилась на грани возможной новой интервенции. Велась напряженная работа над первым пятилетним планом строительства Вооруженных сил СССР, в подготовке которого начальник Штаба РККА принимал самое деятельное участие. В конце декабря 1926 г. М. Тухачевский представил руководству страны свой доклад «Оборона Союза Советских Социалистических Республик» с категорическим выводом: «Ни Красная армия, ни страна к войне не готовы»[238]. В этих условиях вряд ли вопрос о грифовании документов имел для него первостепенное значение.

    Факт появления доклада именно весной 1927 г. может быть объяснен тем, что в Штабе РККА произошел некий инцидент с секретными документами. Поэтому М. Тухачевский копию доклада направил в Особый отдел ОГПУ, излагая свою позицию и выдвигая конкретные предложения по нормализации ситуации.

    Чекисты самым внимательным образом отнеслись к поступившему документу и срочно провели специальное совещание руководителей Особого и Контрразведывательного отделов[239].

    К сожалению, нам не удалось обнаружить материалы, раскрывающие ход совещания и, главное, его итоги. Однако сам факт столь спешного реагирования на доклад М. Тухачевского показателен с точки зрения отношения руководящих сотрудников ОГПУ к вопросу упорядочения работы с важными закрытыми документами в военном ведомстве.

    Но этим чекисты не ограничивались. Совокупный анализ материалов органов ВЧК — ОГПУ за изучаемый период позволяет нам выделить явления, рассматриваемые как угрожающие сохранению военной и государственной тайны. К ним можно отнести:

    1) инициативные попытки отдельных военнослужащих передать секретную информацию иностранцам, либо вербовка последними секретоносителей;

    2) побеги военнослужащих-секретоносителей за границу;

    3) халатное отношение в обращении с секретными документами, могущее привести к их утрате, разглашение закрытых сведений;

    4) недостатки в маскировке и зашифровке важных военных объектов.

    Работа по вскрытию указанных явлений, их недопущению или минимизации негативных последствий была исключительно важной в плане обеспечения безопасности функционирования войск и учреждений РККА и Флота.

    Подытоживая рассмотрение внешних и внутренних угроз Вооруженным силам нашей страны в изучаемый период, можно утверждать следующее: разведывательно-подрывная деятельность иностранных государств и эмигрантских центров против РСФСР, а затем СССР носила масштабный характер и своим острием направлялась прежде всего на РККА и РККФ. И это не случайно. Наши противники того времени реально опасались использования большевистским руководством своих вооруженных сил для насаждения «красными штыками» революций в сопредельных странах. Следовательно, как можно более полная информация о состоянии Красной армии и Флота, текущих и перспективных планах командования давала некую уверенность не быть застигнутыми врасплох. Это с одной стороны. А с другой, как становилось ясно из добываемой советскими спецслужбами информации, капиталистические государства не оставляли, особенно в 20-е годы, интервенционистских намерений, а разведобеспечение возможных боевых действий является обязательным элементом. Усиление разведывательно-подрывной активности являлось однозначно воспринимаемым индикатором агрессивных приготовлений.

    С учетом сложившихся после Гражданской войны международных отношений и определения новых границ на западных рубежах советской страны, из всех вероятных противников главным, безусловно, являлась Польша. Она рассматривалась как ядро коалиции, куда могли войти Финляндия, Эстония, Латвия, Литва и Румыния. Указанные страны активно обменивались добытой военной и иной информацией по СССР.

    По оценкам советского политико-государственного руководства, коалиция могла решиться на военные действия против «социалистического острова» только при военной и финансовой помощи Англии и Франции. Последние самостоятельно и через спецслужбы «лимитрофов», а также белоэмигрантов осуществляли разведывательные акции в СССР.

    Основными объектами агентурного проникновения в целях разведки и непосредственного подрыва являлись штабы, учреждения и воинские части РККА и Флота, оборонные предприятия и транспорт. Это понимали военные и непосредственно ощущали в своей работе органы госбезопасности.

    Наряду с внешними угрозами существовали и внутренние, которые, в случае их реализации, могли (возможно, даже в большей степени, нежели внешние) негативно сказаться на боеготовности наших вооруженных сил, породить у высших инстанций сомнения в политической лояльности Красной армии, способности ее выполнять точно и в срок любой приказ: будь то отражение агрессии или подавление внутренних беспорядков и вооруженных восстаний.

    В этой связи можно говорить о двуединой задаче, поставленной органам ВЧК — ОГПУ. Первая ее составляющая — это обеспечение безопасности Вооруженных сил страны, что прямо указывалось в Положениях о ГПУ — ОГПУ и особых отделах Госполитуправления. А вторая — это необходимость обезопасить саму власть от армии, т. е. от попыток превращения ее в самостоятельный субъект политики и источник бонапартистских проявлений.

    § 2. Правовые основы организации и деятельности органов ВЧК — ОГПУ по военной линии и их практические задачи

    После окончательного разгрома в ходе Гражданской войны и иностранной военной интервенции сил внешней и внутренней контрреволюции Советская Россия получила возможность перейти к восстановлению разрушенного войной хозяйства уже в мирных условиях.

    Однако это не означало, что наши противники окончательно отказались от вооруженной интервенции. Они сменили формы и методы борьбы, делая ставку на подрыв страны изнутри, активно проводили шпионскую деятельность.

    И тем не менее переход от войны к миру, отказ от «военного коммунизма» и введение НЭПа поставили на повестку дня вопрос об изменении проводившейся несколько лет карательной политики Советского государства. Объективные условия диктовали необходимость применения иных методов подавления антибольшевистской, антисоветской активности и шпионажа.

    Уже в начале января 1921 г. за подписью Ф. Дзержинского был издан соответствующий приказ. Он так и назывался: «О карательной политике органов ЧК»[240]. Суть его состояла в ориентировании чекистов на использование оперативных методов получения необходимой информации о действиях противника на самых ранних стадиях его активности.

    Однако этот и другие приказы и директивы не могли кардинальным образом изменить деятельность органов госбезопасности. Ведь ВЧК создавалась как чрезвычайный орган для жесткого подавления выступлений контрреволюционеров, ликвидации заговоров и вооруженных мятежей[241]. Следовательно, в мирной обстановке требовалось коренным образом менять не только характер деятельности, но и ограничить возможность применения внесудебных репрессий, уточнить правовой статус ВЧК.

    О реорганизации ВЧК в данном направлении заговорили не только партийные и государственные деятели, но и сами руководители органов госбезопасности. Один из первых проектов, разработанных на Лубянке в июне 1921 г., был направлен на оценку Ф. Дзержинскому. Он проект рассмотрел, однако не согласился со многими его положениями. «По-моему, — заключил председатель ВЧК, — это кабинетный, нежизненный проект»[242]. К сожалению, сам проект в архивах не сохранился, но ясно, что его «нежизненность» определялась оставлением за ВЧК внесудебных полномочий в полном объеме. Это ясно хотя бы из того, что Ф. Дзержинский поддержал принятый через месяц декрет ВЦИК «Об объединении всех революционных трибуналов республики». Декрет оставлял за ВЧК применение внесудебных репрессий лишь в местностях, объявленных на военном положении, и только по делам о шпионаже, бандитизме, об участии в вооруженных восстаниях[243].

    Работа над реорганизацией ВЧК продолжалась. 1 декабря 1921 г. В. Ленин внес в Политбюро ЦК РКП(б) проект преобразования ВЧК, в котором особый акцент делался на сужении круга ее деятельности. Члены высшего исполнительного партийного органа в тот же день своим постановлением создали специальную комиссию в составе Ф. Дзержинского, Л. Каменева и Д. Курского. Однако с самого начала своей работы комиссия столкнулась с серьезными трудностями при подготовке проекта Положения о ВЧК, поскольку члены комиссии не могли сойтись во мнениях относительно ее функций. Наиболее радикально высказался Л. Каменев. Он, к примеру, предлагал ограничить деятельность ВЧК лишь борьбой с политическими преступлениями, шпионажем, бандитизмом, охраной железных дорог и складов[244].

    Через два дня Ф. Дзержинский дал поручение группе руководящих сотрудников ВЧК (Т. Самсонову, С. Могилевскому, Г. Благонравову, Г. Бокию, Ф. Медведю, С. Реденсу) ознакомиться с постановлением Политбюро и соображениями на сей счет своего заместителя И. Уншлихта[245]. Странно, однако глава ВЧК не дал аналогичного задания начальнику Секретно-оперативного управления В. Менжинскому и начальнику Особого отдела Г. Ягоде.

    Вероятнее всего, это случилось потому, что и В. Менжинский, и Г. Ягода поддерживали точку зрения И. Уншлихта, серьезно отличавшуюся от установок Политбюро ЦК РКП(б).

    Председатель ВЧК явно не хотел противопоставлять себя В. Ленину и в этот период ведущему члену Политбюро Л. Каменеву и открыто поддерживать фактического оперативного руководителя ВЧК И. Уншлихта.

    Ведь когда работа по реформированию Всероссийской ЧК начала разворачиваться, В. Ленин направил 29 ноября 1921 г. Л. Каменеву записку следующего содержания: «Т. Каменев! Я ближе к Вам, чем к Дзержинскому. Советую Вам не уступать и внести в Политбюро. Тогда отстоим maximum из максимумов. На НКЮ возложим еще ответственность за недонесение Политбюро (или Совнаркому) дефектов и неправильностей ВЧК»[246].

    Ф. Дзержинский в ходе личных переговоров сумел убедить наркома юстиции Д. Курского оставить функции ВЧК в тех же размерах, которые существовали на конец 1921 г. Но, с учетом НЭПа, председатель ВЧК согласился с главой НКЮ о введении более точных и строгих правил арестов, обысков, содержания под стражей и следствия, а также ограничения внесудебных функций «до максимума»[247].

    Несмотря на это, в конце декабря на XI Всероссийской партийной конференции, где, кстати говоря, вопрос о ВЧК вообще не стоял в повестке дня и не обсуждался, в итоговом решении делегаты проголосовали за подготовленное аппаратом ЦК решение об ограничении компетенции ВЧК[248]. А на XI Всероссийском съезде Советов уже лично В. Ленин указал, что «та обстановка, которая у нас создалась, повелительно требует ограничить это учреждение сферой чисто политической… Необходимо подвергнуть ВЧК реформе, определить ее функции и компетенцию и ограничить ее работу задачами политическими…»[249]

    Ф. Дзержинский окончательно осознал свой проигрыш и далее всю работу по реформе и отстаиванию мнения ядра чекистского ведомства поручил И. Уншлихту. Однако политический вес последнего не позволял надеяться на успех.

    И. Уншлихт, уяснив для себя, что борьба за сохранение внесудебных полномочий органов госбезопасности явно проиграна, сосредоточил свои усилия на отстаивании статуса ВЧК как самостоятельного ведомства. 26 января 1922 г. он лично пишет В. Ленину о нежелательности подчинения ВЧК народному комиссариату внутренних дел, предлагая оставить ее при Совнаркоме или ВЦИКе. «Иначе, — указывал он, — организационная путаница, невозможность создать централизованный аппарат и ту железную дисциплину, без которой дальнейшая наша работа невозможна…»[250]

    Итог сопоставления подходов к реформе, борьбы взглядов на роль и место органов госбезопасности в условиях НЭПа был следующим: постановлением ВЦИК от 6 февраля 1922 г. ВЧК ликвидировалась, а взамен создавалось Государственное политическое управление при НКВД РСФСР[251].

    Безусловно, это был определяющий документ. Вместе с тем, немаловажное значение придавалось «Положению о ГПУ», где должно было прописать более принципиальные вопросы, расставить соответствующие акценты, уточнить формулировки. Поскольку Положение предполагалось сделать секретным, недоступным даже для сотрудников взаимодействующих ведомств, появлялась возможность вновь побороться по некоторым позициям. Вот почему его проект разрабатывался до середины марта, т. е. готовился более месяца после утверждения ВЦИК постановления о ликвидации ВЧК и создании Государственного политического управления.

    Для окончательного рассмотрения проекта Политбюро ЦК РКП(б) создало комиссию в составе И. Сталина, Л. Каменева, И. Уншлихта и Д. Курского. Поскольку в Положении говорилось и об обеспечении безопасности Красной армии и Флота, то в комиссию был включен и заместитель председателя Революционного военного совета Республики Э. Склянский[252].

    Комиссия решила наряду с Положением о ГПУ рассмотреть также и положение об Особом и Транспортном отделах Госполитуправления. Именно эти подразделения представлялись членам Политбюро наиболее важными в общей системе органов госбезопасности. Поэтому положения о них требовалось ввести в действие постановлением Президиума Всероссийского ЦИК, так же как и о самом ГПУ.

    Сообщая В. Молотову о готовности всех положений к утверждению комиссией, заместитель председателя ГПУ И. Уншлихт отметил, что «Положение об особых отделах» специально направлялось на согласование в Реввоенсовет[253].

    Мнение РВСР являлось определяющим по ряду позиций, уже обозначенных комиссией Политбюро. Во-первых, предлагалось всех служащих ГПУ признать военнослужащими, прежде всего в плане вещевого и продовольственного снабжения, пользования путями сообщения; во-вторых, специальные органы ГПУ в лице особых отделов создавались для обслуживания аппаратов и воинских частей фронтов, армий, военных округов, дивизий и должны были действовать в тесном контакте с соответствующими командирами и политработниками. Наконец, важно было увидеть, какой станет реакция Наркомата по военным и морским делам и РВСР на задачи, сформулированные в «Положении об особых отделах ГПУ». Последнее, несомненно, являлось главным, поскольку речь шла не просто о межведомственном взаимодействии, а о юридическом закреплении за ГПУ контрольных функций по отношению к военному ведомству. Понятно, что в «Положении об особых отделах» прямо не говорилось о контроле, однако это само собой подразумевалось, когда борьба со шпионажем переместилась на вторую позицию среди их задач. А в качестве первой и главной в мирных условиях рассматривалась «борьба с контрреволюцией и разложением в Красной армии и во Флоте»[254].

    Если выявление и подавление чекистами деятельности контрреволюционных элементов, а тем более шпионажа в армейской среде являлось делом привычным для военного командования и рассматривалось им как необходимость, то «борьба с разложением» указывала на значительное расширение круга явлений, изучаемых особыми отделами. Взятые в совокупности, поставленные перед данными чекистскими аппаратами задачи позволяют говорить о масштабном контроле одного ведомства (ГПУ) над другим (НКВМ). Напомним, что окончательные проекты рассматриваемых документов утверждались комиссией Политбюро ЦК РКП(б), куда вошел и И. Сталин, который уже объединился вместе с другим членом комиссии Л. Каменевым в борьбе против председателя РВСР и военного наркома Л. Троцкого. Отсюда вывод: не исключено, что достаточно размытый термин «разложение» устроил участников комиссии — членов Политбюро именно потому, что позволял собирать разностороннюю негативную информацию о Красной армии и Флоте, чтобы, при случае, использовать ее против главы НКВМ. Добавим к этому, что контроль предполагался в основном скрытый, с помощью негласных методов, поскольку, как определила комиссия Политбюро, «центр деятельности ГПУ должен быть сосредоточен на постановке осведомления и внутренней информации»[255].

    Согласно «Положению об особых отделах ГПУ» Реввоенсовет Республики, а также реввоенсоветы фронтов, армий, военных округов могли давать специальные задания особистам, причем проблематика заданий определена не была. Однако отмечалось, что только в рамках исполнения этих заданий реввоенсоветы могли, в свою очередь, контролировать деятельность особых отделов.

    Для военного руководства в Положении была оставлена еще одна «отдушина». «Реввоенсовет республики, — говорилось в данном документе, — имеет право представлять на утверждение ГПУ своих кандидатов на должности начальников особых отделов фронтов, армий и военных округов»[256]. Примечательно, что, в отличие от первого «Положения об особых отделах» (от 6 февраля 1919 г.), военные уже не могли предлагать своих ставленников на пост начальника Особого отдела ГПУ.

    Нелишним будет отметить, что, в отличие от периода Гражданской войны, в 20-е и первой половине 30-х годов Реввоенсовет СССР ни разу не воспользовался этим правом. При изучении сохранившихся в Центральном архиве ФСБ РФ материалов по кадровой линии нам не встретился ни один документ, указывающий на постановку военными данного вопроса. А ведь именно председатель РВСР Л. Троцкий настоял в 1919 г. на включении в «Положение об особых отделах при ВЧК» нескольких важных для военного ведомства пунктов. Еще за несколько дней до выхода в свет этого документа Л. Троцкий лично утвердил последний проект, где, в частности, указывалось: «§ 1. Борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте возлагается на Особый отдел. § 2. Особый отдел ВЧК вместе с тем непосредственно под контролем Реввоенсовета Республики выполняет все его задания. § 3. Заведующим Особым отделом назначен один из членов коллегии ВЧК по соглашению последней с Реввоенсоветом Республики (подчеркнуто нами — А. З.). Примечание: Реввоенсовету Республики предоставляется право выдвинуть своего кандидата, который и утверждается по соглашению с ВЧК»[257].

    Такая постановка вопроса отражала взгляды руководства РВСР на особые отделы того времени. В основном они должны были действовать по аналогии с их предшественниками — органами военного контроля, как аппараты военной контрразведки с добавленной функцией борьбы с контрреволюцией. Поэтому и контроль за особыми отделами члены РВСР желали иметь полный, наряду с другими штабными и политическими органами.

    Иное дело в мирных условиях, когда права самих реввоенсоветов сузились до пределов частей и учреждений Красной армии и Флота. Работа же особых отделов не лимитировалась рамками военного ведомства, а осуществлялась там, где возникали, либо могли возникнуть, проявления шпионажа и контрреволюции. Кроме того, на особые отделы возлагалась охрана границ в плане борьбы с политической и экономической контрабандой и незаконным переходом пограничной линии[258].

    И все же интересно отметить, что глава РВСР Л. Троцкий вообще не участвовал в 1922 г. в комиссии Политбюро ЦК РКП(б) по реформированию органов госбезопасности. Не заинтересовался он и проектом «Положения об особых отделах», хотя оно напрямую затрагивало интересы возглавляемого им ведомства. И это при том, что за период Гражданской войны и уже после ее окончания Л. Троцкий много раз конфликтовал с чекистами и иногда не без серьезного повода. Он, к примеру, являлся инициатором рассмотрения на заседании Политбюро безответственных, по его мнению, мер чекистов по отношению к комсоставу Балтийского флота. А ведь в этой ситуации многое зависело от правового положения — прав и обязанностей аппаратов ВЧК — ГПУ. И несмотря на это, председатель РВСР передоверил своему заместителю Э. Склянскому, не обладавшему достаточным авторитетом в партийных инстанциях, рассматривать проект «Положения о ГПУ» и, что особенно важно, «Положения об особых отделах». И давать «добро» на введение их в практику. А последний не внес никаких поправок, полностью согласившись с вариантом, разработанным в ГПУ и предварительно рассмотренным секретарем ЦК РКП(б) В. Молотовым.

    Вероятнее всего, Л. Троцкого уже в значительно меньшей степени волновали взаимоотношения армейских и чекистских структур. Невоюющая армия не являлась базой для укрепления его личных позиций во властных партийно-государственных структурах. Недаром специальная военная комиссия ЦКК — РКИ в конце 1923 г., проверив состояние дел в центральном аппарате РВСР и НКВМ, констатировала, что он мало занимался практической работой в руководимом им ведомстве[259]. Не обошлось здесь, что понятно, без отпечатка внутрипартийной борьбы, однако опровергнуть приведенные комиссией факты Л. Троцкий не смог.

    Итак, одновременно с «Положением о ГПУ» председателем ВЦИК М. Калининым было принято и утверждено «Положение об особых отделах Госполитуправления». Эти документы стали важнейшей правовой основой строительства и деятельности органов госбезопасности, работающих в военной сфере.

    Судя по тексту «Положения об особых отделах ГПУ», эти подразделения (при нормальном положении) являлись органами Госполитуправления при НКВД и им поручалось выполнение нижеследующих задач: «а) борьба с контрреволюцией и разложением в Красной армии и во Флоте; б) борьба со шпионажем во всех его видах (разведывательным и вредительским), направленным против интересов РСФСР как со стороны окружающих республику государств и их отдельных партий, так и со стороны русских контрреволюционных партий и групп; в) борьба с открытыми контрреволюционными выступлениями и вспышками (бандитизмом) путем разведки сил противника и разложения его рядов; г) охрана границ РСФСР и борьба с политической и экономической контрабандой и незаконным переходом границ»[260].

    Даже простое перечисление задач особых отделов, а тем более анализ их деятельности, позволяет сделать вывод, что указанные аппараты нельзя определять термином «военная контрразведка», как это обычно делалось советской да и постсоветской историографией. Во-первых, ни перед одним другим органом ГПУ (а ранее ВЧК) не ставилась задача борьбы со шпионажем. Во-вторых, эта борьба не ограничивалась рамками вооруженных сил и проблематикой защиты только военных секретов. Как указано выше, речь в Положении шла о борьбе с разведывательно-подрывной деятельностью вообще, т. е. в политической, экономической, идеологической и, конечно же, оборонной сферах.

    Поэтому определение особых отделов как военной контрразведки не соответствует реалиям исследуемого периода отечественной истории, а является, скорее, данью традиции и некоему имиджу, поскольку контрразведка оценивается населением (в том числе и военнослужащими) как патриотическое дело, борьба исключительно с внешним врагом.

    Особым органам предоставлялось право на ведение агентурно-оперативной работы, производства арестов, обысков и выемок. А если им приходилось действовать в местностях, «объятых волнениями и восстаниями», а также в районах действующих армий, то права особых отделов расширялись. Они могли производить следствие в ускоренном режиме и осуществлять расправы на месте.

    Особым отделам военных округов вменялось в обязанность выполнение задач секретных отделов, т. е. борьбы с ячейками антисоветских партий.

    Важным являлось и то обстоятельство, что в соответствии с Положением особые отделы приравнивались к полевым действующим частям Красной армии «со всеми вытекающими отсюда последствиями»[261].

    При разработке Положения его авторы столкнулись с серьезным препятствием. Система особых отделов определялась как строго централизованная. Однако многие особые отделы дислоцировались вне пределов РСФСР, поэтому формально не подпадали под действие основополагающего документа. Особенно остро этот вопрос стоял на Украине, где в партийно-государственном и военном строительстве отмечались элементы «самостоятельности». А в марте 1922 г. ЦК КП(б)У поставил перед ЦК РКП(б) вопрос об уточнении взаимоотношений Украины и России. СНК УССР поддержал проект регламента о взаимоотношениях между органами госбезопасности двух республик, где говорилось следующее: «Приказы и распоряжения ГПУ РСФСР обязательны для ГПУ УССР, поскольку они соответствуют местным условиям и постановлениям ВУЦИК и СНК УССР. Распоряжения, удовлетворяющие этим требованиям, подтверждаются ГПУ УССР к исполнению приказами по подведомственным ему органам. Остальные на территории Украины силы не имеют»[262].

    Коллегия ГПУ РСФСР отвергла данный проект и апеллировала к ЦК РКП(б).

    В августе 1922 г. заместитель председателя ГПУ И. Уншлихт представил непосредственно И. Сталину иной вариант соглашения о взаимоотношениях между ГПУ при НКВД РСФСР с госполитуправлениями независимых республик.

    Для решения вопроса создали специальную комиссию.

    В итоге, усилиями представителей ГПУ РСФСР и Оргбюро ЦК РКП(б) удалось разработать наиболее оптимальный вариант решения. Было предложено, по согласованию с ВУЦИК, назначать на Украину полномочного представителя ГПУ РСФСР, который одновременно становится председателем Госполитуправления Украины. Все сношения с чекистскими аппаратами, включая и особые отделы, ГПУ РСФСР обязано было осуществлять только через ПП ГПУ России на Украине. Исключение делалось только в вопросе об оперативных заданиях, не терпящих отлагательства.

    6 октября 1922 г. участники пленума ЦК РКП(б) детально обсудили и единодушно проголосовали за проект постановления об объединении советских республик.

    Специальный пункт постановления касался централизации органов борьбы с контрреволюцией, которые предлагалось подчинить «директивам соответствующих наркоматов и постановлениям Совнаркома и СТО Союза Республики»[263].

    Первый съезд Советов Союза ССР 30 декабря 1922 г. рассмотрел проект Декларации об образовании СССР и Союзный договор, заключенный полномочными делегациями от РСФСР, УССР, ЗСФСР и БССР, и постановил: «Декларацию и союзный договор в основном одобрить»[264].

    В договоре нашла свое отражение и проблема объединения органов государственной безопасности. Согласно статье 12 Договора об образовании СССР, при СНК СССР создавалось Объединенное государственное политическое управление, председатель которого входил в состав Совета народных комиссаров с правом совещательного голоса[265]. А в июне 1923 г., на 2-й сессии ЦИК СССР, было принято решение поручить Президиуму выработать и утвердить Положение об ОГПУ[266].

    Пиком работы по созданию правовой основы деятельности ОГПУ можно считать январь 1924 г., когда Второй съезд Советов СССР принял текст Основного закона — Конституции СССР. В статье 61 указывалось об учреждении ОГПУ при правительстве СССР «в целях объединения революционных усилий союзных республик по борьбе с политической и экономической контрреволюцией, шпионажем и бандитизмом». Согласно следующей, 62-й статье, ОГПУ СССР наделялось правом руководства работой местных органов ГПУ.

    Более детально данный вопрос изложен в «Положении об ОГПУ». Объединенный орган госбезопасности непосредственно руководил особыми отделами фронтов и армий, а через свои полномочные представительства — особыми отделами военных округов[267].

    Немаловажным является тот факт, что ОГПУ и все его местные органы получили права действующих частей Красной армии в вопросах организации перевозок и использования средств связи. Особые отделы и пограничные войска приравнивались к военным в отношении снабжения обмундированием и продовольствием.

    Все нормативные правовые акты, действовавшие в период существования ГПУ при НКВД РСФСР, сохраняли свою силу, включая и «Положение об особых отделах», утвержденное ВЦИК 6 февраля 1922 г.

    В этой связи следует подчеркнуть, что указанное Положение фактически не действовало уже с начала мая 1922 г. Лишь совсем недавно на это обратили внимание ученые. Н. Булулуков в своей монографии, изданной в 2005 г., отметил незаконную аппаратную инициативу ГПУ по изменению Положения. Ведь оно было утверждено высшим органом государственной власти — ВЦИКом, а следовательно, и любые изменения могли быть внесены им, либо с его письменного согласия[268].

    Но автор не пошел дальше этого совершенно справедливого утверждения, что объясняется историко-юридической направленностью его труда, не предполагающего обязательного изучения процесса принятия незаконного решения.

    А вопрос этот представляется значимым для темы нашего исследования, да и для истории органов госбезопасности в целом, поскольку речь идет о личной позиции Ф. Дзержинского, качествах руководителя столь важной структуры, как ВЧК — ОГПУ, в том числе его законопослушности.

    Однако мы детально рассмотрим ситуацию с самоволием некоторых членов Коллегии ГПУ, возглавляемой Ф. Дзержинским, несколько ниже, в параграфе третьем данной главы.

    Здесь же отметим лишь тот факт, что меры, предпринятые лично Ф. Дзержинским, привели к резкому сокращению задач особых отделов, превратив их фактически в военно-милицейские органы и оперативный придаток к аппаратам наркомата рабоче-крестьянской инспекции.

    Решением Коллегии ГПУ, при участии ряда полномочных представителей ГПУ в регионах, 9 мая 1922 г. из Особого отдела выделялись наиболее важные подразделения, которые составили вновь образованный Контрразведывательный отдел. На «урезанный» Особый отдел и его местные органы уже не возлагалась задача борьбы со шпионажем, причем даже в обслуживаемых войсках.

    Вполне уместным, на наш взгляд, будет воспроизвести здесь фрагмент принятого на заседании решения, в частности, его второй параграф. «Задачи обслуживания Красной армии и Флота, — говорилось в нем, — всестороннее выявление ее нужд, недостатков, условий жизни, настроений, волнений и всевозможных вредных на нее влияний, происходящих в армии внутренних эволюционных процессов с одной стороны и борьба с указанными явлениями путем предупреждения, влияния и давления на соответствующие органы военного аппарата Республики, путем борьбы с крупными должностными преступлениями внутри армии и ее учреждений, а также путем принятия всяких иных предупредительных мер — с другой стороны, возложить на реорганизованный Особый отдел СекрОУ ГПУ (Секретно-оперативного управления ГПУ — A. З.), выделив для этого технический аппарат…»[269]

    Анализируя приведенный текст, нетрудно уяснить его очевидную эклектичность, т. к. задачи здесь перемежаются со способами их решения. Обращает на себя внимание наличие большого числа расплывчатых определений типа «всевозможных вредных влияний» или «внутренних эволюционных процессов». Однако все это вторично. А первично — отсутствие в тексте задач, определенных высшим органом государственной власти — ВЦИКом в «Положении о ГПУ». Получается, что одна из частей целого, т. е. ГПУ, не решает хотя бы части общих задач.

    Напомним, что в ходе реформы органов госбезопасности предполагалось резко сузить их компетенцию и ограничить задачей борьбы с политическими преступлениями, особо опасными для государства[270].

    Иной подход мы наблюдаем относительно особых отделов после майского решения Коллегии ГПУ. Теперь особые отделы направлялись на борьбу с общеуголовными преступлениями в военной среде, разного рода недостатками в жизнедеятельности войск. Дело не спасало даже указание на то, что должностные преступления, подлежащие выявлению особистами, должны быть «крупными».

    Участники майского заседания, большинство из которых являлись уже опытными практиками чекистской работы, не могли не осознавать, что особые отделы неминуемо начнут вторгаться в сферу ответственности командования, политорганов, военной прокуратуры, трибуналов и аппаратов рабоче-крестьянской инспекции.

    Ничем иным, кроме как давлением со стороны Ф. Дзержинского, резкое изменение задач особых отделов объяснить нельзя. Весной 1922 г. он ощущал себя уже больше хозяйственником, чем руководителем спецслужбы. С января по февраль Ф. Дзержинский, к примеру, в качестве особоуполномоченного ВЦИК организовывал перевозку продовольственных грузов в Сибири. А именно в это время, как отмечалось выше, шла активная работа и аппаратная борьба вокруг текста «Положения о ГПУ» и «Положения об особых отделах ГПУ» — документов, определяющих правовое положение органов госбезопасности, деятельность их в Красной армии и во Флоте. С апреля 1921 г. председатель ВЧК, а затем ГПУ — ОГПУ являлся одновременно и народным комиссаром путей сообщения — организма необычайно сложного в управлении, особенно с учетом беспрецедентной разрухи и дефицита практически всех базовых ресурсов в стране после окончания периода революций и войн. Это предопределило его повышенное внимание к деятельности Транспортного отдела, а также и Экономического управления ГПУ, работа которого вызывала много вопросов. На заседании Политбюро 2 февраля 1922 г. чекистскому руководству было даже предложено реорганизовать ЭКУ ВЧК в отдел по информации о работе хозяйственных органов[271].

