Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ИЗМЕНА РОДИНЕ · ЗАГОВОР ПРОТИВ НАРОДА ·
    А. КАН


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  •   Вступительная статья
  •   ИЗМЕНА РОДИНЕ
  •     Предисловие автора
  •     Часть первая ЭПОХА ТЕРРОРА
  •       Глава I Война в дни мира
  •       Глава II Мутная волна
  •       Глава III Итоги
  •     Часть вторая ОГРАБЛЕНИЕ СТРАНЫ
  •       Глава IV Век невероятного
  •       Глава V Галерея мошенников
  •       Глава VI Золотой век
  •       Глава VII Конец эпохи
  •     Часть третья ВНУТРЕННЯЯ ВОЙНА
  •       Глава VIII «Новый курс»
  •       Глава IX Сила и насилие
  •       Глава X В империи Форда
  •       Глава XI Опасные американцы
  •       Глава XII Годы войны
  •     Часть четвертая НОВАЯ ИНКВИЗИЦИЯ
  •       Глава XIII Конец «нового курса»
  •       Глава XIV Вашингтонские мракобесы
  •       Глава XV Система подавления
  •       Глава XVI Чудовищная действительность
  •       Глава XVII Красный призрак
  •     К читателю


    Вступительная статья

    Предлагаемая вниманию советского читателя книга Альберта Кана (написанная при участии Артура Кана) «Измена родине» будет, несомненно, с интересом встречена широкими кругами советской общественности.

    Еще в первые годы после Великой Октябрьской социалистической революции В. И. Ленин указывал, что так называемая «современная демократия» в мире капитализма, о которой до хрипоты кричат социал-демократы, «представляет из себя не что иное, как свободу проповедывать то, что буржуазии выгодно проповедывать, а выгодно ей проповедывать самые реакционные идеи, религию, мракобесие, защиту эксплуататоров и т. п.»[1].

    Книга «Измена родине» дает большой фактический материал, показывающий подлинный облик американской «демократии» — этой ширмы, за которой скрывается самый реакционный, самый агрессивный империализм нашего времени.

    Имя автора книги — Альберта Кана хорошо известно советскому читателю по переведенным и изданным ранее в СССР книгам «Тайная война против Америки» и «Тайная война против Советской России».

    В своих работах Кан разоблачает американских империалистических заправил, подготавливающих и развязывающих войны. Альберт Кан известен в Соединенных Штатах не только как талантливый публицист, но и как видный борец за мир. Он представляет американских борцов за мир в Постоянном комитете Всемирного конгресса сторонников мира.

    Книга «Измена родине» — обличительный документ большой силы. В ней приводится разнообразный фактический материал, убедительно рисующий отвратительный облик разбойничьего американского империализма.

    Автор описывает события, происходившие в США с 1919 г., то есть с того периода, когда американский империализм, напуганный победой Великой Октябрьской социалистической революции в СССР, стал играть особенно активную организующую роль во всех черных делах международной реакции.

    С первых дней существования Советской России правительство США являлось инициатором иностранной империалистической интервенции против нашей страны с целью удушения первого в мире государства трудящихся и превращения его в колонию США.

    «Идеализированная демократическая республика Вильсона, — писал В. И. Ленин в те годы, — оказалась на деле формой самого бешеного империализма, самого бесстыдного угнетения и удушения слабых и малых народов».[2]

    Приводя большой фактический материал, А. Кан рисует картину усиления реакции в США за последние десятилетия. Он доводит изложение событий до наших дней, убедительно показывая, как реакционные правящие клики превращают Соединенные Штаты в полицейское государство, насаждают в стране фашистские порядки.

    Основной темой книги Альберта Кана является все ускоряющееся скатывание американского империализма к фашизму и войне. «В 1950 году, — пишет А. Кан, — перед американским народом поставлены в упор два исторической важности вопроса, перед которыми все остальное отходит на задний план: демократия или фашизм в США? Мир или война во всем мире?

    Во всех уголках земного шара сотни миллионов свободолюбивых людей, стремящихся защитить мир, с тревогой следят за тем, какой из этих путей выберет американский народ».

    Кан написал свою книгу для американцев. Но она, несомненно, представляет интерес для всех, кто борется за построение прочного демократического мира против американских поджигателей войны — самых лютых врагов человечества.

    Гневно бичует автор заправил Уолл-стрита. Они, пишет Кан, совершают самое позорное преступление — они изменяют народу, подвергая его невиданной эксплоатации, разорению, террору, увлекая страну к фашизму и войне. Автор напоминает, что именно банда заправил Уолл-стрита наживалась на первой мировой войне, подвергала Америку невиданному разграблению, что именно она привела США к грозному кризису 30-х годов. Кан подчеркивает, что именно клика монополистических хищников США вскормила германский фашизм, привела Гитлера к власти и сделала неизбежной вторую мировую войну, во время которой она еще более нажилась на кровопролитии, страданиях и обнищании народных масс. «Именно эти враги народа — привилегированное меньшинство и его прислужники на государственных постах, — пишет Кан, — несут ответственность за рост реакции и ущемление свобод в нашей стране. Именно они породили страшную угрозу третьей мировой войны с ее бесчисленными жертвами и разрушениями».

    При рассмотрении вопроса о фашизации капиталистических стран важное значение приобретает выяснение истоков фашистских тенденций в политике империалистических правящих кругов.

    Фашизм является порождением упадка капиталистической системы в эпоху империализма. Это — открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала, попытка империалистической буржуазии методами самого дикого насилия сохранить и продлить свое господство, подавить крепнущие силы рабочего класса, демократии.

    «Фашизм есть реакционная сила, пытающаяся сохранить старый мир путем насилия», — указывал товарищ Сталин в беседе с Гербертом Уэллсом.

    Приход фашизма к власти в той или иной капиталистической стране является признаком слабости буржуазии, признакам того, что буржуазия, будучи уже не в силах властвовать старыми методами парламентаризма и буржуазной демократии, прибегает во внутренней политике к террористическим методам управления.

    Так было в 30-х годах в Германии; подобный процесс происходит в настоящее время и в Соединенных Штатах Америки.

    В основе усиления фашистских тенденций американского империализма лежит возрастающая слабость позиций американской реакции, страх заправил Уолл-стрита перед растущими силами демократии. Процесс разрушения устоев капитализма, начатый Великой Октябрьской социалистической революцией, происходит в последние годы все более убыстряющимся темпом. Первое в мире социалистическое государство — Советский Союз — (превратилось в могучую, несокрушимую силу, в самое прочное в мире государство.

    В результате победы Советского Союза во второй мировой войне от системы капитализма отпал ряд стран Центральной и Юго-Восточной Европы. Народные массы этих стран взяли свою судьбу в собственные руки и встали на путь строительства социализма.

    Важнейшим результатом разгрома германского фашизма и японского империализма Советским Союзом и другими свободолюбивыми народами явилось торжество национально-освободительного движения в Китае. Победа народно-освободительного движения в Китае — этой величайшей стране Азии — является после Великой Октябрьской социалистической революции новым сильнейшим ударом по всей системе мирового империализма и планам империалистических агрессоров.

    В итоге войны оказались разбитыми ударные силы международной империалистической реакции в лице фашистских государств.

    Позиции капитализма ослабели повсеместно. В послевоенный период этот процесс принял еще большие масштабы. В борьбе против агрессивного курса империалистического лагеря оплачиваются все народы мира. Народные массы все более убеждаются в том, что существование капитализма грозит им новыми неисчислимыми бедствиями. На примере Советского Союза миллионы трудящихся ежедневно убеждаются в величайших преимуществах социализма над капитализмом. Поэтому все новые десятки миллионов трудящихся поднимаются на борьбу за мир, за демократию, за социализм.

    Грозные события второй мировой войны наглядно показали народам, что самыми смелыми и надежными борцами против фашизма являются коммунисты. В послевоенный период коммунистические и рабочие партии показали себя как передовые борцы за жизненные интересы своих народов, против новой войны. Поэтому влияние коммунистов в массах трудящихся все более растет. Рост влияния коммунистических партий, указывает товарищ Сталин, — закон исторического развития. Наоборот, (влияние правой социал-демократии, являющейся, по определению товарища Сталина, «основной опорой капитализма в рабочем классе в деле подготовки новых войн и интервенций», неуклонно падает.

    Одновременно с ослаблением политических позиций капитализма происходит дальнейшее обострение противоречий внутри империалистического лагеря, между капиталистическими хищниками различных стран, отчаянно грызущимися за рынки сбыта, сферы влияния, области приложения капитала.

    Заправилы капиталистического мира ищут выхода из этих углубляющихся противоречий на путях фашизации и развязывания новой войны.

    То же самое в недалеком прошлом происходило в Германии и в ряде других капиталистических стран. Разоблачая планы империалистических политиков того времени, искавших выхода из растущих противоречий на путях фашизма и ноной войны, товарищ Сталин говорил на XVII съезде ВКП(б):

    «Шовинизм и подготовка войны, как основные элементы внешней политики, обуздание рабочего класса и террор в области внутренней политики, как необходимое средство для укрепления тыла будущих военных фронтов, — вот что особенно занимает теперь современных империалистических политиков.

    Не удивительно, что фашизм стал теперь наиболее модным товаром среди воинствующих буржуазных политиков»[3].

    Правящие круги Соединенных Штатов Америки, пытающиеся ныне взять на себя миссию «спасителей» капитализма, видят в фашизме основное средство для достижения своих целей. Они рассчитывают путем фашизации страны подавить стремление американского народа к миру и демократии и таким образом обеспечить безопасность своего тыла в подготавливаемых и развязываемых ими новых военных авантюрах.

    Переход американского империализма к террористическим методам управления свидетельствует о страхе монополистических кругов США перед растущими силами демократии и мира как в других странах, так и в самих Соединенных Штатах. Альберт Кан прав, указывая в своей книге: «…теперь, когда народ достиг небывалой мощи, когда его стремление к лучшей жизни уже ничем нельзя заглушить, меньшинство действует все отчаяннее и безжалостнее в своем стремлении поработить большинство. Фашизм и является порождением этой безжалостности и отчаяния».

    Наступление фашиствующей реакции США на права американского народа и подготовка новой войны развертываются под лозунгом «антикоммунизма», заимствованным империалистами Соединенных Штатов у разгромленного германского фашизма.

    В области внешней политики «антикоммунизм» Трумэна является прикрытием агрессивных вожделений американского монополистического капитала.

    Характеризуя захватническую внешнеполитическую программу империалистов США, тов. Маленков указывал в своем докладе о 32-й годовщине Великой Октябрьской социалистической революции:

    «Эта программа предполагает создание путем насилия и новых войн мировой американской империи, которая должна по своим масштабам превзойти все когда-либо существовавшие в истории мировые империи завоевателей. Речь идет не более не менее, как о том, чтобы превратить весь мир в колонию американских империалистов, низвести суверенные народы до положения рабов.

    Чем отличаются бредовые замыслы такого рода «американизации» всех стран и континентов от сумасшедшего плана Гитлера — Геринга насчет «германизации» сперва Европы, а затем всего мира? Чем отличаются эти замыслы от не менее сумасшедших планов Танака — Тодзио насчет подчинения японским империалистам всей Азии и бассейна Тихого океана? По сути дела только тем, что агрессивная программа поджигателей новой войны превосходит вместе взятые планы их немецких и японских предшественников».

    Воплями о «борьбе с коммунизмом» американские империалистические хищники пытаются замаскировать проводимый ими курс на насильственное порабощение народов всего мира.

    В области внутренней политики «антикоммунизм» Трумэна является прикрытием курса американского империализма на ликвидацию в США последних остатков куцых буржуазных «свобод» и установление в стране жестокого террористического режима. При этом главный удар фашиствующие круга США наносят по основной силе демократии — рабочему классу, его организациям.

    Альберт Кан, основываясь на фактах и событиях последних трех десятилетий, рисует картину постепенного превращения Соединенных Штатов Америки в полицейское государство.

    Автор напоминает о кровавых событиях 1919–1920 гг., когда, задолго до разгула фашистского террора в Германии, министр юстиции США того времени Пальмер и один из ведущих чиновников министерства юстиции Эдгар Гувер — нынешний начальник американской охранки (Федеральное бюро расследований), охваченные страхом в связи с подъемом рабочего движения в США после первой мировой войны, организовали свирепую расправу с прогрессивными организациями и деятелями США. В книге описывается возникновение и кровавая деятельность первых фашистско-террористических организаций в США — Ку-клукс-клана, «Американского легиона», «Черного легиона» и других.

    Значительный интерес представляют приводимые Каком документальные данные о подготовке в США фашистского путча в 1933 г., то есть в то же время, когда Гитлер пришел к власти в Германии. Характерны впервые приводимые Каном данные о там, что участие в подготовке этого путча принимали бывший командор «Американского легиона», Луис Джонсон, являвшийся до осени 1950 г. министром обороны США, и генерал Дуглас Макартур, кровавый палач освободительного движения народов Азии.

    Особенно важны те разделы книги, в которых автор описывает разгул террора в США в послевоенный период.

    Американские реакционеры всеми средствами раздувают в стране антикоммунистическую истерию.

    «Для широчайшей антикоммунистической кампании, охватившей все области жизни страны, — пишет Кан, — были использованы все доступные воображению способы и приемы пропаганды, все наличные средства связи, органы федерального правительства и правительства штатов, учебные заведения, организации деловых кругов, церковные объединения, ура-патриотические общества, братства, организации ветеранов войны». Вся эта огромная машина пропаганды, подчеркивает автор, была пущена в ход для того, чтобы вытравить из сознания американского народа воспоминания о военном союзе между Соединенными Штатами и СССР и об огромном вкладе Советского Союза в дело победы.

    Апогеем этой антикоммунистической истерии явился процесс над лидерами коммунистической партии США.

    Коммунистическая партия США идет в авангарде растущего в стране демократического движения за мир. В первые же годы после окончания войны коммунистическая партия США стала предупреждать американский народ о грозящей опасности фашизма и войны, решительно разоблачать хищнические вожделения американского империализма. Коммунистическая партия неустанно указывает трудящимся США путь, ведущий к прочному миру, к предотвращению опасности фашизма. Коммунисты выдвинули программу демократизации общественного строя США. Они настойчиво зовут американский народ на борьбу за продолжение политики сотрудничества с СССР. Они выбросили в США лозунг «Руки прочь от Кореи!». Коммунистическая партия США отстаивает коренные, жизненные интересы американского народа.

    Именно поэтому реакционные правящие круги США питают столь лютую ненависть к этому передовому отряду демократических сил американского народа и прилагают все усилия к тому, чтобы программа коммунистической партии не стала достоянием американского народа. Идя по стопам гитлеровцев, американская реакция развернула против коммунистов бешеную кампанию террора и клеветы.

    Посадив на скамью подсудимых одиннадцать руководителей коммунистической партии, реакционеры рассчитывали сломить моральный дух американских коммунистов. Но они жестоко просчитались. Подобно страстному борцу против фашизма Георгию Димитрову, Деннис, Холл, Гейтс и другие руководители коммунистической партии превратили судилище на Фоли-сквер в трибуну защиты мира и смелого разоблачения преступной политики заправил Уолл-стрита.

    Взбешенные стойкостью коммунистов, реакционеры вынесли руководителям коммунистической партии обвинительный приговор. Одиннадцать руководителей коммунистической партии приговорены к длительному тюремному заключению. В мае 1950 г. в тюрьму брошен генеральный секретарь коммунистической партии США Юджин Деннис.

    История фашистской Германии показала, что преследования коммунистов являются прелюдией к всеобщему наступлению реакции на все демократические силы. Современное политическое положение в США является еще одной иллюстрацией этого. Вслед за репрессиями против коммунистической партии фашиствующие клики США повели свирепое наступление на все демократические прогрессивные силы страны.

    Особенно позорную роль в этом черном деле играют злейшие враги американского рабочего класса — главари Американской федерации труда и Конгресса производственных профсоюзов.

    Почти четверть века назад товарищ Сталин в беседе с первой американской рабочей делегацией, говоря об американских реформистских лидерах, указывал, что «американские рабочие лидеры являются, оказывается, более решительными противниками элементарной демократии, чем многие буржуа в той же Америке».[4]

    Вся дальнейшая политика реформистских вожаков КПП и АФТ еще более ярко показала, что грины, кэри, мэрреи являются настоящими душителями американского рабочего класса. Они окончательно превратились в преданных слуг воротил банков и трестов, в наемную агентуру поджигателей войны. Грины, мэрреи и рейтеры даже перещеголяли капиталистов в разжигании антикоммунистической и военной истерии, они выступают глашатаями наиболее реакционных мероприятий правительства Трумэна во внутренней политике, исходят ядовитой слюной клеветы на СССР и силы демократии во всем мире.

    Именно в результате предательской политики руководства АФТ и КПП реакции удалось протащить реакционный профашистский закон Тафта — Хартли, уничтожающий завоевания рабочего класса за многие десятилетия упорной борьбы. Профсоюзные боссы лезут вон из кожи, добиваясь все большей фашизации американских профсоюзов, превращения их в придатки полицейского государства.

    Руководимые этими предателями американские профсоюзы превратились в опору реакции в ее наступлении на права рабочих. Ярким примером гнусной роли предательских вожаков АФТ и КПП являются их усилия расколоть в интересах Уолл-стрита Всемирную федерацию профсоюзов и таким образом ликвидировать одно из важнейших завоеваний международного рабочего класса за последние годы — единство его рядов. Известно, однако, что эти преступные замыслы профсоюзных наймитов монополистического капитала потерпели полный крах. Очистившись от наймитов американо-английского империализма, Всемирная федерация профсоюзов еще более окрепла, увеличила численность своих рядов.