    С учетом направленности работы Транспортного отдела и Экономического управления, Ф. Дзержинский, вероятно, намеревался и Особый отдел сделать таким же органом всеохватного контроля, но только ограниченным рамками учреждений и частей военного ведомства, а также военной промышленностью.

    Именно такую линию он проводил и до и после майского (1922) заседания Коллегии ГПУ.

    Указанное решение породило, и не могло не породить, непонимание на местах.

    На Первом Всеукраинском съезде начальников особых отделов ГПУ, состоявшемся через полгода после описываемого события, развернулась жесткая дискуссия. Один из участников съезда откровенно заявил, что после изменения задач для особых отделов у командования утвердился взгляд, что «мы себя изжили», вследствие чего с его стороны намечается некоторый нажим[272]. Ему вторил начальник особого отделения 6-го стрелкового корпуса Радецкий. «50 % сотрудников совершенно не знакомы с теперешней работой, — отметил он, — большинство не знает, как приступать к работе… Получилось так, что особорганы очутились в каком-то странном положении, ибо свою прямую работу они не могут выполнять и мешают другим органам…»[273]

    Многие из выступивших ставили вопрос о снятии с особых отделов несвойственных им задач в виде слежения за отрывом комсостава от красноармейцев, выявления фактов мордобоя, пьянства и т. д. Между тем все это легко укладывалось в определение «ненормальностей», о чем соответственно и говорилось в решении Коллегии ГПУ.

    Что уж говорить о местных работниках, если и в самом аппарате ГПУ в Москве наблюдалось некое «шараханье» в нормативных документах при формулировании задач для особых отделов.

    Ведь буквально за месяц до заседания Коллегии был подписан и разослан в подчиненные органы один из первых основополагающих приказов № 18 от 22 марта 1922 г. Там однозначно говорилось, что задача особых отделов — «оградить Красную армию от всех белогвардейцев и шпионов»[274]. Всего через восемь дней появился новый приказ № 36, в котором отмечалось, что особые отделы увлеклись борьбой со шпионажем и контрреволюцией и забыли свою основную задачу — наблюдение за армией и всестороннее освещение ее жизни. «Очередной задачей, — отмечалось в приказе, — является ограждение Армии от внутреннего разложения, от вредных элементов»[275].

    Разноголосицу не удалось ликвидировать и два года спустя. Теперь особые отделы нацеливались на активную борьбу с «контрреволюцией, технической изменой, хозяйственно-должностными преступлениями и шпионажем в армии…»[276].

    Фактически же только после II Всесоюзного съезда особых отделов, проходившего в январе 1925 г., особорганы ОГПУ вновь вернулись к задачам борьбы со шпионажем и контрреволюционными проявлениями в военной среде. Однако выявление и устранение «ненормальностей» в Красной армии и во Флоте с них никто так и не снял, на что указал в основном докладе на съезде заместитель начальника Особого отдела ОГПУ Р. Пиляр[277]. Более того, выявление и борьба с разного рода недостатками в войсках, поставленные в виде долговременной задачи еще Ф.Дзержинским, не сняты с повестки дня и в деятельности соответствующих органов ФСБ РФ. Теперь, естественно, формулировка стала значительно точнее — оказание содействия органам военного управления в обеспечении высокой боевой и мобилизационной готовности частей и соединений армии и флота[278]. Но это все же одна из задач, хотя и далеко не первая.

    Текущая работа особых отделов и других подразделений ВЧК — ОГПУ, имевших отношение к обеспечению безопасности Красной армии и Флота, регулировалась соответствующими директивами, ориентировками, приказами.

    Одним из первых документов такого рода явился приказ № 261 от 21 августа 1921 г., подписанный заместителем председателя ВЧК И. Уншлихтом и начальником Административно-организационного управления Г. Ягодой. «О работе органов ВЧК в Красной армии» — так он был озаглавлен, что предельно точно отражало его содержание.

    Появился этот приказ в обстановке, когда быстрыми темпами шло послевоенное сокращение армии, явление необходимое, но достаточно сложное в реализации. Ломке подверглись хорошо отработанные в боевой обстановке механизмы управления войсками, нарушалась система снабжения их всеми видами довольствия[279].

    Начальник Политического управления РККА А. Бубнов в одной из своих статей так характеризовал этот период: «Мы заметили, что сокращение армии, демобилизация армии, переход армии с 5,5 млн до 600 с небольшим тысяч совершались чрезвычайно болезненно, скачками, без соблюдения элементарной плановости… В этой бесплановости было чрезвычайно повинно и военное ведомство»[280].

    Исходя из оценки сложившейся обстановки, в тексте приказа отмечались: низкая боеготовность войск, недостаток обмундирования и продовольствия, слабая политическая работа среди военнослужащих. Все это могло настроить армию против власти и, в итоге, привести к повторению кронштадтских событий. Поэтому чекистам в работе по Красной армии предлагалось обратить особое внимание на ограждение ее от контрреволюционных воздействий и на решительное пресечение всяких попыток антисоветской агитации среди красноармейцев[281].

    Руководство ВЧК специально подчеркнуло, что при организации работы чекисты не имеют права вмешиваться в административно-хозяйственные функции военных учреждений.

    Главное, на что указывалось особистам, — это «поставить в кратчайший срок на должную высоту осведомительный аппарат»[282].

    Более детально данный вопрос рассматривался в последующих приказах.

    Задачи особых отделов и других чекистских аппаратов, имевших отношение к армии и флоту, на протяжении 20-х годов практически не менялись.

    Резкая смена приоритетов произошла в связи с осложнениями в государственных хлебных заготовках, а затем — и с началом коллективизации, так как личный состав армии и флота в подавляющем большинстве состоял из крестьян.

    У чекистов вызывало опасение распространение среди военнослужащих «крестьянских настроений», возможное создание на селе группировок антисоветской направленности, вызванное недовольством политикой партии и правительства, попытки захвата оружия и боевой техники и, в конечном итоге, поднятие восстаний.

    Угроза такого развития событий отмечалась в приказах и ориентировках ОГПУ, вырабатывались конкретные меры по недопущению каких-либо повстанческих действий.

    Характерен в этом отношении приказ ОГПУ № 251/119 от 9 августа 1930 г. В нем указывалось, что «за последнее время контрреволюционный элемент всех направлений и оттенков уделяет все больше внимания вопросам контрреволюционной работы в Красной армии. Особо необходимо отметить работу ряда кулацких белогвардейских и бандитско-повстанческих… организаций»[283].

    Основываясь на указаниях Центра, особые отделы значительно активизировали свою деятельность по изъятию из армии «классово чуждых» и «социально опасных элементов». Только за 1929–1930 гг. с помощью командования и политорганов чекисты вычистили из рядов армии и флота 16 695 военнослужащих, ликвидировали 594 контрреволюционные группировки, арестовали 2603 человека[284].

    С учетом расплывчатости понятий «социально опасные» и «классово чуждые элементы» далеко не всегда и везде принимались достаточно обоснованные решения. В то же время многие чекисты на местах не были сторонниками жестких мер. Примеры этого мы находим, в частности, в материалах 6-го окружного совещания особых отделов ОГПУ ПриВО. Начальнику отдела Б. Баку пришлось в своем докладе отметить следующее: «В проведении этой работы (по указанным выше элементам — A. З.) приходится до сих пор сталкиваться с колоссальной медлительностью особых отделов при проведении оперативных разработок, с оперативной вялостью и неумением быстро реагировать… нет той необходимой решительности и твердости в принятии активных мер… Существует, очевидно, недооценка опасности контрреволюционных элементов в армии»[285].

    Активные меры включали в себя, в том числе, и аресты военнослужащих при отсутствии признаков конкретных контрреволюционных преступлений в их действиях либо при наличии таковых только в оперативных документах, прежде всего в донесениях осведомителей и агентуры. Именно это обстоятельство, на наш взгляд, несколько сдерживало особистов, вызывая неудовольствие руководства.

    В этой связи следует подчеркнуть тот факт, что действовавшее в те годы уголовное законодательство открывало простор для произвола. Отметим, к примеру, те изменения и дополнения, которые ВЦИК внес 10 июля 1923 г. в статью 57 УК РСФСР. В первоначальной редакции этой статьи контрреволюционным признавалось действие, направленное на свержение (выделено мною — A. З.) Советской власти, а вот в новой редакции говорилось уже не только о свержении, но и о подрыве или ослаблении ее[286]. Юридически размытые понятия «подрыв» и «ослабление» существенно расширяли ответственность, могли толковаться и на практике толковались достаточно произвольно.

    Указанным решением ВЦИК статья 57 УК дополнялась еще и частью второй. Она гласила: «Контрреволюционным признается также и такое действие, которое, не будучи непосредственно направлено на достижение вышеуказанных целей, тем не менее, заведомо для совершившего деяние содержит в себе покушение на основные политические и хозяйственные завоевания пролетарской революции».

    Тем самым, как совершенно справедливо отмечают в своей работе «Политическая юстиция в СССР» известные юристы академик В. Кудрявцев и А. Трусов, допускался косвенный умысел, т. е. безразличное отношение к результату своих действий[287].

    В итоге, очень многие деяния военнослужащих можно было, при желании, квалифицировать как контрреволюционные. Именно поэтому, к примеру, уже упомянутый нами начальник Особого отдела ПриВо Б. Бак призывал своих подчиненных «срывать маску с бузотера» и видеть под ней лицо врага Советской власти[288].

    С 1 января 1927 г. вводился в действие Уголовный кодекс РСФСР в редакции 1926 г. Контрреволюционные преступления, определенные в статьях 58(1) — 58(18), были выделены в специальную главу. При этом текст статей претерпел лишь незначительные редакционные изменения.

    Не произошло изменений в описании состава контрреволюционных деяний, когда ЦИК СССР 25 февраля 1927 г. утвердил для включения в кодексы союзных республик «Положения о преступлениях государственных»[289].

    Указанными выше статьями Уголовного кодекса и пользовались в своей работе сотрудники органов госбезопасности, в том числе и особисты. Лишь к концу изучаемого нами периода, в июне 1934 г., ЦИК СССР дополнил «Положение о преступлениях государственных» статьей об измене Родине.

    Под «изменой Родине» понимались действия, совершенные гражданином СССР в ущерб военной мощи страны, государственной независимости или неприкосновенности территории, как то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу. Статья предусматривала наказание в виде расстрела с конфискацией имущества, а при наличии смягчающих оснований — 10 лет лишения свободы[290].

    Субъект данного преступления специально законодателем выделен не был, хотя ясно, что в первую очередь подразумевались военнослужащие. На это указывает и наличие подпунктов статьи 58(1) (а, б, в, г), в которых определенно говорилось о бегстве за границу именно военнослужащих. В этом случае предусматривалась ответственность членов семьи военнослужащего. Даже ничего не знавшие родственники подлежали лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет. Все это означало для государства повышенную опасность измены Родине со стороны военнослужащих Красной армии, Флота и других воинских формирований.

    В дополнение к сказанному следует отметить, что на практике сотрудники особых отделов ВЧК — ОГПУ возбуждали уголовные дела и вели предварительное следствие не только по контрреволюционным, но и по отдельным воинским, хозяйственным и преступлениям против порядка управления.

    Результаты анализа протоколов судебных заседаний Коллегии ОГПУ показывают, что Особый отдел Центра и особые отделы военных округов представляли на рассмотрение дела о хищениях военного и государственного имущества, оружия и боеприпасов, а также о взяточничестве, шантаже, дезертирстве, халатности и т. д.[291]

    По количеству возбуждаемых уголовных дел особые отделы были далеко не на первом месте среди других подразделений. В определенной степени это можно объяснить относительно благоприятным морально-политическим климатом в войсках, применением положений дисциплинарного и иных уставов, регламентирующих поведение военнослужащих. Вот данные за 1927 г., не самый благополучный для Красной армии и Флота, да и всей страны, стоявшей перед лицом вполне реальной внешней агрессии. Через особые отделы (как центральный, так и 11 окружных) прошло в общей сложности 578 уголовных дел, т. е. меньше, чем по одному на каждый особый отдел. Согласно статистике Военной прокуратуры, из всех расследованных дел 112 (20 %) направлены для рассмотрения в военные трибуналы, 128 (22 %) переданы в соответствующие гражданские органы для продолжения следственных действий, 186 (31 %) прошли во внесудебном порядке и 159 (27 %) были прекращены за недоказанностью обвинения либо отсутствием состава преступления[292].

    Военные прокуроры отметили при этом, что около половины дел были приняты особыми отделами к производству без достаточных к этому оснований, кроме того, стала проявляться тенденция к рассмотрению все большего количества дел во внесудебном порядке, затягиванию сроков следствия и к содержанию подследственных под стражей.

    Вообще, по поводу правоприменительной практики особые и иные отделы ВЧК — ОГПУ, возбуждавшие уголовные дела на военнослужащих, вступали порой в конфликтное взаимодействие с военной прокуратурой и трибуналом.

    Положение о ревтрибуналах, утвержденное еще в ходе Гражданской войны (4 мая 1920 г.), предусматривало их права по надзору за следственными действиями органов ВЧК[293]. Однако в боевой обстановке сотрудники трибуналов далеко не всегда могли реализовать свое право, что приводило к большему числу конфликтов, которые улаживались вышестоящими инстанциями. При этом заметим, что в тот период отсутствовали еще Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы. Руководствовались и трибунальцы, и особисты «революционным правосознанием», которое подсказывало им порой взаимоисключающие решения.

    Оценивая в 1927 г. правотворчество первых лет существования Советской власти, известный тогда юрист А. Трайнин писал: «Революционное правосознание — вот критерий революционной целесообразности, вот новый и единственный источник правотворчества, господствующий над всеми законами, упраздняющий самый принцип законности»[294].

    Такого же мнения придерживались и другие правоведы, а также руководители наркомата юстиции и судебной системы.

    Первые Уголовный и Уголовно-процессуальный кодексы были приняты только в конце мая 1922 г. В эти же дни увидело свет и Положение о прокурорском надзоре, которым предусматривалось и учреждение военной прокуратуры. Военные прокуроры функционировали при реввоентрибуналах и непосредственно подчинялись помощнику прокурора РСФСР[295].

    Согласно Положению о прокурорском надзоре, военной прокуратуре вменялось в обязанность наблюдение за деятельностью следователей и органов дознания, в том числе входивших в структуру ГПУ — ОГПУ.

    Авторы книги «Палачи и жертвы» В. Бобренев и В. Рязанцев (бывшие прокурорские работники) отмечали, что «особисты нередко рассматривали прокурорский надзор как мешающую делу формальность, ненужное звено в охране государственных интересов»[296].

    Отсюда, мол, и законные требования прокуроров встречали сопротивление со стороны чекистов.

    Вероятно, такие факты имели место на уровне исполнителей, однако говорить об игнорировании особыми отделами указаний военной прокуратуры как о массовом явлении нет оснований. Утверждения, сформулированные в процитированной книге и некоторых других изданиях публицистического и научно-популярного характера, продиктованы скорее стремлением всю вину за репрессии 20-30-х годов возложить лишь на органы госбезопасности, при этом совершенно неуместно выгораживаются прокурорские, трибунальские и партийно-политические аппараты в войсках. К нашему сожалению, этим погрешил и бывший Главный военный прокурор, заместитель Генерального прокурора РФ А. Савенков — автор юбилейного труда «Военная прокуратура. История и судьбы»[297].

    Однако он не смог обойти таких существенных фактов, как, например, обязательное участие начальников особых отделов ОГПУ в регулярно проводимых совещаниях по борьбе с преступностью в войсках под председательством военных прокуроров[298]. Фактически признал автор и то, что необъективная критика деятельности особых отделов, реакция их сотрудников на прокурорские требования явились основанием для решения вышестоящих инстанций об освобождении от занимаемой должности в ноябре 1925 г. помощника прокурора Верховного суда СССР по военной коллегии и военной прокуратуре Н. Кузьмина[299].

    Другое дело, что деятельность ГПУ — ОГПУ регламентировалась рядом закрытых нормативных актов, а также секретными решениями Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Но это не вина, а беда органов госбезопасности. Секретность всегда окутывала их многогранную работу. Это, безусловно, накладывало отпечаток на область дознания и следствия.

    В связи с констатацией данного явления будет уместным привести фрагмент телеграммы заместителя председателя ОГПУ В. Менжинского председателю ГПУ Украины В. Балицкому от июня 1925 г. «Категорически запрещаю, — говорилось в телеграмме, — предоставлять прокурору данные по каким бы то ни было делам по всем отделам ГПУ… Это запрещение касается всех стадий дела, как то: дознание, следствие или разбирательство. Представление агентурных данных прокурору незаконно и чрезвычайно вредно для нашей работы. Этот пункт в корне нарушает законные и установленные взаимоотношения во всесоюзном масштабе. Такое требование не выставлялось даже Всесоюзным съездом юристов»[300].

    Категорическим противником ознакомления прокуроров с агентурными материалами был и Ф. Дзержинский. Он отстаивал свои взгляды на этот вопрос даже в Политбюро ЦК РКП(б), указывая в одном из документов, что иначе «пришлось бы хранителей законности сделать участниками агентурных разработок, которые не прекращаются и во время ведения дел (следственных — A. З.[301]. Председатель ОГПУ совершенно справедливо подчеркивал возможность провала оперативных разработок, т. к прокурорских работников не проверяли при назначении на ответственные должности, в отличие от чекистов.

    Такое отношение руководящих сотрудников органов госбезопасности к прокурорскому надзору в указанном выше вопросе абсолютно не предполагало сворачивания взаимодействия, тем более что в его основе лежали соответствующие решения высших партийно-государственных структур. Речь идет о таких документах, как Постановление ВЦИК от 16 октября 1922 г., объявлявшее губернским, военным и военно-транспортным прокурорам инструкцию по наблюдению за органами ГПУ. Оно имело гриф «Совершенно секретно», поскольку основывалось на Постановлении о ГПУ с таким же грифом.

    В документе отмечалось, что функции прокурорского надзора по наблюдению за следствием и дознанием по делам политическим и по обвинению в шпионаже ограничиваются наблюдением за точным соблюдением органами ГПУ правил ареста и содержания под стражей. По всем другим делам надзор прокуратуры проводится в полном объеме. Аппараты ГПУ могли не сообщать прокуратуре о возбуждении уголовных дел в течение двух недель. В пункте 1 Постановления указывалось, что не все сотрудники прокуратуры могут участвовать в наблюдении за ходом дознания и следствия в органах ГПУ, а только специально назначаемый помощник прокурора Республики, а на местах — специальные помощники прокуроров со стажем не менее 3 лет политической работы[302].

    При слушании дел о политических преступлениях и шпионаже в состав суда подлежали введению представители ГПУ. По этому поводу издавались совместные приказы ГПУ (ОГПУ) и Военной коллегии Верховного суда СССР. Так, согласно подобному приказу, в 1924 г. временными членами военных трибуналов назначались начальники отделения Особого отдела ЛВО (ВТ БФ), Особого отделения 19-й дивизии (ВТ 3-го стрелкового корпуса), Особого отделения 3-й кавалерийской дивизии (ВТ 2-го конного корпуса) и другие[303].

    Издание соответствующих основополагающих документов в области взаимодействия особых отделов, военных прокуратур и трибуналов, естественно, не предполагало раз и навсегда устоявшегося положения. Приходилось периодически обновлять нормативную базу. От этого чекисты тоже не уклонялись, но это вовсе не означает, что они не отстаивали своих прав и не пытались создать для себя более комфортных условий деятельности. Впрочем, прокуроры делали то же самое. Межведомственные противоречия — это реальность, сохранившаяся, к сожалению, до настоящего времени.

    И тем не менее совместная практическая работа была достаточно тесной и предметной.

    ОГПУ, со своей стороны, неоднократно напоминало сотрудникам о необходимости неукоснительного выполнения требований по своевременной реакции на запросы прокуратуры. Даже в случае отказа предоставить требуемую информацию полагалось подробно мотивировать такое решение в ответах[304].

    Для разрешения спорных вопросов нередко созывались специальные комиссии. Так, в отчете о деятельности военной прокуратуры Верховного суда СССР за 1925 г. говорилось, к примеру, о необходимости пересмотреть положение по надзору за органами ОГПУ в Красной армии, чтобы в необходимых случаях дать больше возможностей военным прокурорам на местах влиять на них[305]. Подобные предложения поступали и позднее. И ОГПУ откликнулось на них, выделив для участия в рабочей группе заместителя начальника Особого отдела Я. Ольского. Вот что пишут о работе чекиста прокурорские работники, исследовавшие указанную тему в начале 90-х годов. «Даже по его кратким пометкам на полях документов и запискам, адресованным главному военному прокурору, — отмечают авторы, — можно судить о том, насколько далеко умел смотреть этот человек, как хотел предостеречь своих молодых товарищей от пренебрежения нормами закона, уберечь их от произвола при решении людских судеб»[306]. Вместе с работниками ГВП Я. Ольский разработал циркуляр, который требовал от всех начальников особых отделов и одновременно военных прокуроров обеспечить соблюдение законности и устранить трения, исключить взаимные претензии. Указанный документ рождался совсем не просто. Достаточно сказать, что в архиве Главной военной прокуратуры сохранилось восемь вариантов проекта. Однако недопонимание удалось преодолеть, пойдя на обоюдные уступки в интересах укрепления законности.

    Особые отделы и органы военной прокуратуры находили взаимопонимание даже в таком серьезном вопросе, как степень жесткости карательной политики при изменении внешне- и внутриполитической обстановки. Прокуратура, например, солидаризировалась с особистами в 1928 г., когда наметилась тенденция военных трибуналов смягчать наказания для преступивших закон военнослужащих, и настаивала на недопущении такого положения[307].

    Подытоживая сказанное выше о взаимоотношениях военной прокуратуры и особистов, следует сказать, что прокуроры видели имевшиеся нарушения и добивались их устранения из следственной практики органов ГПУ — ОГПУ в войсках. Среди этих нарушений: 1) принятие к производству маловажных дел, включая не входящих в компетенцию органов госбезопасности; 2) затягивание сроков производства расследования; 3) применение без достаточных оснований такой меры пресечения к подозреваемым, как содержание под стражей; 4) нарушение процессуальных норм при производстве следственных действий.

    В свою очередь ОГПУ категорически протестовало по поводу стремления военных прокуроров ознакомиться с материалами, полученными агентурным путем, а также в результате негласного контроля переписки и применения наружного наблюдения. Кроме того, чекисты постоянно подчеркивали, что надзор со стороны прокуратуры за производством дознания и следствия по политическим делам и шпионажу ограничен на основании Постановления высшего органа государственной власти (ВЦИК) от 1922 г.

    Контроль со стороны другого ведомства не нравится никому. Чекисты, в том числе и особисты, не были исключением. Но вместе с тем они принимали необходимые меры к устранению вскрытых недостатков. К примеру, не раз на места направлялись директивы (№ 214384 от 15 февраля 1927 г., № 192/00 от 22 апреля 1930 г., № 165/00 от 28 апреля 1931 г.) с требованиями не вести дел о мелких воинских преступлениях, не затягивать сроки расследования, а если требуется продление срока, то запрашивать об этом ОО ОГПУ[308]. Однако эксцессы на местах наблюдались весь исследуемый период, что во многом объяснялось низкой юридической да и общеобразовательной подготовкой большого числа сотрудников особых отделов.

    Реальное правовое положение особых отделов и других чекистских органов, имевших отношение к работе в вооруженных силах, в определенной степени определялось их взаимоотношениями с командованием и политическими органами. Частично мы уже касались данного вопроса при рассмотрении Положения об особых отделах Госполитуправления от 6 февраля 1922 г. Время и изменения в обстановке заставляли совершенствовать, дополнять и развивать нормативную базу и практику совместных усилий по укреплению безопасности Красной армии и Флота. Именно совместных усилий, поскольку командование и политические структуры воинских формирований не меньше, чем сотрудники ВЧК — ОГПУ, заботились о стабильности обстановки в войсках, поддержании на необходимом уровне их боевой готовности.

    Чтобы понять, как выстраивалось взаимодействие, нельзя не вернуться к периоду Гражданской войны.

    Напомним кратко, что до образования особых отделов в начале января 1919 г. в составе разноуровневых штабов имелись подразделения Отдела военного контроля, созданные по инициативе Л. Троцкого и выполнявшие задачи по борьбе со шпионажем в частях Красной армии и Флота. Частично эти органы занимались и пресечением антисоветских проявлений. Аппараты ОВК во всех отношениях подчинялись политическим комиссарам, начиная от РВСР и кончая политкомами дивизий.

    Другое дело особые отделы. Они были достаточно самостоятельной, строго централизованной структурой, входившей в общую систему органов ВЧК. Из центра они получали директивы о работе, из центра расставляли и меняли руководящие кадры, из Москвы (от ВЧК) шло финансирование их деятельности.

    Короче говоря, особым отделам, как некоему «инородному телу», предстояло «вписаться» в уже существующую военную структуру.

    Процесс поиска оптимальных организационных и деловых форм сотрудничества работников особых отделов и военных оказался на практике делом непростым. На протяжении всех лет Гражданской войны шла обоюдная «притирка», сопровождавшаяся на всех уровнях трениями, склоками, иногда перераставшими в острые конфликты. В их разрешение порой втягивались ответственные работники особых отделов, политические комиссары, руководители ВЧК, РВСР и даже вожди большевистской партии и государства. Показательными в этом плане являются серьезные разногласия между РВС Южного фронта и руководителем Особого отдела, что в итоге привело к устранению последнего от должности[309]. Оргбюро ЦК РКП(б) было вынуждено принять председателя Реввоентрибунала республики Б. Леграна по совместительству и заместителем председателя Особого отдела ВЧК. Сделано это было по требованию главы военного ведомства Л. Троцкого. В решении прямо говорилось, что Ф. Дзержинскому поручается «сообщить всем членам Особого отдела, чтобы они знакомили т. Леграна с делами и документами всякий раз, когда т. Троцкий поручает ему выяснение того или иного дела»[310].

    В марте 1919 г. открылся VIII съезд РКП(б). Военные делегаты подняли вопрос о подчинении особых отделов Реввоенсоветам фронтов и армий через одного из членов РВС. В итоге, в постановлении съезда появился следующий пункт: «Признать необходимым подчинение особых отделов армий и фронтов соответственно комиссарам армий и фронтов, оставив за особым отделом Республики функции общего руководства и контроля над их деятельностью»[311]. Поскольку особистов и вообще чекистов среди делегатов не было, то их мнением вообще не поинтересовались, и Совет обороны 13 мая 1919 г. одобрил подготовленное РВСР решение о переподчинении особых отделов.

    Военные на этом не успокоились. Вскоре на объединенном заседании Политического и Организационного бюро ЦК РКП(б) с участием Л. Троцкого и начальника Политического управления РВСР Л. Серебрякова, но без приглашения чекистов, было принято решение о праве Реввоенсоветов назначать и снимать с должностей соответствующих начальников особых отделов.

    Более того, Организационному бюро и лично Ф. Дзержинскому поручалось «найти ответственных руководителей для Особого отдела ВЧК»[312].

    Речь явно шла о замене М. Кедрова на посту председателя Особого отдела ВЧК, у которого явно не складывались личные и деловые отношения с Л. Троцким. Затянувшийся конфликт между ними был разрешен 18 августа 1919 г., когда Организационное бюро ЦК РКП(б) утвердило руководителем Особого отдела самого Ф. Дзержинского, оставив его и председателем ВЧК[313]. Свою креатуру Л. Троцкий продвинуть не смог.

    При содействии Ф. Дзержинского особисты достаточно быстро вновь восстановили централизованную систему органов ВЧК в Красной армии и Флоте. Этому способствовало раскрытие Особым отделом ВЧК разветвленной белогвардейской организации в Москве под названием «Национальный центр».

    Таким образом, к концу Гражданской войны особые отделы уже во всех отношениях снова подчинялись ВЧК, а военное ведомство довольствовалось лишь некоторыми пунктами Положения об особых отделах ВЧК, позволявшими РВСР, Реввоенсоветам фронтов и армий давать задания особистам и контролировать только их исполнение[314].

    Отметим, что объективной предпосылкой разного рода недоразумений и конфликтов являлось, во-первых, ведомственное соперничество, во-вторых, различия у военных и особистов в подходах к достижению и методах реализации общей цели — обеспечения безопасности Вооруженных сил.

    Следует также констатировать, что острота и глубина конфликтов усугублялась фактором, который был несомненной реальностью того времени. Ф. Дзержинский и другие руководители ВЧК, опираясь на поддержку со стороны В. Ленина, успешно внедряли в общество мысль о том, что чекисты являются «монополистами» в деле спасения завоеваний революции. И когда шла война, с такой постановкой вопроса спорили, пожалуй, лишь военные, всемерно поддерживаемые главой военного ведомства Л. Троцким.

    С такими достаточно сложными взаимоотношениями особисты и армейцы вошли в новый, послевоенный этап развития страны.

    Не стало внешнего реального врага, борьба против которого подвигала обе стороны к совместным действиям, уводя на задний план неразрешенные проблемы.

    В мирных условиях эти проблемы следовало решать, и решать незамедлительно. Обстановка начавшейся хаотичной демобилизации и сокращения вооруженных сил подталкивала к этому.

    У командования и политорганов, также как и у особистов, заметно ослабла база, то ядро, на которое они опирались и в открытых боевых действиях, и в тайных сражениях.

    Это были члены большевистской партии, выходцы из рабочих и революционной интеллигенции. Особенно опасным положение стало, когда началась массовая демобилизация старших возрастов. Первоначально считалось, что это не будет распространяться на коммунистов, мобилизованных в годы войны, и на политработников вообще.

    Между тем многие члены партии из числа военнослужащих различными путями покидали армию, нарушая опубликованный 6 января 1921 г. в газете «Правда» специальный циркуляр, определявший порядок откомандирования коммунистов. ЦК РКП(б) был вынужден даже направить циркулярную телеграмму, предупреждающую армейских и флотских коммунистов, что будут приняты самые решительные меры к «дезертирам». Эту телеграмму опубликовали в «Правде»[315] и даже объявили специальным приказом РВСР № 322 от 9 февраля 1921 г.

    Особисты лишались одного из самых важных своих инструментов — коммунистического осведомления. Циркулярное письмо ЦК РКП(б) от 2 марта 1920 г. утрачивало свой смысл. А ведь в нем прямо говорилось, что «ЦК, во-первых, вменяет в обязанность всем комиссарам и коммунистам, работающим в армии, быть постоянными осведомителями Особотделов. Во-вторых, предлагает всем Политотделам армий и фронтов, а также Политуправлению Республики и крупным партийным организациям для работы в Особотделе командировать наиболее ответственных, испытанных и старых партийных работников»[316].

    Таким образом, достаточно масштабный исход коммунистов из армии и флота подрывал оперативную работу особых отделов и отрицательно влиял на их кадровый потенциал.

    Падал былой престиж особистов, поскольку командиры и политсостав перестали ощущать реальную отдачу от них. Серьезным ударом по особым отделам явилось Кронштадтское восстание, которое они не смогли предотвратить.

    Нечего и говорить о ситуации, сложившейся после выделения в мае 1922 г. Контрразведывательного отдела из Особого и лишения последнего функций борьбы со шпионажем и контрреволюцией. Теперь особисты должны были сосредоточиться на вскрытии и устранении разного рода недостатков в жизнедеятельности войск, на ограждении армии и флота от внутреннего разложения.

    Особисты стремительно теряли свою «чекистскость», превращаясь фактически в военно-милицейские органы, к чему всей своей прежней деятельностью не были подготовлены ни ментально, ни профессионально. Отсюда и выявившееся в начале 20-х годов резкое снижение активности особых отделов.

    Многие военачальники обратили на это внимание. Командующий войсками Украины и Крыма М. Фрунзе, к примеру, выступая перед особистами, отметил: «Вы думаете, что роль особотделов в армии сыграна, что там нечего делать. Это не так! …но работа осведомления, нужно сказать, была неудовлетворительна до сих пор»[317].

    Еще более резко отозвался о послевоенной работе армейских чекистов помощник командующего войсками Петроградского военного округа по политической части Джикия. В своем докладе командующему он указал на нерегулярность информирования командования со стороны особотделов, запоздалость поступления сигналов о неблагополучии в той или иной воинской части, а также на то, что многие сведения не заслуживают доверия[318].

    Своему руководителю вторил начальник политотдела 56-й Московской пролетарской дивизии. Он докладывал: «Особый отдел слишком увлекся контролем над частной жизнью отдельных работников, направляя его в сторону политической благонадежности, получения незаконно лишнего фунта хлеба тем или другим лицом комиссарского или командного состава, на состояние политпросветработы и пр. — словом, на те или иные проступки, которые с успехом могут разбирать и устранять другие органы Советской власти, например РКИ, Ревтрибуналы и т. д.»[319]

    Можно было бы привести еще много подобных примеров оценки деятельности отделов в начале 20-х годов.

    Ясно одно: в послевоенный период командование и политорганы уже не хотели иметь перед собой «карающий меч революции». Они представляли себе Особый отдел в виде информационного аппарата, помогающего им преодолеть трудности нового этапа в строительстве армии и флота, в то же время не вмешивающегося в административно-хозяйственную деятельность.

    Отсюда вполне естественное стремление военных если не возглавить, то объединить деятельность всех структур, работающих в армейской и флотской среде: особых отделов, военных трибуналов, прокуратуры, подразделений наркомата Рабоче-крестьянской инспекции.

    В конце Гражданской войны зародилась, а затем, уже в мирных условиях, получила развитие практика издания совместных приказов, объявления ведомственными приказами нормативных документов других государственных органов, создания постоянно действующих совещаний и т. д. Безусловно, что все это организовывалось на общереспубликанском уровне, а далее — на уровне руководства ведомств Союза СССР. На местах оставалось лишь неукоснительно и точно исполнять соответствующие указания.

    Определились и сферы взаимодействия: обязательное повседневное взаимодействие, определяемое нормативными актами и законодательством, а также эпизодическое, по возникающим вопросам в сфере охраны безопасности войск.

    К первой сфере взаимодействия (повседневного) следует отнести:

    1. Обеспечение защиты государственной и военной тайны.

    И здесь стоит отметить, что первоначально органы ВЧК самостоятельно определяли перечень сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению, как в мирное, так и в военное время[320]. Такие перечни выходили за рамки чисто военных сведений, касались и политико-экономических вопросов. Однако уже с 1924 г. положение изменилось, и теперь непосредственно Реввоенсовет СССР стал определять, что подлежит сохранению в тайне с целью ограждения военных интересов страны[321]. Такой порядок был (и остается) абсолютно правильным. Он, безусловно, устраивал и военные власти, и органы ГПУ — ОГПУ, работающие в армейской среде (особые отделы и подразделения контрразведки), а также обеспечивающие безопасность военной промышленности.

    Реввоенсовет СССР, готовя перечни секретных сведений, учитывал и интересы органов госбезопасности. Так, в перечне, утвержденном в апреле 1924 г. заместителем председателя РВС СССР М. Фрунзе, не подлежат оглашению без санкции ОГПУ сведения о поимке шпионов и приведении в исполнение приговоров над ними. Параграф 26 перечня гласил, что секретными являются «сведения, прямо или косвенно относящиеся к оперативной работе органов ОГПУ»[322].

    Для защиты секретных сведений командование устанавливало соответствующие режимы и обеспечивало их исполнение на практике. На этой основе особые отделы выявляли «прорехи и бреши», разного рода нарушения и совместно с командованием принимали меры к их устранению.

    2. Обеспечение политической надежности войск.

    На плечи командования ложилось, в основном, агитационно-пропагандистское воздействие на военнослужащих, политико-воспитательная работа. А особые, контрразведывательные и секретные отделы ВЧК — ОГПУ вели борьбу с попытками контрреволюционной агитации в войсках, подготовкой разного рода антисоветских акций, прежде всего на их ранней, скрытой стадии.

    3. Поддержание и укрепление боеготовности соединений и частей Вооруженных сил.

    Командование полностью отвечает за укомплектованность воинских частей личным составом, вооружением и техникой, наличие и сохранность материальных средств, содержание в исправном состоянии оружия и техники, за боевую и политическую подготовку войск, поддержание высокого уровня дисциплины и организованности, бдительное несение службы, караулов и т. д.

    Особые отделы, в свою очередь, обязаны были вскрывать недостатки в вышеуказанных вопросах, выявлять причины и условия их возникновения.

    Исходя из вышеизложенного, можно утверждать, что вскрытие недостатков, неизвестных командованию негативных явлений являлось ключевым компонентом, влиявшим на взаимоотношения органов госбезопасности и командно-политического состава. Особые отделы и иные структуры ВЧК — ОГПУ не являлись инспекторскими, а следовательно, не обязаны были отмечать положительные моменты в жизнедеятельности войск наряду с упущениями и объективными трудностями. Органы госбезопасности в подавляющем большинстве случаев интересовал субъективный, так называемый человеческий фактор — недоработки, упущения, преступные действия со стороны конкретных лиц.

    В своем письме В. Менжинскому, в то время заместителю председателя ОГПУ, глава ведомства госбезопасности Ф. Дзержинский прямо указывал, что чекистские сводки «дают одностороннюю картину — сплошную черную — без правильной перспективы…»[323]. Однако дальше констатации данного факта и опасения, что подобная информация вызывает негативное отношение к некоторым аспектам деятельности ОГПУ даже у членов ЦК, каковым, кстати, являлся и нарком по военным делам Л. Троцкий, автор письма не шел. А мы добавим: да и не мог идти. Сама природа спецслужбы, использование ее партийно-политическим руководством страны в 20-30-х годах в качестве инструмента контроля за работой государственных органов, и военных в том числе, приводило к результату, подмеченному Ф. Дзержинским.

    Но недовольство командно-политического состава проявлялось, в основном, не из-за того, что чекисты предоставляли негативную информацию и необходимо было принимать в этой связи какие-либо меры. Главное состояло в том, что сотрудники органов госбезопасности зачастую направляли свою информацию по вертикали, основываясь на определенных Центром перечнях срочных донесений, отчетах за соответствующий период.

    Понятно, что вышестоящие чекистские инстанции, опираясь на материалы с мест, информировали соответствующие военные инстанции, вплоть до РВС СССР. Отсюда и санкции за допущенные нарушения, упущения по службе и противоправные действия в отношении отдельных ответственных представителей командного и политического состава.

    Анализ практики информирования командования, основанной на нормативных актах ВЧК — ОГПУ, позволяет сделать вывод, что уровень информирования был поднят до командования военных округов. Это подчеркивалось, например, в циркулярной телеграмме ВЧК от 2 июля 1921 г.[324] А в ноябре 1922 г. появился совместный приказ РВСР и ГПУ № 2521/471. В нем указывалось: «Обязать начальников Особых отделов периодически, не реже чем каждые две недели, делать личный информационный доклад по политической линии члену соответствующего Реввоенсовета. В случаях поступления сведений о фактах, могущих угрожать значительными осложнениями в воинских частях, начальник Особотдела обязан немедленно ставить в известность РВС…»[325]

    Лишь в редких случаях установленный порядок распространялся и на комиссаров дивизий.

    Для увязки деятельности командования, политических органов, ВЧК — ОГПУ, военных прокуроров и трибуналов была найдена специальная организационная форма в виде постоянных военно-политических совещаний.

    Порядок их образования и функционирования был объявлен совместным приказом РВСР и ГПУ № 447/73 от 20 февраля 1922 г.[326]

    В приказе говорилось о цели создания совещаний, под каковой имелось в виду согласование действий и взаимное информирование всех политических учреждений. Выделялись три уровня указанных совещаний: центральное, окружное (или фронтовое) и дивизионное. Председательствовать на совещаниях должны были члены Реввоенсоветов, либо помощники командующих войсками по политической части, либо соответствующие военкомы. Четко определялись члены центрального совещания:

    1. Начальник политического управления РВСР;

    2. Начальник Особого отдела ОГПУ;

    3. Командующий войсками ОСНАЗ;

    4. Комиссар штаба Красной армии;

    5. Начальник разведывательного управления;

    6. Председатель военного трибунала;

    7. Начальник военной инспекции наркомата РКИ.

    В приказе излагались и конкретные задачи созданного органа: разбор текущих дел, касающихся нескольких учреждений; разрешение возникающих конфликтных ситуаций и недоразумений между политическими учреждениями в округах, корпусах и дивизиях[327].

    Указанный приказ действовал до 25 июня 1923 г., когда, с учетом наработанной практики, был издан новый нормативный акт — приказ РВСР № 1411/383, отменивший все ранее действовавшие документы, определявшие работу политсовещаний. Как теперь формулировалась его цель, увидим из приводимого фрагмента приказа: «В целях согласования деятельности всех политических учреждений, взаимной информации о работе отдельных управлений, входящих в состав данного войскового объединения, выработки единой политической линии, совместного осуществления директив высших органов, разрешение конфликтов и недоразумений местного характера между политучреждениями дивизий, корпусов, округов (армий, фронтов, флотов), а также проведения кампании по ликвидации нездоровых явлений и уклонов в жизни Красной армии и Флота…»[328]

    Состав участников политсовещания сохранялся тот же, с добавлением военного прокурора и ответственного секретаря Партийной комиссии.

    Более детально работа политсовещаний излагалась в инструкции, объявляемой указанным выше приказом[329].

    Предполагалось созывать совещание не реже одного раза в месяц для окружного уровня и не реже двух раз — для корпусного и дивизионного. Все принимаемые решения являлись, согласно инструкции, обязательными для исполнения всеми участниками.

    В случае, если участники совещания не смогли найти общего решения, протокол направлялся на рассмотрение в вышестоящую структуру, вплоть до Центрального политического совещания.

    Вся документация совещаний, прежде всего протоколы, являлась секретной, и ее надлежало хранить лично председателям.

    Таким образом, в лице политических совещаний была найдена форма увязки деятельности особых отделов ГПУ — ОГПУ с другими структурами, что положительно сказалось на правовом регулировании их работы, на эффективности мер, принимаемых для устранения разного рода недостатков.

    Судя по сохранившимся документам, политические совещания функционировали по крайней мере до конца 1920-х годов.

    Ясно, что любые нормативные документы могли определять лишь основу взаимодействия. Многое зависело от личностных отношений конкретных руководителей. В связи с этим следует отметить роль И. Уншлихта.

    В августе 1923 г. высшей партийной инстанцией было вынесено решение о перемещении заместителя председателя ГПУ, а фактически руководителя органов госбезопасности того времени, в военное ведомство. Это было сделано явно вопреки желанию самого И. Уншлихта. Достаточно красноречиво об этом говорит его прощальное письменное обращение к коллегам по ОГПУ.

    Первоначально его назначили начальником снабжения РККА, а затем заместителем наркома по военным и морским делам и зампредом РВСР с подчинением ему военной разведки, а также поручили курирование всех заграничных контактов по линии РККА и частично военной промышленности. По штабу РККА и аппарату РВСР циркулировали упорные слухи, что по заданию партийных верхов И. Уншлихтом было симулировано резкое расхождение во взглядах с Ф. Дзержинским. Именно это позволило сломить сопротивление Л. Троцкого при переводе заместителя председателя ГПУ на работу в РВС. С первых дней пребывания в новой должности И. Уншлихт начал постепенно выдавливать из центрального аппарата ставленников тогдашнего наркомвоена[330].

    Понятно, что из всех членов РВСР И. Уншлихт был наиболее близок чекистам, чего нельзя сказать о военном наркоме Л. Троцком. М. Фрунзе, сменивший последнего, относился к органам госбезопасности нейтрально, уделяя им должное внимание в связи с возникающими вопросами в ходе работы по укреплению Красной армии и Флота.

    К. Ворошилов, назначенный после смерти М. Фрунзе главой военного ведомства, воспринимал чекистов, как «неизбежное зло». Еще будучи членом Реввоенсовета Первой конной армии, он добился смещения со своих должностей подряд нескольких начальников особого отдела. Это явствует из доклада Президиуму ВЧК начальника Особого отдела армии Пишулина за январь 1921 г. Он писал в том числе: «В связи со сложившимся положением… между РВС и особотделом прошу срочно вызвать меня в Москву для дачи исчерпывающего материала о Ворошилове»[331]. Пишулин докладывал, что член Реввоенсовета считает сотрудников особого отдела провокаторами, поскольку не верит материалам оперативных разработок по бандитизму в пункте дислокации РВС и штаба армии. Начальник особотдела сделал следующий вывод: «Нетерпящий чрезвычайных органов борьбы т. Ворошилов органически не может допустить того, чтобы Особый отдел Армии округа стал на ноги… В Армии бандитизм не изживается до тех пор, пока существует такая личность, как Ворошилов…»[332] Подогревал обстановку и секретарь К. Ворошилова — Р. Хмельницкий, за которым, как за бывшим офицером, служившим, пусть и короткое время, у А. Деникина, вел наблюдение особый отдел.

    Заметим, что Р. Хмельницкий оставался близким К. Ворошилову человеком еще многие годы, не утратив своего влияния на патрона.

    Сомнения в правильности действий органов госбезопасности К. Ворошилов проявлял еще не раз[333].

    По его указанию, например, заместитель наркома и начальник Политического управления РККА Я. Гамарник подготовил предложения для Политбюро по поводу перелета за границу летчика Вахромеева в 1934 г., после беседы с ним в особом отделе. Казалось бы, частный случай стараниями К. Ворошилова и Я. Гамарника лег в основу решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 26 мая 1934 г., повлиявшего на правовое положение органов ОГПУ в войсках: «Категорически запретить впредь ОО ОГПУ вызывать и допрашивать командиров и красноармейцев без ведома и согласования с комиссаром части»[334].

    Этим же постановлением ОГПУ обязывалось довести решение до всех подчиненных особых отделов, объявив его специальным приказом, а также снять с должности и запретить работать в органах госбезопасности начальнику особого отдела авиабригады Еремину и уполномоченному Козловскому.

    Указанное решение Политбюро предполагало некую форму контроля со стороны, однако те, кто подписывал документ, хорошо знали, что не в официальных вызовах военнослужащих состоит основная работа особистов.

    Ведь эти же члены Политбюро двумя годами раньше настояли на лишении Реввоенсовета СССР, а следовательно и лично К. Ворошилова, давать задания Особому отделу ОГПУ и контролировать ход их исполнения. Это решение было проведено в «советском порядке», т. е. через ЦИК СССР и объявлено приказом ОГПУ № 534/295 от 22 сентября 1931 г.[335]

    Более того, в тот же день, когда особистам запретили вызывать красноармейцев и командиров без ведома комиссара, Политбюро постановило усилить контроль со стороны органов госбезопасности за таким важным звеном военного ведомства, фактически руководимого лично К. Ворошиловым, как IV (разведывательное) управление РККА. Начальник Иностранного отдела ОГПУ А. Артузов одновременно назначался первым заместителем начальника Разведупра, контролирующим все аппаратные отделы. ОГПУ обязывалось ужесточить контроль за штатными сотрудниками и агентурой IV управления. Создавалась специальная комиссия с участием представителей Особого и Иностранного отделов ОГПУ для разработки общего плана военной разведки[336].

    Поэтому можно лишь с большим допуском считать, что К. Ворошилов, а в его лице и все военное ведомство стали как-то влиять на деятельность особых отделов в связи с обязательным теперь уведомлением комиссаров о вызове военнослужащих. Скорее всего, перелет Вахромеева за границу был лишь поводом в будущем свалить вину за подобные случаи на особистов.

    И уже точно ни о каком контроле за деятельностью органов госбезопасности К. Ворошилов даже не вспоминал, к сожалению, в последующие годы, когда развернулись массовые репрессии в Красной армии. Совершенно справедливо указывал известный военный историк О. Сувениров, что большинство репрессированных командиров и политработников подверглись аресту с санкции наркома обороны, Маршала Советского Союза К. Ворошилова[337]. Так он применял на практике «контрольные» функции, которых добился в мае 1934 г.

    Исходя из изложенного, можно утверждать: К. Ворошилов выстраивал взаимоотношения своего ведомства с органами ВЧК — ОГПУ исходя из личных пристрастий и в духе своих официальных выступлений о благополучном положении в РККА и на Флоте. Контроль со стороны другого государственного органа за Вооруженными силами он считал, мягко говоря, малоэффективным и мелочным.

    При этом не надо забывать и того факта, что К. Ворошилов с января 1926 г. являлся членом Политбюро ЦК ВКП(б), а председатель ОГПУ Ф. Дзержинский и сменивший его В. Менжинский никогда не поднимались на самую высшую ступеньку партийной лестницы.

    Все вышесказанное дает основание сделать следующие выводы:

    1. Изменение внешней и внутриполитической обстановки после окончания Гражданской войны, сокращение и демобилизация Красной армии, введение новой экономической политики, со всеми вытекающими из этого последствиями, обусловили необходимость изменения игрового положения и статуса органов госбезопасности в целом и их подразделений, работающих в войсках, в частности.

    На основе решений IX съезда Совета и партийных инстанций была упразднена ВЧК и на ее основе создано Государственное политическое управление при НКВД.

    В ходе реформы предполагалось:

    а) ликвидировать внесудебные полномочия органов госбезопасности;

    б) ограничить поле их деятельности только политическими преступлениями.

    Дальнейший ход событий показал, что реализовать задуманное на практике удалось далеко не во всем. В течение 20-х годов партийно-государственное руководство страны вновь и вновь наделяло ГПУ — ОГПУ дополнительными полномочиями, расширяло круг решаемых им задач. Привычка к управлению с использованием репрессивных мер оказалась достаточно устойчивой.

    2. Высший орган государственной власти в лице ВЦИКа, основываясь на решениях Политбюро ЦК РКП(б), утвердил Положение о ГПУ, а в его развитие — соответствующие Положения об особых и транспортных отделах, выделив таким образом ключевые подразделения органов госбезопасности. В основе такого выделения — сферы применения их усилий (Вооруженные силы и транспортная система страны соответственно).

    Кроме того, особые отделы отвечали за борьбу со шпионажем и политическую охрану границ, чего не делали другие органы госбезопасности.

    3. Вместе с тем Коллегия ГПУ, при личном участии Ф.Дзержинского, в мае 1922 г. приняла решение резко изменить задачи особых отделов, даже не получив формального одобрения законодателя (ВЦИК). В результате выделения из особых отделов линии контрразведки и борьбы с контрреволюционными проявлениями, особые отделы превратились, по сути, в военно-милицейские структуры, занятые борьбой с хозяйственными преступлениями и разного рода недостатками в войсках. Одновременно они лишались права арестов и ведения предварительного следствия.

    4. Перепрофилирование особых отделов, ограничение их деятельности лишь рамками воинских частей и учреждений с неизбежностью вело к расширению и углублению конфликтного взаимодействия с командованием, политорганами, военной прокуратурой и трибуналами. Одной из организационных мер, направленных на устранение возникающих противоречий, явилось создание по инициативе Политуправления РВСР постоянно действующих политических совещаний. В них участвовали представители военной прокуратуры, трибуналов, аппаратов.

    5. Принятие Уголовного и Уголовно-процессуального кодексов, создание военной прокуратуры, активизация надзора за дознанием, а позднее следствием в особых органах ГПУ способствовало укреплению законности в деятельности последних. Однако «генетическая» память времен Гражданской войны, когда особые отделы функционировали во многом бесконтрольно, применяя методы подавления и репрессий, вплоть до применения высшей меры наказания, сказывалась на взаимоотношениях чекистов с надзирающими структурами. Даже Ф. Дзержинский, не говоря уже о его подчиненных из особых отделов, воспринимал прокурорский надзор как ненужную процедуру. Особенно характерным было такое положение для первой половины 20-х годов. Далее просматривается процесс обоюдного стремления к урегулированию вопросов взаимодействия в правоприменительной практике.

    При этом следует отметить, что в основе многих конфликтных ситуаций лежали достаточно расплывчатые определения многих преступлений, включая и контрреволюционные, подчас противоречивые решения высших партийно-государственных органов, слабая правовая подготовка как сотрудников особых отделов, так и части прокурорских работников.

    В целом имела место не борьба за законность (пусть и революционную), не защита интересов отдельных военнослужащих, попавших в сферу деятельности органов госбезопасности, а, скорее, межведомственная борьба, стремление расширить и углубить свое влияние за счет других государственных органов.

    6. В послевоенный период, когда не стало для Красной армии и Флота реально действующего противника, когда усилилось влияние на Вооруженные силы процессов, происходивших «вне стен казарм», прежде всего внутрипартийной борьбы, «крестьянских настроений» (нажим на село в ходе хлебозаготовок, а потом и коллективизации), партийно-государственное руководство с всевозрастающей настойчивостью использовало особые отделы и другие органы ГПУ — ОГПУ как инструмент контроля за военными. Главное, чего боялись «верхи», — это ситуации, когда Красная армия могла бы из объекта управления превратиться в самостоятельный субъект политического действия и стала бы диктовать свою волю при решении важнейших вопросов. Поэтому, если предельно кратко определить правовое положение и статус органов госбезопасности в войсках, то можно утверждать, что они являлись по сути своей одним из аппаратов контроля за армией и флотом со стороны правящей большевистской партии в лице ее ЦК, Политбюро, а с начала 30-х годов — фактически лично И. Сталина. Руководство ГПУ — ОГПУ лишь транслировало установки высших партийных органов, дополняя и детализируя их, но без права корректировки.

    § 3. Совершенствование системы органов ВЧК — ОГПУ, занятых в сфере обеспечения безопасности войск

    К концу Гражданской войны особые отделы подошли достаточно мощной, разветвленной, но строго централизованной системой, способной решать самостоятельно практически любые задачи, стоящие перед ВЧК в целом.

    Согласно данным организационного отчета ВЧК, подготовленного и изданного в декабре 1921 г., особые отделы имелись во всех дивизиях, армиях и фронтах, в созданных к тому времени военных округах, в подавляющем большинстве Губернских чрезвычайных комиссий[338].

    Единство и жесткая вертикальная подчиненность устанавливались непросто и заняли практически весь 1920 г. Поворотным пунктом на пути к такой системе явился Первый Всероссийский съезд особых отделов фронтов и армий, проходивший в Москве в конце декабря 1919 г.

    Решения съезда в декабре 1919 — январе 1920 гг. были реализованы в виде приказов, инструкций, циркулярных писем и типовых штатных расписаний. Всего на местах получили из центра 14 руководящих документов, которые в совокупности составили единую правовую базу, обеспечивающую организацию и функционирование чекистских аппаратов в войсках.

    Наиболее важной являлась «Инструкция Особого отдела ВЧК особым отделам фронтов и армий»[339]. В ней четко были прописаны стоящие перед отделами задачи: борьба с контрреволюцией в войсках и учреждениях Красной армии; раскрытие, предупреждение и пресечение работы шпионских организаций как осведомительного, так и вредительского характера; организация закордонной агентуры по выявлению контрреволюционных организаций, засылающих шпионов на территорию Советской Республики и пр.[340]

    Большая часть Инструкции посвящалась организационным вопросам. Для нашего исследования принципиально важным является пятый параграф. В нем сказано: «Особотделы представляют собой военную организацию с централизованным управлением, во всех отношениях непосредственно подчиненную ВЧК, а в оперативном отношении Реввоенсовету Республики в пределах даваемых им заданий и контроля за выполнением последних»[341].

    Систему особых отделов составляли: ОО ВЧК, соответствующие отделы фронтов, армий, особые отделения и пункты, а также особотделы губернских ЧК.

    Раздел четвертый Инструкции был абсолютно новаторским: в нем впервые были зафиксированы права Особого отдела ВЧК и его начальника. ОО ВЧК, согласно Инструкции, мог самостоятельно организовывать фронтовые, армейские и губернские аппараты, определять. районы их деятельности, руководить работой, ревизовать и инспектировать их деятельность, назначать и увольнять руководителей всех рангов и рядовой состав, распределять отпущенные ВЧК кредиты.

    Относительно начальника Особого отдела указывалось, что он назначается ВЧК по согласованию с РВСР. В его обязанности входило утверждение инструкций по всем оперативным и административно-организационным вопросам, а также сметных предложений и финансовых отчетов[342].

    Подводя итоги работы съезда в сфере организационного строительства, можно констатировать следующее.

    1. Было закреплено положение о том, что особые отделы являются централизованной системой, руководимой из единого центра.

    2. Контрразведывательная функция перешла целиком в органы государственной безопасности — в лице ВЧК, а военные власти потеряли контроль за работой чекистов в Красной армии и на Флоте.

    3. Особые отделы стали более управляемой, а значит — более эффективно работающей подсистемой Всероссийской ЧК.

    Большое значение имело обращение участников съезда в ЦК РКП(б) с просьбой обязать Политуправление РВСР, а также московскую и петроградскую партийные организации «делегировать наиболее ответственных, испытанных и старых партийных работников на работу в особые отделы»[343].

    Уже 5 января 1920 г. И. Павлуновский доложил о решениях съезда на заседании организационного бюро ЦК РКП(б), и текст указанного выше обращения практически в неизменном виде включили в постановление.

    Стремительное усиление роли и значения Особого отдела в конце 1919 — начале 1920 гг. вызвало негативную реакцию у отдельных членов коллегии ВЧК. Это проявилось еще на стадии подготовки к съезду. Первоначально предполагалось пригласить на него и заведующих особыми отделами губернских ЧК, поскольку, согласно разработанной инструкции, они подчинялись напрямую центру. Этому воспротивился заместитель председателя ВЧК И. Ксенофонтов. Он выступал за укрепление губернских чрезвычайных комиссий путем полного подчинения им местных особых отделов. При этом Ксенофонтов и те, кто его поддерживал в аппарате ВЧК, опирались на решения по вопросу о советском строительстве созванного в первой декаде декабря 1919 г. VII Всероссийского съезда Советов.

    Как известно, с основным докладом от организационной секции съезда выступил Т. Сапронов. Основываясь на тезисах, разработанных VIII партконференцией, он настаивал на устранении жесткой централизации по линии ведомств и на объединении всей работы на местах исполкомами губернских советов[344]. Эту идею поддержали в своих докладах на съезде В. Ленин, М. Калинин, Л. Троцкий. Последний даже издал специальный приказ РВСР, где говорилось, что, отражая волю партии, «окружным, губернским и уездным военным комиссариатам надлежит в своей повседневной работе плотнее примкнуть к местным советским учреждениям…»[345].

    Придерживаясь аналогичных взглядов, И. Ксенофотов настоял на необходимости провести съезд представителей особых отделов фронтов и армий, а проблемы аналогичных губернских органов рассмотреть на очередной конференции чрезвычайных комиссий, созыв которой планировался на февраль 1920 г.

    Руководители ОО ВЧК (Павлуновский и Ягода) были настроены отстаивать на созываемой конференции целесообразность сохранения вертикальной подчиненности своих территориальных аппаратов. В связи с этим уже 4 января 1920 г. было подготовлено и разослано циркулярное письмо в особые отделы ГубЧК, где их начальникам предлагалось прибыть в Москву за два дня до открытия конференции и представить доклады по нижеследующим вопросам: о желательной организации, штатах и порядке финансирования отделов; существующих и желательных взаимоотношениях с ГубЧК, а также условиях работы[346]. Из текста письма ясно, что предполагалось активно поработать с подчиненными и выйти на конференцию с консолидированным мнением, в противовес позиции И. Ксенофонтова.

    Пытаясь склонить на свою сторону председателя ВЧК, особисты представили ему 31 января организационный доклад, в котором отмечалась отлаженность механизма управления местными органами[347]. Доклад готовился Г. Ягодой при содействии В. Менжинского, фактически выполнявшего обязанности заместителя председателя ОО ВЧК и являвшегося еще большим, чем его предшественник И. Павлуновский, сторонником единой и централизованной системы особых отделов.

    Однако Ф. Дзержинский в своей речи при открытии IV конференции 3 февраля 1920 г. лишь констатировал факт наличия противоречий во взаимоотношениях губернских особых отделов с руководством и другими подразделениями ГубЧК[348].

    С учетом того, что председательствовал на конференции И. Ксенофонтов, а подавляющее большинство участников являлись председателями губернских чрезвычайных комиссий, содержание итоговых документов было в их пользу.

    В отличие от «Положения об особых отделах ГубЧК», принятого на III конференции, новый основополагающий документ предусматривал назначение начальника особого отдела коллегией ГубЧК, а за ОО ВЧК осталось лишь утверждение данного решения[349]. Санкции ОО ВЧК на увольнение начальника особого отдела теперь не требовалось. Коллегии ГубЧК предоставлялось право контроля всей деятельности особого отдела, а также расходования финансовых средств по гласным и секретным кредитам.