    Ярко и убедительно Альберт Кан рисует в своей книге картину все большего усиления реакции в США. Он рассказывает о нестерпимой атмосфере всеобщего сыска, господствующей в современной Америке. Тайные агенты начальника американской охранки Эдгара Гувера — этого главного организатора охоты на людей — опутали в Америке решительно все, проникли во все уголки. Его шпиками, следователями, осведомителями кишат профсоюзы и политические партии, редакции газет и университетов, коммерческие компании и профсоюзы, местные органы полиции и суды, правительственные учреждения и вооруженные силы.

    Агенты американской разведки орудуют не только в Америке, но и в других странах. Злодейское покушение на вождя итальянского рабочего класса и всех трудящихся Италии тов. Пальмиро Тольятти, на руководителя японской коммунистической партии тов. Токуда, убийство фашистскими наймитами председателя коммунистической партии Бельгии тов. Ляо и другие акты фашистского террора против руководящих деятелей мирового демократического движения — прямое следствие преступной деятельности американского империализма, его разведывательных органов, его наемных убийц.

    В книге «Измена родине» подробно рассказывается о невиданных в истории массовых преследованиях прогрессивной интеллигенции в США, о чудовищной расовой дискриминации, о кровавом разгуле фашистских террористических организаций. Читатель с напряженным вниманием прочтет эти страницы, повествующие о мрачных днях американской истории.

    После написания книги Кана прошло всего несколько месяцев. Однако за это время полицейский террор в США принял еще большие размеры. Развязав захватническую войну против свободолюбивого корейского народа, героически борющегося за независимость и единство своей родины, американские империалисты еще более усилили преследование в Соединенных Штатах прогрессивных демократических сил.

    Под флагом «чрезвычайного положения» реакция все яростнее ведет разнузданную травлю прогрессивных организаций и деятелей. Реакционерам удалось добиться принятия конгрессом законопроекта о продлении срока полномочий Трумэна призвать молодежь на военную службу без одобрения конгресса. Этот закон еще более усиливает засилие военщины в стране. Воспользовавшись военной истерией, палата представителей одобрила законопроект Хоббса, предусматривающий, наряду с другими антидемократическими мерами, заключение в концлагери прогрессивно настроенных иностранцев.

    23 сентября 1950 года в Соединенных Штатах вступил в силу реакционнейший закон «о внутренней безопасности», объединивший все прежние законопроекты Маккарэна, Мундта, Никсона, Фергюсона, Вуда и других оголтелых реакционеров. Тем самым фактически объявлены вне закона коммунистическая партия США и все другие прогрессивные организации страны. Этот фашистский закон требует немедленной регистрации всех коммунистов и разрешает правительству в случае войны или других «чрезвычайных обстоятельств» производить массовые аресты и заключать в концентрационные лагери без суда так называемые «подрывные элементы», под которыми подразумеваются борцы за мир и все демократически настроенные люди. Закон запрещает допускать таких людей на работу, имеющую «оборонное» значение, устанавливает многочисленные ограничения для лиц «иностранного происхождения», для всех, не угодных властям, и разрешает преследование любого американского гражданина без какого-либо судебного разбирательства, а лишь на основании «секретной информации», то есть по доносу охранки.

    Все большие размеры принимает преследование сторонников мира. Фашистская «комиссия палаты представителей по расследованию антиамериканской деятельности» публично угрожает, что будет преследовать всех, кто подписывает Стокгольмское Воззвание о запрещении атомного оружия и объявлении военным преступником того правительства, которое первым применит это оружие против какой-либо страны. В начале августа 1950 г. в Нью-Йорке произошла беспрецедентная кровавая расправа полиции с тысячами людей, требовавших мира, прекращения агрессии США в Корее.

    После развязывания американским правительством захватнической войны в Корее преследования коммунистов и других борцов за мир и демократию приняли в США еще большие масштабы. Усилилась террористическая деятельность Ку-клукс-клана и других фашистских, террористических организаций.

    В условиях усиливающегося разгула реакции в США коммунистическая партия и другие прогрессивные силы страны еще решительнее ведут борьбу против фашизма, за мир и демократию.

    Секретарь Национального комитета коммунистической партии США Холл, подчеркивая, что американский народ имеет возможность отбить наступление фашистской реакции, писал в конце июля 1950 г.:

    «…еще не поздно организовать широкий единый народно-демократический фронт для борьбы против фашизма. Еще не поздно мобилизовать народ для борьбы за демократию и для мощного наступления против тех, кто хочет повести нашу страну по гитлеровскому пути к национальному бесчестью и национальной катастрофе».

    Есть ли в Соединенных Штатах силы, способные преградить дорогу фашизму, помешать клике авантюристов ввергнуть страну и весь мир в катастрофу новой войны?

    Альберт Кан в своей книге касается этого вопроса. Он подчеркивает, что огромные богатства, которые сосредоточены в руках империалистов Уолл-стрита, не следует считать надежной гарантией незыблемости господства реакционеров США. «Их влияние в нашей стране, как и во воем мире, — пишет он, — так же непрочно, как обман и иллюзии, на которых оно держится. Их яростьэто ярость отчаяния, потому что их реальные силы уменьшаются с каждым днем. Они — колоссы на глиняных ногах».

    Усиливающийся разгул фашистского террора не может сломить дух прогрессивных сил США. Американский народ отвечает на наступление фашизма и военные авантюры усилением своей борьбы за мир и демократию. Альберт. Кан заканчивает свою книгу словами, полными веры в торжество мира и демократии в США. «Народ выиграл войну, — пишет он. — Народ выиграет и мир».

    Однако — и это является основным недостатком книги — автор не показывает силы, ведущие в Соединенных Штатах битву за мир и демократию. Между тем развертывающееся в США движение против угрозы войны и фашизма имеет в американском народе Глубокие корни.

    Десятки миллионов простых людей Америки, как и народы всех стран, ненавидят войну и стремятся к миру. Несмотря на истерические завывания милитаристской фашистской пропаганды и все большее превращение США в военную казарму, миллионы американцев отдают себе отчет в том, что если клике заговорщиков против мира и безопасности народов, окопавшейся на Уолл-стрите и в Пентагоне, удастся развязать новую войну, эта война не будет вестись только чужими руками и где-то далеко от Америки. Война придет на американский континент, принеся с собой все ужасы, лишения и бедствия, которыми сопровождаются современные войны.

    Война в Корее уже потребовала проведения мобилизации многих тысяч американцев в армию, привела к еще более чудовищному увеличению военных расходов, вся тяжесть которых ложится на народные массы США.

    Рядовой американец все более явственно ощущает на себе первые результаты авантюры, затеянной Уоллстритом в Корее. Недаром сенатор Бриджес заявил по этому поводу в одном из своих выступлений: «Мы будем поражены, когда узнаем всю правду о наших потерях в корейской войне. Это скрывается. Наши потери колоссальны, и когда нам станут известны истинные сведения о наших делах в Корее… мы будем потрясены».

    Авантюра Трумэна — Ачесона в Корее привела к новому росту цен, налогов, усилению гнета милитаризма, разгулу полицейских репрессий.

    Миллионы американцев начинают все более призадумываться над тем, что принесет им «большая война», подготавливаемая и разжигаемая Уолл-стритом. В американском народе зреет протест против губительной антинациональной политики правящих кругов.

    Вторая мировая война не прошла бесследно для американского народа. Его политическое сознание выросло. Окрепли рабочие организации. Фашизация верхушки АФТ и КПП, ее открытый переход на рельсы поддержки агрессии — свидетельство не силы, а слабости позиции гринов, уоллов, кэри, признак их растущей изолированности в массах.

    Преодолевая жестокий полицейский террор и разлагающее влияние буржуазной идеологии, рабочий класс США сумел создать свою коммунистическую партию, которая, как пишет ее председатель У. Фостер, «превратится со временем в великую массовую коммунистическую партию Соединенных Штатов». Компартии США в грядущих классовых боях американского пролетариата предстоит сыграть решающую историческую роль. Разнузданная травля и террор, которым подвергают американских коммунистов реакционные силы, выдают страх империалистов перед коммунистической партией, влияние которой крепнет в массах трудящихся США.

    Тщетны усилия заокеанских подражателей Гитлера «уничтожить» коммунистическую партию. Нынешних «искоренителей» коммунизма в США ожидает не менее позорная участь, чем та, которая постигла их предшественников — Гитлера, Муссолини, японских самураев и Чан Кайши.

    «Марксизм, — говорит товарищ Сталин, — есть научное выражение коренных интересов рабочего класса. Чтобы уничтожить марксизм, надо уничтожить рабочий класс. А уничтожить рабочий класс невозможно»[5].

    Драконовский приговор судьи Медины по «делу» руководителей коммунистической партии вызвал в США и во всем мире волну возмущения. Сознательные слои американских трудящихся справедливо видят в коммунистах своих самых верных и стойких защитников от угрозы новой войны. Поэтому движение в защиту коммунистической партии все шире распространяется в массах американских трудящихся. 1200 делегатов, собравшихся в октябре 1949 г. на Всеамериканскую конференцию прогрессивных профсоюзов в защиту мира в Чикаго, от имени передовых слоев народа Америки заявили, что защита коммунистической партии является первой линией обороны мира, демократии и прав профсоюзов от наступления фашизма. В защиту компартии выступают многочисленные общественные организации США: прогрессивная партия, Американский всеславянский конгресс, Национальный совет работников науки, искусства и свободных профессий, прогрессивные профсоюзные объединения, негритянские организации и другие. Со всех концов страны в министерство юстиции, в Белый дом идут телеграммы, требующие прекратить травлю коммунистов, освободить Денниса.

    Эти протесты свидетельствуют, что несмотря на невиданную по своим масштабам антикоммунистическую истерию, заокеанские подражатели Гитлера не сумели добиться решающих успехов в достижении своих преступных целей.

    Антифашистские, антивоенные настроения все более глубоко проникают в массы американского народа. Преодолевая усиливающийся политический террор, народные массы США развертывают борьбу за мир. Характерно, что число подписей под Стокгольмским Воззванием в США после начала войны в Корее резко возросло. К началу ноября 1950 г. 2,5 миллиона американцев поставили свои подписи под этим Воззванием. Поджигатели войны испытывают все большую тревогу в связи с усиливающимся движением американского народа за мир. Репрессии, запугивания сторонников мира — наглядное свидетельство этого страха.

    Подавляющее большинство американцев ненавидит войну, стремится к миру. Такая позиция американского народа является серьезным препятствием для поджигателей войны, пытающихся ввергнуть страну в пучину фашизма и войны.

    «Серьезное ущемление в Соединенных Штатах гражданских свобод, в особенности после окончания войны, — пишет Уильям Фостер, — представляет большую опасность, но Соединенные Штаты отнюдь еще не вступили в стадию фашизма. Да мы, коммунисты, и не считаем фашизм в Америке неизбежным. Широкий подъём народного движения во время последних президентских выборов убедительно доказал обоснованность нашей веры в демократические силы американского народа».

    Книга Альберта Кана еще более выиграла бы, если бы она показала эти крепнущие демократические силы Америки.

    В книге имеются и другие недостатки. Нельзя, например, признать правильной оценку, которую дает автор покойному президенту Франклину Рузвельту в ряде мест книги, называя его «поборником прав маленьких людей и всех обездоленных, защитником интересов народа». Кан идеализирует, приукрашивает мероприятия «нового курса» внутри страны, изображая «новый курс» как политику, проводившуюся в интересах народа. Автор не учитывает того несомненного факта, что политика «нового курса» была вызвана экономическим кризисом, потрясшим в 1929–1932 гг. здание американского капитализма. Политика «нового курса» была, по выражению товарища Сталина, попыткой «разделаться с кризисом на основе частно-капиталистической деятельности, не меняя экономической базы» (И. В. Сталин, Вопросы ленинизма).

    Многие факты, приводимые самим Каном в книге, опровергают ту идеализированную оценку, которую он дает Рузвельту и его «новому курсу».

    Автор не дает точной оценки политики американского правительства во время войны. В книге правильно отмечается, что, в то время как империалисты Уолл-стрита видели в войне лишь средство извлечения грабительских сверхприбылей, американский народ энергично выступил на борьбу с фашизмом. Однако Кан не показывает, что антифашистский боевой дух американского народа обусловил включение США в войну против стран агрессивного блока; что, с другой стороны, соблюдая интересы своих хозяев, магнатов Уолл-стрита, правительство США заодно с Черчиллем всячески затягивало открытие второго фронта, а там, куда вступали американские войска, старалось поставить у власти и поддерживало явно реакционные профашистские элементы.

    «Политика откладывания второго фронта была отнюдь не случайной. Она питалась устремлением тех реакционных кругов в Англии и Соединенных Штатах, которые преследовали свои цели в войне с Германией, не имевшие ничего общего с освободительными задачами борьбы против германского фашизма. В их планы не входила задача полного разгрома германского фашизма. Они были заинтересованы в подрыве мощи Германии и, главным образом, в устранении Германии как опасного конкурента на мировом рынке, исходя из своих узкокорыстных целей. Но в их намерения отнюдь не входило освобождение Германии и других стран от господства реакционных сил, являющихся постоянными носителями империалистической агрессии и фашизма, как не входило и осуществление коренных демократических преобразований.

    Вместе с тем, они строили расчеты на ослабление СССР, на его обескровление и на то, что в результате изнурительной войны СССР надолго потеряет свое значение как великая и мощная держава и попадет после войны в зависимость от Соединенных Штатов Америки и Великобритании».[6]

    Наконец, следует внести еще один корректив к выводам Альберта Кана. События последнего времени внесли полную ясность в вопрос о бывшем лидере прогрессивной партии США Генри Уоллесе. В свете пожара войны в Корее политическая физиономия Уоллеса окончательно прояснилась. Демагогическим выступлениям Уоллеса с критикой внешнеполитической линии Трумэна — Ачесона пришел конец. Уоллес встал на путь поддержки агрессивной войны в Корее, выступил против решения исполкома прогрессивной партии, осуждающего эту войну, и порвал с прогрессивной партией.

    На состоявшемся в ноябре 1950 г. в Варшаве Втором Всемирном конгрессе сторонников мира была сорвана маска «прогрессивного деятеля» и с достойного партнера Уоллеса — Джона Рогге. Конгресс полностью разоблачил и осудил провокационную деятельность этого «слупи двух господ» — адвоката и платного агента империалистов Уолл-стрита и антинародной клики Тито — Ранковича.

    Мы указали на некоторые существенные недостатки в книге Альберта Кана. Однако эти недостатки не умаляют основного достоинства книги: смелого, гневного разоблачения агрессивного американского империализма — этого злейшего врага всех свободолюбивых народов.

    Несомненно, что книга «Измена родине» принесет существенную пользу тем, кто стремится познать современную Америку, кто посвятил себя благородной борьбе против американских поджигателей войны, за мир и демократию.

    В. Корионов.


    ИЗМЕНА РОДИНЕ

    Посвящаю своей матери, отдавшей сердце народу

    Альберт Кан

    Самый подлый из изменников тот, кто изменяет человечеству.

    Джемс Рассел Лоуэлл
    Настанут дни, когда народ привыкнет
    Хранить свой прошлый опыт и на нем учиться,
    Когда он долго, долго помнить будет,
    Кто и когда его дурачил, грабил, мучил.
    Никто тогда на свете не посмеет
    Произносить слова «простой народ»
    С насмешкой в голосе, с презрительной улыбкой.
    Тогда наступит власть народа, масс.
    Карл Сандберг

    Автор не выдумал ни одного из инцидентов и диалогов, приводимых в настоящей книге. Весь материал заимствован из различных документов, ссылки на которые даются в тексте.

    Название этой книги — «Измена родине» — не должно наводить читателя на мысль, что кто-либо из упоминаемых ниже людей виновен в измене по отношению к правительству США. Название книги вытекает из ее основной идеи, которая сформулирована в предисловии автора. В тех же случаях, когда фигурирующие в книге личности действительно изменяли правительству США, автор подтверждает это конкретными фактами.


    Предисловие автора

    Об измене

    Самая преступная из измен — это измена народу, а не правительству.

    Измена народу совершается самыми разнообразными способами. Угнетение народа путем насилия, террора и инквизиции; эксплуатация, ограбление и разорение миллионов людей; провозглашение деспотических законов и использование судов как орудия подавления; лживая пропаганда, натравливание одной части народа на другую, войны и иные чудовищные деяния современных алхимиков, превращающие человеческую кровь в золото, — все это различные формы измены народу.

    А за всем этим кроется отчаянное стремление привилегированного меньшинства сохранить за собой власть и добиваться новых привилегий ценой страданий большинства народа.

    Измена народу — не новое дело в нашем мире. Она омрачала собой все известные нам этапы истории человечества. Но теперь, когда народ достиг небывалой мощи, когда его стремление к лучшей жизни уже ничем нельзя заглушить, меньшинство действует все отчаяннее и безжалостнее в своем стремлении поработить большинство. Фашизм и является порождением этой безжалостности и отчаяния. Немецкие граждане, активно выступавшие против гитлеровского режима, были не изменниками, а настоящими патриотами; изменником было гитлеровское правительство.

    Настоящая книга рассказывает об измене, совершенной по отношению к американскому народу. Ее нельзя назвать материалом для легкого чтения. Описание преступлений и заговоров против народа глубоко потрясает рядового американца. Тем не менее совершенно необходимо, чтобы американцы уяснили себе, какими методами действовали изменники в прошлом и чем они угрожают нам в настоящее время. От уяснения этого будут в значительной степени зависеть судьбы американской демократии и всеобщего мира.