    Вместе с тем, представителям ОО ВЧК удалось отстоять непосредственную подчиненность центру губернских особых отделов в руководственном и организационном отношении[350].

    Результаты работы IV конференции губернских чрезвычайных комиссий не удовлетворили обоснованных претензий армейских чекистов. Назначенный 1 февраля 1920 г. заместителем председателя Особого отдела ВЧК, а с учетом загруженности Ф. Дзержинского ставший фактически руководителем отдела В. Менжинский полностью разделял мнение Г. Ягоды о том, что подчиненный им аппарат всего за несколько месяцев стал самым эффективным в системе ВЧК. Он действительно мог теперь управлять местными органами, обеспечивать реализацию задач, вытекающих из условий военного времени. Как никто другой, особисты понимали скоротечность «передышки», прогнозировали предстоящее столкновение с Польшей и необходимость добивать белые армии на юге страны. Еще предстояло изгнать белогвардейцев и японских интервентов с Дальнего Востока.

    Выступая на конференции, Дзержинский явно недооценил реальную ситуацию, когда заявил о необходимости переключить внимание органов ВЧК на экономическую жизнь и, в частности, на транспорт, а особистам сконцентрироваться на обеспечении трудовых армий[351].

    Знаковым явлением в противостоянии особистского руководства с ведущими членами президиума (И. Ксенофонтовым и М. Лацисом) стала попытка ввести в действие разработанное в ОО ВЧК «Положение об окружных особых отделах»[352].

    В случае его применения на практике роль губернских чрезвычайных комиссий была бы существенно подорвана, они превратились бы во вспомогательный орган, выполняющий задания окружных особотделов.

    Такая перспектива не устраивала членов президиума ВЧК. Назревал раскол Всероссийской ЧК на ВЧК как таковую и самостоятельный Особый отдел. Учитывая критический настрой к существованию чрезвычайных комиссий в партийной среде, в том числе и среди некоторых влиятельных деятелей в ВКП(б), мог вообще вновь возникнуть вопрос о ликвидации ВЧК.

    Получив соответствующую информацию, Ф. Дзержинский написал личное письмо своему заместителю по Особому отделу ВЧК. Глубина конфликта и серьезная озабоченность складывающейся в этой связи ситуацией видна из следующих строк письма: «Чувствую, что с моим долгим пребыванием в Харькове между Вами (Особым отделом) и президиумом ВЧК пробегает все более черная кошка. Этому необходимо противодействовать в интересах дела. Если бы необходимость существования ЧК сознавалась партией и рабочими так же, как необходимость, скажем, органов снабжения, тогда можно было бы позволить роскошь расчленения одного целого ВЧК на ведомственные органы… Вячеслав Рудольфович, Вы должны стать патриотом ВЧК как единого боевого органа и не проводить линии обособления…»[353]

    Председатель ВЧК высказал в указанном письме свой концептуальный подход к организационному строительству чекистских органов: борьба с контрреволюцией и шпионажем должна быть сосредоточена в едином органе, а отделы ВЧК — это дополняющие друг друга части целого.

    Для приглушения конфликта Ф. Дзержинский полагал необходимым ликвидировать президиум ВЧК, а В. Менжинского ввести в коллегию ВЧК[354].

    По предложению председателя ВЧК состоялось принятие решения ЦК РКП(б), а затем был подписан совместный с РВСР приказ о назначении В. Менжинского начальником Особого отдела ВЧК[355].

    В период кратковременного пребывания в Москве перед отъездом на Западный фронт Ф. Дзержинский рекомендовал выделить для систематических докладов в ЦК РКП(б) о наиболее важных делах от коллегии ВЧК именно начальника Особого отдела[356].

    Восприняв критику и учтя принятые решения, особисты прекратили попытки противопоставления другим подразделениям ВЧК и избрали объединительную тактику, но с явным доминированием своих кадров. Действия В. Менжинского и Г. Ягоды осенью и зимой 1920 г. получили в литературе название «четвертого организационного периода ВЧК»[357].

    С окончанием Советско-польской войны и приближением завершения войны Гражданской, роль Красной армии в защите страны уменьшалась, зато роль органов госбезопасности, и контрразведки в частности, наоборот, возрастала. Это требовало дальнейшего совершенствования аппарата борьбы с контрреволюцией и шпионажем.

    На основании постановления Совета труда и обороны от 24 ноября 1920 г. охрана всех границ РСФСР была возложена на Особый отдел ВЧК[358].

    Отдел стал ведать всеми пограничными вопросами, но главное внимание сосредоточил на закордонной работе, принятии мер по недопущению проникновения в страну разведчиков и диверсантов противника, борьбе с контрабандой. Для решения этих задач в структуре ОО ВЧК функционировало пограничное отделение.

    Получает дальнейшее развитие политическая разведка и внешняя контрразведка. Иностранное осведомительное бюро было преобразовано в отделение, а затем и в отдел, организационно входивший в состав Особого отдела[359], что подчеркивало его основную задачу — выявлять замыслы иностранных и эмигрантских спецслужб и тем самым способствовать контрразведывательной работе.

    Практика показала, что работа агентурной разведки разных стран имеет свои особенности. Поэтому было принято решение о создании в рамках Особого отдела ВЧК специальных отделений (13-е — разведки Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Румынии; 14-е — восточное; 15-е — разведки стран Антанты). Кроме того, были сформированы спецотделения по борьбе с контрреволюцией в армии и по работе среди бывших офицеров[360].

    В начале ноября 1920 года под руководством Ф. Дзержинского состоялось заседание коллегии ВЧК, на котором рассматривался вопрос о слиянии параллельных отделов ВЧК и Особого отдела ВЧК Члены Коллегии постановили: «Объединить административные отделы и управления делами»[361].

    Что касается секретно-оперативного отдела ВЧК и оперода Особого отдела, то для дальнейшей проработки процесса возможного слияния создавалась специальная комиссия в составе двух особистов — В. Менжинского и А. Артузова — и начальника СОО ВЧК Т. Самсонова.

    Основные руководящие посты в управлении делами и в созданном 20 декабря 1920 г. административно-организационном управлении ВЧК заняли особисты[362].

    В этот же день Ф. Дзержинский подписал приказ об организации на базе иностранного отделения Особого отдела самостоятельного Иностранного отдела ВЧК[363]. Однако, согласно приказу, ИНО ВЧК был подчинен В. Менжинскому — тогда начальнику Особого отдела ВЧК.

    Завершение реорганизации центрального аппарата ВЧК относится к 14 января 1921 г., когда было создано секретно-оперативное управление[364]. Основными его подразделениями стали Особый, Оперативный и Секретный отделы. Возглавил управление В. Менжинский.

    В сфере контрразведки головным подразделением остался Особый отдел, который вырабатывал стратегию борьбы со шпионажем, планировал и осуществлял контрразведывательные операции, накапливал и обрабатывал в этих целях информацию, добытую, в том числе, другими отделами.

    Принимались меры и по реорганизации особых отделов на местах. Исходя из наличия договора между РСФСР и Украиной об объединении военных усилий, ВЧК, к примеру, озаботилась организационным строительством особых отделов на Украине после завершения Гражданской войны. 24 декабря 1920 г. был издан соответствующий приказ за подписью Ф. Дзержинского. Он гласил, что для объединения борьбы со шпионажем, контрреволюцией, атаманщиной и бандитизмом в войсковых частях и военных учреждениях при Цупчрезвычкоме Украины создается Особый отдел с подчинением ему всех особых отделов, находящихся на ее территории, а также в Крыму[365]. Начальником Особого отдела и одновременно заместителем начальника Цупчрезвычкома Украины назначался Г. Евдокимов. При Киевском и Харьковском военных округах формировались окружные особые отделы с непосредственным подчинением Особому отделу Цупчрезвычкома. На него же замыкались аппараты пограничных особых отделов[366].

    Несмотря на то что Ф. Дзержинский подписал указанный выше приказ, он уже на следующий день направил своему ближайшему сподвижнику и единомышленнику, начальнику Цупчрезвычкома В. Манцеву достаточно любопытное письмо, исключительно важное для понимания последующих организационных решений. Процитируем некоторые фрагменты из него. «Ужасно туго идет объединение: товарищи все друг друга „лучше“ — особотделисты и вечекисты, — писал председатель ВЧК, — а если объединения не производить — упразднят нас быстрее, чем это нужно. Сейчас положение таково, что какой-нибудь инцидент, даже мелкий, может вызвать крупные последствия… Злюсь на себя, что в связи с некоторыми перипетиями сам я расхлябался и несколько нервничаю… Я боюсь, что особое существование ЧК и особых отделов при отсутствии внешних фронтов доведет до драки и упадка. По-моему, в конечном счете, особых отделов не должно быть»[367].

    Анализ приведенных соображений председателя ВЧК и письма в целом позволяет утверждать следующее: во-первых, с окончанием войны, явным снижением угрозы существованию Советской власти в «верхах» партийно-государственного руководства, среди глав ведомств и партийных организаций на местах циркулировали идеи если не об упразднении ВЧК, то уж однозначно о резком сокращении ее полномочий, лишении права на внесудебные решения; во-вторых, система особых отделов представлялась и реально была наиболее организованной и боеспособной в области борьбы со шпионажем и контрреволюцией. Поэтому руководящее ядро особистов претендовало на главенствующее положение в органах госбезопасности. В свою очередь Ф. Дзержинский — основатель и бессменный председатель ВЧК — радел за губернские чрезвычайные комиссии, действующие под политическим контролем соответствующих комитетов большевистской партии. Он отдавал себе отчет в том, что только одна задача, решаемая ВЧК, не вызывала сомнения ни у кого — это борьба со шпионажем и контрреволюционными организациями. А здесь, несомненно, большой авторитет был у особых отделов. Достаточно напомнить, что именно особистами был вскрыт и ликвидирован исключительно опасный для Советской власти «Национальный центр» и его добровольческая армия[368]. Можно добавить к этому и раскрытие главной резидентуры польской разведки в 1920 г.[369] Подобных успехов у чекистов не было за весь период Гражданской войны.

    Вопреки логике военного строительства в мирных условиях — переходу Красной армии на военно-окружную систему, Ф. Дзержинский категорически высказался против создания соответствующих органов госбезопасности. «Никаких окружных особых отделов, — настаивал он в письме В. Манцеву. — Если нужно (подчеркнуто Ф. Дзержинским — А. З.), при окрвоенкоматах могут быть уполномоченные… Каждая губчека имеет там, где нужно, свой особый отдел»[370].

    Мы недаром так подробно рассматриваем данное письмо. Именно к концу 1920 г. у председателя ВЧК окончательно укрепилась мысль о ликвидации особых отделов либо, как минимум, о резком изменении их задач, сужении полномочий. Именно к этому он призывал В. Манцева, которого видел единственно возможным своим преемником в ВЧК, о чем прямо указал в анализируемом документе[371].

    В предыдущем параграфе уже говорилось о реформировании органов госбезопасности в начале 1922 г., когда постановлением ВЦИК от 6 февраля ВЧК упразднялась, а на ее базе создавалась новая государственная структура — ГПУ при НКВД РСФСР.

    В «Положении о ГПУ» указывалось, что, для осуществления возложенных на него задач, на местах образовывались губернские и областные отделы, а также «особые отделы ГПУ фронтов, военных округов и армий, особые отделения дивизий и охраны границ»[372]. Как видим, идеи Ф. Дзержинского не были поддержаны его тогдашними ближайшими соратниками. Проект Положения разрабатывали заместитель председателя ВЧК И. Уншлихт, начальник Секретно-оперативного управления В. Менжинский и его заместитель по Особому отделу Г. Ягода. Больше того, они настояли и на утверждении ВЦИКом «Положения об особых отделах Госполитуправления», в котором задача по борьбе с контрреволюцией ограничивалась рамками Красной армии и Флота, а вот выявление и пресечение шпионской деятельности распространялось на всю территорию страны, закрепляя тем самым за особыми отделами статус одного из главных (если не главного) подразделений ГПУ. Вопреки мнению Ф.Дзержинского предусматривались в Положении и особые отделы военных округов.

    Разработка и утверждение упомянутых выше важнейших для органов госбезопасности документов происходили во время отсутствия Ф. Дзержинского в Москве. Он в это время находился в Сибири и решал, конечно же, тоже важный продовольственный вопрос[373]. Изучая соответствующую литературу, опубликованные и еще хранящиеся в архивах материалы, мы не смогли найти хотя бы упоминание, что он телеграммами либо переговорами по прямому проводу хоть как-то пытался влиять на ход событий по проведению в жизнь своих идей в отношении особых отделов. В чем же дело? Ответом на этот вопрос может быть только одно: внутренне он уже переключился на решение экономических проблем, пытаясь инициировать соответствующие решения ЦК партии. Транспорт, продовольствие, состояние производства металлов, борьба со взяточничеством и т. д. все больше занимают его мысли и время. А перманентные стычки с наркоматом юстиции и внутриведомственная борьба, расхождения во взглядах с представителями чекистского ядра в лице И. Уншлихта, В. Менжинского и Г. Ягоды, психологическая усталость от необходимости личного принятия решений о самых жестких репрессивных мерах в годы войны и даже после ее окончания не способствовали его активной включенности в сферу деятельности госбезопасности. Ф. Дзержинский, по нашему мнению, в начале 20-х годов явно хотел снять с себя мундир «социалистического жандарма».

    Для этого была еще одна весомая причина. Отъезд Ф. Дзержинского в Сибирь в достаточно сложное для ВЧК время реформирования можно рассматривать как демарш. Ведь именно по вопросу о компетенции и статусе ВЧК он впервые начиная с Гражданской войны потерял безоговорочную поддержку В. Ленина. Вспомним упоминавшуюся ранее записку председателя СНК Л. Каменеву от 29 ноября 1921 г.: «Т. Каменев! Я ближе к Вам, чем к Дзержинскому. Советую Вам не уступать и внести в Политбюро. Тогда отстоим maximum из максимумов. На НКЮ возложим еще ответственность за недонесение Политбюро (или Совнаркому) директив и неправильностей ВЧК»[374].

    Эта записка имеет прямое отношение к рассмотрению проектов реорганизации ВЧК, представленных Ф. Дзержинским и членом Политбюро Л. Каменевым.

    С учетом вышесказанного, можно уверенно предположить, что параллельно изучался вопрос и о кандидатуре председателя ГПУ при НКВД. Наркомом внутренних дел с марта 1919 г. являлся Ф. Дзержинский, а в проекте постановления, представленного в Политбюро наркомом юстиции Д. Курским, предусматривалась возможность замещения должности председателя ГПУ специально назначаемым заместителем НКВД[375], и, вне всякого сомнения, этим должностным лицом мог стать И. Уншлихт, к тому времени реально участвовавший в подготовке и проведении реформы. Этот вопрос мог разрешиться на заседании Политбюро ЦК 2 февраля 1922 г., где подлежало утверждению положение о реорганизации ВЧК И. Уншлихт обратился к В. Ленину со специальным письмом, просил присутствия его на заседании. Однако, ввиду болезни, председатель СНК не смог принять участие в совещании и вообще уехал из Москвы до 9 марта[376].

    Известно, как В. Ленин тщательно прорабатывал даже второстепенные вопросы, связанные с Генуэзской конференцией, и торопил своих соратников реформировать ВЧК до ее начала. С учетом того факта, что Ф. Дзержинский для западного мира являлся символом «красного террора» и вообще репрессивной политики ВЧК, В. Ленин вполне мог стоять за замену его на И. Уншлихта в качестве преемника на посту председателя ВЧК, но уже в Государственном политическом управлении при НКВД. Болезнь В. Ленина не позволила ему присутствовать на ряде важных заседаний Политбюро, и достаточно близкие отношения И. Сталина и Л. Каменева с Ф. Дзержинским решили вопрос о назначении в пользу последнего.

    Наиболее активно велась борьба с особыми отделами на Украине. К тому были определенные основания: во-первых, во главе чекистских органов на Украине стоял ближайший соратник Председателя ВЧК и первый претендент на этот пост В. Манцев. Он однозначно придерживался мнения своего руководителя о целесообразности сворачивания деятельности особых отделов, значительного сужения их полномочий. Во-вторых, именно на Украине особые отделы работали наиболее результативно. Взять хотя бы успешную операцию «Д-39», в результате которой на советскую территорию удалось вывести опасного противника Советской власти — атамана Ю. Тютюника. В-третьих, особисты вместе с войсками активно участвовали в борьбе с бандитизмом, весьма широко распространенным на Украине. Отсюда и авторитет особых отделов как у командования войск, так и у местного партийно-советского аппарата. Возглавлял все особые отделы на Украине известный к тому времени чекист Е. Евдокимов, награжденный за свои оперативные успехи двумя орденами Красного Знамени.

    А чрезвычайные комиссии, прежде всего губернские, оставались как бы на втором месте, что не соответствовало общей стратегии развития органов госбезопасности при переходе от войны к миру.

    Нет сомнения, что губернские ЧК должны были занять доминирующее положение в общей системе местных органов госбезопасности. В этом мысль Ф. Дзержинского и В. Манцева являлась абсолютно правильной, однако методы и темпы ее реализации не учитывали во всей полноте особенностей переходного состояния страны и армии. Война закончилась, но сохранялась еще реальная угроза нового военного противостояния, новой агрессии извне. Особистские аппараты требовалось сохранить в полной готовности к немедленному реагированию на обострение обстановки. Кроме того, не следует сбрасывать со счетов психологические аспекты — привычку особистов к приоритетности их деятельности перед другими аппаратами, устоявшееся мнение о более высокой профессиональной компетентности, что во многом соответствовало действительности.

    В этом ключе объяснял ситуацию в организационной сфере один из руководителей ГПУ Украины и, что немаловажно, бывший особист И. Блат.

    Выступая в начале ноября 1922 г. на Первом Всеукраинском съезде руководителей особых органов, он развернул свою аргументацию и высказал следующие утверждения:

    1. В период Гражданской войны особые отделы боролись с контрреволюционными проявлениями и шпионажем не только в войсках, но и во фронтовом тылу. Передвигаясь с наступающими частями Красной армии, они входили в районы, где не было чекистских органов либо наспех созданные ЧК не могли развернуть свою работу. В таких условиях особые отделы делали упор на борьбу с активными контрреволюционными группами и агентурой, оставленной белыми спецслужбами в прифронтовой полосе. Применялся метод «хирургического отсечения враждебных элементов», репрессии, а над созданием агентурно-осведомительного аппарата никто не задумывался[377]. Аналогичная ситуация сохранилась и в период активной борьбы с бандитизмом.

    2. При переходе армии на казарменное положение, установление твердой дислокации и с учетом изменения тактики разведывательно-подрывной деятельности противника возникла насущная необходимость как можно более тесной увязки работы губернских ЧК и особых отделов, обслуживающих воинские части на территории губернии.

    По словам И. Блата, на практике их деятельность первоначально пошла по наиболее оптимальному пути — пути определения «старшего оперативного начальника» в той или иной губернии с правом давать задания всем органам ГПУ на курируемой им территории, а также контролировать ход их выполнения[378].

    Однако руководители губернских ЧК хорошо помнили свое подчиненное положение в период войны. Поэтому «гражданские органы ЧК начинают вести усиленную кампанию против гегемонии особых отделов». Эти настроения, как уже отмечалось, полностью разделял и поддерживал глава украинского ГПУ В. Манцев.

    Меры, принимаемые в отношении особистов, достаточно откровенно изложены в подписанном им отчете ГПУ Украины за первое полугодие 1922 г. В документе специально выделен подраздел «Вопрос о реорганизации особых отделов». Приведем один из фрагментов текста: «…B целях создания единого чекистского органа, с начала 1922 г. ВУЧК начинает борьбу за реорганизацию погранохраны, одновременно — за упразднение особых отделов округов и подчинение дивизионных особотделений непосредственно губотделам. ВЧК неоднократно отклоняла разрешение этого вопроса, считая его несвоевременным»[379].

    Обратим внимание на наиболее существенное в процитированном тексте. Во-первых, употреблен термин «борьба», что позволяет нам оценить степень накала страстей в конфликтной ситуации. Во-вторых, налицо радикализм в решении насущной организационной задачи — полной ликвидации особых отделов округов. Понятно, что авторы отчета даже не принимали во внимание абсолютно правильную увязку построения особых отделов с системой военного управления, в основе которой лежала жесткая вертикальная подчиненность. В-третьих, особые отделения дивизий предполагалось подчинить соответствующим губернским отделам ГПУ, хотя воинские части дивизий могли дислоцироваться на территории нескольких губерний, и это предопределяло распределение усилий особистов, совместную работу с несколькими губотделами. И, наконец, в-четвертых, чекистское руководство в Москве неоднократно отклоняло «новации» Украинского ГПУ. Персонально это были прежде всего В. Менжинский и Г. Ягода.

    Несмотря на это, В. Манцев и его единомышленники шаг за шагом реализовывали свои намерения. Примером этому могут служить результаты чистки кадрового состава чекистских органов Украины. Согласно данным, приведенным в указанном выше отчете, из особых отделов Харьковского и Киевского военных округов было уволено 863 сотрудника, а из 12 губернских чрезвычайных комиссий и 4 окружных транспортных органов суммарно 1315[380].

    Ф. Дзержинский был явно удовлетворен деятельностью B. Манцева и, опираясь на украинский опыт, продолжил «наступление» на особистов.

    6 мая 1922 г. он организует заседание членов Коллегии ГПУ и некоторых полномочных представителей ГПУ в регионах[381]. На повестку дня выносятся три вопроса: 1. О направлении дальнейшей работы ГПУ. Докладчик И. Уншлихт; 2. О материальном положении ГПУ. И снова докладчик И. Уншлихт; 3. О реорганизации Особых отделов. По данному вопросу выступал Ф. Дзержинский, и это следует подчеркнуть в русле исследуемой проблемы[382]. Ведь нет ничего важнее для первого лица любого ведомства, как определить перспективы и направления работы. Крайне важно это было в условиях начала реализации новой экономической политики и вызванных этим негативных явлений, среди которых «демобилизационные настроения», падение дисциплины и исполнительности, тяжелое материальное положение сотрудников и т. д.

    И в этой обстановке Ф. Дзержинский посчитал для себя наиболее важным выступить лишь по реорганизации особых отделов. При этом он не мог не отдавать себе отчета в том, что задуманная реорганизация неминуемо приведет к нарушению основополагающего, утвержденного высшим органом государственной власти нормативного акта — «Положения об особых отделах Госполитуправления».

    Что же произошло на заседании? Если по первым двум вопросам разброса мнений не наблюдалось и были выработаны конкретные решения, то по реорганизации особых отделов пришлось создать комиссию в составе В. Манцева, C. Мессинга (члена Коллегии ГПУ и руководителя полномочного представительства ГПУ в ЛВО) и Г. Ягоды.

    Создавать комиссию потребовалось из-за того, что при голосовании по вопросу о реорганизации особых отделов мнения присутствовавших разделились поровну. Это явствует из обнаруженного нами уникального для оценки ситуации и единственного в своем роде документа того времени. Секретарь Коллегии ГПУ Р. Езерская-Вольф, вопреки сложившемуся порядку фиксации решений, записала на отдельном листке результаты голосования, т. к. сама процедура голосования применялась крайне редко[383].

    Из записи Р. Езерской-Вольф следует, что за реорганизацию особых отделов по замыслу Ф. Дзержинского проголосовали следующие участники заседания: В. Манцев, И. Уншлихт, С. Мессинг, Т. Самсонов (начальник Секретного отдела), Н. Рославец (заместитель начальника Административно-организационного управления ГПУ Украины), Г. Благонравов (начальник транспортного отдела), М. Дейг (председатель Одесской ГубЧК) и С. Реденс (начальник Административно-организационного управления ГПУ). Итого — 8 человек. Причем двое из них не являлись ни членами Коллегии ГПУ, ни полномочными представителями в регионах (Н. Рославец и М. Дейг), а С. Реденс был родственником Ф. Дзержинского.

    Против реорганизации и, самое главное, резкого изменения задач особых отделов выступили: В. Менжинский (начальник Секретно-оперативного управления ГПУ и одновременно начальник Особого отдела), Г. Ягода (член Коллегии ГПУ и заместитель начальника Особого отдела), А. Артузов (второй заместитель начальника Особого отдела), И. Апетер (полномочный представитель ГПУ по Западному краю), Ф. Медведь (член Коллегии ГПУ, начальник Московского губотдела ГПУ), М. Трилиссер (начальник Иностранного отдела), В. Николаев (представитель НКВД) и С. Могилевский (полномочный представитель ГПУ в Закавказье). Как видно, оппонентами Ф.Дзержинского выступили и члены Коллегии, и большинство из присутствовавших на заседании полномочных представителей.

    Вполне естественно, что баланс (восемь против восьми) сломал непосредственный инициатор обсуждения вопроса — председатель ГПУ. При таком повороте дела ничего не оставалось, как создать комиссию.

    Ей вменили в обязанность, взяв за основу предложения Ф. Дзержинского, внести изменения в существовавшее Положение об особых отделах, избегая при этом допущения организационной ломки и расширения штатов[384].

    Уже исходя из состава комиссии можно было ожидать победы мнения председателя ГПУ, поскольку только Г. Ягода являлся сторонником сохранения дееспособных аппаратов госбезопасности в армии.

    Правда, на заседаниях комиссии с правом совещательного голоса присутствовали В. Менжинский, А. Артузов и И. Апетер[385].

    Очередное заседание Коллегии было назначено на 9 мая 1922 г. На нем состоялось принятие знакового, в плане обеспечения безопасности Красной армии и Флота, решения: разделить особый отдел в центре и особые отделы ГубЧК на два самостоятельных подразделения. Теперь борьба со шпионажем и контрреволюцией, в том числе и в военной среде, являлась задачей вновь созданного Контрразведывательного отдела, а выявление разного рода недостатков в жизнедеятельности войск, а также борьба с крупными хозяйственными преступлениями в Вооруженных силах оставались за Особым отделом ГПУ и его местными органами[386].

    Таким образом, особисты лишались права вести работу по линии шпионажа и вскрывать контрреволюционные проявления, что, по сути, всегда являлось основной чекистской деятельностью.

    Вместе с тем, те, кто трезво оценивал обстановку, понимали, что основным объектом разведывательно-подрывных усилий иностранных спецслужб и закордонных эмигрантских центров оставались Красная армия и Флот. Поэтому дебаты на Всеукраинском съезде особых органов закончились все же принятием итоговой резолюции, за которую участники проголосовали единогласно. В пункте первом говорилось: «Всемерно усилить осведомление в частях и учреждениях Красной армии с целью выявления контрреволюционной и шпионской работы, осуществляя разработку подобных дел в тесном контакте и под руководством КРО соответствующего Губотдела ГПУ»[387].

    Почти аналогичную резолюцию приняли и на съезде органов ГПУ Западного края[388].

    Все это говорит о надуманности некоторых решений майской Коллегии ГПУ, имевших в своей основе субъективистское и предвзятое отношение Ф. Дзержинского и некоторых его сторонников к особым отделам[389].

    Подводя итог, можно сказать, что реализация данной инициативы председателя ГПУ предопределила деградацию некогда стройной и эффективной в организационном, кадровом и деятельностном отношениях системы на несколько лет вперед.

    В целом правильное, вытекающее из оперативной обстановки решение о выделении Контрразведывательного отдела должно было привести лишь к двум последствиям для особых органов губернских чрезвычайных комиссий, которые, конечно же, являлись анахронизмом в общей организационной структуре и достались ВЧК от существовавшей в 1918 г. сети органов Военного контроля Полевого штаба РВСР. Во-первых, оперативное обслуживание всех воинских частей и учреждений могли обеспечить особые отделы округов, корпусов и дивизий. И, во-вторых, деятельность особых отделов могла и должна была сконцентрироваться именно на Вооруженных силах, будучи увязана с работой губернских ЧК с учетом особенностей обстановки в данном регионе. Не было необходимости превращать особые органы в нечто среднее между милицией, аппаратами рабоче-крестьянской инспекции и партийными комиссиями при политотделах.

    Совершенно справедливо утверждал начальник Административно-организационного управления ГПУ Украины И. Блат, что трения между особыми отделами и ГубЧК во многом можно было устранить введением института старшего оперативного начальника и отрегулировав потоки взаимоинформирования[390].

    Решение майского заседания Коллегии ГПУ было оформлено соответствующим приказом и развито в целом ряде других директив. Уже через неделю после заседания Коллегии был подписан приказ ГПУ № 77, согласно которому самостоятельные особые отделы военных округов, которые так беспокоили Ф. Дзержинского, ликвидировались. Они сливались с аппаратами полномочных представительств[391].

    Теперь или полпред ГПУ, или начальник секретно-оперативного управления становился по совместительству начальником особого отдела округа, если штаб его дислоцировался в одном населенном пункте с ПП ГПУ. Но на практике в полном объеме приказ реализовать не удалось. 24 июля 1922 г. приказом ГПУ № 148 самостоятельность сохранялась за Особым отделом Туркестанского фронта[392]. А в октябре того же года, в соответствии с приказом № 271 и с учетом ликвидации ПП ГПУ по Поволжью, воссоздавался Особый отдел Приволжского округа с центром в Самаре[393]. Судя по некоторым сохранившимся документам, действие приказа № 77 не распространили и на Особый отдел Московского военного округа[394]. Независимым органом остался и Особый отдел Черноморского флота.

    Сложнее было с особыми отделами корпусов и дивизий. Конфигурация их подчиненности зависела от ряда факторов, но прежде всего от места дислокации соответствующих органов военного управления. Особые отделы конных корпусов сохранили подчиненность ОО ГПУ.

    Так же как и в полномочных представительствах, в центральном аппарате для более тесной увязки работы двух отделов организационно был применен кадровый прием, определяемый в документах тех лет как «личная уния». На практике это означало, что помощник начальника Особого отдела Р. Пиляр был назначен по совместительству заместителем начальника КРО ГПУ. С 1925 г. аналогично решался вопрос и с Я. Ольским: будучи заместителем начальника ОО ГПУ, он стал и помощником руководителя контрразведывательного отдела[395].

    Оставшаяся после реорганизации часть Особого отдела состояла всего лишь из секретариата и двух отделений — информационного и регистрационного. К октябрю 1922 г. в структуре ОО ГПУ создали еще экономическое отделение для обслуживания военной промышленности и бюро по фильтрации прибывающих из-за границы репатриантов[396].

    В плане произошедших изменений интересно посмотреть на штаты Особого отдела в сравнении с другими основными подразделениями ГПУ. На середину октября 1922 г. в Особом отделе имелось по штату 56 сотрудников, в КРО — 173, в Секретном — 167, в Транспортном — 108 и в Иностранном — 97[397].

    Если в центральном аппарате скоординировать работу по военной линии удалось достаточно быстро, то иная обстановка сложилась на местах. Стройная система подчиненности была разрушена, и в связи с этим возникали многочисленные трения и серьезные конфликты. Все это самым непосредственным образом сказывалось на оперативном обеспечении воинских частей и учреждений.

    Сложившаяся ситуация не раз обсуждалась на заседаниях Коллегии ГПУ во второй половине 1922 г. В итоге члены Коллегии приняли решение провести в конце года Первый съезд полномочных представителей ГПУ и начальников губернских отделов.

    В циркулярной шифровке от 17 ноября указывалось, что основными на съезде будут два вопроса: 1. Подведение итогов работы за год и задачи на новый период; 2. Организационные проблемы. Специально выделялся вопрос об особых отделах, их работе в Красной армии, организационном строении в регионах, где нет полномочных представительств, взаимоотношениях между особыми отделениями губернских отделов с одной стороны, корпусными и дивизионными — с другой[398].

    Всем полномочным представительствам предлагалось до съезда собрать совещания начальников секретно-оперативных частей для выработки конкретных предложений. А когда в ГПУ получили отчеты о совещаниях, то сочли за лучшее отменить съезд. Разброс мнений на местах, прежде всего об особых отделах, был достаточно велик, и даже звучала резкая критика в адрес руководства ГПУ по поводу непродуманной реорганизации. Характерны в этом отношении выступления участников съезда — начальников СОЧ и особых отделов полномочного представительства по Западному краю.

    Начальник Витебского губотдела В. Даубе, к примеру, настаивал на ликвидации в полномочных представительствах всех линейных отделов, считая их ненужной надстройкой, а в губотделах — особых отделений, предлагая передать их объекты оперативного обслуживания особым отделениям дивизий и корпусов. Его поддержал председатель ГПУ Белоруссии Я. Ольский. Он, в свою очередь, предложил проводить окружное (т. е. на территории ПП ГПУ) объединение работы только по военной линии[399].

    В. Даубе как имевший значительный опыт руководящей работы в особых отделах в годы Гражданской войны и сразу после нее, предложил возвратиться к существовавшей ранее системе подчиненности особых отделов с привязкой к системе военного управления. Он вновь заявил о необходимости ликвидации особых органов губернских отделов, оставив в КРО уполномоченного по военным делам[400].

    Жесточайшей критике подверглось непомерно разросшееся «бумаготворчество» центрального аппарата и особого отдела в частности.

    Была вообще поставлена под сомнение целесообразность решения, принятого в мае 1922 г. на заседании Коллегии, об изменении задач особых органов и системы их построения. Все это нашло свое отражение в принятой итоговой резолюции[401].

    В более спокойной обстановке, однако в аналогичном ключе, прошел и Первый Всеукраинский съезд особых органов. Это был недвусмысленный сигнал для Центра, ведь на Украине и в Западном крае дислоцировались самые боеспособные части Красной армии, а симптомы подготовки новой агрессии противника именно на Западе проявлялись с завидной регулярностью. Исходя из этого, особые отделы здесь должны были пребывать в дееспособном состоянии и работать самостоятельно в случае передвижения войск.

    Несмотря на эти обстоятельства, позиция Ф. Дзержинского оставалась неизменной.

    В августе 1923 г. начальник Особого отдела ГПУ Г. Ягода разработал и представил на рассмотрение заместителю председателя ГПУ И. Уншлихту проект приказа об объединении в центре и на местах особых и контрразведывательных отделов.

    Зампред ГПУ, зная мнение Ф. Дзержинского на сей счет, направил проект на визу своему руководителю 18 августа. Ответ последовал незамедлительно, в этот же день. Руководитель органов госбезопасности наложил на документ следующую резолюцию: «Я не могу согласиться с настоящим приказом. Он фактически упразднил бы КРО и снова объединил его с Особым отделом. Во всяком случае проводить такую реформу без обсуждения в Коллегии и со мной, путем заготовки приказа считаю неправильным. Со стороны т. Ягоды это похоже на контрабанду. Вступительная часть приказа мне кажется панической»[402].

    Такая реакция председателя ГПУ (и по содержанию, и по быстроте ответа), вполне вероятные «вызовы на ковер» Г. Ягоды и И. Уншлихта привели к осложнению отношений последнего и с Ф. Дзержинским и с Г. Ягодой. В итоге, он принял решение вообще уйти из органов госбезопасности. Фактический руководитель всей оперативной и административной работы ВЧК — ГПУ с 1921 г. в конце августа 1923 г. перешел на службу в военное ведомство и первоначально занял пост начальника управления снабжения РККА[403].

    Нерешенность вопросов в области дальнейшего строительства системы особых отделов провоцировала снижение ее работоспособности, приводила к ненужным трениям с другими аппаратами ГПУ на местах.

    Обстановка в организационной сфере еще более обострилась в связи с масштабным переходом Красной армии на территориально-милиционную систему. К началу марта 1923 г. из 49 стрелковых дивизий РККА уже 10 были территориальными. И этот процесс набирал скорость[404].

    Вставал вопрос: каким образом и какой орган ГПУ будет оперативно обслуживать тердивизии и районы их формирования. Ведь подавляющую часть личного состава (рядовых и младших командиров) составляли так называемые «переменники», которые лишь на два месяца в году привлекались на военные сборы, а в остальное время работали по месту проживания. Интересы особых отделов и территориальных органов еще более переплетались. Работая по переменникам, особисты неминуемо вторгались в зону ответственности губернских отделов ГПУ, их информационных, контрразведывательных и секретных отделов.

    Очередная попытка решить назревшие проблемы была предпринята на состоявшемся в январе 1925 г. Втором Всесоюзном съезде начальников особых отделов.

    Как мы знаем, между двумя съездами прошло пять лет, и работа особых органов ГПУ претерпела значительные изменения. Изменилась и ситуация в организационной сфере. Обиды особистов, вызванные отсутствием должной реакции центра на те сложности, которые возникли в вопросах подчиненности, координации, взаимоинформирования между различными органами госбезопасности на местах, выплеснулись еще до начала первого заседания. Многие из собравшихся не верили в возможность реализации на практике проектов резолюций съезда, не надеялись на поддержку руководства ОГПУ. И мрачные прогнозы, казалось, начинали сбываться. Уже в первый день съезда перед руководящими сотрудниками особых отделов выступил Ф. Дзержинский. Он, как и положено основному докладчику, остановился на обстановке в стране и в мире, условиях, в которых происходит реформирование Красной армии и Флота. Говоря об очередных задачах особых отделов, председатель ОГПУ вновь констатировал, что нужно «постоянно наблюдать, постоянно следить, постоянно принимать соответствующие меры, постоянно помогать командованию армии и делать ее более классовой и состоящей из середняцких, бедняцких крестьянских масс»[405]. Ни о какой борьбе со шпионажем и контрреволюционными проявлениями в войсках он не упомянул.

    Чтобы упредить критические выступления, слово взял заместитель председателя и начальник особого отдела Г. Ягода. «На многих наших товарищей, — сказал он, — часто сильно действует то, якобы пониженное политическое значение Особого отдела… которое сейчас наблюдается… Я думаю, что это глубокая ошибка…»[406] Далее Г. Ягода призвал сидящих в зале не использовать трибуну съезда для полемики. Более того, ссылаясь на предшествующие беседы с некоторыми делегатами, он в категорической форме отверг крайние точки зрения: во-первых, вывести особые отделы из системы органов ОГПУ и передать в военное ведомство; во-вторых, вернуть особистам тот статус, который они имели до майского (1922) решения Коллегии, вновь слить ОО и КРО ОГПУ и их местные аппараты[407]. После такого заявления ни один из участников съезда не решился отстаивать свою позицию в организационных вопросах.

    Однако вообще не замечать критического настроя собравшихся было нельзя. Поэтому докладчику по оперативным вопросам, заместителю начальника ОО ОГПУ Р. Пиляру пришлось отметить некоторые ошибки в организационном строительстве и определении задач особых отделов, что в итоге привело к атрофированию оперативной работы и она стала поверхностной[408].

    Допущенные перегибы Р. Пиляр объяснил реакцией на доминирующую роль особых отделов в годы Гражданской войны и некоторое время после ее окончания. Он признал, что лишение особых отделов оперативных функций, права действовать в области борьбы со шпионажем и антисоветскими элементами в армии и на флоте, децентрализация системы особых органов являлись ошибочными мерами. Для исправления ситуации Р. Пиляр не предлагал вновь все кардинально изменить, но призывал принять все меры к увязке работы особых отделов с контрразведывательными, экономическими и секретными подразделениями территориальных органов, «с работой по контрреволюции и шпионажу»[409].

    Докладчик согласился с необходимостью большего учета изменений в структуре РККА и нового территориально-административного деления.

    По организационным вопросам высказался и помощник начальника ОО ОГПУ Л. Залин. Он настаивал на том, что начальником особого отдела территориальной дивизии должен быть начальник губернского отдела ОГПУ. Но это в случае, если все части дивизии дислоцируются и комплектуются на территории одной губернии. Правда, Л. Залин подчеркнул огромную загруженность начальника губотдела и опасность, в связи с этим, того, что будет уделяться недостаточно внимания работе в войсках. Кроме того, многие руководители территориальных органов не знали специфики армейской среды, не обладали необходимым минимумом военных знаний[410].

    В конце работы съезда, 28 января 1925 г., была принята специальная резолюция по организационным вопросам, основанная на предложениях выступавших. Наиболее важными являлись следующие пункты резолюции.

    1. Особотделения и военные группы губотделов ОГПУ вливаются в особые отделения кадровых частей Красной армии.

    2. Особые органы кадровых частей подчиняются особотделам военных округов. Начальниками последних могут быть и руководители губотделов, однако только во внутренних, но не в приграничных военных округах и при условии, что штаб округа дислоцируется в соответствующем губернском городе.

    3. Особые отделения конных корпусов и дивизий подчиняются только начальнику военно-окружного аппарата ОО ОГПУ.

    4. Особые отделения стрелковых корпусов наделяются правом давать оперативные директивы и инспектировать дивизионные аппараты[411].

    Серьезные итоговые документы удалось принять и по вопросу о компетенции и задачах особых органов.

    Таким образом, можно констатировать, что Второй Всесоюзный съезд особых отделов ОГПУ, приняв соответствующие резолюции, устранил многие недостатки в организационном строительстве и оперативной деятельности, порожденные майским (1922) решением Коллегии ГПУ. Практика не подтвердила казавшуюся тогда эффективной линию его сторонников. Победе здравого смысла, безусловно, способствовали и некоторые субъективные обстоятельства. Сюда, прежде всего, можно отнести невероятную загруженность председателя ОГПУ одновременной работой в качестве руководителя ВСНХ и транспортного наркомата. В. Манцев, ближайший сторонник Ф. Дзержинского во всех вопросах, включая и организационный, уже в сентябре 1923 г. ушел из органов госбезопасности сначала в наркомат РКИ, а затем в ВСНХ[412].

    Следующей вехой в совершенствовании системы органов госбезопасности, действовавших в военной сфере, стал сентябрь 1930 г., когда состоялось объединение Особого и Контрразведывательного отделов ОГПУ и их местных аппаратов.

    Такое решение принималось не в одночасье. Поиск лучшего организационного решения, адекватного изменившейся к концу 20-х годов обстановке, начался еще в 1927 г.

    Инициатором «объединительных» усилий стал заместитель председателя ОГПУ и начальник его Особого отдела Г. Ягода. За его подписью всем полномочным представителям ОГПУ в регионах, председателям ГПУ Украины, Крыма и Закавказья, а также в окружные особые отделы была направлена специальная директива с требованиями представить в Москву свои предложения и проекты штатов. В развитие данного документа начальник КРО ОГПУ А. Артузов разослал в пятнадцать адресов указание. Оно содержало важные целевые установки, а именно: объединение не должно быть механическим; итогом объединения должно стать устранение параллелизма в работе КРО и ОО; следует избегать резких организационных перестроек, могущих привести к ослаблению отлаженной деятельности[413].

    По замыслу Г. Ягоды, объединенный орган должен был решать в армейской среде следующие задачи: 1. Отслеживать настроения войск, уровень дисциплины, недостатки в хозяйственных и мобилизационных вопросах; 2. Вскрывать контрреволюционные группировки, и прежде всего среди комсостава, состоящего на службе и в запасе; 3. Бороться со шпионажем и диверсиями[414].

    К сожалению, нам не удалось обнаружить документов, объясняющих, почему столь насущное предложение по объединению не было реализовано в течение еще трех лет. Частичное объяснение данному факту дает текст докладной записки заместителя начальника Административно-организационного управления ОГПУ А. Шанина, направленной В. Менжинскому. Автор доклада утверждал, что с мест поступили предложения, влекущие увеличение штатной численности и фонда оплаты труда (с 551 000 рублей до 646 000 — по центральному аппарату). Начальников отделений объединенного Особого отдела предлагалось приравнять к 12 разряду, чему соответствовали три ромба на петлицах. По мнению А. Шанина, на этой почве мог возникнуть антагонизм с другими отделами, где и оклады и звания оказывались ниже[415].

    Вполне возможно, что в связи с резким обострением международной обстановки, которое в исторической литературе называют «военной опасностью 1927 года», неосуществимыми стали планы по увеличению бюджета ОГПУ. Приоритетными вновь оказались вопросы укрепления РККА и военной промышленности.

    Реально процесс объединения пошел лишь в 1930 г., когда обстановка вновь накалилась, но теперь уже по внутренним причинам: началась форсированная коллективизация, сопровождавшаяся огромным всплеском террористической деятельности в сельских районах и реальной угрозой крестьянских восстаний. Все это оценивалось руководством большевистской партии как обострение классовой борьбы. А с внутренним врагом призваны были «разбираться» прежде всего органы государственной безопасности.

    Выводы из анализа складывающейся ситуации нашли свое отражение в приказе ОГПУ № 251/119 от 9 августа 1930 г. В нем содержались категорические требования ко всем полномочным представителям в регионах и начальникам особых органов военных округов следить за тем, чтобы особистам не только не запрещалось работать по линии выявления вне «казармы» связей военнослужащих, подозреваемых в шпионской или контрреволюционной деятельности, но и требовать этого от особых органов всех уровней. Этим органам впредь разрешалось самостоятельно вести разработки по шпионажу и антисоветским проявлениям в районах комплектования территориальных частей[416].

    11 августа 1930 г. за подписью председателя ОГПУ В. Менжинского во все полномочные представительства было передано по телеграфу специальное распоряжение. В нем указывалось: «В настоящий период обострения классовой борьбы и надвигающейся опасности войны внутренняя и зарубежная контрреволюция основную ставку делает на проникновение в армию. Это требует перегруппировки сил»[417]. По мнению В. Менжинского, с большей эффективностью обеспечить безопасность РККА сможет только объединенный аппарат, включающий в себя подразделения Особого, Контрразведывательного и Восточного отделов ОГПУ. «Вопрос о слиянии… сверху донизу, — указывал он, — и создание единого мощного аппарата требует немедленного разрешения». Полномочным представителям давалось всего две недели для представления в ОГПУ подробных соображений и проработанных проектов штатов.

    В указании излагались не просто ориентиры для предложений, а фактически предрешалось, каковой должна быть новая система. Местным начальникам реально оставалось право уточнить в своих докладах лишь некоторые детали.

    Рассмотрим подробнее, чего требовал В. Менжинский. Во-первых, сохранить аппараты особых отделов дивизий, укрепить их в кадровом отношении, добиться возможности автономного функционирования аппаратов в случае изменения дислокации дивизий. Во-вторых, объединенный орган (ОО — КРО) полномочных представительств усилить за счет других подразделений в районах, насыщенных бандитскими, повстанческими и белогвардейскими элементами и в важнейших политических и промышленных центрах.

    В объединенном аппарате планировалось иметь четыре группы: а) по общему освещению армии; б) по технике и вооружению; в) по контрреволюции в армии и вне ее; г) по шпионажу в армии и вне ее[418].

    Тот факт, что В. Менжинский форсировал процесс объединения, ставил своим подчиненным сжатые сроки, и все это при отсутствии в Москве своих главных помощников — заместителя председателя Г. Ягоды и начальника Секретно-оперативного управления Е. Евдокимова, говорит о полученном им указании Политбюро ЦК ВКП(б) и лично И. Сталина. Чем-то другим объяснить такую спешку нельзя. Время подачи окончательных предложений, определенное В. Менжинским (25 августа), совпадает с датой заседания Политбюро. В повестке дня указанного совещания значился «вопрос ОГПУ»[419].

    Политбюро утвердило предложения ранее созданной комиссии об увеличении контингента сотрудников ОГПУ на 3165 единиц, а также внутренних и пограничных войск ОГПУ на 6 тысяч человек. Соответственно, увеличивалась и смета органов госбезопасности.

    Приказ ОГПУ о слиянии Особого, Контрразведывательного и Восточного отделов был выпущен 10 сентября 1930 г.[420]

    Как это обычно бывает на практике, внедрение новаций не проходит без шероховатостей, требует неких разъяснений и детализации. Поэтому в ноябре 1930 г. ОГПУ указало местным органам, что по вопросам политико-боевого состояния войск, борьбы с вредительством и бесхозяйственностью в армии особые отделы ПП ОГПУ подчиняются особым отделам соответствующих военных округов и что все материалы по этим вопросам концентрируются в последних для реализации через командование округа. Кроме того, отныне особые отделы округов и полномочных представительств подчиняются непосредственно ОО ОГПУ. Только в центре могли решаться и вопросы перемещения руководящих кадров[421].

    Таким образом, можно констатировать де-юре и де-факто восстановление единой системы органов госбезопасности, работающих в военной среде к началу 1930-х годов. Особым отделам уже не просто разрешалось, а вменялось в обязанность заниматься основным чекистским трудом — борьбой со шпионажем и контрреволюционными проявлениями, не ограничивая свои разработки территорией воинских частей и учреждений. Процесс организационных исканий, продлившийся более восьми лет, в основном завершился. При этом нельзя не упомянуть, что определение роли и места особых органов в едином организме ГПУ — ОГПУ затруднялось наличием субъективных взглядов некоторых руководящих работников, включая и Ф. Дзержинского.

    В последние три года исследуемого нами периода никаких серьезных изменений система особых отделов не претерпела. Отметим лишь достаточно важное постановление Президиума ЦИК СССР от 17 сентября 1931 г., согласно которому Реввоенсовет был лишен права давать Особому отделу ОГПУ задания и контролировать их исполнение[422].

    10 июля 1934 г. Центральный исполнительный комитет СССР, основываясь на решении Политбюро ЦК ВКП(б), создал на базе ОГПУ Народный комиссариат внутренних дел. Структура ядра НКВД — Главного управления государственной безопасности — первоначально мало чем отличалась от ОГПУ. Самостоятельным оперативным подразделением ГУГБ НКВД СССР остался Особый отдел, функции которого не изменились[423].

    Подытоживая изложенное в данном параграфе, можно сделать следующие выводы.

    1. К концу Гражданской войны особые отделы подошли достаточно организованной системой с богатым опытом борьбы со шпионажем и контрреволюционными проявлениями не только в войсках, но и во фронтовых тыловых районах. Согласно «Положению об особых отделах» они, единственные в структуре ВЧК, призваны были вести контрразведывательную работу на всей территории страны. В рамках особых отделов зародилась внешнеполитическая разведка органов госбезопасности.

    2. В период перехода от войны к миру (конец 1920–1922 гг.) существенно меняется роль Красной армии. Лозунг «все для фронта, все для победы» становится неактуальным. Относительная устойчивость дислокации войск в корне меняет поле деятельности особых отделов — они все больше и больше сосредотачиваются на работе именно в армейской среде. Однако это происходит не сразу. В связи с этим по ряду направлений деятельности возникает параллелизм с территориальными органами в лице губернских чрезвычайных комиссий. Последние выдвигаются на первый план, особенно в условиях новой экономической политики.

    3. Для устранения параллелизма руководство ВЧК, а затем ГПУ принимает необходимые меры. Однако темп и антиособистская направленность этих мер, подкрепляемая субъективными представлениями Ф. Дзержинского и небольшой группы его сторонников в руководстве органов госбезопасности, приводят к серьезным издержкам. В результате майского (1922) решения Коллегии ГПУ особые отделы превращаются в нечто среднее между органами милиции и аппаратом наркомата РКИ. Лишенные права заниматься борьбой со шпионажем и контрреволюцией, проводить задержания, аресты и следственные действия, особые отделы деградируют как чекистские органы. Из них уходят лучшие кадры. Раздаются голоса о нецелесообразности существования особых отделов как таковых.

    4. Однако практика показала полную абсурдность ликвидации стройной системы особых отделов и сужения их полномочий. Ведь РККА была и оставалась основным объектом разведывательно-подрывной деятельности противника. Уже к 1927 г. это было осознано, и предпринимались попытки изменить ситуацию. Причем эти попытки стали возможны только после смерти Ф. Дзержинского и назначения председателем ОГПУ В. Менжинского.

    5. Затянувшаяся организационная реформа особых органов была завершена в основных своих чертах в сентябре 1930 г., когда Особый, Контрразведывательный и Восточный отделы ОГПУ объединились в единый Особый отдел. Систему особых отделов на местах вновь увязали с системой военного управления: дивизионные аппараты подчинили корпусным, а последние — окружным особым отделам. Особые органы полномочных представительств обязывались всю добытую информацию, связанную с боеготовностью войск, незамедлительно передавать в окружные отделы.

    6. С начала 1930-х годов и позднее система особых отделов оставалась жестко централизованной и видоизменялась лишь в связи с дальнейшим организационным строительством РККА и Флота.

    Одним из основных инициаторов идей и проводником практических действий по воссозданию стройной системы органов ГПУ — ОГПУ, обеспечивавших безопасность Вооруженных сил, являлся Г. Ягода. И надо отдать ему должное в этом отношении.

    § 4. Кадровый потенциал особых отделов

    В годы Гражданской войны основным объектом внимания партийно-государственного руководства страны была армия и все, что было связано с достижением победы на фронте. Это, безусловно, сказалось и на приоритетах в работе органов государственной безопасности. Значительные организационные и кадровые усилия Коллегии и Президиума ВЧК фокусировались на особых отделах в действующих частях Красной армии и в губерниях. Лучшие чекистские кадры направлялись на работу в особые органы, неоднократно проводились мобилизации, как по линии ВЧК, так и по линии партийных комитетов. В одном из приказов ВЧК прямо говорилось, что «лучшие партийные товарищи должны быть переброшены для усиления аппаратов особых отделов армии»[424]. И это требование реализовывалось в полном объеме.

    К концу 1920 г. в системе особых отделов работали такие известные чекисты, как В. Менжинский, Г. Ягода, Е. Евдокимов, И. Апетер, В. Панкратов, И. Воронцов, Н. Быстрых, Г. Русанов, Ф. Медведь, Я. Ольский и многие другие. Длительная работа в армейской среде позволила им хорошо изучить жизнедеятельность войск, установить хорошие служебные и, что немаловажно, личные отношения с военными деятелями фронтового и армейского звена, руководителями революционных военных советов, политработниками.

    Однако послевоенное сокращение армии и ее реорганизация с одной стороны и необходимость укрепления территориальных органов госбезопасности, включая полномочные представительства ВЧК, с другой, привели к тому, что многие опытные особистские руководители были перемещены по службе и впоследствии к особым органам прямого отношения не имели.

    Если с крупными руководителями проблем почти не возникало, то, к сожалению, этого нельзя сказать о других категориях личного состава особых отделов. За годы войны в военно-чекистские органы принимались на работу отнюдь не только мобилизованные в партийном порядке большевики — выходцы из рабочей среды. Социальный, национальный и партийный состав особых отделов был достаточно пестрым.

    К сожалению, точной цифры, отражающей количество личного состава особых отделов ВЧК к концу 1920 — началу 1921 гг., отыскать в архивах не удалось. Известно лишь, что существовало 4 фронтовых отдела, 16 армейских, 57 дивизионных, 31 контрольный пункт, 36 особых постов и 27 особых бюро и столов. Кроме того, функционировали 30 особых отделов губернских ЧК и 11 контрольно-пропускных пунктов[425].

    По данным Административно-организационного управления ВЧК на 12 февраля 1921 г., общая численность сотрудников особых органов (без учета личного состава ОО губернских ЧК) составляла 9745 человек[426].

    При подготовке сводного отчета ВЧК в конце 1921 г. использовались статистические данные, полученные лишь от 29 особых органов. Какая же картина создается на основе приводимых сведений?

    1. Общее количество членов большевистской партии — 4449. Из них с дореволюционным стажем — 575 сотрудников. Подавляющее большинство (2959) вступили в партию в годы Гражданской войны. Кроме того, имелось 563 кандидата в члены партии и 118 комсомольцев[427].

    2. Из общего количества сотрудников 404 особиста пришли на работу в ВЧК в 1918 г., 1236 — в 1919 г., однако основная масса имела чекистский стаж 1–2 года (7576 человек).

    3. По образовательному уровню выделялось пять позиций: имеющие высшее образование — 174 (1,9 %); среднее — 2262 (24,5 %); начальное — 6104 (66,2 %); домашнее — 564 (6,1 %); неграмотных — 112 (1,2 %).

    Оценивая личный состав особых отделов по указанным выше позициям, можно утверждать, что показатели у них выше, чем у сотрудников губернских чрезвычайных комиссий[428].

    Однако принадлежность к правящей партии, уровень образования и чекистский стаж не являлись гарантией добросовестного отношения к труду, соблюдения законов и подзаконных актов при исполнении обязанностей, высоких нравственных устоев и т. д.

    Поэтому как только закончилась Гражданская война и началось сокращение армии, а следовательно и особых органов, встал вопрос об аттестации сотрудников и чистке их рядов. Впрочем, этой процедуре были подвергнуты все без исключения работники органов госбезопасности.

    В начале декабря 1921 г. заместитель председателя ВЧК И. Уншлихт подписал приказ № 406 об организации чистки чекистских рядов. На самотек этот процесс пустить было нельзя, поэтому к приказу прилагалась достаточно подробная «Инструкция по проверке и аттестации сотрудников органов ВЧК»[429].

    «Важнейшая задача аттестации и учета сотрудников особых отделов, — говорилось в документе, — это сделать отбор преданнейших партии, стойких сознательных работников и выкинуть весь негодный шкурнический элемент, непригодный для работы в органах ВЧК».[430]

    Перед началом масштабной аттестации и чистки всем руководителям органов на местах предлагалось завести на каждого сотрудника послужные списки, о чем в обстановке войны зачастую забывали. От чекистов требовалось собственноручно написать автобиографию, где необходимо было указать не только места службы и должности в системе органов госбезопасности, но и такие подробности, как, например, участие в расстрелах. Отдельно полагалось подготовить отчет о личном вкладе в разного рода операции с указанием вышестоящих товарищей, которые могли бы это подтвердить.

    Аттестационные комиссии обязывались оценивать сотрудников по следующим позициям: 1) работоспособность; 2) качества нервной системы и характера; 3) политическая подготовка; 4) принадлежность ранее к другим партиям; 5) чекистские способности, в какой работе наиболее эффективно себя проявляет; 6) заслуги в чекистской деятельности; 7) отношение к сослуживцам и т. д.

    Для особистов был введен специальный пункт — «Взаимоотношения с РВС на фронте (натянутое, хорошее), имеет ли заслуги, награды от РВСР или за какие-нибудь пороки удален по требованию РВС»[431].

    Судя по тексту Инструкции, руководство ВЧК делало упор именно на аттестацию особистов. Такой вывод подкрепляется и соответствующими документами Президиума ВЧК Так, на его заседании 27 октября 1921 г. был специально заслушан заместитель начальника Особого отдела ВЧК А. Артузов. По результатам доклада Президиум поручил ему разработать проект инструкции по аттестации и проверке сотрудников особых органов, который следовало увязать с подготовкой мобилизационного плана по линии ВЧК на случай развертывания РККА для отражения возможной агрессии[432].

    Поскольку данное заседание Президиума ВЧК состоялось более чем за месяц до появления приказа № 406, то можно с полной уверенностью сказать, что автором представленной им инструкции также являлся А. Артузов. Он же был назначен и председателем Центральной аттестационной комиссии не только по особым отделам, но и всей ВЧК.

    Появление приказа и предпринятые на его основе организационные мероприятия нельзя рассматривать в отрыве от чистки рядов большевистской партии, проводимой по всей стране уже с конца июля 1921 г.[433] Ход чистки обсуждался на заседаниях Политбюро ЦК РКП(б). Вероятно, именно оттуда последовало указание Центральной проверочной комиссии разработать и направить на места постановление «О проверке сотрудников ЧК». Оно обязывало партийные комитеты при проведении чистки коммунистов — сотрудников чрезвычайных комиссий учитывать особенности их работы[434].

    Несмотря на разъяснения, партийная чистка на практике стала превращаться в избиение сотрудников госбезопасности. Накопившиеся противоречия и конфликты между местными партийными вождями и чекистами выплеснулись наружу и вылились в массовое исключение последних из РКП(б).

    В аппарате ВЧК с тревогой следили за происходящим. Показательно в этом плане письмо начальника Административно-организационного управления и одновременно заместителя начальника Секретно-оперативного управления Г. Ягоды. 8 октября 1921 г. он проинформировал руководство ВЧК и основных отделов, что «органы ВЧК накануне катастрофы ввиду громадного процента исключения из партии, главным образом, ответственных работников, как то: начальников секретных и особых отделов…»[435]. В Новгороде, Пскове, Астрахани из партии исключили целиком всю коллегию губернских ЧК Работа там совершенно остановилась. «Работник ЧК, — прозорливо утверждал Г. Ягода, — это жертва нашей партии, жертва революции… Куда он пойдет, что будет делать среди обывателей „проклятый“ человек, среди коммунистов „отверженец“?»[436] Г. Ягода предлагал своим коллегам тщательно обсудить сложившееся положение, разработать меры в виде проектов приказов, записок в ЦК РКП(б) и принять эти документы на заседании Президиума ВЧК.