    Я написал эту книгу в надежде, что она поможет американцам понять все это и поднимет их на борьбу против растущей в нашей стране опасности.


    Часть первая
    ЭПОХА ТЕРРОРА


    Глава I
    Война в дни мира

    …Отдай мне тех своих сынов,

    Кто беден, кто устал, кто крова не имеет, Кто изнемог в борьбе с житейской суетой, Чья грудь без воздуха день ото дня слабеет. Зажгла светильник я пред дверью золотой.

    Из стихотворения Эммы Лазарус «Новый колосс», высеченного на цоколе статуи Свободы в Нью-Йорке.
    1. Мрачные последствия

    Спустя год после окончания войны, в одно холодное и пасмурное декабрьское утро, незадолго до рассвета тщательно охраняемое транспортное судно, стоявшее под дулами орудий форта Уодсуорт, подняло якорь и покинуло нью-йоркскую гавань при весьма странных и таинственных обстоятельствах. Даже капитан не знал, куда оно направляется: он получил инструкции в запечатанном пакете, который имел право вскрыть только через 24 часа после отплытия. Место назначения судна было известно лишь нескольким видным деятелям правительства Соединенных Штатов.

    Всю эту долгую и беспокойную ночь пирс был оцеплен вооруженными до зубов солдатами. По палубам корабля тоже расхаживали патрули, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками. На корабле находились специальный отряд морской пехоты, несколько представителей министерства юстиции и видный офицер разведки генерального штаба американской армии. Перед отплытием всему экипажу были розданы револьверы…

    Корабль вез необычайный груз: 249 уроженцев России, которые были арестованы агентами федеральной полиции во время внезапно проведенных по всей стране облав и доставлены под стражей на остров Эллис для последующей высылки. По словам представителей министерства юстиции, арестованные являлись «руководителями и вдохновителями ультрарадикального движения» и «советскими агентами» и «тайно замышляли свергнуть правительство Соединенных Штатов».

    В то время как на тихих улицах еще не проснувшегося Нью-Йорка гасли фонари, корабль с высылаемыми медленно удалялся от маячившей в утренней полумгле статуи Свободы, направляясь в открытое море.

    Корабль этот назывался «Буфорд».

    Тем читателям, которые уже не помнят крикливых газетных заголовков, возвестивших об отплытии «Буфорда», следует напомнить, что это небывалое плавание имело место не после второй мировой войны, а год спустя после первой.

    «Буфорд» отплыл из Нью-Йорка 21 декабря 1919 г.[7]

    Мировая война закончилась, но подписание перемирия 11 ноября 1918 г. еще не принесло мира.

    В этот долгожданный день, официально ознаменовавший конец казавшегося нескончаемым четырехлетия страданий и разрушений, когда желанное слово «мир» с быстротой молнии облетело всю страну, когда в каждом городе, в каждой деревне улицы оглашались неистовым воем сирен, ревом гудков и звоном колоколов, а десятки тысяч людей плясали от радости прямо на улицах, — в этот день президент Вудро Вильсон, сидя за своим письменным столом в Белом доме, писал торжественное и радостное послание к американскому народу:

    «Мои соотечественники! Сегодня утром подписано перемирие. Свершилось все то, за что Америка сражалась. Теперь на нас лежит радостная обязанность — содействовать своим примером, разумным дружеским советом и материальной помощью установлению справедливой демократии во всем мире».

    Как в Европе, так и в Америке эти донкихотские высказывания президента Вильсона стали предметом оживленного обсуждения. В декабре 1918 г. сам Вильсон — высокий, тощий, украшенный очками профессор Принстонского университета — прибыл в Европу для участия в Парижской мирной конференции. Истомленные войной массы горячо приветствовали его, как нового Моисея, который поведет человечество в обетованную землю мира и братской любви.

    И все же, как это было ни невероятно, прошло несколько недель, и радужные видения, порожденные волшебными словами Вильсона, рассеялись. Их сменили зловещие предзнаменования бурных и трагических событий.

    «Теперь ясно, — писал в своем дневнике 3 марта 1919 г. главный советник и ближайший поверенный Вильсона полковник Хауз, — что мир будет не таким, каким он мне рисовался, и не таким, каким ему следовало бы быть после этих ужасных потрясений».

    На строго засекреченных совещаниях Большой четверки в одном из кабинетов французского министерства иностранных дел быстро всплыли на свет подлинные цели, за которые гибли миллионы людей, месивших грязь на полях Европы.

    Связанные тайными договорами и торговыми соглашениями, горя нетерпением переделить мировые рынки и раскромсать на части Германскую империю, Давид Ллойд-Джордж, Уинстон Черчилль,[8] Жорж Клемансо и Витторио Орландо, не теряя времени, отмахнулись от пышных фраз мирных предложений Вильсона и занялись практическим делом.

    «Старые политиканы, которые вели свою политическую игру еще до войны, ставя на карту чужие жизни ради приобретения территории, выгодных рынков, нефтяных месторождений, угольных станций, закабаления туземных народов и поддержания престижа своих империй, — писал известный английский военный корреспондент сэр Филип Гиббс, — теперь расхватывали с кона проигранное немцами, когда их последние козыри были биты, и ссорились из-за дележа добычи».

    Разногласия возникли и в связи с другими вопросами, обсуждавшимися на мирной конференции.

    Мировая война принесла не только гибель и увечья миллионам людей, разрушения и эпидемии, голод и нищету. Из этой катастрофы родилось гигантское, неожиданное и непредвиденное движение народных масс, которые восстали против страданий и кровопролития, требуя мира, хлеба, земли и ликвидации старого порядка.

    «Вся Европа прониклась революционным духом… — писал в секретном меморандуме английский премьер Ллойд-Джордж, обращаясь к мирной конференции. — Массы населения всей Европы поднимаются против существующего политического, социального и экономического порядка».

    Как подавить этот «революционный дух» и отстоять статус-кво? Как ликвидировать Советы в Берлине и Гамбурге, в Баварии и Венгрии? Эти вопросы не давали спать парижским миротворцам.

    Но важнее всего для них был вопрос о том, как раздавить русскую революцию, которая 7 ноября 1917 г. установила советскую власть.

    В полуофициальной «Истории мирной конференции», изданной Британским Королевским институтом международных отношений, говорится:

    «Русская проблема оказывала огромное влияние на Парижскую мирную конференцию. Париж нельзя понять, если не помнить о Москве. Большевики и большевизм оказывали огромное влияние на конференцию на всех ее этапах, хотя они там и не были представлены. Россия играла в Париже более важную роль, чем Пруссия».

    «Большевизм распространяется, — встревоженно предостерегал мирную конференцию состарившийся «тигр», французский премьер Клемансо. — Он вторгся в Прибалтику и Польшу… Мы получили очень неприятные сведения относительно его проникновения в Будапешт и Вену. Италия тоже под угрозой… Поэтому против большевизма необходимо что-то предпринять!»

    И кое-что предпринималось. Хотя мир был уже объявлен, десятки тысяч солдат союзнических войск плечом к плечу с контрреволюционными белыми армиями, во главе которых стояли бывшие царские генералы, продолжали вести необъявленную кровопролитную войну на территории России, стремясь свергнуть молодое советское правительство.

    «Большевизм хуже войны», — заявил на мирной конференции председатель Американской администрации помощи (АРА) Герберт Кларк Гувер.[9]

    Шестой из 14 пунктов Вильсона требовал «эвакуации всей русской территории» и предоставления России возможности «самостоятельно определить пути своего политического развития и свою государственную политику». Но в Париже Вильсон капитулировал перед сторонниками интервенции. За день до своего отъезда в Америку он заметил: «Я уже сказал, как я поступил бы, если бы решал один. Тем не менее я буду голосовать за то же, за что голосуют остальные».

    Вернувшись в Америку, президент Вильсон представил Версальский договор на рассмотрение сената. Не желая признаться ни самому себе, ни другим в провале своей миссии и в том, что условия мирного договора несправедливы, Вильсон ораторствовал:

    «Наш путь ясен! Перед нами раскрыто будущее! Все это произошло не по нашему замышлению, а по воле господа, который повел нас на войну… Теперь мы можем итти только вперед с просветленной душой и устремленными ввысь очами, следуя божественному предначертанию».

    Но теперь вильсоновское красноречие ни на кого не действовало. Сенатская комиссия по иностранным делам, возглавляемая старым твердолобым изоляционистом Генри Каботом Лоджем, начала кромсать и исправлять мирный договор, сосредоточив основной удар на Уставе Лиги наций.

    * * *

    Ни в Европе, ни в Америке (подписание перемирия не принесло мира.

    Пока президент Вильсон разъезжал по стране, произнося страстные речи в защиту своих планов установления всеобщего мира, страну потрясали бурные конфликты и ожесточенная борьба в промышленности.

    Наступившее во время войны непрочное перемирие между трудом и капиталом вдруг закончилось. Руководители Американской федерации труда повторяли еще на все лады вильсоновский лозунг «промышленной демократии» и предсказывали наступление «новой эры» для рабочего класса США, как вдруг в основных отраслях промышленности началась бурная кампания, имевшая целью свести на нет уступки, которых рабочие добились во время войны, и подавить профсоюзы.[10]

    «Я считаю, что в далеком прошлом существование профсоюзов еще можно было оправдать, — заявил на собрании акционеров председатель правления стального треста «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» судья Эльберт X. Гэри. — Но… в настоящее время, по мнению подавляющего большинства предпринимателей и рабочих, нет никакой надобности в них… Самое существование и деятельность профсоюзов, по крайней мере в США, наносят ущерб коренным интересам рабочих, предпринимателей и народа в целом».

    Газета «Миннесота бэнкер» писала в передовой статье:

    «Ценность системы «открытых цехов» с экономической точки зрения не вызывает сомнений… За систему «закрытых цехов» рьяно борется радикальное крыло рабочего движения. Ввести систему «открытых цехов» легче всего путем устранения радикальных элементов из рабочих организаций… а там, где их позиции слишком сильны, добиться этого, в конечном счете, можно лишь путем применения силы».

    Председатель «Нэйшнл фаундерс ассосиэйшн» Уильям X. Барр подытожил положение одной выразительной фразой: «Заработную плату военного времени надо ликвидировать!» Но американские рабочие не спасовали перед этим дружным наступлением на их жизненный уровень и на профсоюзы. По стране прокатилась волна забастовок.

    В январе 1919 г. в знак протеста против снижения заработной платы забастовали судостроители Сиэттля (штат Вашингтон), а еще через три недели вся жизнь города была парализована всеобщей забастовкой. В последующие месяцы из штата в штат перекатывалась волна забастовок печатников и строителей, телефонисток и железнодорожников, портовых грузчиков, шоферов и текстильщиков. Стачечная волна достигла своей высшей точки в сентябре и октябре, когда работу прекратили почти 350 тыс. рабочих сталеплавильной промышленности и полмиллиона горняков; общее число бастующих в стране перевалило за два миллиона…

    «Это не что иное, как открытая и наглая революция», — гласил заголовок одного из сообщений о стачке горняков в декабрьском номере журнала «Эмплойер», органа Ассоциации предпринимателей штата Оклахома, В том же номере журнала ставился вопрос: «Кто причинил Америке больше зла: Гинденбург и Людендорф или Льюис и Фостер?»[11]

    Подавление стачек было поручено федеральным войскам, милиции штатов, муниципальной полиции и целым армиям штрейкбрехеров и наемных убийц, состоявших на службе у предпринимателей. Во многих промышленных центрах было объявлено военное положение. В угольных районах происходили ожесточенные бои. В одном таком бою в западной части штата Вирджиния против бастующих горняков, взявшихся за оружие для отпора наемным убийцам, выступавшим в качестве штрейкбрехеров, было направлено около 1500 вооруженных полицейских и 2000 солдат федеральной армии. В жарких схватках при подавлении выступлений рабочего класса были убиты и ранены сотни людей.

    Применение после войны насильственных мер с кровавыми последствиями не ограничивалось областью взаимоотношений между рабочими и предпринимателями.

    «За этот год (1919), — пишет известный ученый Дюбуа в своей книге «Предрассветная мгла», — крупные и мелкие столкновения на почве расовой вражды происходили в 26 городах США. При этом в Чикаго во время августовского погрома было убито 38 человек, в округе Филлипс штата Арканзас — от 25 до 50 человек и в Вашингтоне — 6 человек».

    Губернатор штата Джорджия Хью Дорси заявил на собрании граждан города Атланты: «Из некоторых округов негров изгоняют, как диких зверей, в других их держат на положении рабов, а кое-где их и вовсе не остается».

    Массовый террор, направленный против негров, принял самые острые формы в округе Филлипс штата Арканзас.

    Задавленные режимом долгового рабства, царившим на феодальных плантациях, негры — сборщики хлопка — организовали Союз прогрессивных фермеров, надеясь таким образом улучшить недостойные человека условия своей жизни и труда. Плантаторы и местные власти сразу же принялись беспощадно громить эту организацию. Членов союза систематически выслеживали, бросали в тюрьмы, расстреливали, линчевали. Проникшиеся мужеством отчаяния, негры вооружались, организовывав ли тайную вербовку новых членов в свой союз и отбивали атаки под лозунгом: «Мы еще только начали!».

    В округ Филлипс были спешно двинуты федеральные войска с пулеметами. Сотни негров были арестованы и брошены в тюрьмы. После судебных процессов, которые длились буквально по несколько минут, 11 негров было приговорено к смертной казни, 9 — к заключению в тюрьму на 21 год и 122 — к различным другим мерам наказания.

    Союз прогрессивных фермеров был разгромлен.

    25 августа 1919 г. член палаты представителей от штата Южная Каролина Джемс Бирнс заявил в палате: «Ни один негр, снедаемый желанием добиться политического равноправия, не найдет себе на Юге работы. Это — страна белых, и страною белых она останется навсегда».[12]

    Для послевоенной обстановки в Америке были характерны и другие мрачные черты. Фредерик Льюис Аллен пишет в своей книге «Только вчера»:

    «Если американцы в течение десятка лет после войны не соглашались с соображениями Вудро Вильсона относительно Лиги наций, это происходило не только потому, что им надоело путаться с заграницей. Ими руководили и другие соображения. Они верили отвратительным слухам о страшном заговоре радикалов против правительства Соединенных Штатов и всех американских установлений. Они напряженно прислушивались, не взрываются ли где-нибудь неподалеку большевистские бомбы, не идут ли большевистские армии. Они всерьез ожидали — и это относится к миллионам людей, которые но всем остальном проявляли безупречное благоразумие, — что красная революция начнется в Соединенных Штатах уже в будущем месяце, уже на следующей, неделе…».

    2. Тайны министерства юстиции

    К концу 1919 г. заместитель начальника Бюро расследований министерства юстиции[13] Франк Берке направил всем агентам федеральной полиции в США срочную и совершенно секретную директиву. В этой директиве говорилось, что министерство юстиции готовится организовать по всей стране десятки полицейских облав, чтобы выловить всех «коммунистов» и «радикалов-иностранцев».

    «Вам будет точно указано по телеграфу, — писал Берке, — в какой день и час произвести аресты».

    Берке писал агентам министерства юстиции, что их шпионы-осведомители и провокаторы, засланные в «коммунистические группы», должны принять все меры к тому, чтобы в назначенный для облав вечер эти организации проводили у себя собрания. Берке поучал:

    «Если возможно, договоритесь со своими секретными осведомителями о том, чтобы в назначенный вечер состоялись собрания организаций коммунистической партии и коммунистической рабочей партии…[14] Это, разумеется, поможет провести аресты».

    В заключение Берке писал:

    «В ночь, на которую будут назначены аресты, наше управление будет открыто до утра, и вы должны будете связываться по телефону с г-ном Гувером по всем особо важным или интересным вопросам, которые могут возникнуть во время арестов.

    На следующее утро после арестов вышлите в управление с нарочным полный список арестованных лично на имя г-на Гувера. Кроме того, на следующее утро после арестов подробно сообщите телеграммой на имя г-на Гувера о результатах облав, указав общее число арестованных членов каждой из этих организаций, а также сообщив об интересных уликах, найденных при арестах».

    Г-н Гувер, о котором говорилось в этой директиве, был не кто иной, как Джон Эдгар Гувер.

    Этот коренастый круглолицый молодой человек с коротко остриженными черными волосами и невыразительными черными глазами посещал вечерние лекции по юриспруденции при университете имени Джорджа Вашингтона. Во время войны он поступил на маленькую должность в министерство юстиции. Ловкий и честолюбивый, он быстро делал карьеру. В 1919 г., в возрасте 25 лет, он был назначен начальником вновь созданного довольно таинственного отдела общей информации бюро расследований министерства. На этом посту Гувер выполнял важные задачи по руководству деятельностью отдела, направленной «против радикалов». Официально он занимал пост «специального помощника министра юстиции».

    Тогдашний министр юстиции Митчелл А. Пальмер лелеял широкие замыслы. Он знал, что Вильсон тяжело болен, и был не прочь помечтать о роли кандидата на пост президента от демократической партии на выборах 1920 г. Пальмер понимал, что исполнение этих мечтаний зависело в значительной степени от его общественной известности, — а как было ему обеспечить себе такую известность, если не через руководство крестовым походом против «подрывных элементов», угрожающих «самому существованию республики»?

    Миллионы американцев называли красивого, безупречно одетого министра юстиции «воинствующим квакером». Он был одним из самых сладкоречивых поборников демократии и гражданских прав. «Существование республики, — декламировал он, — основывается на свободном распространении идей и на гарантиях свободы слова, печати и собраний».

    Массовые облавы и поголовные аресты? Но ведь они именно для того и были нужны, заверял министр юстиции, чтобы уберечь конституцию и защитить американцев от «иностранных агитаторов… стремящихся разрушить их домашние очаги, их религию и их страну».

    Наряду с тревогой за судьбу конституции, о чем Пальмер твердил много раз, и с важным значением этих налетов для его репутации у него были и другие сугубо личные причины добиваться крестового похода против радикалов. Дело в том, что Пальмер состоял директором банка «Страудсбург нэйшнл бэнк», компаний «Скрэнтон траст», «Ситизенс гэес, «Интернэйшнл бойлер» и различных других подобных предприятий.

    На протяжении весны и лета 1919 г. в министерстве юстиции втихомолку разрабатывались детальные планы атаки всеми силами на «радикальное движение». Под руководством министра юстиции Пальмера, начальника бюро расследований Уильяма Флинна и начальника отдела общей информации Дж. Эдгара Гувера сотни специальных оперативных агентов, шпиков и платных осведомителей хлынули в организации иммигрантов и левых элементов, в прогрессивные организации и профсоюзы по всей стране. Усердно собирая данные о «радикалах» и «профсоюзных агитаторах», эта подпольная сеть полицейских агентов и шпиков направляла в министерство юстиции в Вашингтоне непрерывный поток секретных донесений. Здесь эти донесения тщательно сортировались и поступали в возглавляемый Гувером отдел общей информации.

    Прошло немного времени, и Пальмер уже был в состоянии доложить комиссии конгресса, что в этом отделе «создана картотека из более чем 200 тыс. карточек с подробными сведениями не только об отдельных агитаторах, связанных с ультра-радикальным движением, но и об организациях, ассоциациях, обществах, изданиях и об особых условиях, создавшихся в некоторых районах».

    Шпикам министерства юстиции было поручено разыскивать «подрывную» литературу. Когда им не удавалось ее обнаружить, они нередко сами занимались ее печатанием и распространением. В одном таком случае частное сыскное агентство, помогавшее министерству юстиции, отпечатало несколько сот экземпляров «Коммунистического манифеста» и через своих сотрудников подбросило эти экземпляры в соответствующие места, чтобы их можно было там обнаружить во время предстоящих облав…

    Одновременно специальный отдел пропаганды министерства юстиции засыпал всю страну сенсационными сообщениями о «руководимых Москвой» «большевистских заговорах», направленных на свержение правительства США. Чуть не каждый день этот отдел рассылал газетам сообщения под заголовками: «Министр юстиции предупреждает страну о существовании красной опасности», «Министерство юстиции США призывает американцев остерегаться большевистской угрозы», «Печать, церковь, школа, профсоюзы и организации граждан должны разъяснять подлинные цели коммунистической пропаганды».

    * * *

    Министр юстиции опубликовал личное заявление, в котором заверял народ, что оснований для паники нег: министерство юстиции «справилось с положением».

    Через месяц после этого, 2 июня, одновременно в восьми городах произошли взрывы бомб. По сообщениям печати, виновниками этих взрывов были «эмиссары большевистского вождя Ленина».[15]

    «Почти достоверно известно, — заявил министр юстиции Пальмер, — что в день, о котором мы осведомлены, безумцы, участвующие в этом движении, произведут новую серьезную и даже, вероятно, еще; более крупную попытку осуществить то, что они называют революцией, то есть восстать и одним ударом смести правительство».

    В конце лета газета «Нью-Йорк трибюн» поместила сообщение под заголовком: «Охота за красными начинается по всей стране».

    Так была подготовлена почва для пальмеровских облав.

    3. Облавы

    7 ноября 1919 г. министерство юстиции выступило в поход. Как писала на следующий день газета «Нью-Йорк таймс», этот день был избран для облав по «психологическим соображениям»: это была «вторая годовщина большевистской революции в России».

    Агенты федеральной полиции врывались на собрания «радикальных» организаций в Нью-Йорке, Филадельфии, Ньюарке, Детройте и в десятках других городов, арестовывали сотни иммигрантов и коренных американцев и увозили их в тюрьмы.

    Характерным примером может служить облава в нью-йоркском «Русском народном доме», который помещался в доме № 133 по 15-й улице и служил школой и клубом для иммигрантов из России.

    Агенты федеральной полиции вломились в здание внезапно, без всякого предупреждения, в момент, когда там шли уроки английского языка, арифметики и других предметов. Ошеломленным преподавателям и учащимся, в числе которых находилось много участников войны, недавно демобилизованных из армии США, было грубо приказано выстроиться вдоль стен. Тех, кто с точки зрения участников облавы поворачивался недостаточно быстро, подталкивали и избивали дубинками. Затем громилы стали сбрасывать пишущие машинки на пол, рвать книги, картины, ломать столы, стулья и прочую мебель.

    Арестованных преподавателей и учащихся грубо вытолкали из здания. Некоторых буквально сбрасывали с лестницы. На улице арестованных прогоняли сквозь строй полицейских агентов и офицеров, вооруженных дубинками и палками. Затем их бросили в стоявшие наготове полицейские машины. По словам «Нью-Йорк таймс», «многие из тех, кто во время облавы находился в здании, были жестоко избиты полицией. Их забинтованные головы свидетельствовали о жестоком обращении, которому они подверглись… У большинства арестованных были подбиты глаза, изранены головы. Все это было свидетельством новой агрессивной политики, проводящейся теперь агентами федеральной полиции по отношению к красным и к тем, кто подозревается в сочувствии красным».

    Газеты всей страны прославляли эти облавы как смертельный удар по «красному революционному заговору в Америке».

    Но облавы 7 ноября оказались только первой ласточкой. По словам некоего видного представителя правительства, «ноябрьские облавы были лишь пробой пера — своего рода лабораторным опытом».

    Они происходили с перерывами в течение всего ноября и декабря и завершились сенсационной высылкой 249 арестованных иностранцев на пароходе «Буфорд».

    Тем временем министр юстиции Пальмер и некоторые из самых доверенных его помощников втихомолку готовили следующий ход.

    Облавы показали министру юстиции, что закон 1917 г. об иностранцах, теоретически служивший основанием для его действий, создавал для него излишние неудобства. В силу этого закона нельзя было ни арестовывать иностранцев, ни обыскивать лично их или их квартиры, не имея на это ордеров. Закон требовал также, чтобы вопрос о высылке иностранцев из страны решался в порядке справедливого разбора их дел административными властями, причем они имели право прибегать к помощи адвокатов.

    «Эти правила связывают нам руки», — жаловался Пальмер.

    Он решил добиться их пересмотра.

    Чтобы избежать возражений со стороны тех, кто проявлял чрезмерную щепетильность в юридических вопросах, Пальмер тщательно избегал всякой огласки своих планов. Как сам он впоследствии рассказывал, «учитывая, что уголовное законодательство Соединенных Штатов не обеспечивает возможности должным образом разрешить вопрос о радикалах, министерство юстиции провело несколько совещаний с представителями министерства труда и добилось удовлетворительного соглашения о порядке осуществления правил высылки».[16]

    Совещания, о которых говорил Пальмер, проводились в строгой тайне, В силу «удовлетворительного соглашения», достигнутого Пальмером с исполняющим обязанности министра труда Джоном Эберкромби, правила были изменены: процедура выдачи ордеров на аресты стала проще, и арестованные иностранцы лишились права прибегать к услугам адвокатов. Пальмер предъявил Эберкромби целую кипу отпечатанных на ротаторе бланков «показаний под присягой», якобы устанавливавших виновность лиц, которых он хотел арестовать. Взамен он получил несколько тысяч ордеров на аресты.

    Среди участников тайных совещаний представителей министерства юстиции и труда был и специальный помощник министра юстиции Джон Эдгар Гувер…

    Впоследствии, когда одно из дел о незаконном аресте иностранцев разбиралось в суде, судья задал уполномоченному по иммиграции Генри Скеффингтону вопрос:

    «Получали ли вы какие-нибудь инструкции по этому поводу?»

    «У нас была договоренность», — ответил Скеффингтон.

    «А письменные инструкции?» — переспросил судья.

    «Нет, — ответил Скеффингтон. — Мы совещались в министерстве труда в Вашингтоне с г-ном Гувером».

    * * *

    2 января 1920 г., в 8 час. 30 мин. вечера, начались облавы по всей территории США. В семидесяти с лишним городах агенты министерства юстиции в сопровождении полиции штатов и городской полиции врывались на собрания, в частные конторы и квартиры. В Нью-Йорке было арестовано около тысячи человек. По улицам Бостона провели в тюрьму около 400 закованных в наручники мужчин и женщин. Тысячи людей были арестованы в штатах Мэн, Орегон, Нью-Джерси, Калифорния, Огайо, Миссисипи, Иллинойс, Небраска и многих других.

    И повсюду участники этих облав вели себя не как блюстители закона, а как банды погромщиков.

    В Нью-Йорке агенты федеральной полиции, сыщики и полицейские силой вломились в помещение центрального комитета коммунистической партии; потрясая револьверами, они арестовали и сфотографировали всех, кто в это время оказался в здании, а затем сорвали со стен портреты Юджина Дебса, Карла Маркса и Фридриха Энгельса, сделали из них маски, нацепили их на собственные физиономии и в таком виде с шумом носились по всему зданию. В одном маленьком городке в штате Нью-Джерси полицейские агенты случайно наткнулись на комиссию граждан, собиравшую деньги на похороны бедного польского иммигранта; они арестовали на месте всех членов комиссии и засадили их в тюрьму вместе с другими арестованными «радикалами». Описывая впоследствии облавы в штате Массачусетс, судья бостонского окружного суда Джордж Андерсон рассказывал:

    «Принимались всевозможные меры для того, чтобы дать этим облавам широкую огласку, представить дело таким образом, будто государству непосредственно угрожала серьезная опасность, против которой и ополчилось министерство юстиции. Арестованные иностранцы были в большинстве случаев совершенно мирными и безобидными труженикамимногие из них недавно занимались в России хлебопашеством. Но для того, чтобы посадить их в поезд или провести по улицам Бостона, их заковывали попарно в наручники, а затем всех сковывали общей цепью. Лица, арестованные в северной части округа Нью-Гемпшир, были сначала свезены в тюрьму в город Конкорд, а затем в специальном вагоне доставлены в Бостон, причем и они были в наручниках и скованы общей цепью. Когда поезд прибыл на Северный вокзал, фоторепортерам было разрешено снимать этих иностранцев в наручниках и цепях; то же самое происходило на пристани, когда их сажали на пароход для отправки в тюрьму на остров Дир…»

    Относительно поведения участников облав тот же судья Андерсон заявил:

    «Банда остается бандой — все равно, составляют ли ее чиновники, выполняющие указания министерства юстиции, или преступники, лодыри и хулиганы».

    Что касается общего числа арестованных, то назывались самые различные цифры. 3 января газета «Нью-Йорк уорлд» сообщала об аресте «2000 красных», участвовавших в «широком заговоре с целью свергнуть правительство». Заголовки в «Нью-Йорк таймс» кричали: «Красные готовили в стране всеобщую забастовку. Арестовано свыше 5000 человек, из них 2635 находятся сейчас в заключении». Выдающийся юрист, сенатор Томас Дж. Уолш из штата Монтана, прославившийся своей честностью и тщательно проверенной точностью своих публичных заявлений, впоследствии говорил, что число арестованных превышало 6 тысяч.

    Через несколько дней после облав специальный помощник министра юстиции Дж. Эдгар Гувер заявил представителям печати: «У нас есть все основания ставить вопрос о высылке из страны примерно 3000 из 3600[17] иностранцев, арестованных во время облав на радикалов, недавно проведенных во всей стране». Он обещал, что разбор дел о высылке и самая высылка будут проводиться в самые сжатые сроки.

    «По мере разбора этих дел, — заявил Гувер, — мы подготовим к отправке второй «Советский ковчег», потом третий и т. д. — столько, сколько понадобится, — и начнем высылать этих людей, не дожидаясь окончания разбора всех дел».[18]

    Сотни иностранцев и граждан США были взяты под стражу без ордеров на арест. Полиция врывалась в частные дома, обыскивала их, не имея ордеров на обыск, и увозила с собой личное имущество арестованных. Во многих случаях ни в чем не повинные люди содержались в тюрьме в условиях строжайшей изоляции: им не разрешалось не только обращаться к услугам адвокатов, но и связываться со своими родными и знакомыми.

    «Если бы я мог действовать по собственному усмотрению, — заявил секретарь штата Массачусетс Альберт Лангтри, — я бы каждое утро расстреливал во дворе тюрьмы партию арестованных, а на следующий день разбирал бы их дела в суде, чтобы удостовериться в их виновности».

    Ура-патриотический писатель Артур Гай Эмпи заявил: «Мы хотим, чтобы патриоты разделались с большевизмом. Необходимые для этого инструменты можно приобрести в ближайшей оружейной лавке. В отношении красных мой лозунг — высылка или расстрел».

    Большинство американских газет ничуть не возмущалось террором, беззакониями и насилиями, творившимися во время налетов. Впоследствии журнал «Эдитор энд паблишер» писал в передовой:

    «Когда министр юстиции Пальмер предпринял свои так называемые «облавы на радикалов», в Америке нашлось так много газет, одобривших это позорное проявление мракобесия, что репутация американской печати серьезно пострадала».

    В качестве примера общего отношения американской печати к этим событиям можно привести передовую «Нью-Йорк таймс» от 5 января 1920 г., в которой говорилось:

    «Если кто-нибудь из нас, стремящихся поскорее покончить с красными, когда-либо сомневался в том, что министерство юстиции действует оперативно, твердо и проявляет плодотворную и разумную энергию в деле подавления этих врагов США, то теперь эти сомневающиеся имеют все основания одобрять и приветствовать действия министерства.

    Эти облавы — только начало. За ними последуют другие. Министерство будет неустанно и без предупреждений преследовать и вылавливать тех, кто устраивает заговоры против нашего правительства… Оно будет развертывать свою широкую плодотворную деятельность».

    Несколько лет спустя журнал «Нью Рипаблик» показал, какой широкий размах приняла эта деятельность министерства юстиции в послевоенный период:

    «В ту мрачную эпоху Гувер составил списки, в которые было включено полмиллиона лиц, считавшихся опасными в силу того, что они исповедовали «ультрарадикальные» экономические или политические взгляды или вели «ультрарадикальную» деятельность, другими словами, в эти списки попал один американец на каждые шестьдесят семей. Гувер опередил Гиммлера на 14 лет».

    Но Дж. Эдгар Гувер и его сподвижники опередили тайную полицию гитлеровской Германии не только в деле составления огромных проскрипционных списков «опасных граждан». Было и еще кое-что, и притом более страшное.

    4. Камеры ужасов

    Хотя обращение с арестованными во время пальмеровских облав было исключительно жестоким, оно бледнеет в сравнении с тем, что этим людям пришлось впоследствии перенести в тюрьмах.

    На инсценированных наспех заседаниях Иммиграционного управления, где решался вопрос о высылке арестованных иностранцев, представители министерства юстиции и министерства труда выступали в качестве свидетелей, обвинителей и судей. Перед лицом обвинений в крамольных действиях, выдвинутых разношерстной шайкой шпиков, провокаторов и агентов федеральной полиции, не имея собственных защитников и часто не зная английского языка, арестованные оказывались полностью во власти своих мучителей. Многие, не отдавая себе отчета в своих действиях, подписывали «признания» в том, что они участвовали в заговорах с целью свержения правительства Соединенных Штатов. Другие признавали свою «вину» под пытками. В некоторых случаях, когда арестованные не поддавались запугиванию, их подписи на компрометирующих документах подделывались.

    В местных тюрьмах, казармах и так называемых «загонах» заключенные содержались в ужасающих условиях. Все без исключения помещения для заключенных были грязны, переполнены и лишены элементарных удобств. Все заключенные, молодые и старики, мужчины и женщины, зачастую спали на полу без тюфяков и постельных принадлежностей.

    Агенты министерства юстиции и полицейские чины зверски избивали и пытали заключенных.

    63 рабочих, арестованных без ордеров во время облавы в Бриджпорте (штат Коннектикут), были посажены в тюрьму в Хартфорде и просидели там пять месяцев, не зная даже, в чем их обвиняют. Скудная пища, которая им выдавалась, была на вкус отвратительной. Заключенные были лишены прогулок; их выпускали из камер лишь «а три минуты в день, чтобы они могли вымыть лицо и руки в грязной раковине. Раз в месяц им разрешалось купаться в ванне.

    Заключенных в Хартфорде периодически «допрашивали» агенты федеральной полиции; их зверски избивали и нередко угрожали им смертью, если они не сознаются в том, что являются «революционерами».

    Один из заключенных, 33-летний механик Семен Нахват, родом из России, впоследствии показывал под присягой:

    «На тринадцатой неделе моего заключения агент министерства юстиции Эдвард Дж. Хики вошел в мою камеру и потребовал у меня адрес человека по фамилии Бойко, проживающего в Гринпойнте (Бруклин). Я этого человека не знаю и так и ответил Хики. Тогда он ударил меня кулаком сначала в лоб, потом в челюсть, и я упал. Затем он ударил меня ногой в спину, и я потерял сознание. Хики — плотный мужчина, весит фунтов 200. После этого у меня три недели сильно болела спина».[19]

    Другой заключенный, портной из Бриджпорта, пришел в тюрьму навестить друга, и его тут же схватили и арестовали. Позднее он заявил:

    «Меня допрашивали шесть человек — очевидно, это были агенты министерства юстиции. Они угрожали мне расправой, если я не буду говорить правду. Один из них принес веревку, накинул ее мне на шею и заявил, что он меня немедленно повесит, если я не скажу, кто ведет собрания и вообще руководит организацией, именуемой «Союзом русских рабочих…»

    Четыре камеры хартфордской тюрьмы получили среди заключенных печальную известность как «карцеры».