    На основании изложенного становится очевидна причинно-следственная связь между письмом Г. Ягоды и изданием приказа № 406 с соответствующей инструкцией. Делая акцент на аттестации, на характеристике заслуг в оперативной, следственной и иной чекистской работе, а следовательно, на полезности для государства, руководители ВЧК защищались от предвзятого отношения «партийных чистильщиков». Однако это вовсе не означало, что избавляться от «примазавшихся» и корыстных элементов было не нужно. Чекистская аттестация охватывала всех сотрудников, вне зависимости от того, состоят ли они в большевистской партии или нет.

    Как мы уже отмечали, приказом предусматривалось проверить и аттестовать в первую очередь сотрудников особых отделов. Из органов предписывалось «беспощадно удалять: а) неработоспособных сотрудников; б) нарушающих чекистскую дисциплину и конспирацию; в) привлекавшихся к ответственности и присужденных к наказанию за преступления; г) бывших жандармов, полицейских и т. п. лиц, внушающих малейшее сомнение со стороны своего прошлого»[437].

    Не забыли руководители ВЧК и про сотрудников Центрального аппарата. В развитие приказа № 406 и ряда других решений был издан новый приказ, теперь уже ГПУ № 107 от 17 июня 1922 г., которым объявлялось о создании подкомиссии по аттестации и проверке личного состава всех подразделений и вновь назначаемых в Москву работников[438].

    Аттестация и чистка сотрудников особых отделов, проводимая на фоне сокращения Красной армии, привела к следующему результату: во фронтовых и военно-окружных аппаратах из почти десяти тысяч человек осталось на службе всего 720[439].

    Приводя эти шокирующие цифры, считаем необходимым прояснить следующее. Как уже говорилось выше, в мае 1922 г. Коллегия ГПУ приняла решение разделить особые отделы на две части. Сохранялись особые отделы для обслуживания войсковых частей и учреждений с точки зрения выявления «ненормальностей» в функционировании военного организма. Из подразделений, которые вели «линейную» работу, т. е. боролись с подрывной деятельностью иностранных разведок и с антисоветскими белогвардейскими организациями, создавался Контрразведывательный отдел ГПУ и соответствующие отделы в составе Полномочных представительств и губернских аппаратов. Непосредственно в особых отделах осталось меньше половины прежнего количества сотрудников.

    Как все это сказалось на кадровом составе особых отделов, хорошо видно из материалов съезда их руководителей на Украине и совещания начальников губотделов ГПУ Западного края, проведенных в ноябре 1922 г.

    Председатель ГПУ Украины В. Манцев, давний противник самостоятельности особых органов, вынужден был признать: «В настоящий момент тяжелое экономическое состояние особорганов и некоторое разочарование в связи с временной уступкой многих позиций заставляет некоторых товарищей уходить из особых отделов, считая их реорганизацию — ликвидацией»[440]. Начальник Особого отдела 7-го стрелкового корпуса Любомирский заявил, что в его аппарате осталось всего 12 человек, а лучшие работники окружного Особого отдела были отозваны ГПУ Украины. Особый отдел оказался настолько сжат, что «даже случайная потеря одного — двух сотрудников ставит дело в тяжелое состояние». В количественном отношении несколько в лучшем положении оказался Особый отдел 6-го стрелкового корпуса. Однако, как отметил в своем выступлении его начальник Радецкий, из 61 сотрудника лишь двоих можно считать высококвалифицированными, а остальные не имели опыта работы и хотя бы среднего образования[441]. Аналогичную картину нарисовали все без исключения выступающие.

    Итак, особые отделы в 1922 г. не только сократили количественно, значительно урезав их штатные расписания, но и перебросили лучших оперативных работников и руководителей на укомплектование контрразведывательных подразделений территориальных органов. Начальник Особого отдела ГПУ Украины Е. Евдокимов, к примеру, возглавил Полномочное представительство на Правобережье Украины; В. Даубе, руководивший армейскими и фронтовыми особыми отделами, был назначен начальником Витебского губотдела; Я. Ольский стал председателем ГПУ Белоруссии. Ведущие сотрудники Особого отдела ГПУ (А. Артузов, Р. Пиляр, С. Пузицкий, И. Сосновский, Н. Демиденко и др.) составили ядро Контрразведывательного отдела и прославили его проведением ряда успешных операций, таких как «Трест», «Синдикат-2», «Центр действия» и других.

    Показателен и тот факт, что в январе 1925 года, на II Всесоюзном съезде особых отделов, из 53 присутствующих делегатов только 11 в годы Гражданской войны и до реорганизации 1922 г. занимали должности начальников особых отделов дивизий, армий и фронтов[442].

    Таким образом, преемственность нарушилась, и обучать молодых сотрудников особистскому мастерству было некому. Проблема квалификации кадров приобретала важнейшее значение.

    Вопрос о профессиональном обучении и общеобразовательной подготовке сотрудников в начале 20-х годов стоял очень остро. Никаких школ и курсов по линии особых отделов не было. Руководители особых органов корпусов и военных округов били тревогу.

    Так, один из участников Первого Всеукраинского съезда начальников особых отделов Воробьев предложил создать на Украине курсы для обучения низовых работников. В то же время он указал, что отрыв сотрудников от непосредственной работы на период прохождения курсов негативно отразится на оперативной деятельности, поскольку штаты сокращены ниже возможного предела[443]. Воробьев настаивал на необходимости написания «устава для особотделений». Под «уставом» понималось учебное пособие, состоящее из трех разделов: а) необходимые политические знания; б) сведения об организации и системе боевой подготовки войск, а также вооружении; в) приемы и методы особистской работы. Следовало обязать всех сотрудников изучить устав и сдать экзамен. Те, кто не смог освоить все разделы устава, подлежали незамедлительному увольнению[444].

    Подчеркнем, что на первое место в учебном пособии Воробьев предложил поставить общеполитическую (читай: общеобразовательную) подготовку. Это оставалось актуальным и в последующие годы. Член мандатной комиссии по приему на созданные в Москве курсы ГПУ, начальник отделения Секретного отдела ГПУ Я. Генкин с неподдельной тревогой докладывал в мае 1923 г. И. Уншлихту, В. Менжинскому и Г. Ягоде: «Меня, как и других членов комиссии, охватывает жуть при мысли, что вся эта масса товарищей что-то делала на местах и, нахватавшись кой-каких вершков на курсах, будет и впредь что-то делать… в органах ГПУ. Здесь полных 100 % абсолютной политической неграмотности и почти такой же неграмотности чекистской»[445]. И все это при том, что поступающие на курсы имели стаж работы в органах ВЧК — ГПУ от двух до пяти лет. А несколько человек из числа будущих курсантов занимали руководящие должности в особых отделах.

    Я. Генкин уверял членов Коллегии ГПУ, что за два месяца обучения на курсах практически невозможно достигнуть поставленных целей, и поэтому предлагал заняться регулярной переподготовкой кадров, подключая чекистов на местах в систему политической учебы, организованную партийными комитетами и политотделами в РККА.

    На курсах ГПУ в Москве каждый набор состоял из 145 человек. Из них только 30 сотрудников готовились по особистской линии[446].

    Следующим шагом в создании системы обучения руководящего и оперативного состава стала организация Высших курсов ГПУ со сроком обучения шесть месяцев. Была уточнена и расширена учебная программа. Она позволяла на хорошем уровне подготовить слушателей в политическом, общеобразовательном и профессиональном отношении. Среди изучаемых дисциплин были такие, как: история РКП(б), исторический материализм и политическая экономия, принципы карательной политики Советской власти, судебное законодательство, церковь и государство, социальная психология и, наконец, русский язык и арифметика[447]. Особое место отводилось чекистскому направлению обучения. Слушатели должны были знать историю разведывательных органов царской России и иностранных государств, историю, задачи и структуру советских органов госбезопасности, историю и современную деятельность партий эсеров, меньшевиков и анархистов, методы борьбы с различными видами контрреволюции и шпионажем.

    Обучать курсантов военному делу на уровне военных школ не предполагалось. Это обстоятельство было явным недостатком для особистов, работа которых происходила в армейской и флотской среде.

    Руководство ОГПУ постаралось исправить сложившееся положение. В конце октября 1924 г. была издана директива, где говорилось: «В целях подготовки работников особых органов ОГПУ при Высшей пограничной школе открывается специальное отделение с продолжительностью курса в восемь месяцев и численностью слушателей в 60 человек»[448]. Для обучения принимались только сотрудники, имеющие особистский стаж не менее года, более трех лет состоявшие членами РКП(б) и в возрасте до 35 лет. Отбор будущих слушателей проводили окружные аттестационные комиссии на основе разосланной на места программы, предусматривающей предварительное овладение определенным минимумом специальных, военных и общих знаний. Руководители органов и члены аттестационных комиссий предупреждались о персональной ответственности за соответствие каждого кандидата требованиям[449].

    Безусловно, что квота в 60 человек не позволяла пропускать через Высшую пограничную школу необходимое количество оперативного и руководящего состава. Поэтому особистов направляли на учебу и на Высшие курсы ОГПУ, преобразованные в 1929 г. в школу по переподготовке работников внутренних органов. Требования к зачисляемым в школу еще более повысили. Поскольку речь шла уже о переподготовке, то стаж практической работы для зачисленных на обучение увеличили до 5 лет[450].

    В связи с резким обострением внутриполитической обстановки в стране при переходе к политике сплошной коллективизации, Политбюро ЦК ВКП(б) в августе 1930 г. утвердило решение ранее созданной комиссии по увеличению штатной численности органов госбезопасности. Согласно данному решению, с 1 октября ОГПУ должно было пополниться более чем на три тысячи человек[451].

    Руководство ОГПУ незамедлительно отреагировало на новую кадровую политику. Набор особистов в Высшую пограничную школу увеличили до 100 слушателей[452].

    Произошли изменения в организации учебного процесса в Центральной школе ОГПУ. Помимо штатного состава, к преподавательской работе стали привлекаться руководящие сотрудники основных оперативных отделов. На основании приказа ОГПУ от 2 сентября 1930 г. сто одиннадцать работников центрального аппарата утверждались в качестве лекторов[453].

    В приказе подчеркивалась необходимость переработать программы, тезисы лекций и учебные пособия, в которых, помимо изложения исторической части, следовало акцентировать внимание на стоящих в данный момент задачах, иллюстрируя их примерами из оперативной практики. Ответственность за эти вопросы председатель ОГПУ возложил на помощника начальника Секретно-оперативного управления А. Кауля, который одновременно возглавил и группу преподавателей по истории органов госбезопасности. Формировались группы и по линиям работы. Так, в особистскую группу вошли заместитель начальника Особого отдела ОГПУ Л. Иванов и руководители отделений — В. Троицкий, С. Пинталь, А. Моряков, Р. Баланда, Н. Лагодюк[454].

    С середины 20-х годов неоднократно ставился вопрос о создании курсов оперативного состава при полномочных представительствах и особых отделах округов и даже предпринимались реальные попытки их организации, прежде всего для вновь зачисленных в органы госбезопасности.

    Однако такая форма обучения не получила развития ввиду недостатка финансовых средств и учебных материалов. На один из документов, в котором предлагалось узаконить местные курсы, заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода наложил следующую резолюцию: «Насчет окружных школ надо подумать, т. к. не всегда есть достаточно лекторских сил»[455].

    Подготовка чекистских кадров осуществлялась и вне школ и курсов. Начиная с 1925 г. явочным порядком некоторые местные органы (на Украине, в Ленинградском военном округе, в Киргизии) стали вводить институт практикантов. Официально институт практикантов ввели на основании рекомендаций административно-организационной комиссии совещания полномочных представителей ОГПУ в мае 1925 г. В итоговом решении совещания указывалось: «Создать кадр практикантов при Полномочных представительствах и Губотделах из расчета 5-10 для ПП и 1–2 для губотделов»[456]. Одновременно для совершенствования оперативной подготовки сотрудников, уже имеющих практический опыт, предусматривалось за счет резерва назначения ОГПУ практиковать работников местных органов в центральном аппарате для последующего замещения должностей от помощников начальников отделений и выше.

    Количество практикантов постепенно увеличивалось. Согласно приказу ОГПУ от 13 марта 1928 г. только полномочным представительствам и особым отделам Московского и Приволжского военных округов разрешалось довести число практикантов суммарно до 102 человек[457].

    Контингент практикантов формировался в основном за счет зачисляемых на оперативную работу военнослужащих войск ГПУ — ОГПУ, демобилизованных при сокращении Красной армии, политических работников, чекистов запаса и технических сотрудников органов госбезопасности. Срок практики был определен в три месяца.

    В процессе прохождения практики подлежали изучению следующие вопросы: 1) организация агентурно-оперативной работы в конкретном аппарате органов госбезопасности; 2) текущая политическая ситуация, решения высших партийных органов по различным социально-политическим вопросам; 3) действующее законодательство, прежде всего уголовное и уголовно-процессуальное.

    С появлением серьезных хозяйственных затруднений в аграрном секторе и вполне вероятных в этой связи крестьянских вооруженных выступлений повышенное внимание стало уделяться военной подготовке. Это касалось всего личного состава органов госбезопасности, а не только практикантов. По выражению полномочного представителя ОГПУ по Северо-Кавказскому краю Е. Евдокимова, проводилась «боевизация» чекистских кадров. В одном из докладов в Центр он указывал, что аппараты ОГПУ должны стать ударными единицами, способными, в случае осложнения обстановки, «подавить восстание даже в рядах вооруженной Красной армии»[458].

    Подбор и обучение потенциально работоспособных кадров — это лишь одно направление работы. Не менее важной являлась расстановка чекистов по конкретным должностным позициям и территориальным органам. Надо сказать, что относительно рядового состава органов госбезопасности особых проблем здесь не возникало. Хорошее состояние здоровья, стремление к карьерному росту, внутренняя установка на служение социалистическому Отечеству и законопослушание позволяли руководителям при необходимости перебрасывать сотрудников на другие участки работы. В ходе проведения операций по подавлению антоновских бандформирований, к примеру, требовалось укрепить аппараты ВЧК в пораженных восстанием районах. По указанию Ф. Дзержинского начальником Особого отдела Тамбовской губчека назначили И. Чибисова, руководившего до этого Особым отделом 1-й армии[459]. Одновременно с ним в Тамбов прибыло пять опытных сотрудников-особистов.

    Из расформированных армейских особых отделов всех сотрудников, бывших уроженцами Тамбовской и прилегающих губерний, перевели под начало И. Чибисова. Общее их число составило 50 человек[460].

    Укрепление частей РККА на Дальнем Востоке, а затем и создание Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии вновь потребовало массовой переброски сотрудников особых отделов. Аналогичная ситуация сложилась и в связи с проведением коллективизации. За подписью заместителя председателя ОГПУ Г. Ягоды в 1930 г. был издан приказ, посвященный вопросам перемещения сотрудников. В нем отмечалось, что без возможности маневрирования в расстановке сил совершенно немыслима плодотворная работа органов госбезопасности. На фоне этой необходимости были зафиксированы неединичные факты отказов от выполнения приказов по перемещению. Коллегия ОГПУ подчеркивала, с одной стороны, обязательность для руководителей учитывать все личностно-бытовые условия перемещаемого, а с другой — требовала карать за невыполнение приказов, вплоть до осуждения во внесудебном порядке[461].

    Особая система расстановки кадров существовала для руководящего состава. Здесь прежде всего речь идет о так называемой «партийной номенклатуре». Лица, зачисленные в эту категорию, подлежали перемещению по службе только по решению Организационного бюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и функционировавшего под его эгидой учетно-распределительного отдела[462].

    Гражданская война породила обстановку классовой ненависти, создала простор для правового нигилизма со стороны должностных лиц. Многие чекистские аппараты создавались наспех, в число их руководителей попадали нравственно ущербные люди, «во власть» прорвалось немало корыстных личностей и карьеристов.

    Органы ВЧК — ОГПУ не были в этом смысле каким-то исключением по сравнению с другими звеньями государственного аппарата и партийными комитетами.

    Даже восемь лет спустя после Гражданской войны, в 1928 г., Политбюро вынуждено было, к примеру, по результатам проверок фактически разогнать всю «головку» Смоленской партийной организации[463]. Член президиума Центральной контрольной комиссии А. Сольц писал Г. Орджоникидзе в 1928 г.: «Не в том дело, что тот или другой плох, а в том, что у нас очень мало для строительства социализма пригодного материала, что… видели в Смоленске, а я во Владимире, имеет место в значительном количестве градов и весей огромного союза и что одними карами этого не изживешь»[464]. Продолжая излагать свои соображения, старый большевик указывал, что безобразия со стороны некоторых представителей руководящих кадров имели место начиная с периода «примитивных наметок» государственного строительства, рассаживания «победителей» в Гражданской войне на места, когда их не осуждали, не критиковали, а восхваляли за победу.

    Учитывая дефицит кадров идеологически преданных, имеющих некое образование и практический опыт в той или иной сфере, в условиях выстраивания диктатуры большевистской партии, а точнее — ее вождей, не было другого варианта создания эффективного аппарата исполнения решений высших партийно-государственных структур, кроме учреждения института номенклатуры.

    Известный исследователь советского государственного аппарата управления Е. Гимпельсон утверждает, что началом возникновения номенклатуры считается осень 1923 г. Именно в это время данный термин впервые появился в партийных документах. Секретариат ЦК РКП(б) направил всем наркомам и руководителям государственных учреждений перечень должностей, назначение на которые и перемещение занимающих их работников разрешалось исключительно по постановлению ЦК[465].

    Однако элементы номенклатурного подхода к назначению и перемещению кадров проявлялись значительно раньше. Так, в ноябре 1922 г. секретарь ЦК РКП(б) В. Молотов подписал циркулярное письмо партийным комитетам областного и губернского уровней, в котором некоторым образом упорядочивалось их влияние на расстановку и территориальное перемещение чекистских кадров. «ЦК РКП(б), — говорилось в письме, — вполне осознавая всю трудность работы органов ГПУ и малочисленность ответственных партийных работников в них, однако, в настоящее время не может обновить и в значительной мере пополнить новыми работниками их личный состав… Ввиду того, что за последнее время участились случаи, когда партийные комитеты на местах задерживают вызовы и перемещения сотрудников… ЦК признает необходимым: разрешить ГПУ самостоятельно (по ведомственной линии) производить без предварительного запроса, но с сообщением соответствующему губкому, переброски сотрудников — членов партии…»[466] Далее указывались конкретные должности, как то: начальники самостоятельных отделов и отделений, их заместители, помощники и т. д. (всего 15 наименований должностей). В примечании указывалось, что полномочные представители, начальники губернских отделов и их заместители перемещаются только с ведома ЦК РКП(б).

    В конце 1923 г. в ГПУ из ЦК РКП(б) поступило секретное предписание, согласно которому было необходимо не позднее 5 февраля 1924 г. разбить весь личный состав на 10–12 групп, исходя из: 1) масштаба, характера и особенностей той или иной территории; 2) наличия руководящего стажа; 3) уровня образования. Все это требовалось для наиболее полного учета ответственных работников[467].

    Задание ЦК было реализовано, и уже 19 мая 1924 г. в ОГПУ появился первый партийный документ, устанавливающий перечень должностей в органах госбезопасности, включенных в номенклатуру по линии Орграспредотдела.

    Чекистскому руководству предлагалось не только основываться на списке должностей, но и своевременно сообщать о всех произошедших изменениях в штабах и структуре[468]. По линии Особого отдела ОГПУ к номенклатуре относились заместитель и помощник начальника отдела, а также начальник 1-го отделения и его заместитель, поскольку именно это отделение оперативно обслуживало все центральные учреждения военного ведомства. Персонально в список Учетно-распределительного отдела ЦК были включены начальник ОО ОГПУ Г. Ягода, его заместитель Р. Пиляр и два помощника — Л. Мейер и Л. Залин.

    ЦК РКП(б) не только утверждал номенклатуру, но разрабатывал и реализовывал планы работы по изучению дел в кадровом вопросе. Учраспредотдел, к примеру, в мае 1924 г. непосредственно занимаясь руководящим составом особых отделов, принял решение пересмотреть личный состав окружных, фронтовых, армейских и дивизионных аппаратов и произвести ротацию кадров за счет переброски работников из центральных районов[469]. Надо полагать, такое пристальное внимание к особым органам не было случайным. Шла чистка Красной армии, и прежде всего центральных учреждений НКвоенмора и военных округов, от сторонников Л. Троцкого, и следовало разорвать связи, успевшие сложиться у чекистов и военных, чтобы они не влияли на ход чистки. Отдел ЦК рассчитывал заменить 10 начальников особых отделов разного уровня и 5 человек в самом аппарате ОГПУ[470].

    Особенно показательна роль ЦК и Политбюро при разрешении ситуации, возникшей вокруг операций по бывшим офицерам (как ушедшим со службы, так и продолжавшим находиться в рядах РККА), проведенных чекистскими органами в Москве, на Украине и в нескольких других регионах.

    Во второй половине 1930 г. и в первые месяцы 1931 г. в СССР было арестовано около 3,5 тысяч человек из названной выше категории граждан. Как показали результаты выездов инспекторских бригад ОГПУ на Украину и передопросов некоторых доставленных в Москву арестантов, многие бывшие офицеры давали свои показания под давлением следователей. Они оговорили себя, а также многих своих сослуживцев и знакомых, заявляя, что состоят членами разветвленной подпольной антисоветской организации.

    Учитывая, что украинских чекистов всячески поддерживал первый заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода, группа высокопоставленных чекистов во главе с членом Коллегии и начальником СОУ ОГПУ Е. Евдокимовым решила воспользоваться вскрытыми фактами фальсификации уголовных дел для его устранения. И вот почему.

    Председатель ОГПУ В. Менжинский тяжело болел и вследствие этого не мог реально руководить оперативной деятельностью органов госбезопасности. В этих условиях на первый план вышел Г. Ягода со своим «фельдфебельским» стилем руководства, не имевший к тому же практического опыта организации и проведения крупных операций. Однако Г. Ягода сумел уйти от персональной ответственности за реализацию решения Политбюро ЦК ВКП(б) о выселении кулачества и выдвинул на роль главного ответчика Е. Евдокимова.

    Безусловно, что начатая против Г. Ягоды борьба подразумевала изменение расстановки сил в руководстве ОГПУ, в частности, — продвижение Е. Евдокимова на должность заместителя председателя.

    Замыслам антиягодинской группы не суждено было сбыться. 25 июля 1931 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) И. Сталин предложил принять постановление о снятии с занимаемых постов всех членов группы, включая и начальника Особого отдела ОГПУ Я. Ольского. Против такого поворота в разрешении конфликта никто из членов Политбюро не выступил. Относительно Я. Ольского, вероятно, высказывались разные мнения, и окончательная редакция постановления в отношении его звучала следующим образом: «Освободить т. Ольского от обязанностей зав. особым отделом ОГПУ с оставлением его на работе в органах ОГПУ»[471].

    Еще месяц он находился в резерве назначения, но в августе 1931 г. был откомандирован в ЦК ВКП(б) для дальнейшего использования в системе народного питания при Наркоме СССР[472].

    Да и как могло быть иначе, если уже 10 августа Политбюро направило циркулярное письмо всем секретарям национальных ЦК, крайкомов и обкомов с соответствующей оценкой причин изменений в ОГПУ. «Эти товарищи, — говорилось в документе, — вели внутри ОГПУ совершенно нетерпимую групповую борьбу против руководства ОГПУ… они распространяли среди работников ОГПУ совершенно не соответствующие действительности разлагающие слухи о том, что дело о вредительстве в военном ведомстве является „дутым“ делом… они расшатывали тем самым железную дисциплину среди работников ОГПУ… ЦК отметает разговоры и шушуканья о „внутренней слабости“ органов ОГПУ и „неправильности“ линий их практической работы как слухи, идущие, без сомнения, из враждебного лагеря и подхваченные по глупости некоторыми горе-„коммунистами“»[473].

    По нашему мнению, изгнание из органов госбезопасности таких опытных оперативных руководителей, как Е. Евдокимов, С. Мессинг, Л. Бельский, Я. Ольский и И. Воронцов, большинство из которых ряд лет проработали в особых отделах ВЧК — ОГПУ, а также поддержка И. Сталиным и другими членами Политбюро линии Г. Ягоды и высокопоставленных сотрудников ГПУ Украины явились поворотным пунктом в оперативной и следственной работе. Путь к широкомасштабным репрессиям второй половины 1930-х годов был открыт. Личностей, способных хоть как-то противостоять откровенному «липачеству» и фальсификациям уголовных дел, в руководстве ОГПУ не осталось.

    Их место, на основании специальных решений Политбюро и Орграспредотдела ЦК ВКП(б), заняли другие номенклатурные работники. Отдел кадров, к примеру, возглавил Д. Булатов, работавший до этого заведующим инструкторским отделом ЦК; заместителем председателя ОГПУ стал В. Балицкий (глава чекистов Украины). Начальником Особого отдела назначили главного вдохновителя массовой операции против военных (дело «Весна») И. Леплевского[474].

    Первым заместителем председателя ОГПУ стал пришедший с партийной работы, никогда ранее не служивший в органах госбезопасности И. Акулов[475].

    В рамках данного исследования стоит сказать еще об одном решении ЦК ВКП(б), определяющем номенклатуру должностей. При создании НКВД СССР в апреле 1934 г. Н. Ежов подготовил на подпись И. Сталину проект номенклатуры. Согласно указанному документу, по линии особых отделов решением Политбюро назначался и смещался с должности начальник Особого отдела ГУГБ НКВД, а решением Оргбюро — его заместитель и начальники отделений, а также начальники особых отделов военных округов и флотов[476].

    С точки зрения повышения работоспособности и эффективности деятельности органов госбезопасности вопрос о персональных назначениях, перемещениях и освобождении от должности руководящих кадров являлся чрезвычайно важным. От того, кто стоит во главе органа либо линии работы, зависело очень многое. Достаточно вспомнить пример, когда сотрудники Особого отдела Кавказского фронта в своем письме в ВЧК высказались за скорейшую замену начальника отдела Н. Скрыпника, поскольку он буквально развалил аппарат, не желая вникать в оперативную и следственную работу[477].

    ЦК РКП(б) и ВЧК вмешались в ситуацию и по результатам проверки оснований для возникновения конфликта освободили Н. Скрыпника от должности и вообще убрали его с чекистской работы.

    За аморальное поведение был снят с должности начальник Особого отдела Северо-Кавказского военного округа Г. Трушин, несмотря на то что за него вступились А. Микоян и К. Ворошилов[478].

    Нечего уже и говорить о том, что безоговорочно удалялись из органов госбезопасности чекисты, поддерживавшие оппозиционеров в РКП(б) — ВКП(б). Решением ЦК был переведен на хозяйственную работу бывший начальник Особого отдела Западного фронта, а затем заместитель полномочного представителя ГПУ в Закавказье и одновременно начальник Особого отдела Краснознаменной Кавказской армии В. Панкратов. Он активно поддерживал троцкистов и, в отличие от многих других, не отказался от своих взглядов до последних дней жизни — 1937 г.[479]

    Однако высшие руководители — это несколько десятков человек. Основные проблемы, безусловно, возникали в работе с рядовыми сотрудниками. Особенно остро они стояли в первой половине 20-х годов. Именно тогда, на фоне значительного сокращения штатной численности органов госбезопасности и хронического недофинансирования работы оставшихся чекистов, развились негативные явления в их среде.

    Введение новой экономической политики совершенно изменило взгляды многих работников ВЧК — ОГПУ, устоявшиеся в годы Гражданской войны, их мотивацию к активной работе. Вот, к примеру, что писал Ф. Дзержинскому председатель ГПУ Украины В. Манцев в середине 1922 г.: «Сотрудник, особенно семейный, может существовать, только продавая на рынке все, что имеет. А имеет он очень мало. И поэтому он находится в состоянии перманентного голодания. На этой почве происходит общее понижение работоспособности, настроение сотрудников озлобленное, дисциплина падает, и нужны исключительные условия, чтобы в нужный момент заставить их работать, хотя бы вполовину против прежнего»[480].

    Препровождая письмо в ЦК РКП(б), лично И. Сталину, председатель ГПУ просил дать указание Наркомфину, Наркомроду и Наркомвоену о выполнении этими учреждениями своих обязательств по продовольственному, вещевому и денежному обеспечению чекистских органов. «Только при этих условиях, — отмечал Ф. Дзержинский, — мы сможем бороться железной рукой с разложением, уменьшить штаты до максимальных пределов, подобрав лучших, и выполнить свое задание»[481].

    Низкое и нерегулярное обеспечение чекистов денежным и иными видами довольствия приводило к их желанию любыми способами уйти из ГПУ. Особо следует отметить, что не смогли противостоять трудностям и коммунисты. Они реально видели, что их однопартийцы в государственных хозяйственных органах, а тем более в разного рода трестах и синдикатах устроены гораздо лучше. В процитированном выше письме В. Манцева содержатся и такие данные: «Если раньше мы имели 60 % коммунистов, то теперь с трудом насчитываем 15 %. Очень часты, если не повседневны, случаи выхода из партии на почве голода и необеспеченности материального существования»[482].

    Такое положение складывалось по всей стране. Руководители ВЧК — ГПУ постоянно «давили» на ЦК партии, отстаивали необходимые бюджетные ассигнования в ходе работы различных комиссий и даже негласно добывали информацию из Наркомфина о предполагаемых распределениях средств, чтобы предпринять упреждающие шаги[483].

    Они, не скрывая, докладывали в высшие партийные инстанции, что сотрудники, не имея самого необходимого, сталкиваясь в своей работе со многими соблазнами, могут встать на преступный путь. Это создавало угрозу для деятельности ГПУ в целом. В одном из своих многочисленных писем в Политбюро И. Уншлихт отмечал готовность большей части чекистов оставаться на своем посту, работая в самых невероятных условиях, и исполнить свой долг, но «в конце концов на геройство способны лишь немногие, и требовать этого геройства от всех без исключения работников невозможно»[484].

    Опасность развала органов госбезопасности наконец-то осознали в ЦК партии. На заседании Политбюро 18 мая 1922 г. на повестку дня был поставлен вопрос о материальном положении работников ГПУ. С докладом выступил И. Уншлихт[485].

    По итогам состоявшихся прений члены Политбюро приняли решение, в определенной мере устраивавшее чекистов.

    Прежде всего, они подтвердили свое же решение от 1 марта (которое оставалось невыполненным — А. З.) об отпуске специального кредита на приобретение военно-хозяйственного довольствия для всего штатного состава ГПУ. Далее признавалось необходимым незамедлительно увеличить оклады сотрудникам, приравняв их к окладам работников производственных предприятий, к ставкам рабочих. Принципиально важным являлся пункт четвертый постановления Политбюро. Он гласил, что Центральной бюджетной комиссии предлагалось ни в коем случае не сокращать кредит на секретные расходы, т. е. расходы на содержание секретных сотрудников, наем конспиративных квартир, иные оперативные расходы. Сумма кредита определялась в 10 миллионов довоенных рублей[486].

    В итоге реальное материальное положение сотрудников несколько улучшилось. Но ненадолго, так как инфляция и повышение денежного содержания другим категориям советских служащих (включая и военных) вновь поставили чекистов на грань выживания. Докладывая в Политбюро свое видение ситуации, Ф. Дзержинский констатировал факт нового сокращения сметы ОГПУ и в связи с этим прогнозировал упадок в работе органов госбезопасности. Несмотря на плохое состояние своего здоровья, он категорически настаивал на отмене постановления Политбюро о предоставлении ему отпуска в срочном порядке, ввиду неотложности решения задач в сфере материального положения сотрудников и финансирования всей деятельности ОГПУ[487].

    Вместе со всеми чекистами в сложном положении оказались и работники особых отделов. Даже в столичном военном округе возникали серьезные проблемы со снабжением, включая и вещевое довольствие. Одним из моментов, неблагоприятно отразившихся на деятельности особых органов ОГПУ в МВО, явилось отсутствие военного обмундирования для оперативных сотрудников. «Находя невозможным заставлять сотрудников успешно работать среди войск в штатском платье, — докладывал Г. Ягоде начальник ОО МВО Л. Мейер, — прошу соответствующих указаний»[488].

    Лучших результатов в лоббировании своих интересов достигло военное ведомство, которому удалось добиться с 1 октября 1924 г. новых тарифов оплаты комсостава. Соответственно, денежное довольствие особистов вновь резко упало по сравнению с военнослужащими курируемых ими частей[489].

    Положение особистов лучше всего видно при сопоставлении ставок окладов. Так, на декабрь 1924 г. командир корпуса получал 143 руб., начальник штаба — 122 руб., а начальник особого отдела — только 68 руб. На низовой ступени соотношение было примерно аналогичным. Если военный комиссар полка имел зарплату 93 руб., то полковой уполномоченный особого отдела — на 20 руб. меньше. При этом сотрудники особых отделов не получали ни личных, ни семейных продовольственных пайков[490].

    Несмотря на указанное выше решение Политбюро от 18 мая 1922 г., смета на секретные расходы реально сокращалась ввиду инфляции. Заместитель начальника Особого отдела ОГПУ Р. Пиляр констатировал в конце 1924 г., что сокращение произошло почти на 12 %[491].

    В своей докладной записке Р. Пиляр привел во многом типичный случай, когда начальник особого отделения одной из дивизий вынужден был продать на рынке имеющуюся при отделении лошадь и коляску для того, чтобы на вырученные деньги иметь возможность продолжать дальше весьма важную агентурную разработку[492].

    Наркомат финансов, да и ЦК РКП(б) видели в дальнейшем сокращении штатов органов госбезопасности практически единственный выход для некоторого улучшения материального обеспечения сотрудников.

    Несколько ранее Ф. Дзержинский просил наркома финансов о поднятии денежного содержания своих подчиненных. Но ответа он не получил, поэтому поставил перед Политбюро вопрос о создании специальной комиссии, предлагая ввести в нее председателя Центральной контрольной комиссии В. Куйбышева, наркома финансов Г. Сокольникова и его как председателя ОГПУ[493].

    А с мест продолжали идти тревожные сигналы. Вот, к примеру, что сообщал Северо-Кавказский крайком РКП(б): «В результате дороговизны, полной необеспеченности, максимальной загрузки и ничем не нормированного труда наблюдается тяга на другую работу, стремление вовсе уйти с работы в органах ОГПУ. Это стремление объективно маскируется различными доводами — болезнью, переутомленностью, отсталостью, необходимостью продлить образование и прочее. Но корни его в действительности кроются в материальной необеспеченности»[494].

    Возможность исправить положение виделась руководству ОГПУ в кардинальном решении вопроса — в приравнивании сотрудников органов государственной безопасности к военнослужащим РККА во всех отношениях. Поэтому 31 марта 1927 г. на расширенном заседании Коллегии ОГПУ было признано необходимым повторно поставить этот вопрос в высших партийных и государственных инстанциях.

    Для нашего исследования важно, что все присутствовавшие на заседании поддержали предложение «считать настоятельно необходимым уравнять ставки особистов и комсостава»[495].

    Сотрудников особых отделов выделили в силу того, что именно они находились в худшем, по сравнению с другими работниками ОГПУ, положении.

    При всей очевидности отрицательных последствий затягивания решения данного вопроса, он был поставлен руководством чекистского ведомства лишь в августе 1934 г. Тогда Г. Ягода направил И. Сталину проект положения об НКВД СССР, где в статье одиннадцатой говорилось: «Сотрудники народного комиссариата внутренних дел СССР, имеющие прямое отношение к военной и секретной работе, приравниваются с утверждения списка их народным комиссаром внутренних дел СССР по правам и обязанностям к лицам, состоящим на действительной военной службе»[496].

    В качестве некой компенсации отсутствия прав на получение вещевого и иного довольствия, равных с военнослужащими РККА и Флота, в 1927 г. приказом ОГПУ вводились знаки различия для сотрудников органов госбезопасности в целом и особистов в частности. Причем чекисты получили право носить достаточно высокие знаки различия. Так, например, начальник Особого отдела ОГТТУ имел четыре ромба, что соответствовало знакам различия командующего округом. Руководители особых отделов военных округов, корпусов и дивизий носили лишь на один ромб меньше, чем командиры обслуживаемых ими соединений и объединений[497].

    На фоне не соответствующего реалиям жизни уровня оплаты труда и всех видов довольствия, руководство всячески стремилось укреплять морально-политический дух чекистов. В преамбулах приказов и иных документов присутствовали постепенно складывающиеся стереотипные характеристики, такие как «солдат партии», «защитник завоеваний революции», «сознательный работник» и т. д.

    Особо следует отметить приказы, посвященные юбилеям органов госбезопасности. В них работа ВЧК — ОГПУ неизменно оценивалась не иначе, как спасательная для Советской власти. «Расчищая поле для строительства социализма, — указывалось в приказе № 251 „О X годовщине ВЧК — ОГПУ“, — десять лет без перерыва, днем и ночью, без отдыха и срока, работает ЧК, не щадя ни врага, ни себя»[498].

    Чекистам прививалась мысль, что они — особая каста, единственно надежная опора правящей большевистской партии. Все это, безусловно, влияло на формирование ментальности сотрудников, на совокупность их идей и интеллектуальных установок, умственных привычек и верований[499].

    Однако значительно большее воздействие на чекистов оказывали не идеолого-политические посылки из Центра, а условия их труда, не сравнимые ни с какой другой специальностью.

    В литературе нередко можно встретить утверждения, что сотрудники ВЧК — ОГПУ всегда были замкнутой кастой. В этом есть определенная доля правды, если иметь в виду корпоративные интересы и игнорировать личностные характеристики. Повседневная жизнь и деятельность чекистов давала много разных примеров. В целом же феномен корпоративной спайки, безусловно, имел место.

    Изучение материалов более чем двухсот личных дел сотрудников особых и контрразведывательных органов позволяет нам выделить некоторые основания, на которых формировалась чекистская корпорация: 1) ненависть к внешнему и внутреннему врагу, который действует как в военное, так и в мирное время, подчинение общей для чекистов этике ненависти: жалость или сочувствие к представителям «исторически обреченных» классов есть признак политической неблагонадежности; 2) долг перед Отечеством, которому постоянно угрожают; 3) осознание причастности к когорте людей, ведущих незримую борьбу, но не надеющихся на общественное признание своих заслуг и почитание окружающих и даже родственников; 4) понимание посвященности в тайны государственной важности, знание подноготной многих событий и явлений в политической, экономической, военной и иных сферах; 5) исполнение на работе и в бытовой обстановке требований конспирации.

    К сказанному можно добавить и постоянно подавляемый страх перед возможностью внесудебного наказания и даже расправы за совершенные проступки и преступления, связанные прежде всего с исполнением служебных обязанностей. «Особенность положения ГПУ среди других учреждений Республики, — говорилось в приказе № 267 от 23 октября 1922 г., — должна учитываться всеми сотрудниками ГПУ именно в том отношении, что за каждое преступление, каждый проступок они будут отвечать больше, чем всякий другой гражданин перед советским судом»[500].

    Вынесение внесудебного приговора автоматически влекло за собой лишение права работать в органах госбезопасности, а практически — и занимать любую ответственную должность до конца жизни[501].

    И все это при том, что чекист любого уровня не мог самостоятельно распоряжаться своей судьбой, решать, оставаться ли ему дальше на службе в ВЧК — ОГПУ либо перейти на другую работу. За него все определяли в учетно-распределительных подразделениях партийных комитетов, Организационном и даже Политическом бюро ЦК РКП(б) — ВКП(б). Партия стала работодателем для многих тысяч сотрудников органов госбезопасности. Кадровые аппараты ВЧК — ОГПУ никогда не осмеливались перечить партийным установкам.

    Хорошей иллюстрацией здесь могут служить письма к Г. Ягоде от бывшего начальника Особого отдела 2-й конной армии, а позднее начальника отдела контрразведки Полномочного представительства ОГПУ по Западному краю С. Турло.

    В одном из них мы читаем следующее: «Надеюсь, что Вы не забыли, как еще в 1920 г. я Вас просил об освобождении меня из органов ВЧК. Если до сих пор мне отказывали в этом под благовидными предлогами недостатка в опытных и преданных делу работников, то теперь эта мотивировка уже устарела… Ко всему этому, я еще нравственно и физически устал от всей этой таинственности, а больше всего от того, что на 75 % всего, что делается, я считаю неправильным в организационном и оперативном отношении… На основании этих соображений я решил окончательно и бесповоротно уйти из органов ОГПУ и прошу Вас санкционировать это»[502].

    С. Турло грозил начать действовать через ЦК партии, и тем не менее его вопрос еще долго не решался.

    Настойчиво требовали отпустить их с чекистской работы начальник Особого отдела Западного фронта В. Панкратов, заместитель начальника Особого отдела ГПУ Украины К. Зонов и многие другие. Наряду с другими мотивами ухода из органов госбезопасности чаще всего фигурировали сбои в нервной системе. И это не удивительно. Длительное время эти люди применяли насилие, террористические методы, успокаивая себя лишь тем, что выполняют партийный долг по уничтожению чуждых пролетариату представителей других классов. Целью борьбы для чекистов была не просто победа, а физическое уничтожение противника в годы Гражданской войны и ее «хвостов» в виде восстаний и мятежей, изоляция врагов новой власти в местах лишения свободы в последующие годы[503].

    Постоянный поиск «негатива», основанный на приказах и директивах, стремление видеть возможные происки врага там, где другие этого не наблюдают, необходимость «выдавливать» нужную информацию из подследственных, скептически оценивать и перепроверять сведения даже самых надежных секретных сотрудников, проникать в чужие тайны, преодолевая защитные действия объектов изучения, — это и многое другое в практике оперативно-следственной работы формировало специфический, чекистский взгляд на окружающий мир. У отдельных сотрудников могло возникнуть и возникало холодное, бездушное отношение к людям. От наиболее одиозных фигур приходилось освобождаться, однако характер профессии накладывал свой отпечаток на личность каждого оперативного работника и следователя. Этот факт, безусловно, следует учитывать при изучении многогранной деятельности чекистов. Психологические явления тесно связаны с историческими процессами, они включены в реальную жизнь личности, профессиональных групп и общества в целом. Любое историческое событие, в том числе и происходившее в сфере тайного противоборства, следует соотносить с психологией его участников. Именно этого, к сожалению, не наблюдалось в исследованиях, жестко опиравшихся на марксистскую теорию, когда игнорировался личностный фактор[504].

    Известный историк А. Плеханов, длительное время и достаточно плодотворно изучавший деятельность председателя ВЧК — ОГПУ Ф. Дзержинского, привел в своей монографии многие его высказывания относительно облика чекистов. Однако следует иметь в виду, что это были лишь взгляды и представления о том, какими должны быть его подчиненные. Требования к морально-политическим и профессиональным качествам сотрудников госбезопасности, положенные в основу многих кадровых приказов, являлись не более чем «путеводной звездой» и были далеки от реальности[505].

    Резюмируя все сказанное выше о кадровом потенциале чекистских аппаратов, участвовавших в обеспечении безопасности Вооруженных сил, и прежде всего сотрудников особых отделов ВЧК — ОГПУ, можно утверждать следующее.

    1. После окончания Гражданской войны, на фоне резкого сокращения армии и ее реорганизации, произошли существенные изменения в личном составе особых и иных органов госбезопасности. Количество сотрудников также значительно сократилось, причем во многом за счет наиболее опытных кадров. Истончилась прослойка коммунистов. Свою роль в этом сыграло низкое финансовое и прочее довольствие чекистов. Это продолжалось до середины 20-х годов.

    2. В связи с выделением из особых отделов контрразведывательных подразделений наблюдался отток профессионально подготовленных кадров из первых в последние. Особисты, по сути дела, превратились в «чекистов второго сорта» и оставались таковыми вплоть до нового объединения в 1930 г.

    3. На расстановку руководящих кадров решающее влияние оказывали партийные инстанции в рамках «номенклатурной политики». В меньшей степени влияние соответствующих комитетов РКП(б) — ВКП(б) и армейских политических органов сказывалось на назначении, перемещении и освобождении от должностей чекистских управленцев среднего звена.

    4. На эффективность деятельности особых отделов самым серьезным образом влияло не только качество и уровень профессиональной подготовки сотрудников, но и знание ими военного дела, многостороннее знакомство с армейской и флотской жизнью. Поэтому в изучаемый период руководством ВЧК — ОГПУ предпринимались все возможные меры по совершенствованию личного состава, по закреплению особистов на участках работы, непосредственно связанных с РККА и РККФ. Предпринимались попытки уравнять сотрудников особых отделов с соответствующими категориями военнослужащих в плане снабжения всеми видами довольствия и по денежному содержанию.

    5. Специфика труда чекистов, в том числе и особистов, накладывала на них определенный отпечаток, формировала корпоративные чувства и своеобразную ментальность, отличную от таковой у военных кадров. Данное обстоятельство нельзя сбрасывать со счетов при оценке деятельности чекистов, их поведения в конкретных оперативных ситуациях и в бытовой сфере.

    В целом же можно утверждать, что подавляющее большинство тех, кто функционально отвечал за различные направления обеспечения безопасности Вооруженных сил, прилагало свои знания, опыт и жизненную энергию в этом деле, ясно осознавая важность своего труда для обороны страны.

    Глава III
    Деятельность органов ВЧК — ОГПУ в интересах укрепления боеготовности Красной армии и Флота

    § 1. Обеспечение безопасности войск в условиях «малой гражданской войны»

    Период с конца 1920 до начала 1923 г. характеризуется переходом от состояния войны к функционированию в условиях мирного времени. Однако окончание боевых действий на фронтах Гражданской войны далеко не означало разрешения всех внутренних конфликтов в советском обществе. Охватившие страну масштабные кризисные явления проявлялись не только в забастовочном движении рабочих, в снижении доверия крестьян к проводимой Советской властью и большевистской партией политике на селе, но и в открытых вооруженных выступлениях. Для подавления мятежей и восстаний в большинстве случаев привлекались части Красной армии. На протяжении первых послевоенных лет почти в сорока губерниях, областях, автономных республиках сохранялось военное положение[506]. Только в конце октября 1922 г. завершилось изгнание японских интервентов и были разгромлены остатки белогвардейских войск на Дальнем Востоке[507].

    Привлечение армии к подавлению антиправительственных выступлений было достаточно сложным делом. РККА резко сокращалась, процесс демобилизации военнослужащих не отличался планомерностью. Как отмечал начальник политического управления РККА А. Бубнов, «трехлетие 1921–1923 гг. может быть названо периодом „демобилизационным“, ибо за это время мы пережили, примерно, до 8 сокращений и реорганизаций нашей армии…»[508].

    К 1 января 1922 г. численность Красной армии была сокращена с 5 миллионов до 1 506 821 человека[509]. А к концу 1923 г. в рядах РККА и Флота насчитывалось уже менее 600 тысяч «едоков».

    Скачкообразная демобилизационная кампания принесла дестабилизацию и организационное «разрыхление» многих, прежде всего снабженческих структур. В условиях дефицита продовольственных и иных ресурсов, выделяемых для армии, усиливалось недовольство в воинских частях, которое принимало массовый характер. Широкое распространение получило явление, названное «красным бандитизмом». А если говорить точнее, то, в основном, «красноармейским».

    Резко сократилась коммунистическая прослойка в войсках, а это было чревато ослаблением влияния большевистской партии на РККА. Обстановка, тем не менее, требовала использования частей Красной армии теперь уже на «внутреннем фронте».

    Все вышеуказанное и предопределяло деятельность органов госбезопасности по контролю за ситуацией в войсках и заставляло принимать адекватные меры.

    Как мы уже сказали выше, период после окончания масштабных боевых действий определялся рецидивами Гражданской войны. В этом плане первым серьезнейшим испытанием для страны стало антикоммунистическое восстание в Тамбовской и некоторых других соседних областях, известное как «антоновское». В нашу задачу не входит подробное рассмотрение «антоновщины» как целостного явления с учетом того, что оно достаточно объективно исследовано и широко освещено в исторической литературе. Нас интересует лишь такой немаловажный аспект, как обеспечение безопасности войск, задействованных в операциях против повстанцев, и оказание содействия командованию со стороны органов ВЧК, включая и спецоперации против вождей крестьянского восстания.

    Развитие повстанческого движения к концу 1920 г. показало, что силами подразделений внутренних войск и территориальных чекистских аппаратов ликвидировать восстание не удастся.

    Получив ряд доказательных материалов о неудачных попытках подавить восстание, председатель СНК В. Ленин отреагировал запиской в адрес заместителя председателя Реввоенсовета Э. Склянского и председателя ВЧК Ф. Дзержинского. Она гласила: «Надо принять архиэнергичные меры! Спешно!»[510]

    Через некоторое время В. Ленин указывает председателю ВЧК «Скорейшая (и примерная) ликвидация безусловно необходима. Прошу сообщить мне, какие меры принимаются. Необходимо проявить больше энергии и дать больше сил»[511].

    Командование Красной армии и чекисты отдавали себе отчет в том, что для борьбы на «внутреннем фронте» требуется привлечь дополнительные воинские контингенты, однако это должны быть абсолютно лояльные власти воинские части. К сожалению, боеспособность и политическая надежность подавляющего большинства войсковых единиц, за исключением, пожалуй, курсантских, уже задействованных в операциях против Антонова, вызывала большие сомнения. Для такой оценки было достаточно оснований. Антоновцы, к примеру, в конце 1920 г. захватили железнодорожную станцию Инжавино, гарнизон которой (433 бойца при двух пулеметах) не оказал никакого сопротивления и постыдно бежал, оставив бандитам свое оружие и боеприпасы. Командованию войск в Тамбовской губернии пришлось, в назидание другим, применить самые жестокие меры: 35 красноармейцев из числа бежавших были расстреляны[512].

    На заседании Военного совета Тамбовской губернии 21 октября 1920 г. пришлось специально рассматривать вопрос о переходе некоторых красноармейских подразделений на сторону повстанцев. Губернской чрезвычайной комиссии было указано на необходимость срочно расследовать факт ухода к восставшим роты полка Западной армии и большей части отряда Губвоенкомата[513].

    Положение не удалось исправить и в последующие месяцы. «В частях — мародерство, подножный корм, — докладывал в РВСР в начале марта 1921 г. глава Полномочной комиссии ВЦИК В. Антонов-Овсеенко, — ненадежность комсостава, боеготовность крайне низкая… Эти части — чудовищная мозаика всяких войсковых отбросов (за небольшим исключением). Некоторые определенно связаны с бандитами»[514].

    Отмеченные В. Антоновым-Овсеенко факты мародерства со стороны красноармейцев осложняли обстановку в деревне. В тоже время серьезные изъяны в деле снабжения войск продовольствием являлись не только следствием нераспорядительности и хищений, но и сознательного саботажа отдельных представителей местных советских органов.

    На устойчивость красноармейских частей значительное влияние оказывала пропагандистская работа повстанцев. Политический руководитель «антоновщины» эсер, председатель губернского «Союза трудового крестьянства» (СТК) И. Иншин организовал распространение в населенных пунктах программы восстания. Основные ее положения сводились к лозунгам «Долой продразверстку», «Да здравствует свободная торговля», «Советы без коммунистов» и т. д. Понятно, что эти лозунги были рассчитаны не только на местное сельское население, но и на военнослужащих Красной армии — в большинстве своем выходцев из деревни. И красные бойцы реагировали на проводимую пропаганду несопротивлением повстанческим отрядам, отказом участвовать в проводимых операциях, оставлением противнику оружия. Помощник начальника Штаба РККА Б. Шапошников в своей записке к Г. Ягоде просил последнего дать работающим в Тамбовской губернии чекистам задание выяснить, каким путем пополняются у повстанцев запасы оружия и боеприпасов, поскольку данных о захвате складов и арсеналов почти не поступает[515]. На основании чекистских материалов и докладов подчиненных командующий войсками Тамбовской губернии О. Скудре в одном из докладов главкому РККА отвечал на заданный вопрос так: «Наши потери в винтовках не подсчитывались… но приблизительно за 4 месяца действий фактически передано Антонову не менее 3 тысяч винтовок»[516].

    В целях обеспечения безопасности действующих против повстанцев войск и их лояльности Советской власти и РКП(б), чекистскому руководству пришлось решать серьезные организационные и оперативные задачи текущего момента. Прежде всего, требовалось самым кардинальным образом укрепить губернскую чрезвычайную комиссию и особые отделы действующих частей. На это обратил внимание и В. Ленин. В ответ на получение очередной информации об успешных действиях повстанцев при захвате села Анастасьевского и о разграблении находившейся там фабрики по изготовлению шинельного сукна и валенок для нужд Красной армии он немедленно отреагировал гневной запиской Ф. Дзержинскому: «…Верх безобразия. Предлагаю прозевавших это чекистов (и губисполкомщиков) Тамбовской губернии: 1) отдать под военный суд; 2) строгий выговор объявить Корневу (командующий Войсками внутренней службы Республики — A. З.); 3) послать архиэнергичных людей тотчас; 4) дать по телеграфу нагоняй и инструкции»[517].

    Надо признать, что обстановка с чекистскими кадрами в зоне восстания была достаточно сложной, а их практическая деятельность не выдерживала даже поверхностной критики. Председатели губчека не задерживались на своих должностях более полутора-двух месяцев. Один из них — Якимчик — был арестован за непринятие надлежащих мер по борьбе с бандитизмом и пьянство, а после непродолжительного следствия осужден на 5 лет в концлагерь[518].

    Начальник Особого отдела Тамбовской губчека Зоммер поощрял «самоснабжение» своих подчиненных, при проведении обысков процветало хищение ценных вещей[519]. Руководитель Полномочной комиссии ВЦИК В. Антонов-Овсеенко докладывал в Москву: «Чека насыщена развращенными и подозрительными лицами и совершенно парализована. Особый отдел никуда не годен»[520].

    Реакция органов госбезопасности на звучавшую критику была следующей. Президиум ВЧК на своем заседании 14 января 1921 г. постановил отозвать из Астрахани председателя губернской ИС А. Левина (Л. Н. Бельского) в распоряжение ВЧК[521]. После получения соответствующей подготовки и инструктажа он выехал в Тамбов. Заметим, что А. Левин являлся не просто опытным чекистом — он имел большую практику работы в особых отделах. В 1919–1920 гг. он возглавлял ОО ВЧК 8-й армии[522]. Данное обстоятельство имело решающее значение при выборе его кандидатуры на ответственный пост в «воюющей» губернии. Мандат, подписанный лично Ф. Дзержинским 19 марта 1921 г., гласил: «Удостоверяю, что т. Левин является полномочным представителем ВЧК в Тамбовской, Воронежской губерниях, в районе действия Тамбовской группы войск»[523].

    Забегая вперед, отметим, что А. Левин полностью оправдал доверие руководства, и 23 июля 1921 г. Ф. Дзержинский и Г. Ягода известили его о состоявшемся по их представлению постановлении ВЦИК РСФСР о награждении его за особые заслуги орденом Красного Знамени[524].

    Одним А. Левиным дело не ограничивается. Председатель ВЧК 12 марта 1921 г. дает указание своему оперативному секретарю В. Герсону собрать сведения о конкретных шагах по укреплению чекистских аппаратов в Тамбовской губернии и дополнительно ставит задачу начальнику Административно-организационного управления ВЧК И. Апетеру, начальнику Секретного отдела Т. Самсонову и командующему войск ВЧК В. Корневу активизировать работу против «антоновщины». Он требует: «1) усилить ЧК; 2) заменить нач. особого отдела; 3) дать зав. секретно-оперативным отделом…»[525]

    В итоге Ф. Дзержинский получил информацию о том, что намеченные им меры уже практически реализованы. В частности, И. Апетер сообщил о состоявшейся переброске Особого отдела Царицынской губчека в полном составе в Тамбов. Туда же были направлены сотрудники расформированного Особого отдела Пермской губчека. Всего за февраль — середину марта в Тамбов прибыло 140 чекистов из разных районов страны[526].

    Председателем Тамбовской губчека стал М. Антонов (Герман) — ответственный сотрудник особых отделов Петроградского военного округа, а затем Западного фронта.

    Начальником Особого отдела Тамбовской группировки войск был назначен И. Чибисов, работавший до этого начальником ОО ВЧК 1-й армии.

    Прибывшим в район восстания сотрудникам предстояло в том числе активизировать оперативное обслуживание войск, собранных для подавления «антоновщины». Поскольку для усиления работы требовалось полное взаимопонимание с командованием и, в необходимых случаях, поддержка особистов, некоторые вопросы выносились на обсуждение Полномочной комиссии ВЦИК Так, например, в протоколе ее заседания от 10 апреля 1921 г. читаем: «п. 3. Одобрить предложение губчека и особого отдела об улучшении внутренней работы в частях»[527]. При всех боевых участках в короткое время удалось сформировать особые отделения, а при некоторых воинских частях и в гарнизонах — особые пункты. Работы для них хватало. Кроме имевшихся в губернии воинских частей туда были дополнительно переброшены 15-я Сибирская кавалерийская дивизия, 14-я отдельная кавбригада, 30-я бригада 10-й стрелковой дивизии и бригада 26-й стрелковой дивизии[528].

    К сожалению, красноармейские части, героически сражавшиеся в Гражданскую войну против белогвардейцев, проводя операции в районе восстания, зачастую теряли боевой дух, действовали крайне вяло и нерешительно. Кроме как нежеланием воевать с повстанцами, нельзя объяснить, к примеру, поведение командира 2-го кавполка 15-й дивизии, не принявшего решения вступить в бой, когда на глазах его подчиненных антоновцы разгромили отряд начальника 3-го боевого участка Кузнецова. В итоге: из 120 красноармейцев отряда две трети были убиты, а остальные взяты в плен[529].

    В советских военных частях процветало дезертирство. Материалы, хранящиеся в РГВА, свидетельствуют, что только за два месяца (январь и февраль) 1921 г. из войск, дислоцированных в Тамбовской губернии, дезертировало 8362 человека[530]. Лишь за особым отделением 10-й дивизии значилось 114 дезертиров, находившихся под арестом[531].

    Чтобы облегчить войскам выполнение боевых задач и минимизировать возможные потери, особисты и сотрудники губчека развернули широкую вербовочную работу среди местного населения. Надо отметить, что насадить широкую агентурную сеть было делом весьма нелегким, поскольку в случае расконспирации секретного сотрудника из числа местных жителей его ждала неминуемая смерть. И, тем не менее, эту задачу удалось решить. По оценкам командования, чекистская информация оказывалась очень востребованной и помогала при планировании и проведении боевых операций. Так, М. Тухачевский не просто положительно оценивал чекистские сведения, но и прилагал усилия к тому, чтобы повысить эффективность деятельности по их сбору. Он полагал необходимым объединить усилия особых отделов и губернской ЧК, а также органов военной разведки, которые в плане агентурной работы были несравненно менее приспособлены к «малой гражданской войне», чем чекисты. Подытоживая опыт борьбы с бандитизмом, бывший командующий войсками Тамбовской губернии позднее писал: «Для старшего начальника, при составлении им плана искоренения бандитизма, главную роль должна играть агентурная разведка… Для этой работы необходимо спаять органы военной разведки, особых отделов и ГПУ»[532].

    По заданиям М. Тухачевского и его штаба чекисты уточняли именной список повстанцев, составляли схемы дислокации повстанческих формирований, выясняли места их комплектования, численный состав и вооружение отрядов и полков, проводили специальные операции по уничтожению главарей. За проделанную работу командующий своими приказами наградил нескольких сотрудников особых отделов орденами Красного Знамени[533].

    В одном из документов, подписанных командующим войсками Тамбовской губернии и начальником политотдела В. Смирновым, отмечался положительный вклад особистов в общую борьбу с повстанчеством. В нем говорилось, что «…исключительное значение приобретает работа органов особых отделов и чека, которым политотделы и ячейки, каждый коммунист обязаны помогать всемерно… Повсюду, даже при небольших частях, должны быть серьезные уполномоченные особого отдела»[534].

    Создание стройной системы особых органов, коренная перестройка их работы, значительная замена руководящих кадров и оперативного состава принесли свои плоды.

    В. Антонов-Овсеенко, резко критиковавший чекистов в начале 1921 г., называя Особый отдел «пустым местом», уже в марте докладывал в РВСР, что «…мобилизованы работники для чека, преобразован… особый отдел… организовано внутреннее наблюдение в гарнизонах, выяснена ненадежность частей»[535].

    В результате работы особистов удалось предотвратить восстание в 44-м полку. Зачинщики его были арестованы, но разложившуюся воинскую часть пришлось перебросить в Ростов[536].

    За серьезные злоупотребления, подрывающие боеготовность войск, чекисты арестовали командование 1-го боевого участка — комбригов 15-й кавдивизии С. Рабиновича и А. Лиханова[537].

    Борясь вместе с командованием с негативными явлениями среди красноармейцев и командиров, особисты не забывали обращать внимание и на бывших офицеров, проходивших службу в Тамбовской губернии. Да и как могло быть иначе? Московское военное руководство направляло в район операции строевых командиров и штабных работников, придавая значение лишь их боевому опыту и знаниям. А политические качества и степень лояльности Советской власти мало принимались в расчет.