    В этих камерах одинакового устройства, размером приблизительно в 36 кв. футов, с бетонными стенами и полом, не было ни окон, ни какой бы то ни было мебели. Заключенных, обвиняемых в анархизме или коммунизме, часто запирали группами в 10–15 человек в одну из этих маленьких камер, без вентиляции и освещения. Затем пускалась в ход отопительная система, и заключенные проводили в камере от 36 до 60 часов в абсолютной темноте и при невыносимой жаре. Каждые двенадцать часов дверь камеры на одно мгновение отпиралась, и заключенным давали по стакану воды и по куску хлеба.

    Вот как один из людей, испытавших на себе ужасы «карцера», Питер Мусек, описывает эту пытку:

    «6 февраля… меня вывели из моей камеры… и привели в другую, в подвале тюрьмы. Низкий потолок едва позволял мне выпрямиться, длина камеры не превышала двух с половиной шагов. В момент, когда меня ввели в нее, я услышал, как тюремщик сказал кому-то: «Поддай ему жару». В камере уже было очень тепло. Но вскоре пол ее сильно нагрелся, и я чуть не изжарился. Я разделся донага, но тем не менее жара была невыносимой… Я снова услышал слова: «Поддай ему еще жару»… Я не в силах был стоять и пролежал на полу до 8 часов утра, когда дверь камеры открылась, и человек дал мне стакан воды и бросил кусок хлеба. Я попросил его вызвать врача, так как чувствовал близость смерти. В ответ он засмеялся и сказал, что я смогу это выдержать, и снова запер камеру… Я испытывал страшную боль в груди. Половина моего тела была обожжена от соприкосновения с горячим полом. Я оставался в камере приблизительно до 8 часов вечера 8 февраля… В камере было так темно, что я не видел собственной руки».

    Как и многие другие заключенные, Питер Мусек был арестован только за то, что пришел в тюрьму навестить друга. Никаких обвинений ему не было предъявлено, и 18 марта 1920 г. он был освобожден…

    В Детройте 800 мужчин и женщин, арестованных во время облав, были загнаны в темный коридор на верхнем этаже здания федеральной тюрьмы. На всех заключенных имелась одна уборная. Постелью им служили газеты, пальто и другая одежда. Питались заключенные только тем, что им приносили друзья и родственники.

    На седьмой день заключения 128 человек из этой партии арестованных были переведены в здание муниципалитета и посажены в подвал размером 720 кв. футов. Дважды в день им давали по стакану кофе и по два сухаря.

    Когда мэр Детройта Джемс Казенс заявил на заседании городского совета, что «в культурном городе этого терпеть нельзя», большинство заключенных было переведено в старые казармы в Форт Вейн…

    Одна из самых жестоких пыток, применявшихся в Форт Вейне, состояла в том, что на глазах у заключенных тюремщики избивали их жен и детей, приходивших в тюрьму на свидание.

    В качестве примера можно привести случай с заключенным Буковецким. Однажды его вызвали из камеры и сообщили, что его жена и двое детей, двенадцатилетняя девочка и восьмилетний мальчик, пришли его навестить. Ему приказали явиться в канцелярию, которая находилась в том же здании. У дверей канцелярии один из тюремщиков схватил Буковецкого и скрутил ему руки. Два других тюремщика вытащили в коридор жену Буковецкого и его детей. О том, что произошло дальше, рассказывал впоследствии сам Буковецкий:

    «Мою жену и детей выволокли из комнаты за руки… Сержант Митчелл втолкнул их в коридор потом подвел мою жену поближе ко мне и стал бить ее кулаком в спину и грудь. Жена и дети заплакали. Я спросил сержанта, не пытается ли он спровоцировать меня на драку. Не отвечая мне, он ударил жену еще несколько раз, и она упала на пол. После этого он выхватил пистолет, Росс взял дубинку, а третий тюремщик, Кларк, появившись в этот момент, ударил меня рукояткой пистолета по голове… Я упал, обливаясь кровью. Моя маленькая дочь Вайолет подбежала к нему, стала гладить его рукой по лицу и упрашивать: «Пожалуйста, не трогайте папу и маму!» Но ни вид крови на полу, ни слезы моей жены и детей ничуть его не тронули».

    Буковецкий, шатаясь, поднялся на ноги и бросился бежать вверх по лестнице. Тогда один из тюремщиков прицелился и выстрелил ему вслед, но промахнулся и ранил другого заключенного…

    Доведенные до отчаяния, обезумевшие от постоянного запугивания и пыток, многие из арестованных во время пальмеровских облав не выдержали страшного напряжения.

    Один из заключенных на острове Дир покончил с собой, выбросившись из окна пятого этажа. Некоторые заключенные на острове Дир и в других местах сошли с ума.

    Шесть заключенных на острове Эллис умерли.

    Одного заключенного незаконно продержали в тюрьме без права переписки и свиданий в течение 8 недель. В здании Парк Роу в Нью-Йорке его пытали агенты министерства юстиции, и в конце концов он выбросился — или его столкнули — из окна четырнадцатого этажа.[20]

    Общее число убитых, искалеченных и сошедших с ума в этот период установить невозможно.

    За чудовищные преступления, которые были совершены во время пальмеровских облав под предлогом защиты конституции Соединенных Штатов, не привлекался к суду и не был наказан ни один работник министерства юстиции.


    Глава II
    Мутная волна

    «Г-н председатель! Призрак большевизма бродит по всему миру. Государственные деятели, коммерсанты, священники, плутократы, редакторы газет — все предостерегают человечество, что вот-вот его уничтожит большевизм… Но хуже всего то, что на всякое новое движение, на всякую новую идею, новую мысль, новое предложение немедленно наклеивается ярлык: «большевизм». С человеком, выдвигающим новую идею, теперь уже незачем спорить: достаточно сказать: «Это большевизм».

    Из выступления члена палаты представителей США Мейера Лондона 11 февраля 1919 г.
    1. Характер преступления

    1 января 1920 г. помощник министра труда США Луис Фриленд Пост записал в своем дневнике:

    «Некоторые симптомы свидетельствуют о том, что наш строй перестает быть строем свободы. Его превращение в несвободный строй осуществляется под прикрытием решительного «наступления» на «анархистов», причем «анархистом» объявляется почти всякий, кто не хочет, чтобы народом управляли консерваторы и финансисты».

    На 72-м году своей жизни этот коренастый человек обладал густой шевелюрой, всклокоченной черной бородой и совершенно не свойственной этому возрасту безграничной энергией и пытливым умом. Он прожил очень пеструю жизнь: побывал адвокатом, журналистом, учителем, лектором, критиком, историком и политическим деятелем. В политике он восставал против традиционных взглядов, в свое время агитировал за единый налог, участвовал в борьбе за другие преобразования и вообще был либералом боевого склада, поборником всякого прогрессивного начинания.

    На Поста не повлияла ни паника, ни истерия. В его глазах объявленный Пальмером крестовый поход против «красных» был «проявлением гнусного деспотизма».

    И вдруг, совершенно неожиданно для него самого, Посту представилась возможность вмешаться в это дело. Юрисконсульт министерства труда Джон Эберкромби, замещавший больного министра труда Вильсона Л., объявил, что он уходит в отпуск. Полномочия министра труда перешли к просвещенному либералу Посту.

    Он сразу же взялся за детальное изучение «красных досье» министерства юстиции, послуживших основанием для арестов и высылок. Впоследствии Пост писал в своей книге «Высылочная истерия 1920 года»:

    «Окунувшись в эту клоаку, я был ошеломлен. Весь «крестовый поход против красных» оказался колоссальной и жестокой фальшивкой. Если бы факты, о которых меня тогда информировали, получили широкую огласку, общественное мнение без промедления сурово осудило бы и министерство юстиции и организации, помогавшие ему в этом деле».

    Для подкрепления своих выводов Пост направил ряд работников министерства труда на места с заданием собрать из первоисточников сведения об обращении с людьми, брошенными в тюрьмы во время пальмеровских облав. Вскоре он стал получать жуткие донесения одно за другим.

    Два сотрудника Поста посетили тюрьму на острове Дир. Вернувшись оттуда, они рассказали своему начальнику, как в эту тюрьму свозили арестованных. «На полу образовалась вот такая гора цепей», — сказал один из них, подняв руку примерно на три фута от пола.

    «Гора цепей?» — изумленно воскликнул Пост.

    Второй сотрудник объяснил ему, в чем дело: «Министерство юстиции приказало провести арестованных по улицам Бостона закованными в цепи. Мы знаем это наверняка, потому что сами видели фотографии группы закованных в цепи арестантов». Он помолчал, потом добавил с кривой усмешкой: «Вообще, с точки зрения внешнего эффекта, нехватало только духового оркестра».

    Заручившись обильными доказательствами незаконного характера арестов и высылок, Пост приступил к делу. Он аннулировал 2500 ордеров на аресты и приказал освободить заключенных.

    И тут он попал, как он сам впоследствии выражался, под «ураганный огонь» политиканов в конгрессе и газет.

    Газета «Нью-Йорк таймс» заявила, что помощник министра труда «выпустил на страну свору врагов народа, в числе которых имеются и лица, укрывающиеся от правосудия». Многие газеты требовали немедленного отстранения Поста от должности.

    Председатель комиссии палаты представителей по вопросам иммиграции и предоставления гражданства Альберт Джонсон, выступая в конгрессе, заявил, что Пост является вожаком «красных», подрывающих министерство труда изнутри. Группа членов конгресса внесла предложение о предании его суду за государственное преступление.

    Несмотря на свой почтенный возраст, Пост был готов драться за правое дело даже при самых неблагоприятных условиях. Но он знал, что если его обвинят в государственном преступлении, ему потребуется помощь способнейших юристов. А как мог человек, столь ограниченный в средствах, позволить себе обратиться к дорогому адвокату?

    Однажды вечером, когда Пост сидел у себя в кабинете в министерстве труда и размышлял над своим положением, к нему явился коммерсант, с которым он как-то случайно познакомился. Звали его И. Т. Гамлак. Он рассказал Посту, что накануне услышал о его затруднениях, что сам он убежденный консерватор и вовсе не собирается защищать радикалов, но как американец он стоит за справедливость…

    Далее Гамлак перешел к непосредственной цели своего визита. «В вашем положении, — сказал он, — вам потребуются деньги, вам они будут крайне необходимы, и я пришел сказать вам, что вы можете получить у меня в любой момент 10 тысяч долларов».

    Оправившись от изумления, Пост ответил посетителю, что он примет это предложение, так как «понимает, из каких побуждений оно сделано».

    На деньги, предоставленные ему Гамлаком, Пост пригласил одного из виднейших американских адвокатов — Джексона X. Ральстона.

    7 мая 1920 г. Пост был вызван на допрос в комиссию по регламенту палаты представителей.

    Допрос быстро принял совершенно неожиданный и поразительный оборот. Высокообразованный Пост с его живым умом и страстными демократическими убеждениями оказался не по плечу допрашивателям конгресса. Удачно парируя их вопросы, произнося горячие речи и представляя неоспоримые документы в доказательство каждого своего утверждения, Пост сумел превратить этот суд в суд над своими обвинителями.

    Все чаще и чаще Пост вынуждал членов комиссии отмалчиваться. Он красочно описывал многочисленные нарушения конституционных свобод во время пальмеровских облав, сотни незаконных арестов, противозаконные обыски без ордеров, бесчеловечное обращение с арестованными. Пост заявил комиссии, что американские граждане, и в особенности правительственные чиновники, обязаны охранять права иностранцев. «Мы обязаны следить за тем, чтобы они не становились жертвами несправедливости, — подчеркнул Пост. — Если они постоянно живут в нашей стране, они вправе рассчитывать на покровительство нашей конституции, наших законов…»

    Г-жа Вильям Хард писала в «Нью Рипаблик» по поводу показаний Поста:

    «73 года жизни[21] не сгорбили его спины, не выбелили его волос. Когда он давал свои показания, казалось, что перед комиссией проходит вереница живых призраков — неосведомленных, гонимых, не понимающих, что с ними происходит, иностранцев. За ними виднелись перетрусившие охранители нашего строя, а еще дальше маячили тени высокопоставленных американизаторов. А на переднем плане стоял маленький хладнокровный и страстный человечек, на которого не действовали необузданные эмоции ни той, ни другой стороны, для которого вера в конституцию своей родины была превыше всяких страхов и который умел показывать факты во множестве…»

    И этот маленький человечек со своими фактами вышел победителем. Комиссия решила прекратить дело по обвинению его в государственном преступлении.

    «На деле же, — писала по этому поводу газета «Нью-Йорк пост», — Луис Пост заслуживает благодарности всех американцев за свое мужественное и решительное выступление в защиту наших основных свобод. Очень жаль, что он здесь разошелся с г-ном Пальмером, но г-ну Пальмеру нужно жаловаться на конституцию, а не на г-на Поста».

    Некоторые другие мужественные патриоты тоже признавали, как и Пост, что под прикрытием крестового похода против «красных» идет наступление на основные устои американской демократии.

    В мае 1920 г. двенадцать виднейших американских юристов опубликовали чрезвычайно знаменательную брошюру в 63 страницы под названием «Американскому народу. Доклад о незаконных действиях министерства юстиции Соединенных Штатов». В числе авторов этого доклада были такие видные юристы, как декан Гарвардского юридического института Роско Паунд, профессор права этого же института Феликс Франкфуртер, один из виднейших в стране авторов по государственному праву Захария Чэфи младший, Фрэнсис Шифер Кейн, вышедший в отставку с поста окружного прокурора Филадельфии в знак протеста против пальмеровских облав.

    Брошюра, изданная этими юристами, содержала тщательно документированный доклад о противоконституционных действиях министерства юстиции во время пальмеровских облав и глубокий анализ губительных последствий этих действий.

    Доклад начинался следующими словами:

    «На протяжении более чем полугода мы, нижеподписавшиеся юристы, обязанные своей присягой защищать конституцию и законы Соединенных Штатов, с растущей тревогой наблюдаем, как министерство юстиции непрерывно нарушает и конституцию и законы.

    Под предлогом кампании по подавлению деятельности радикальных элементов министерство… занимается незаконными действиями…»

    В докладе говорилось, что в своем стремлении убедить американский народ в существовании «красного заговора» против правительства и «представить свою деятельность в благоприятном свете, министерство юстиции превратилось в орган пропаганды и рассылает газетам и журналам в США множество материалов, предназначенных для того, чтобы настраивать общественное мнение против радикалов».

    Переходя к подробному разбору пальмеровских облав, авторы доклада сгруппировали различные нарушения конституции министерством юстиции в следующие рубрики: «Жестокие и необычные наказания», «Аресты без ордеров», «Беспричинные обыски и конфискации», «Вынуждение граждан свидетельствовать против самих себя».

    «Американский народ, — писали юристы в разделе, озаглавленном «Провокаторы», — никогда не допускал использования тайных провокаторов, что практиковалось в старой России или в Испании. Но министерство юстиции использует таких людей, чтобы провоцировать действия, которые можно было бы назвать преступными…»

    В заключение двенадцать виднейших юристов писали:

    «Свободные люди уважают справедливость и следуют правде; произволу же они будут противиться вечно…

    Теперь, как и в прошлом, было бы ошибкой полагать, что кто-либо из слуг народа может безнаказанно присвоить себе неограниченную власть. Такое предположение в корне противоречит основному принципу — принципу управления народом с согласия самого этого народа. Теперь уже нужно говорить не о какой-то смутно представляющейся потенциальной опасности, а о прямом посягательстве на самые священные основы нашей конституции».

    Не менее резкое обвинение содержалось в пространном отчете, который был включен в протоколы конгресса председателем сенатской комиссии по расследованию деятельности министерства юстиции сенатором Томасом Дж. Уолшем. Этот документ был озаглавлен: «Противозаконные действия министерства юстиции».

    «Авторы критикуемых здесь методов, — говорилось в отчете, — забыли текст билля о правах и совершенно не понимают его духа».

    Но печать игнорировала или грубо извращала смысл сенсационных разоблачений и тревожных предостережений, исходивших от людей типа Луиса Ф. Поста, сенатора Томаса Дж. Уолша и двенадцати юристов, подписавших доклад «Американскому народу». Их трезвые голоса заглушала истерическая кампания травли радикалов, ненависти и репрессий.

    2. «Позорнейшая страница»

    Длившаяся несколько месяцев кампания разжигания ненависти к «красным», выступления официальных представителей правительства, пугавших народ революцией, жуткие легенды о террористических заговорах, паника и террор, сопутствовавшие пальмеровским облавам, — все это не могло не сказаться на всей жизни США. Страх перед «красной угрозой» разнесся, как поветрие, по всей стране.

    «Бесчисленные… джентльмены вдруг обнаружили, что они имеют возможность расправиться со всем тем, с чем им хотелось расправиться: достаточно изобразить то, что им не нравится как «большевизм», — писал впоследствии историк Фредерик Льюис Аллеи. — Поборники строительства большого военно-морского флота, введения обязательной воинской повинности, установления цензуры печати, антисемиты, негроненавистники, землевладельцы, фабриканты, заправилы монополий — все они драпировались в звездный флаг, рядились в мантии «отцов-основателей» и обвиняли своих противников в единомыслии с Лениным».

    Газеты и журналы заполнялись леденящими кровь сообщениями о «большевистских зверствах» в России и о зловещих интригах «платных советских агентов» в Америке. 8 января 1920 г. американская печать преподнесла стране сенсационную новость: агенты министерства юстиции «выслеживают» советского представителя в Соединенных Штатах Людвига Мартенса, который якобы финансирует «заговор, имеющий целью свергнуть американское правительство».[22] Два дня спустя палата представителей не допустила на заседание члена конгресса от Милуоки социалиста Виктора Бедгера, заявив, что его «дальнейшее присутствие» в палате «представляет угрозу» этому законодательному органу.

    Вскоре после этого законодательное собрание штата Нью-Йорк исключило из своего состава пятерых депутатов-социалистов под тем предлогом, что они являются членами «нелойяльной организации, состоящей из одних изменников». «Нью-Йорк таймс» писала по данному поводу: «Это истинно американское решение — патриотическое и консервативное».

    В конгрессе находилось на рассмотрении свыше семидесяти законопроектов о «бунтах». Некоторые из них требовали тюремного заключения на срок до 20 лет за «противозаконные высказывания», лишения иммигрантов американского гражданства и высылки из страны за подобные же проступки. Сенатор Кеннет Д. Маккеллар из штата Теннесси предлагал создать на острове Гуам исправительную колонию для коренных американцев, осужденных за «подрывную деятельность».

    Почти во всех штатах были изданы. законы против «преступного синдикализма», объявлявшие тяжким преступлением пропаганду «революционного» преобразования американского общественного строя. В Западной Вирджинии был принят закон, объявивший преступным всякое учение, проникнутое сочувствием «идеям, враждебным тому порядку, который существует или будет существовать в данном штате в соответствии с его конституцией и законами».

    В тридцати двух штатах вывешивание красного флага было объявлено уголовным преступлением. В некоторых из этих штатов стало наказуемым употребление любой эмблемы, независимо от ее цвета, «характерной для большевизма, анархизма или радикального социализма». В ряде штатов считалось судебно наказуемым проступком ношение красного галстука…

    Повсюду в стране местные власти и власти штатов ввели проверку «лояльности» преподавателей и учащихся школ и университетов. По рекомендации комиссии Ласка по расследованию бунтарской деятельности законодательное собрание штата Нью-Йорк приняло закон, требующий, чтобы «учителя государственных школ представляли… специальные свидетельства, удостоверяющие их благонадежность и лояльность по отношению к властям штата и всей страны». В этом законе, в частности, говорилось:

    «Лицам, не стремящимся бороться против теорий преобразования общества, нельзя доверять задачу подготовки молодежи и взрослого населения данного штата к выполнению своих гражданских обязанностей».

    Известных либеральных деятелей того времени, таких, как Джейн Адамс, раввин Стефен С. Уайз, Освальд Виллард и Феликс Франкфуртер, травили как «подголосков красных». Чарли Чаплин, Уилл Роджерс, Норма Толмедж и другие артисты и деятели искусств обвинялись в «коммунизме». По мнению калифорнийской федерации «Лучших американцев», роман Синклера Льюиса «Главная улица» был «подрывным», потому что он «вызывал недовольство общепринятым образом жизни американцев».

    В одном из городов штата Индиана присяжные заседатели после двухминутного совещания оправдали человека, убившего иностранца, который крикнул: «К чорту Соединенные Штаты!»…

    В этой удушливой атмосфере во всех уголках страны расплодились группы погромщиков, именовавших себя патриотами. В Джорджии, Индиане, Колорадо, Огайо и многих других штатах быстро, как ядовитые грибы, росли организации Ку-клукс-клана. С каждым месяцем сотни тысяч людей вливались в ряды этих террористов в белых капюшонах, поклявшихся очистить Америку от «католиков, коммунистов, евреев и иностранцев».[23]

    Еженедельник «Дирборн индепендент», издаваемый знаменитым автомобильным магнатом Генри Фордом, открыл всеамериканскую кампанию бешеной антисемитской пропаганды передовой статьей, озаглавленной: «Международное еврейство — мировая проблема», а вскоре после этого начал печатать в ряде номеров гнусную антисемитскую фальшивку — «Протоколы сионских мудрецов».

    Выступая летом того же года в Вашингтоне перед сенатской комиссией по делам судебных органов, министр юстиции А. Митчелл Пальмер заявил:

    «Я не считаю нужным извиняться за какие-либо действия министерства юстиции… Я горжусь ими. Я с восторгом и гордостью указываю на результаты нашей работы; и если… кто-либо из моих агентов на местах держал себя несколько грубо, нелюбезно или бесцеремонно с этими иностранными агитаторами… я полагаю, что этому не следует придавать особого значения, учитывая пользу, которую вся эта операция принесла стране».

    Министр юстиции рекомендовал конгрессу принять закон, предусматривающий смертную казнь для «опасных преступников», занимающихся подстрекательством к мятежу в мирное время…

    Облавы на «советских шпионов» и «опасных иностранцев-радикалов» не прекращались. В числе арестованных оказались два дотоле неизвестных анархиста-итальянца — Николо Сакко и Бартоломео Ванцетти, задержанные 5 мая в небольшом городке вблизи Бостона и посаженные в тюрьму по обвинению в краже и убийстве. Вскоре их имена прогремели на весь мир.[24]

    В том же месяце один ничем не примечательный сенатор заявил группе бостонских дельцов: «Сегодня Америке нужны не герои, а целители, не чудодейственные средства, а нормальный образ жизни, не революция, а восстановление».

    Это был член республиканской партии Уоррен Дж. Гардинг из Огайо.

    «Америка перестала быть свободной страной в старом понимании этого слова; свобода все больше становится чисто риторическим образом, — писала Катерина Фуллертон Жеру в статье, напечатанной в «Харперс мэгэзин». — Повсюду в стране тем или иным способом душат свободу слова. Американец, действительно заинтересованный в разрешении социальных и политических проблем, стоящих перед страной, может свободно высказывать свои мысли только в том случае, если он выберет наиболее сочувствующую ему толпу и спрячется под ее крыло».

    В проповеди, произнесенной в соборе св. Иоанна в Нью-Йорке, протестантский епископ Восточного Мичигана Чарльз Д. Уильямс сказал:

    «Дельцы взбесились. Они начали беситься, когда выступили в поход против радикализма. Наемные шпики тайно арестовывают людей на основании ложных доносов, а потом высылают их из страны без всякого к тому основания… Истерия и паника подрывают самые принципы американизма. Это — позорнейшая страница в истории Америки!»


    Глава III
    Итоги

    Послевоенный разгул реакции стоил американцам многих демократических свобод, которые они высоко ценили. Он разжег в стране нетерпимость, истерию, ненависть и страх. Тысячи ни в чем не повинных людей были арестованы, брошены в тюрьмы, подверглись пыткам. Многие погибли в борьбе за права рабочего класса, пали жертвами суда Линча и погромов. Америка никогда еще не знала такого разгула террора.

    Чем же объяснить эту «позорнейшую страницу» в истории Америки?

    Федеральные власти изображали пальмеровские облавы и другие послевоенные репрессии как необходимые средства защиты страны от «коммунистического заговора», имевшего целью свергнуть правительство Соединенных Штатов.

    Но на деле поход против коммунизма играл лишь второстепенную роль. Левые группы были в то время чрезвычайно малочисленны. По подсчету, произведенному в конце 1919 г. профессором Иллинойсского университета Гордоном С. Уоткинсом, общее число членов социалистической, коммунистической и коммунистической рабочей партий составляло от 80 до 100 тысяч. «Иными словами… — писал Фредерик Льюис. Аллея в «Только вчера», — коммунисты могли мобилизовать не более одной десятой процента взрослого населения США, а все три партии вместе… не более двух десятых процента, чего явно недостаточно для массового революционного движения».

    Аллен указывает на некоторые мотивы, вызвавшие послевоенный «антикоммунистический поход»:

    «Американский предприниматель… вышел из войны в боевом настроении, готовый сразиться с очередным противником. Очередным противником оказалось профсоюзное движение, угрожавшее его прибылям. Он не сомневался в том, что стопроцентный американизм… означает право предпринимателя прогнать профсоюзных организаторов со своих заводов… он охотно верил, что борьба американского рабочего за более высокую заработную плату представляла собой начало вооруженного восстания, руководимого Лениным».[25]

    Американских рабочих, которые участвовали в стачках, защищая свои профсоюзы и свой жизненный уровень, объявляли «красными» и «пешками большевистских агентов».

    «Чтобы разгромить эти забастовки, — писали Генри М. Морейс и Уильям Кан в биографии Юджина Дебса, — была пущена в ход легенда о «красном заговоре».

    Ассоциация промышленников Индианаполиса требовала немедленного «принятия и проведения в жизнь законов, которые положили бы конец радикализму Американской федерации труда и большевиков».

    Трюк с «красной опасностью» был задуман с учетом духа времени. Зелиг Перлман и Филип Тафт пишут в своей «Истории профсоюзного движения в Соединенных Штатах»:

    «Во время войны значительные слои населения пребывали во взвинченном состоянии; после войны нетрудно было превратить эти настроения в антикрасную истерию, изображая стачки и требования о повышении заработной платы как выступления «красных».

    Основной целью инициаторов пальмеровских облав и «похода против коммунизма» было подавить организованное профсоюзное движение, снизить заработную плату, восстановить во всей стране систему «открытых цехов» и обеспечить рост прибылей крупных компаний.

    Министерство юстиции разделяло устремления крупного капитала. Пальмеровские облавы и поход на «радикалов», предпринятый гуверовским отделом общей информации Бюро расследований, были направлены прежде всего против профсоюзов и рабочего движения.

    В своих показаниях комиссии по регламенту палаты представителей министр юстиции Пальмер говорил, что стачка, объявленная в июне 1919 г. на заводе «Амери-кэн брасс компани» в городе Ансония, штат Коннектикут, «была организована исключительно иностранцами», а подавили ее следующим образом:

    «Несколько наиболее активных руководителей стачки было арестовано на основании ордеров о высылке; некоторые из них были посажены на «Буфорд»… Однако многие видные агитаторы из числа американских граждан продолжали вести борьбу. Стачка была подавлена судебными мерами».

    Далее Пальмер заявил, что массовая забастовка 1919 г. в сталеплавильной промышленности была «ликвидирована… благодаря действиям министерства юстиции».

    3 января 1920 г., на другой день после пальмеровских облав, «Нью-Йорк таймс» описывала, как министерство юстиции готовилось к этим облавам:

    «Хотя эта операция была проведена с поразительной внезапностью, ей предшествовали тщательная подготовка, изучение и систематизация данных… На протяжении нескольких месяцев служащие министерства юстиции, забросив всю остальную работу, занимались исключительно красными. Агенты министерства незаметно просочились в ряды радикалов… и начали действовать, — где под видом поваров в отдаленных шахтерских поселках, где под видом сталеваров, а при возможности и под видом самых пламенных агитаторов… Некоторым из этих тайных агентов удалось выдвинуться в радикальном движении, а был и такой случай, когда агент стал официальным руководителем целого района…

    Во время забастовки в сталеплавильной промышленности, забастовки шахтеров и назревавших забастовок железнодорожников тайные агенты постоянно вращались в среде самых радикальных агитаторов и собрали огромное количество улик. В течение ряда месяцев составлялась подробная картотека, в которую заносились высказывания, привычки и адреса этих людей. Министерство юстиции намеревается время от времени задерживать этих нарушителей порядка и либо предавать их суду, либо высылать из страны».

    В течение всего этого периода Бюро расследований действовало в негласном, но тесном контакте с сыскным аппаратом крупных компаний.

    «Во всем этом крестовом походе против «красных», — писал Луис Ф. Пост в своей книге, — огромную роль сыграли шпики, засланные в рабочие организации, — иначе говоря, частные сыскные агентства…тайком состоящие на службе у могущественных компаний…»

    Следственная комиссия, назначенная руководством Всемирного межцерковного объединения, сообщала в своем докладе о забастовке 1919 г. в сталеплавильной промышленности:

    «Федеральные власти, ведающие вопросами иммиграции, заявили комиссии, что облавы, аресты «радикалов» и т. д. производились, особенно в Питтсбургском округе, на основании доносов и секретных сведений тайных агентов стальной компании и что арестованные передавались в распоряжение министерства юстиции».

    Как показывал этой комиссии один из агентов федеральной полиции, работавший в районе Питтсбурга, «из числа арестованных и посаженных в тюрьму «радикалов» 90 % было задержано на основании сведений, полученных от крупных сталеплавильных или угольных компаний…»

    Поход против рабочих организаций являлся частью согласованного общего наступления на прогрессивное движение. Основными целями этого наступления было задушить всякий протест, разгромить политическую оппозицию со стороны социалистов, коммунистов и других левых партий, запугать защитников гражданских свобод и подавить борьбу национальных меньшинств за человеческие условия жизни и за равноправие.

    В числе последних особенно жестоким преследованиям подвергались негры. Линчевание и другие насилия над неграми происходили по всей стране. В это время министр юстиции Пальмер подготовил пространный доклад, озаглавленный «Образцы негритянской пропаганды», который он впоследствии представил комиссии по регламенту палаты представителей. «К концу европейской войны, — писал он в этом докладе, — министерство юстиции столкнулось с беспорядками и серьезными волнениями среди негров». Однако министерство, по его словам, до сих пор еще «не обнаружило в среде негров организованного движения, имеющего целью вызвать восстание во всей стране».

    Конечной целью вдохновителей «антикоммунистического» похода было заставить замолчать тех, кто требовал, чтобы Америка отказалась от дальнейшего участия в интервенции против Советской России и признала советское правительство. «Нью-Йорк таймс» 5 января 1920 г. в связи с арестами «радикалов» во время пальмеровских облав заявила: «Эти коммунисты — опасные элементы. Выступая на многих языках, они требуют одного и того же — прекращения блокады России».

    «Если даже признать, что до того, как министр юстиции предпринял «беспощадную войну» против «красной опасности», такая опасность действительно существовала, — писали авторы «Доклада о незаконных действиях министерства юстиции Соединенных Штатов», — то его поход против нее оказался исключительно бесплодным». Пальмер объявил, что министерство юстиции имеет списки 60 тысяч «подозреваемых в большевизме», но выслал из страны всего 281 иностранца и выдал ордера на высылку еще 529 человек. Отметив это обстоятельство, авторы доклада писали: «Министр юстиции избавился таким образом от 810 подозрительных иностранцев, но, по его собственным данным, ему придется еще иметь дело по меньшей мере с 59 190 американскими гражданами и иностранцами».

    Зато с точки зрения истинных целей «антикоммунистического» похода он оказался далеко не бесплодным. На всем промышленном фронте, от Нью-Джерси до Калифорнии, основные забастовки были подавлены, заработная плата снижена, восстановлена система «открытых цехов» и профсоюзное движение стало во много раз слабее, чем до войны. Характерным примером этого может служить профсоюз моряков: в 1920 г. он насчитывал 100 тыс. членов, а спустя два года — всего 18 тысяч. К 1923 г. Американская федерация труда потеряла более миллиона членов.

    Успех этого наступления на профсоюзное движение объяснялся не только могуществом американских промышленных и финансовых магнатов, приобревших за время войны еще небывалое богатство и влияние, и деятельной поддержкой, которую им оказывало министерство юстиции и другие государственные учреждения. Успеху наступления способствовали также серьезные недостатки профсоюзного движения. Если не считать нескольких боевых руководителей, таких, как Уильям 3. Фостер[26], руководство профсоюзами находилось в руках оппортунистов., продажных или трусливых профсоюзных бюрократов, которых не меньше, чем предпринимателей, пугал боевой дух рабочих. Травля «красных» и внутренние распри подрывали профсоюзное движение. Вот что писал о «Братстве железнодорожников» «Уоллстрит джорнал»:

    «Можно с полным основанием сказать, что отсутствие единодушия между лидерами Братства во время забастовки явилось исключительной удачей для страны в целом и для акционеров железнодорожных компаний в частности».

    Поражение американского профсоюзного движения было в то же время и поражением всего американского народа. Народу пришлось расплачиваться дорогой ценой за победу, одержанную крупным капиталом.

    Наступление на демократию и подрыв прогрессивного движения после первой мировой войны положили начало одной из позорнейших и опаснейших эпох в истории Америки. Это была эпоха неслыханной продажности и разложения в правящих кругах, попавших под безраздельное влияние хищнических интересов крупного капитала. Это были годы разнузданной спекуляции, жульничества, казнокрадства, немилосердного и безудержного ограбления страны.

    Все это увенчалось великим кризисом, разразившимся в 1929 г.


    Часть вторая
    ОГРАБЛЕНИЕ СТРАНЫ

    «Двенадцать лет народ страдал под властью правительства, которое не желало ничего слышать, видеть или делать. Народ обращал взоры к правительству, но правительство от него отворачивалось. Девять лет позорного поклонения золотому тельцу и три долгих года египетских казней! Девять лет безумия в биржевых залах и три долгих года в очередях за бесплатным супом! Девять лет бредовых иллюзий и три долгих года отчаяния!»

    Президент Франклин Д. Рузвельт 31 октября 1936 г.