    К примеру, вместе с М. Тухачевским, назначенным в конце апреля 1921 г. командующим войсками Тамбовской губернии, прибыла группа командиров Западного фронта. Особый отдел ВЧК незамедлительно ориентировал своих местных сотрудников на организацию плотного наблюдения за бывшими офицерами Виноградовым, Потемкиным и Леонидовым[538].

    И это являлось необходимой страховочной мерой. Ведь чекисты только что раскрыли мощную подпольную организацию, так называемый «западный областной комитет» савинковского «Союза защиты Родины и свободы». Несколько членов этой организации работали в штабе Западного фронта, включая даже ближайшего помощника начальника мобилизационного управления[539]. Несколько дней спустя уже лично начальник СОУ ВЧК и одновременно начальник Особого отдела В. Менжинский предписал А. Левину — полномочному представителю ВЧК в зоне боевых действий против повстанцев «…немедленно установить самое тщательное и серьезное наблюдение за штабным аппаратом Тухачевского и комсоставом действующих частей, прибывших с Западного фронта и затребуемых вновь по рекомендациям его штабников»[540].

    Если кто-то из прибывших в Тамбов бывших офицеров имел отношение к указанной эсеровской организации, то мог, как полагали чекисты, вступить в контакт с эсерами из числа сподвижников А. Антонова. О последствиях говорить не приходится.

    По имеющейся информации, под плотным наблюдением чекистов оказались даже начальник штаба войск Тамбовской губернии Н. Какурин, успевший до зачисления в Красную армию послужить в так называемой «галицийской армии»[541], а также сотрудник штаба, бывший Генерального штаба полковник М. Баторский, состоявший в 1918 г. в Петрограде членом подпольной белогвардейской организации П. Дурново[542].

    К счастью, чекисты по результатам своего наблюдения не выявили каких-либо подозрительных действий с их стороны и поэтому никаких репрессивных мер к ним не применялось. Более того, Н. Какурин был награжден по итогам борьбы с повстанцами орденом Красного Знамени[543].

    Наблюдением за подобного рода подозрительными лицами, фильтрацией личного состава красноармейских частей, предотвращением восстаний в советских войсках и недопущением перехода их на сторону повстанцев, борьбой с дезертирством, мародерством, хищениями оружия и продовольствия и даже организацией разведывательной работы в интересах командования чекисты не могли ограничиться. Руководство ВЧК требовало самого главного — ликвидировать руководителей восстания, что, безусловно, незамедлительно сказалось бы на ходе борьбы с «антоновщиной».

    Подавление активности враждебных большевикам политических партий, включая и эсеров, было прерогативой Секретного отдела ВЧК и аналогичных аппаратов в губернских чрезвычайных комиссиях. Поэтому именно Секретный отдел подготовил план разработки под условным названием «Главный», объектом которой стали А. Антонов и его ближайшее окружение.

    Ход операции уже нашел отражение в научной и публицистической литературе, однако в ходе нашего исследования удалось обнаружить неопубликованные записки начальника Секретного отдела ВЧК Т. Самсонова — руководителя чекистов по разработке «Главный».

    Поскольку не все действия чекистов зафиксированы в официальных документах, записки позволяют уточнить некоторые существенные детали.

    Итак, Т. Самсонов получил личное указание от Ф. Дзержинского создать агентурно-осведомительную сеть, способную взорвать антоновское движение изнутри. Исполняя указание, Секретный отдел запросил Тамбовскую губчека и соответствующие аппараты соседних губерний о наличии опытных осведомителей по линии борьбы с эсерами. Из полученной в ответ информации стало ясно, что наиболее пригодным может быть агент «Петрович» — Е. Муравьев. Он был вызван в Москву, где ему отработали задание по проникновению к антоновцам под видом члена ЦК партии левых эсеров. «Петрович» сумел установить контакт и, войдя в доверие штаба 2-й антоновской армии, передавал о его деятельности важную информацию.

    Для зашифровки агента было решено реализовать сведения через Москву. С этой целью, по договоренности с Наркомвоеном, создали рабочую группу, в которую вошли: первый помощник начальника Штаба РККА Б. Шапошников, В. Менжинский и Т. Самсонов[544].

    Учитывая стремление А. Антонова объединить усилия эсеров (как правых, так и левых) с кадетами, чекисты довели до него информацию о намеченном в Москве «Всероссийском съезде партизанских армий» и надеялись, что все руководство повстанческим движением во главе с А. Антоновым примет в нем участие. Побуждаемые агентом «Петровичем», на «съезд» прибыли: заместитель А. Антонова по главоперштабу П. Эктов (в воспоминаниях Т. Самсонова он проходит как «Полуэктов» — A. З.), главный агитатор И. Иншин, начальник контрразведки повстанцев Н. Герасев и резидент в Тамбове кадет Д. Федоров.

    «Съезд» открылся в Москве 28 июня 1921 г. Тон на заседаниях задавали три «делегата» от партии правых эсеров, из которых двое являлись агентами ВЧК[545].

    В ходе полемики выяснилась необходимость присутствия самого А. Антонова, однако этот вопрос (в плане вызова последнего на «съезд») решить не удалось.

    Тогда руководивший «съездом» Т. Самсонов предложил для связи с А. Антоновым перебросить на тамбовщину легендированную особистами «Кубано-Донскую повстанческую бригаду Фролова». Персональным отбором «повстанцев» занимался Н. Гажалов, уполномоченный Особого отдела бригады Г. Котовского. Он же затем возглавил боевые группы. Роль «Фролова» по просьбе чекистов взялся сыграть сам Г. Котовский[546].

    В результате совместных действий особистов и военных удалось значительно ослабить 2-ю повстанческую армию и ликвидировать ее командира И. Матюхина[547].

    Что касается участников «съезда», то все антоновцы были арестованы ВЧК. В ходе допросов от них удалось получить, как вспоминает Т. Самсонов, свыше 200 адресов активных повстанцев, пароли и явки в разных населенных пунктах, которые чекисты использовали затем для проникновения в подпольные структуры. Однако самым важным было то, что резидент антоновцев в Тамбове выдал свою сеть. Оказалось, что агентом повстанцев являлся военком Тамбова Збруев. Кроме того, удалось установить и арестовать так называемую «телеграфную агентурную сеть» антоновцев, перехватывавшую для повстанческого штаба военные сообщения в Москву и ответные указания от Штаба РККА[548]. Один из каналов утечки информации был перекрыт.

    Самого А. Антонова удалось ликвидировать лишь в июне 1922 г. в результате успешной агентурной комбинации чекистов. Ключевых участников операции представили к награждению орденами Красного Знамени. Интересно отметить, что впервые в оперативной практике орденом наградили и агента, действовавшего под псевдонимом «Приятель». Фамилия его в постановлении ВЦИК не раскрывалась[549].

    Суммируя все вышесказанное, можно утверждать, что сотрудники особых отделов, их коллеги из Губернской ЧК и Секретного отдела ВЧК смогли организовать обеспечение безопасности действовавших против повстанцев войск, внесли весомый вклад в ликвидацию исключительно опасного для Советской власти явления, каковым являлось антоновское восстание.

    В период борьбы с крестьянским восстанием под руководством А. Антонова чекисты принимали самое непосредственное участие в подавлении столь же опасного, а по политическим последствиям еще более важного для самого существования большевистского режима мятежа в Кронштадте.

    Подчеркнем, что «антоновщина» зародилась и развивалась как крестьянское повстанческое движение и рассматривалась в те годы не иначе, как политический бандитизм эсеро-анархической окраски. Именно с бандитизмом вели борьбу части Красной армии.

    Иное дело — Кронштадтский мятеж. Военный мятеж, читаем в военной энциклопедии, — это «вооруженное выступление военной группировки против существующих в стране органов власти в целях изменения во внутренней и внешней политике, общественной жизни, вплоть до осуществления государственного переворота»[550].

    Авторы статьи в энциклопедии упоминают также, что одной из важных особенностей мятежа является участие в нем людей, имеющих постоянный доступ к оружию. Как правило, это военнослужащие.

    Итак, военнослужащие, имеющие в своем распоряжении оружие и боевую технику, являются важнейшей составляющей частью характеризуемого понятия. Данное обстоятельство, в русле нашего исследования, отличает «антоновщину» от Кронштадтского мятежа.

    Красная армия и Флот постоянно обслуживались органами ВЧК в плане обеспечения их безопасности, политической лояльности Советской власти и большевистской партии. В военной среде насаждалась осведомительная сеть и, согласно призыву ЦК РКП(б), каждый армейский и флотский коммунист тоже должен быть негласным сотрудником особых отделов ВЧК[551].

    Ничего подобного мы не наблюдали в годы Гражданской войны и в первый период после ее окончания в отношении гражданского населения. Поэтому вполне логично задаться вопросом: а как вообще власти (имеется в виду, прежде всего, военное командование) могли допустить мятеж? Почему не сработали должным образом Петроградская губернская ЧК и Особый отдел охраны финляндской границы, отделение которого имелось и в Кронштадтской крепости?

    Общие причины зарождения мятежных тенденций к настоящему времени хорошо изучены. Суть их сводится к следующему: оставаясь на позициях поддержки Советской власти, значительная часть крестьян и даже рабочих в различных формах выступала против монополии большевиков на власть и положения, при котором диктатура пролетариата была подменена диктатурой партии. И это — на фоне обострившегося продовольственного и, применительно к Москве и Петрограду, топливного кризисов[552].

    Безусловно, общие причины обострения внутриполитической обстановки в стране влияли и на морально-политическое состояние личного состава Балтийского флота. Однако были и свои особенности, так сказать, тактического уровня, самым серьезным образом повлиявшие на кронштадтские события. Именно эти особенности привлекли внимание чекистов еще в начале декабря 1920 г., т. е. за три месяца до мятежа, когда еще можно было не допустить развития самого драматического сценария.

    По предписанию ОО ВЧК, для проверки тревожных сигналов, поступающих с Балтийского флота в Петроград, 1 декабря выехал заведующий следственным отделением Особого отдела В. Фельдман. За десять дней напряженной работы в Петроградском гарнизоне, посетив Кронштадт и многие корабли, он сумел выделить те обстоятельства, которые осложняют обстановку и, в конечном счете, могут привести к коллективным выступлениям моряков. В частности, В. Фельдман отметил весьма серьезные изменения в социальном и партийном составе экипажей кораблей и воинских частей. За годы Гражданской войны из числа судовых команд многократно формировались воинские части для ведения боевых действий на сухопутных фронтах. Пробольшевистски настроенных моряков заменяли «аморальным, политически отсталым добавлением, а порой и прямо политически неблагополучным»[553].

    Эта масса жила ожиданием отдыха и надеждой на демобилизацию в связи с окончанием войны. Далее, на боевых кораблях оказалось значительное число выходцев с территорий, в частности из Латвии и Эстонии, ставших самостоятельными государствами. Многие из них намеревались вернуться на родину, в связи с чем неоднократно посещали соответствующие консульские представительства в Петрограде, где подвергались антибольшевистской обработке, настраивались против властей и командования, задерживавших оптацию, а следовательно, и демобилизацию. Руководство Балтфлота объясняло сложившуюся ситуацию отсутствием хорошо подготовленной замены, поскольку латыши и эстонцы проходили службу на должностях, требующих достаточной квалификации (минеры, машинисты и т. д.).

    Разъяснительная и вообще агитационная партийная работа среди личного состава флота, по мнению В. Фельдмана, практически отсутствовала. Политработники не били тревогу по поводу массового выхода рядовых матросов из большевистской партии. Число же вышедших доходило до 40 % персонального состава парторганизации[554].

    А происходило это «под флагом» открытого недовольства задержкой демобилизации, резкого снижения качества питания, тяжелых работ по заготовке дров для отопления кораблей, т. к дизельного топлива в Кронштадт практически не поступало.

    Не обошел вниманием представитель Особого отдела ВЧК и такой факт, как понятные даже рядовым матросам признаки разложения высших должностных лиц Балтфлота и, прежде всего, самого командующего — Ф. Раскольникова. Ответом на «шикарную жизнь» верхов были поступающие на его имя анонимные письма с угрозами. Многие же не стеснялись и не боялись говорить о моральном падении открыто — в групповых беседах и на общих собраниях. Обратной реакции «большевика» командующего и его приближенных вообще не наблюдалось. В этом плане характерно то, что в бюро жалоб политотдела БФ оказалось свыше 200 нерассмотренных заявлений и жалоб моряков[555].

    Дело дошло до того, что Ф. Раскольников не был избран в президиум общефлотской партийной конференции. В это время, кстати, набирала темп внутрипартийная дискуссия об отношении к профсоюзам, в рамках которой остро ставился вопрос о взаимоотношении «верхов» и «низов» в РКП(б), т. е. об отрыве первых от широкой массы партийцев. А если смотреть шире, то и об отрыве разного уровня руководителей от нужд рабочих, крестьян и рядовых военнослужащих.

    Что называется, «масла в огонь» подлил организатор дискуссии — председатель Реввоенсовета Л. Троцкий. В ноябре 1920 г. он разослал по войскам Красной армии и Флота письмо, где указывал на отрыв комсостава и комиссаров от красноармейцев и краснофлотцев[556].

    Исходя из полученных в ходе работы сведений, В. Фельдман подготовил свои предложения по недопущению развития предкризисной ситуации. Они сводились к следующему: 1. Сблизить комиссаров с матросскими и солдатскими массами, внимательно рассматривать и разрешать жалобы и заявления последних; 2. Усилить политико-идеологическую обработку личного состава; 3. Как можно быстрее разрешить вопрос оптации для моряков эстонской и латышской национальности; 4. Немедленно изъять из экипажей кораблей и воинских частей контрреволюционные элементы, на которые собран агентурный материал; 5. Не допускать прибытия в Кронштадт воинского контингента, не профильтрованного особыми отделами; 6. Передислоцировать из Кронштадта штрафную роту, куда попали дезертиры, уголовники и анархиствующие матросы и солдаты[557].

    Будь реализованы эти меры, возможно, удалось бы не допустить мятежа или не дать ему развиться и перейти в фазу, когда стало применяться оружие.

    Однако исполнить намеченное в полном объеме не удалось. И здесь следует винить в том числе Особый отдел и руководство ВЧК.

    Доклад В. Фельдмана отложился в фонде Ф. Дзержинского в РГАСПИ. Следовательно, как минимум, в аппарате председателя ВЧК он был получен. А ответной реакции на него нам обнаружить не удалось, хотя Ф. Дзержинский в конце декабря 1920 — январе 1921 гг. находился в Москве. В этот период он участвовал в VIII Всероссийском съезде Советов, инициировал создание и возглавил (по поручению ВЦИК) комиссию по улучшению жизни детей[558].

    За несколько дней до возвращения В. Фельдмана из Петрограда и Кронштадта руководитель ВЧК даст задание подготовить циркуляр о смягчении карательной политики органов госбезопасности[559].

    В основе циркуляра, по мысли Ф. Дзержинского, должен быть тезис о лояльном отношении к рабочим и крестьянам (а следовательно, красноармейцам и краснофлотцам) с одновременным упором при осуществлении карательных мер на буржуазные элементы[560].

    Соответствующий приказ был подписан председателем ВЧК 8 января 1921 г. Развивая идею Ф. Дзержинского, писавший данный приказ отметил: «При фронтовой обстановке даже мелкая спекуляция на базаре или переход через фронт могли бы представлять опасность для Красной армии, но сейчас же подобные дела нужно ликвидировать… Лозунг органов Чека должен быть: „Тюрьма для буржуазии, товарищеское воздействие для рабочих и крестьян“»[561].

    Кстати говоря, в приказе вообще ничего не говорилось о состоянии Красной армии и Флота. Особым отделам, также как и всем органам ВЧК, предписывалось принять указания к неуклонному исполнению данной директивы[562].

    Следует отметить и такую особенность: в приказе чекистским аппаратам предлагалось обратить особое внимание на главного врага внутри страны — на партию правых эсеров, которая в тот период вела активную подпольную работу, и сосредоточить на выявлении и пресечении ее деятельности все оперативные возможности.

    Именно на эсеров и пытались еще до окончания расследования, да и впоследствии, свалить всю вину за Кронштадтский мятеж. Практически единственным, кто реально оценил причины возникновения, ход мятежа и его движущие силы, был особоуполномоченный ВЧК Я. Агранов. В докладе об итогах тщательного изучения произошедшего он писал: «Задачей моего расследования было выявление роли отдельных партий и групп… и связи организаторов и вдохновителей восстания с контрреволюционными партиями… действующими на территории Советской России и за рубежом. Но установить такие связи не удалось»[563].

    Короче говоря, Ф. Дзержинский своевременно не оценил «алармистскую» суть доклада начальника следственной части Особого отдела В. Фельдмана.

    Не проявила инициативы ВЧК и в навязывании военному руководству Республики такого, казалось бы, необходимого шага, как рассмотрение положения в Кронштадте на заседании РВСР для принятия необходимых предупредительных мер[564].

    ВЧК (в лице Ф. Дзержинского и его заместителя И. Ксенофонтова) не ставила вопроса об отстранении Ф. Раскольникова от должности командующего Балтийским флотом либо не смогла добиться его решения, хотя это, несомненно, снизило бы напряженность в матросской среде. А ведь ранее, в 1919 г., чекисты не побоялись арестовать главкома И. Вацетиса, неоднократно и решительно выступали за отставки командующих армиями в годы Гражданской войны.

    Объяснением бездействия чекистов по отношению к Ф. Раскольникову может, на наш взгляд, служить активная протроцкистская позиция командующего БФ в ходе внутрипартийной дискуссии о профсоюзах и личная близость к Л. Троцкому. Вероятно, Ф. Дзержинский не хотел, чтобы меры в отношении Ф. Раскольникова были расценены как вмешательство ВЧК в партийные дела[565]. Кроме того, нельзя забывать о близости взглядов председателя ВЧК и председателя РВСР, т. е. Л. Троцкого, по ряду вопросов партийной политики того периода[566].

    Ничего не предпринималось для активизации партийно-политической и пропагандистской работы в Кронштадтском гарнизоне. В то же время В. Фельдман указывал на такой серьезный симптом, как массовый выход моряков и красноармейцев из большевистской партии.

    «Разложение же Кронштадтской коммунистической организации, — писал в своем отчете особоуполномоченный ВЧК Я. Агранов, — благодаря пребыванию в ней необузданных матросских элементов и низшего политического уровня ее членов еще до восстания шло гигантскими шагами вперед и чрезвычайно ускорилось ожесточенными спорами в рядах партии по основным вопросам момента»[567].

    Партийным вождям в Петрограде и отчасти в Москве было не до партийной массы. Они впали в «дискуссионный транс» о роли профсоюзов. Кроме того, внимание Г. Зиновьева (возглавлявшего питерских большевиков) и Л. Троцкого было сосредоточено на событиях в Германии, где готовилось коммунистическое восстание. Небезынтересно отметить, что наиболее известный и достаточно объективный биограф Л. Троцкого — польский коммунист И. Дойгер — в своей книге «Троцкий. Безоружный пророк» вообще обошел события конца 1920 — первых месяцев 1921 гг., не сообщив читателям о деятельности своего кумира в период вызревания и хода Кронштадтского мятежа[568].

    В то же время известно о пребывании председателя РВСР и Наркомвоенмора Л. Троцкого в середине января 1921 г. в Петрограде и о его контактах с моряками. В частности, 19 января он выступал на собрании коммунистов — моряков Балтийского флота. Тогда Л. Троцкий защищал вместе с Ф. Раскольниковым (командующим БФ) свою платформу по вопросу внутрипартийной дискуссии. Однако из 3500 участников собрания только 10 % поддержали главу военного ведомства и своего командующего[569].

    В общем, следует, на наш взгляд, согласиться с выводом известного историка Н. Васецкого, который в своем труде о Л. Троцком писал следующее: «Не исключено, что из-за субъективных и в общем-то привходящих обстоятельств партийные руководители высшего звена сперва „проглядели“ Кронштадт, а затем, как бы спохватившись, дали весьма превратную оценку самому мятежу и приняли чрезвычайные меры по его подавлению»[570].

    К названным здесь руководителям высшего звена определенно можно отнести Л. Троцкого, Ф. Дзержинского, начальника Политического управления Реввоенсовета И. Смилгу и сменившего его С. Гусева. Первые двое являлись членами, а остальные — кандидатами в члены ЦК РКП(б)[571].

    Все центральные газеты Советской России опубликовали 3 марта 1921 г. правительственное сообщение о начавшемся Кронштадтском мятеже. В тексте утверждалось, что произошедшее является следствием подрывной деятельности эсеров, бывших офицеров и генералов, поддерживаемых французской разведкой и белоэмигрантскими центрами[572].

    Под сообщением Совета труда и обороны стояли подписи В. Ульянова (Ленина) и председателя РВСР Л. Троцкого. Фактически же текст подготовил последний[573].

    Внимательным читателям, среди которых, несомненно, были и руководители Особого отдела, а также всей ВЧК, было совершенно ясно, на кого Л. Троцкий указывал как на проглядевших серьезнейшую угрозу. Двух мнений быть не могло: виноваты сотрудники Особого отдела. Заметим при этом, что совсем недавно (20 декабря 1920 г.) был образован Иностранный отдел, сформировавшийся на базе иностранного отделения Особого отдела ВЧК. Но даже получив самостоятельный организационно-штатный статус, он остался в подчинении начальника Особого отдела В. Менжинского[574].

    Таким образом, Л. Троцкий пытался снять ответственность прежде всего с себя как руководителя Красной армии и Флота, со своего ставленника — командующего Балтфлотом Ф. Раскольникова и с руководящих политработников.

    К несчастью для особистов, указанная позиция одного из ведущих членов Политического бюро ЦК РКП(б) и давнего их оппонента оказалась очень кстати Ф. Дзержинскому и его заместителю И. Ксенофонтову, которые стремились после окончания Гражданской войны перераспределить функции особых отделов в пользу других подразделений, и в частности Секретного отдела ВЧК. Даже посланному для расследования мятежа особоуполномоченному ВЧК Я. Агранову ставилась, как мы уже отмечали выше, задача выявить «руку» эсеров, действия которых не обнаружили сотрудники особого отдела в Кронштадте. «Кронштадтская модель» создания образа врага, в лице зарубежной контрреволюции и иностранных разведслужб, широко обозначенная Л. Троцким, потом успешно использовалась И. Сталиным и его сподвижниками.

    Безусловно, определенную долю вины с сотрудников Особого отдела охраны финляндской границы и подчиненного ему Кронштадтского отделения никто не снимал и не снимает. Об этом говорилось даже в открытой печати.

    Вот что, к примеру, отмечалось в одной из статей сборника «Кронштадтский мятеж»: «Особый отдел, в прямые обязанности которого входило следить за постепенным развитием контрреволюции и в нужный момент пресечь ее, не уделял этому достаточного внимания. Он в своей линии работы шел по течению настроений масс. Когда же стали слышаться на общепартийных собраниях и кое-где в массах нападки на привилегии комиссаров… то и Особый отдел счел своей главной обязанностью слежку за верхами, забывая подчас, занятый этим, свое прямое назначение и обязанности… Корни подготовлявшегося мятежа он искал не там, где они в действительности оказались»[575].

    Приводя данную цитату, мы хотим одновременно обратить внимание на то, что статья написана, да и сам сборник издан в 1931 г. по указанию Ленинградского института истории ВКП(б) и под непосредственным наблюдением обкома партии. Это обстоятельство многое объясняет, по крайней мере, слова о попытках слежки Особого отдела за верхами. Ведь десять лет спустя, когда Ленинградом уже руководил верный соратник генерального секретаря ЦК ВКП(б) С. Киров, чекистов недвусмысленно предостерегали от каких-либо попыток обращать свой «оперативный взор» на высокопоставленных функционеров.

    Однако для нашего исследования важен сам факт упоминания о наблюдении за высшим командным и политическим составом Балтфлота, поскольку особисты, поддержанные представителем Центра в лице начальника следственного отделения ОО ВЧК В. Фельдмана, видели, что поведение Ф. Раскольникова и приближенных к нему комиссаров может послужить детонатором мятежа. У нас нет оснований обвинять низовые особистские звенья в том, что они не смогли подняться в своих оценках ситуации до высот Центрального комитета РКП(б), до осознания глубинных причин социально-политического кризиса в стране, воплощением которых и стало явление под названием «Кронштадт 1921 г.»

    Вслед за Л. Троцким автор анализируемой статьи вновь указывает, как на причину мятежа, на подрывную работу эсеров и анархистов, ячейки которых на кораблях якобы существовали еще с 1920 г., а чекисты не обращали на них внимания. Правда, объективности ради отметим, что автор статьи говорит и о роли Ф. Раскольникова, который «помогает разложению флота путем ведения неправильной политической и тактической линии (участие в дискуссии на стороне Троцкого, отпуска, вербовка личного состава и поведение в своей личной жизни — прислуга, излишний комфорт лиц, окружающих его)»[576].

    Находим мы в статье и упоминание о постепенном снижении интенсивности и качества политической работы в воинских частях и на кораблях, которая, в конечном итоге, «совсем замирает…».

    Данные утверждения автора не что иное, как повторение выводов особиста В. Фельдмана, в силу ряда объективных, а скорее субъективных причин оставшихся на бумаге. Только комплекс политических, экономических, организационно-штатных и, конечно же, чекистских мер, будучи незамедлительно проведенным в жизнь, мог бы предотвратить мятеж.

    Еще в одном необходимо разобраться, рассматривая кронштадтские события в свете действий органов ВЧК по контролю за политической лояльностью войск. Как могло произойти, что отдельные воинские подразделения отказались воевать против мятежников?

    После открытия доступа к ранее засекреченным фондам партийных и государственных архивов, снятия статуса «грифованных» с ряда дел отечественных спецслужб исследователи обнаружили многочисленные факты расстрелов не только захваченных мятежников, но и прибывших на подавление восстания красноармейцев.

    Командование и особые отделения вынуждены были принимать самые жесткие меры с целью не допустить разложения направляемых для кронштадтской операции воинских частей. Что говорить о настроениях красноармейцев, если даже курсанты петроградской пехотной школы, считавшиеся ранее наиболее надежными, проявляли колебания. Среди них усиливалось дезертирство, целыми группами они бежали с поля боя, распространяли ложные слухи, подрывающие боеспособность других частей. Выездной сессией Петроградского окружного трибунала четыре курсанта были расстреляны, еще четверо — присуждены к трем годам штрафного батальона[577].

    Однако самым тяжелым ударом для военного руководства операцией и, в частности, для М. Тухачевского как командующего Западным фронтом и одновременно 7-й армией стали волнения в частях 27-й стрелковой дивизии. Подобно Первой конной армии и бригаде Котовского, 27-я дивизия была одним из самых боеспособных и надежных соединений РККА. Она прославилась в боях Гражданской войны на Восточном фронте, доблестно воевала с поляками. И все это время — под началом командарма, а затем командующего фронтом М. Тухачевского. Именно он, как утверждает доктор исторических наук С. Минаков, выбрал эту дивизию для проведения Кронштадтской операции. «Это было надежное соединение, — пишет С. Минаков, — это была „его гвардия“»[578].

    А вот какую оценку воинским частям дивизии дал 14 марта 1921 г. уполномоченный информационной части особого отделения В. Насонов: «Настроение прибывших частей — неблагонадежное, красноармейцы открыто все заявляют, что против Кронштадта и матросов наступать не пойдем… а если 27-я дивизия не пойдет, то не пойдет никто»[579].

    Подразделения Невельского и Минского полков выразили и свое отношение к командованию, отказавшись приветствовать командующего Южной группой войск А. Седякина и начальника сводной дивизии П. Дыбенко[580].

    Исключительно опасную обстановку рисует в своем докладе руководству начальник временного Особого отдела Южной группы войск А. Николаев. Он сообщил, что бригада, состоящая из Минского, Оршанского и Невельского полков, к бою не способна. Минский полк пришлось разоружить. По сведениям чекистов, Невельский и Оршанский полки готовы восстать против командования. «Возможно, будет схватка», — заключал он[581].

    На следующий день, 15 марта 1921 г., А. Николаев сообщил о разоружении всех бунтующих полков. Было арестовано не менее 50 человек зачинщиков, и на этот же день назначен суд над ними. Чрезвычайная революционная тройка особого отдела приговорила: «Арестованных шкурников и провокаторов — расстрелять»[582].

    Без жестоких и незамедлительно приводимых в исполнение приговоров обойтись было уже нельзя.

    Командующий 7-й армией издал приказ по войскам, где говорилось, что «Советская власть разоружением и арестом этих полков показала, что в Красной армии она не допустит ни отсутствия дисциплины, ни измены. Все провокаторы и шептуны жестоко поплатились за свою контрреволюционную деятельность»[583].

    То, что произошло с частями 27-й дивизии под Кронштадтом, отражало во многом состояние всей Красной армии в начале 1921 г.

    Серьезные симптомы резкого снижения уровня политической лояльности войск проявлялись еще до Кронштадтского мятежа. 13 февраля 1921 г. в ЦК РКП(б) поступило письмо от группы известных военных работников и чекистов. Среди подписантов были: начальник Всевобуча Н. Подвойский, член Реввоенсовета Республики К Мехоношин, бывший член РВС 12-й армии Н. Муралов, член Коллегии ВЧК М. Кедров, начальник Секретно-оперативного управления и одновременно начальник Особого отдела ВЧК В. Менжинский и его заместитель Г. Ягода.

    Авторы письма достаточно жестко оценили обстановку в стране — многочисленные восстания, потерю влияния большевистской партии на пролетарские массы, которые, как и восставшие крестьяне, могут выступить против Советской власти. А в это время руководство РКП(б) позволяет втянуть партию в «яростную» дискуссию о профсоюзах. От масс скрывается истинное состояние Республики. В письме содержалось требование о необходимости принятия «самых спешных и решительных мер по укреплению партии и приведению ее в боевой и революционный порядок»[584].

    Особое внимание обратили авторы письма на состояние Красной армии. Они отметили, что проводимая демобилизация резко понизила боеспособность частей и подразделений, сведя ее во многих случаях к нулю. Далее следовал вывод: «В таком состоянии Красная армия не может быть надежным оплотом Советской власти». И это в условиях, когда необходимо бороться уже не с белогвардейцами, а с восставшими крестьянами. Для изменения сложившейся ситуации предлагалось немедленно (подчеркнуто мною — A. З.) образовать при ЦК РКП(б) временную военную комиссию под руководством одного из членов ЦК и выработать меры по поднятию боеспособности войск и по их чистке от неустойчивых элементов.