    Глава IV
    Век невероятного

    1. Как делаются президенты

    Национальный съезд республиканской партии, состоявшийся в июне 1920 г. в Чикаго, штат Иллинойс, представлял собой самое необычайное явление. «Продавался пост президента, — писал Карл Шрифтгиссер в своей книге «Это было обычным явлением». — Город Чикаго, никогда не гнушавшийся грязными сделками, кишел обезумевшими от азарта «покупателями», у которых от денег оттопыривались карманы. «Колизеум» превратился в базарную площадь, где толпились биржевые спекулянты, нефтяники, угольные магнаты, «покровители» спорта, фабриканты оружия и мыловары… В вестибюлях и номерах центральных отелей царила суматоха, сновали взад и вперед потенциальные покупатели должностей, мобилизуя своих сторонников, заключая сделки, отдавая тайные распоряжения, распределяя секретные фонды».

    В числе промышленных и финансовых магнатов, которые стеклись в Чикаго, чтобы удостовериться, что республиканская партия выставит такую кандидатуру, которая им придется по вкусу, были глава. «Синклер ойл компани» Гарри Ф. Синклер, уже пожертвовавший республиканской партии на предвыборную кампанию 75 тыс. долларов, а позднее прибавивший к ним еще 185 тыс. долларов; председатель правления концерна «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» судья Эльберт X. Гэри, сыгравший виднейшую роль в подавлении забастовки 1919 г. в сталеплавильной промышленности; председатель «Болдуин локомотив компани» Сэмюэль М. Воклейн; компаньон фирмы «Дж. П. Морган энд компани» Томас В. Ламонг; председатель «Пан-америкэн петролеум компани» Эдуард Л. Догени и медный король Уильям Бойс Томпсон, недавно возвратившийся из России, где он был главой миссии американского Красного Креста и истратил из собственных средств миллион долларов на подавление русской революции.

    Промышленники и финансисты поручили ведение сложных закулисных переговоров между отдельными делегациями и общее руководство открытыми заседаниями съезда небольшой и дружной группе ведущих политиканов республиканской партии. Этими «политическими уполномоченными крупного капитала», как их назвал в своей книге «60 семейств Америки» Фердинанд Ландберг, были: сенаторы Генри Кабот Лодж (Морган), Медилл Маккормик (газета «Чикаго трибюн», «Интернэйшнл харвестер компани»), Джемс И. Уотсон из штата Индиана (Ку-клукс-клан), Рид Смут (сахарозаводчики штата Юта), Джемс У. Уодсворт из Нью-Йорка (Морган) и Фрэнк Брэндэджес из штата Коннектикут (Морган).

    Душным вечером 9 июня, когда голоса на съезде разделились между кандидатурами генерала Леонарда Вуда и губернатора штата Иллинойс Фрэнка О. Лоудена, сенаторская хунта собралась вскоре после обеда в трехкомнатном номере отеля «Блэкстон», занимаемом председателем республиканской партии Уиллом Хэйсом.

    На этом тайном собрании, кроме сенаторов, присутствовал издатель «Харвис уикли» Джордж Б. М. Харви, влиятельный делец, тесно связанный с фирмой «Дж. П. Морган энд компани» и пользующийся славой «делателя президентов».

    Несколько раз в течение вечера в прокуренную комнату, где происходило это бурное заседание, забегал ректор Колумбийского университета Николас Мэррей Батлер, занимавший видное положение в руководящей верхушке республиканской партии.

    Около полуночи решение по вопросу о кандидате в президенты было принято…

    Усталый, взлохмаченный и несколько подвыпивший, сенатор Уоррен Гардинг из Огайо был приглашен в номер Уилла Хэйса.

    «Сенатор, мы хотим задать вам один вопрос, — сказал Джордж Харви, — нет ли в вашей биографии чего-либо такого, что могло бы скомпрометировать республиканскую партию, если мы предложим вашу кандидатуру на пост президента?»

    Смысл этого вопроса впоследствии толковался по-разному. Одни считали, что Харви и его коллеги желали удостовериться в необоснованности пущенных в Чикаго какими-то расистами шутливых слухов, будто в жилах Гардинга течет негритянская кровь. Сам Харви впоследствии говорил, что таким способом Гардингу было предложено испросить у господа благословения на занятие поста президента. Согласно другой версии, Гардингу была предоставлена возможность осведомить тех, кто выставлял его кандидатуру, не могут ли обнаружиться его отношения с Нэн Бриттон, матерью его незаконной дочери, и не скомпрометируют ли его эти отношения во время предвыборной кампании.

    Как бы то ни было, Гардинг удалился в соседнюю комнату, провел там некоторое время, а потом возвратился и торжественно заявил, что в его прошлом нет ничего такого, что помешало бы ему стать президентом…

    На следующий день сенатор Уоррен Дж. Гардинг был выдвинут кандидатом в президенты Соединенных Штатов от республиканской партии. Кандидатом в вице-президенты был его друг, губернатор штата Массачусетс Кальвин Кулидж, прославившийся ролью, которую он сыграл в подавлении стачки полицейских в Бостоне в 1919 г.

    Комментируя в передовой статье выдвижение кандидатуры Гардинга, «Нью-Йорк таймс» писала:

    «Чикагский съезд выдвинул кандидатуру, которая вызовет недоумение и растерянность в рядах голосующей за «ее партии… Гардинг проявил себя в Вашингтоне как слабый и бесцветный деятель…

    Выдвижение кандидатуры Гардинга… это достойный плод интриг сенаторов, которые взяли на себя руководство съездом республиканской партии…

    Что же касается их принципов, то ими руководит только ненависть к Вильсону и неутолимая жажда доходных должностей».

    «Нэйшн» писала, что Гардинг был «бесцветным и пошлым ничтожеством, без искры вдохновения, без таланта руководителя», что он был выставлен «главными республиканцами», «подобно тому как выставляют фигуру индейца перед табачной лавкой, чтобы привлечь внимание покупателей».

    Сам Гардинг коротко комментировал выдвижение своей кандидатуры так: «Нам нехватало для выигрыша одного туза, и мы его добрали».

    2. «Вот чортова служба!»

    У сенатора Гардинга имелось одно качество, которого никто не ставил под сомнение: он был исключительно красивым мужчиной. Высокий, аристократической наружности, с крупным, правильной формы лицом, открытым взглядом глубоко сидящих глаз и серебристой сединой, он производил впечатление в любом обществе. Именно это качество уже давно убедило его близкого друга и руководителя предвыборной кампании Гарри М. Догерти в том, что Гардинга ждет блестящая политическая карьера. «У него наружность президента», — не раз говаривал Догерти. И он твердо решил добиться, чтобы Гардинг стал президентом…

    Шумливый плотный человек, обычно щеголявший в ярких галстуках, заколотых массивной жемчужной булавкой, Гарри Догерти был по специальности юристом. Однако основным его занятием была защита интересов крупных компаний в кулуарах законодательного собрания штата Огайо. Он и сам дважды избирался членом палаты представителей штата. В течение ряда лет он играл видную роль в стяжавшем печальную славу своей продажностью аппарате республиканской партии штата Огайо, известном под именем «банды из Огайо».

    «Я открыто признаю, что занимал руководящее положение в так называемой «банде из Огайо»… — заявлял Догерти впоследствии в книге «Подоплека трагедии Гардинга», которую он написал совместно с Томасом Диксоном, автором «Рождения нации» и других куклуксклановских пропагандистских книжонок. — В устах моих политических противников это — бранное слово, но для меня оно — почетный титул».

    В 1914 г. Догерти убедил своего друга Гардинга, который в ту пору был редактором небольшой газетки в Марионе, штат Огайо, выставить свою кандидатуру в сенат Соединенных Штатов. Сначала Гардинг отказывался. «Когда дело дошло до выставления его кандидатуры в сенат, — вспоминал впоследствии Догерти, — я разыскал его во Флориде, где он грелся на солнышке, словно черепаха на бревне. Мне пришлось столкнуть его в воду и заставить поплыть». С помощью «банды из Огайо» Гардинг был избран в сенат…

    Став сенатором и попав в Вашингтон, Гардинг уделял там больше всего времени покеру, барам и ипподромам.

    О немногих речах, произнесенных им в сенате, Уильям Дж. Макаду образно сказал, что они производили «впечатление тучи пышных фраз, блуждающих в пространстве в поисках мысли; порой этим выпущенным наудачу словам удавалось ухватиться за какую-то блуждающую мысль, и они торжественно несли эту пленницу в своем потоке, пока она не умирала от непосильного труда и перенапряжения».

    Когда Догерти предложил Гардингу выставить свою кандидатуру в президенты Соединенных Штатов, тот спросил: «Разве я такая уж крупная фигура?»

    «Ты меня смешишь, — ответил Догерти. — Прошли времена, когда в президентском кресле сидели великаны… Теперь нужны люди самого обыкновенного калибра». «А Гардинг, — подчеркивал Догерти, — был именно таким человеком».

    В феврале 1920 г., за три месяца до национального съезда республиканской партии в Чикаго, Догерти предсказал с поразительной точностью: «Наступит время, соберется национальный съезд республиканской партии; человек пятнадцать усядутся в уединенной комнате вокруг большого стола. Их мысли будут путаться от бессонницы, они будут потеть от духоты. Я преподнесу им имя сенатора Гардинга, и не успеем мы оглянуться, как они выставят его кандидатуру».

    В ноябре 1920 г. Уоррен Гамалиел Дж. Гардинг стал президентом Соединенных Штатов.[27]

    4 марта 1921 г. он вступил в исполнение своих обязанностей.

    Портфели в его кабинете, получившем известность как «черный кабинет Гардинга», были распределены следующим образом: министр финансов — миниатюрный, с вкрадчивыми манерами миллиардер Эндрю Меллон, стоявший во главе алюминиевого треста и правивший целой империей, которая состояла из нефтяных промыслов, угольных шахт, сталеплавильных заводов, предприятий общественного обслуживания и банков; военный министр — Джон У. Уикс, бывший сенатор от штата Массачусетс и участник бостонской маклерской фирмы «Хорнблоуэр и Уикс»; министр торговли — бывший руководитель Американской администрации помощи Герберт Гувер, составивший себе перед войной огромное состояние распространением в отдаленных частях света акций сомнительных горнопромышленных компаний; министр внутренних дел — бывший сенатор из Нью-Мексико Альберт Б. Фолл, юрист и политический деятель, поддерживавший тайные и нечистые связи с нефтяными магнатами; министр почты — Уилл Хэйс, бывший председатель Национального комитета республиканской партии и главный поверенный «Синклер ойл компани».

    Политический наставник и закадычный друг Гардинга Гарри М. Догерти получил пост министра юстиции США.

    Вряд ли кто из членов нового кабинета так мало годился для своего поста, как сам президент.

    Вскоре после вступления Гардинга в должность президента Белый дом посетил его старый друг, ректор Колумбийского университета Николас Мэррей Батлер. Президент сидел у себя в кабинете, растерянно уставясь на письма, документы и государственные бумаги, загромождавшие письменный стол. Он угрюмо пробормотал: «Ведь я знал, что мне с этим делом не справиться».

    Как-то раз, наслушавшись бурных споров между своими советниками по вопросу о налогах и впав от этого в глубокое уныние, Гардинг устало ввалился в комнату одного из своих секретарей.

    «Джон, я ни черта не понимаю в этих проклятых налогах, — выпалил он. — Я слушаю одного, и мне кажется, что он прав, потом — боже милостивый! — я говорю с другим, и он мне кажется тоже прав, а я не стал ни на иоту умнее. Я понимаю, что где-то есть книга, которая скажет мне правду, но я все равно ни черта в ней не пойму… Я уверен, что есть и такой экономист, который знает правду, но я не знаю, как его найти, а если бы даже он мне и встретился, как я угадаю, что именно он-то мне и нужен, и как я решусь ему довериться?»

    И президент в отчаянии воскликнул: «Вот чортова служба!»

    Хотя Гардинг сам сознавал свою несостоятельность в качестве президента, она нисколько не беспокоила миллионеров, выдвинувших его кандидатуру. Как писал Чарльз У. Томпсон в своей книге «Президенты, которых я знал», «…они имели возможность распоряжаться им, как колодой карт, тасуя, как им заблагорассудится».

    3. Что такое «нормальная жизнь»

    Внутренняя политика правительства Гардинга, как ее характеризуют Чарльз и Мэри Бирд в своей книге «Развитие американской цивилизации», в основном сводилась к следующему:

    «Отмена подоходного налога и налогов на наследства и сверхприбыль, особенно в отношении высших групп плательщиков; содержание федеральных учреждений не за счет собственности богачей, а за счет потребления широких масс; «невмешательство правительства в хозяйство» — отказ от всякого официального вмешательства в создание синдикатов и трестов и выпуск акций, отказ от планов контроля над ценами и регулирования производства, ослабление нажима на железнодорожные компании». «Всякий знает, — философствовал сказочно богатый министр финансов кабинета Гардинга Эндрю Меллон, нежно прозванный остальными членами кабинета «дядей Энди», — что энергичный и инициативный человек может добиться в жизни всего, чего захочет… если только его инициативу не калечат законы или налоговая система, лишающая его справедливой доли того, что он заработал. В последнем случае он перестанет стараться…»

    Когда собрался конгресс шестьдесят седьмого созыва, «энергичный и инициативный» Меллон настоял на отмене закона 1917 г. о налоге на сверхприбыли. Отмена этого закона сберегла крупным корпорациям свыше 1500 млн. долларов в год; в частности, около миллиона долларов в год выгадали многочисленные предприятия самого Эндрю Меллона…

    Основным лозунгом внешней политики кабинета Гардинга было — «Америка прежде всего». Гардинг, по совету Догерти, неустанно употреблял это выражение в своих предвыборных речах.[28]

    Эта внешняя политика, по словам Уолтера Липпмана, писавшего тогда в «Нью-Йорк уорлд», основывалась на следующих принципах:

    «Судьба Америки не связана сколько-нибудь тесно с судьбой Европы.

    Европа должна вариться в своем собственном соку…

    Америка может продавать свои товары Европе, ничего у нее не покупая…

    А если Европе все это не нравится, ну что же, это ее дело, но как бы ей потом не пожалеть».

    «Пусть себе интернационалисты предаются мечтаниям, а большевики занимаются разрушением, — заявил президент Гардинг. — Господь да сжалится над теми, в чьем сердце не поет мечта. Верные духу нашей республики, мы прославляем американизм и Америку!»

    Однако изоляционистские догмы не распространялись на одну весьма существенную сторону политической и экономической жизни Америки. Восторженно одобряя на словах платформу Гардинга насчет «отказа от стеснительных внешних союзов», заправилы американского финансового капитала втихомолку разрабатывали международные соглашения с германскими, японскими, английскими и другими иностранными картелями и уже приступили к осуществлению широкой программы захвата рынков Европы и Азии.[29]

    Незадолго до своего вступления в должность президента Уоррен Гардинг заявил: «Для нас полезно будет возродить религию… По-моему, правительство не может быть справедливым, если оно как-нибудь не связано со всемогущим богом. Вам, быть может, интересно будет услышать, что, хотя я никогда не проявлял особого усердия по части чтения библии, в последнее время, когда я усиленно размышляю о предстоящей мне работе, я читаю библию очень внимательно».

    Как бы ни относился Гардинг к библии, в его поведении на посту президента Соединенных Штатов, несомненно, было нечто библейское. Выражаясь словами известного журналиста Уильяма Аллена Уайта:

    «Рассказ о Гардинге — это рассказ о его эпохе, рассказ о блудном сыне, о нашей демократии, которая отвернулась от пищи духовной, беззастенчиво получила свою долю наследства, покинула отчий дом, предалась распутству и дошла до того, что стала есть из одного корыта со свиньями».

    Прошло всего несколько недель после сформирования кабинета Гардинга, и в Вашингтон нахлынула пестрая толпа боссов республиканской партии, крупных дельцов, торговцев из-под полы спиртными напитками, членов «банды из Огайо» и ловких аферистов. Многие из этих людей заняли видные места в обновленном правительственном аппарате, другие выступали в качестве ходатаев по делам крупных компаний; но все они явились в Вашингтон за своей долей добычи.

    В столице царило бесшабашное веселье. Каждую ночь устраивались пьяные оргии и велась азартная игра на баснословные суммы. Город наводнили проститутки. Несмотря на «сухой» закон, вино лилось рекой…

    Почти каждый вечер в чинных покоях Белого дома собиралась шумная компания политиканов. Сбросив пиджаки, с сигарами в зубах, они пили, веселились и играли в покер до самого утра. «Вряд ли кто из участников многолюдных официальных приемов, — пишет Алиса Лонгуорт в своей книге «Горячая пора», — подозревал, что происходило в это время этажом выше. Во время одного приема кто-то из друзей Гардинга предложил мне подняться наверх, в кабинет президента. До меня уже доходили кое-какие слухи, и мне интересно было посмотреть, соответствуют ли они истине. Действительность превзошла все мои ожидания. В комнате теснились закадычные друзья Гардинга… дым стоял столбом, повсюду красовались подносы с бутылками — здесь были представлены спиртные напитки всех сортов и марок, — наготове лежали карты и фишки для игры в покер. Словом, царила атмосфера, в которой люди расстегивают жилеты, задирают ноги на стол и ставят рядом с собой плевательницу».

    Президент и его собутыльники не ограничивались веселыми попойками в Белом доме. Г-жа Гардинг, маленькая сморщенная женщина, обычно носившая на шее черную бархатную ленту, была несколькими годами старше своего мужа. Друзья Гардинга прозвали эту властную, требовательную и очень ревнивую женщину «герцогиней». Любовница Гардинга Нэн Бриттон изредка тайком посещала президента в Белом доме, но свидания между ними устраивались предпочтительно в более укромных местах.[30]

    Притоном, где «банда из Огайо» предавалась кутежу и веселью, служил небольшой уютный дом на улице К. Этот так называемый «маленький зеленый домик» был снят на имя адвоката и политического деятеля из Колумбуса (штат Огайо) Говарда Мэннингтона. Не занимая никакого официального положения, Мэннингтон, тем не менее, поддерживал самые тесные связи с министром; юстиции Догерти и другими видными членами кабинета. Он состоял в не менее близких отношениях со многими торговцами спиртными напитками, которые пользовались домиком на улице К. как своей штаб-квартирой; там они останавливались, когда приезжали в Вашингтон, чтобы покупать разрешения на приобретение крупных партий спиртных напитков с государственных винокуренных заводов. В «маленьком зеленом домике» нередко продавались также помилования преступникам, осужденным федеральным судом, и должности федеральных судей — юристам, стремившимся сделать карьеру.

    Другим излюбленным местом встреч) членов «банды из Огайо» был дом на улице X, в котором жили министр юстиции Догерти и его близкий друг и адъютант Джесси Смит. Этот дом со; всей обстановкой и даже с дворецким и поваром был передан Догерти в пользование его владельцем, богатым кутилой Эдуардом Б. МакЛином. Последнему принадлежали газеты «Цинциннати энкуайрер» и «Вашингтон пост», а также роскошное поместье «Дружба», которое нередко посещали президент Гардинг и видные члены кабинета.

    О том, что творилось в доме на улице X, рассказывает в своих мемуарах Гастон Б. Минс, который во времена Гардинга был одним из главных следователей Бюро расследований. Минс пишет:

    «Как-то ночью у меня дома зазвонил телефон… «Минc?.. Говорит Джесси Смит. Приезжай скорей на улицу X, ладно? Тут кое-какие неприятности…» Я быстро оделся и помчался на улицу X. Все знали о происходивших там веселых вечеринках…

    Поэтому я был уже несколько подготовлен к сцене, которая предстала перед моими глазами, когда мне открыли дверь. В комнатах царил ужасающий беспорядок. Обеденный стол был очищен — видимо, на нем танцевали хористки, — тарелки были раскиданы по всему полу, бутылки лежали на столах и стульях. Все были мертвецки пьяны. Пьяные женщины и девушки развалились на кушетках и в креслах; на их накрашенных лицах был написан ужас.

    Г-н Бойд сказал мне, что каким-то случайным образом, когда они очищали стол для танцев… и швыряли бутылки и стаканы куда придется, одной из девушек попала в голову бутылка и, кажется, с ней очень плохо.

    Президент Гардинг стоял, прислонившись к камину; поблизости стояли его телохранители, и. я шепнул одному из них, чтобы они прежде всего увели отсюда президента…

    Пострадавшая лежала без сознания на диване в одной из комнат… Я не посмел вызвать в этот дом врача или карету скорой помощи; поэтому я взял не подававшую признаков жизни девушку на руки, положил ее в свою машину и отвез в больницу за отелем «Гамильтон». Там она пролежала несколько дней без сознания, а потом ее оперировали».[31]

    Не зря Уильям Аллен Уайт писал впоследствии о временах Гардинга: «История Вавилона — это сказочка для маленьких детей в сравнении с историей Вашингтона за время с июня 1920 г. до июля 1923 г.»


    Глава V
    Галерея мошенников

    1. «Совсем как в доброе старое время»

    Через месяц после вступления Гардинга на пост президента в столице появился некий полковник Чарльз Р. Форбс — краснолицый, шумливый пьяница и авантюрист, любивший разводить турусы на колесах и отличавшийся бесцеремонностью в обращении с прекрасным полом. В войну он был награжден французским орденом и американской медалью за боевые заслуги. В его пестрой биографии значились и дезертирство из армии Соединенных Штатов, и грязные политические махинации во время избирательной кампании на Западном побережье, и подозрительные подряды, и сугубо прибыльная подпольная спекуляция на Филиппинских островах, где он провел несколько лет на государственной службе.

    Форбс приехал в Вашингтон ранней весной 1921 г. по приглашению самого Гардинга…

    С сенатором Гардингом и его супругой он познакомился на Гавайских островах незадолго до войны. Гардинги были очарованы его неисчерпаемым запасом анекдотов и шумной любезностью. Форбс встретил в Гардинге приятного партнера по покеру, которого не волновали проигрыши, и между полковником и будущим президентом и его женой завязалась тесная дружба. Во время избирательной кампании 1920 г. Форбс, бывший тогда заместителем председателя «Хэрли Мэзон констракшен компани» в Такоме, энергично агитировал за Гардинга на Западном побережье. После выборов Гардинг пригласил своего друга в Вашингтон и назначил его начальником Управления по страхованию от военных потерь. Вскоре после этого Форбс был назначен начальником вновь созданного Управления помощи ветеранам войны…

    На этом посту Форбс ведал всеми госпиталями для ветеранов в США, оставшимися после войны запасами медикаментов и госпитального имущества и строительством новых госпиталей для ветеранов. Бюджет Управления помощи ветеранам составлял примерно 500 млн. долларов в год.

    Бравый полковник, не теряя времени, приступил к разработке попавших в ело руки золотых россыпей. Он сразу же набрал себе штат помощников и прочих подчиненных из числа своих приятелей и старых собутыльников, которые, он был уверен, будут делать в точности то, что им будет приказано, и, подобно ему самому, не станут проявлять излишней щепетильности, когда дело дойдет до взяток и растрат. Вскоре в отделениях Управления помощи ветеранам обосновались беспардонные мошенники и мелкие аферисты, которые разъезжали по всей стране, устраивали дикие оргии и вообще вели роскошную жизнь за счет государственных средств, предназначенных для оказания помощи инвалидам войны.

    Мы приведем характерный отрывок из письма одного из разъездных агентов Форбса, Р. А. Триппа, своему непосредственному начальнику в Вашингтон:

    «Мы живем совсем как в доброе старое время, — не хватает только тебя. Охотничий сезон здесь в разгаре: кролики на обед, фазаны на ужин, вина, пиво, виски, — и, слава те, господи, мы еще ни одной вечеринки не пропустили. Нас с Коллинсом приглашают повсюду. В прошлую среду напились до чортиков, запивая кролика и все прочее. А в субботу были такие вина!.. Вот это жизнь! Мы едим и пьем с мэром, шерифом и прокурором… К чорту главную контору и работу. То ли дело разъезжатьвот эта работа мне по душе!»

    По поводу места расположения одного госпиталя Трипп шутливо заметил:

    «Опасность пожара — да что говорить! Если бы только Форбс мог увидеть эту «прекрасную» высокую (3 фута) траву; если случится пожар, она так и вспыхнет, как порох».

    Письмо заканчивалось следующими словами:

    «Так вот, старина, чудесное времечко — лучше не надо, а как только нам удастся снять эмбарго на грузы, дела наши будут закончены. Посмотрели бы вы на нас!

    Сообщите мне, когда Форбс собирается продавать подряды, тогда я куплю себе Ролс-Ройс. Спешу на выпивку, а пока до свиданья!»

    Сам полковник Форбс, подобно своим сотрудникам, непоколебимо верил в то, что работу надо чередовать с развлечениями. Из всех его подвигов на посту главы Управления помощи ветеранам об этом ярче всего свидетельствуют его отношения с представителем «Томпсон — Блэк конетракшен компани» Элиасом Г. Мортимером.

    Они познакомились в начале 1922 г. и вскоре вступили в негласные переговоры по поводу обширной программы жилищного строительства, разрабатывавшейся в то время Управлением помощи ветеранам. В одной из первых бесед на эту тему Форбс поведал Мортимеру о своих прежних подвигах на строительном поприще. Он многозначительно заявил: «Мы устраивались так, что никто не оставался в накладе».

    В апреле того же года в вашингтонской квартире Форбса состоялось небольшое тайное совещание. На нем присутствовали Форбс, Мортимер и владельцы «Томпсон — Блэк конетракшен компани» Дж. У. Томпсон и Джемс Блэк. Форбс информировал собравшихся о том, что он намерен сдать несколько крупных подрядов на постройку госпиталей, причем место постройки пока еще сохраняется в тайне. Он предполагает вскоре совершить поездку по стране, чтобы принять окончательные решения по этому вопросу. Форбс пригласил Мортимера с его веселой молодой супругой отправиться в эту поездку вместе с ним.

    «Вы сможете лично познакомиться с обстановкой в Чикаго, — сказал Форбс. — Там мы собираемся построить госпиталь стоимостью в 5 млн. долларов. Мы будем также строить госпитали в Ливерморе, штат Калифорния, и на Америка-Лэйк в окрестностях Такомы. На обратном пути вы сможете остановиться в Сент-Клауд, штат Миннесота; таким образом вы узнаете все раньше других».

    Вдруг Форбс отвел Мортимера в сторону. Он находится, объяснил он, в довольно затруднительном положении, о чем не решается сказать при всех. Попросту говоря, он несколько «поистратился»…

    «Чем я могу быть вам полезен?» — спросил Мортимер.

    «Мне нужно тысяч пять долларов», — ответил полковник.

    Мортимер договорился со своими партнерами о выдаче Форбсу этой суммы, и затем компания разошлась.

    Согласно договоренности, эти 5 тыс. долларов были только задатком. По условиям окончательного соглашения между Форбсом и подрядчиками он должен был получить одну треть всех доходов фирмы «Томпсон Блэк» от постройки госпиталей.

    Летом полковник Форбс, Мортимер и его супруга вместе путешествовали по стране. Первую остановку они сделали в Чикаго, где занимались в основном устройством роскошных приемов для своих деловых знакомых и личных друзей в отеле «Дрэйк». Кстати сказать, за свои номера в отеле они платили по 50 долларов в сутки.

    Несмотря на это веселое времяпрепровождение, а может быть, и благодаря ему, между полковником и его спутниками вскоре возникли несколько неловкие отношения. Впоследствии Мортимер рассказывал:

    «…Номер полковника Форбса находился справа от нашего… Когда я пришел к нему как-то в 4 часа 30 мин. дня, полковник Форбс и г-жа Мортимер сидели на кровати и играли в кости… Тут же стояла бутылка виски, а Форбс был без пиджака…»

    Мортимера такие вещи раздражали, но вначале он не давал личным обидам портить его деловые отношения с Форбсом. Они продолжали своё путешествие вместе и приехали в Калифорнию, и все это время, по словам самого Мортимера, они «веселились напропалую изо дня в день».

    Тем временем верный помощник Форбса, главный юрисконсульт Управления помощи ветеранам Чарльз Ф. Крамер, получал в Вашингтоне запечатанные заявки на подряды по постройке правительственных госпиталей. По указанию Форбса, Крамер их распечатывал и немедленно сообщал их содержание по телефону в Калифорнию. Несмотря на то, что эти сведения полагалось хранить в тайне, Форбс передавал их Мортимеру, с тем чтобы фирма «Томпсон — Блэк» могла соответственно калькулировать свои заявки…

    Форбс был в восторге от того, что все шло так гладко. «Мы разбогатеем!» — радостно заверял он Мортимера.

    Мортимер, однако, несмотря на рост своих доходов, находил положение все более неприятным. К концу лета его терпение иссякло, и он твердо заявил жене и Форбсу, что ему надоели их более чем дружеские отношения.

    Вернувшись через несколько недель на восток, Мортимер навсегда расстался со своей супругой. Одновременно тайное сотрудничество между полковником Форбсом и фирмой «Томпсон — Блэк» оборвалось…

    Взятки, которые Форбс получал за сдачу подрядов на строительство. госпиталей для ветеранов, служили лишь одним из многочисленных источников его доходов на посту руководителя Управления помощи ветеранам.

    Закупая материалы для правительства по баснословно высоким ценам и продавая правительственное имущество за ничтожную долю его стоимости, он заручился расположением многих дельцов. Последние, разумеется, охотно делились с Форбсом своими прибылями.

    Форбс купил, например, у одной дружественной ему фирмы на 70 тыс. долларов мастики для пола. Впоследствии подсчитали, что этого количества Управлению помощи ветеранам хватило бы на сто лет. За галлон этого добра, стоивший примерно два цента, полковник платил 87 центов.

    Объектом крупнейшей аферы Форбса были огромные правительственные склады в Перривилле, штат Мэриленд, состоявшие из пятидесяти с лишним зданий, в которых хранилось огромное количество медикаментов и других товаров. Не объявляя публично о распродаже этих запасов, Форбс подписал контракт с бостонской фирмой «Томпсон энд Келли» на продажу всего наличия товаров. В день подписания контракта на станцию Перривилл прибыло 15 порожних товарных вагонов; не прошло и недели, как со складов было вывезено более ста пятидесяти вагонов различных товаров и материалов.

    Фирма «Томпсон энд Келли» заплатила за эти товары всего 600 тыс. долларов; действительная же их стоимость составляла по меньшей мере б млн. долларов.

    К концу 1922 г. изо всех уголков страны от ветеранов, высших офицеров армии и флота, от дельцов, которым не удалось нажиться на контрактах с Управлением помощи ветеранам, в Вашингтон стали поступать возмущенные жалобы на деятельность Управления под руководством Форбса.

    Перривиллское дело было последней каплей, переполнившей чашу.

    В начале января 1923 г. президент Гардинг вызвал полковника Форбса в Белый дом. Форбс принес с собой кипу старых, сильно потертых бумаг, с помощью которых он хотел доказать, что проданные им в Перривилле товары «не представляли никакой ценности». На президента это не произвело впечатления. Он сказал своему другу, что беззакония в Управлении помощи ветеранам пора кончать. В том же месяце Форбс уехал в Европу и из Франции прислал президенту заявление об отставке.

    Весной того же года сенат решил расследовать деятельность Управления помощи ветеранам. Гласное расследование началось в Вашингтоне в октябре.

    В числе свидетелей был и сам полковник Форбс, только что возвратившийся из Европы.

    «Я работал по 16 часов в сутки… — заявил Форбс о своей деятельности в Управлении, — и любил ветеранов, как никто другой».

    В качестве свидетеля выступал также подрядчик Элиас Мортимер, который описал во всех интимных подробностях свои отношения с Форбсом, а также и отношения Форбса с бывшей г-жой Мортимер. После показаний Мортимера на заседании комиссии появился поверенный г-жи Мортимер, ходатайствовавший о разрешении его клиентке выступить в качестве свидетельницы, чтобы таким образом публично защитить свою репутацию. Поверенный сказал — и это было, пожалуй, самым поэтическим заявлением, сделанным в ходе расследования: «Репутация женщины хрупка и нежна, как узоры на оконном стекле в морозное утро: дохнешь — и от них не останется и следа. И в то же время репутация женщины — это ее самое драгоценное достояние».

    После этого расследования полковник Форбс был предан суду по обвинению в злостном обмане правительства Соединенных Штатов. Федеральный суд признал его виновным и приговорил к тюремному заключению на срок в 2 года и штрафу в 10 тыс. долларов.

    Впоследствии было подсчитано, что жульнические проделки Форбса на посту начальника Управления помощи ветеранам обошлись американскому народу примерно в 200 млн. долларов, добрая доля которых застряла в карманах самого Форбса.

    И все же, как ни внушительна эта сумма, она составляет лишь незначительную часть колоссальных государственных средств, разграбленных чиновниками и крупными дельцами в бытность Гардинга президентом США.

    2. Доум и Хиллс

    Однажды в начале весны 1922 г. глава «Синклер ойл компани» Гарри Синклер, президент рокфеллеровской «Прэри ойл энд гэс компани» Джемс О'Нийл и еще два представителя делового мира[32] расположились на обед в аристократическом клубе банкиров в Нью-Йорке. Они встретились, чтобы поговорить о сугубо секретной многомиллионной сделке с нефтеносными землями.

    «Хотел бы я, — сказал один из присутствующих, — стать года на два министром военно-морского флота».

    «Пожалуй, — ответил Синклер, — вы были бы тогда устроены получше президента».

    «Уж я бы сколотил несколько миллионов!»

    «Но после этого вам придется вести себя поосторожнее, — внушительно сказал Синклер, — каждый должен будет выпутываться как сумеет».

    «А что если потом начнутся неприятности? Кто их будет улаживать?»

    «Если у «Синклер ойл компани» нехватит для этого сил, то у «Стандард ойл» хватит, — заметил О'Нийл, фирма которого была тесно связана с концерном «Стандард». — Ведь мы получаем до 100 миллионов долларов прибыли в год».

    Тайная сделка, о которой шла речь, касалась аренды некоторых нефтеносных участков в Типот Доум, штат Вайоминг, числившихся в нефтяном резерве военноморского флота.

    В течение ряда лет крупнейшие нефтяные компании Америки добивались контроля над богатыми нефтяными месторождениями в штатах Вайоминг и Калифорния, которые в 1909 г. приказом президента Уильяма X. Тафта, впоследствии санкционированным конгрессом в форме закона Пикетта, были включены в резерв военно-морского флота. В эту группу входили месторождения в Элк Хиллс, Калифорния (резерв военно-морского флота № 1), в Буэна Виста Хиллс, Калифорния (резерв военно-морского флота № 2) и в Типот Доум, Вайоминг (резерв военно-морского флота № 3). Смысл создания этих резервов заключался в том, чтобы сохранить нефть в недрах для использования ее в будущем американским флотом в случае истощения нефтяных промыслов, обслуживающих нормальное гражданское потребление.

    Во время первой мировой войны и в начале послевоенного периода, когда цены на нефть достигли небывало высокого уровня, американские нефтяные короли упорно стремились наложить лапу на резервы военноморского флота. Когда президентом стал Гардинг, нефтепромышленники решили, что настал их час…

    Через несколько недель после своего вступления на пост президента Гардинг, несмотря на решительное сопротивление высших морских офицеров, издал приказ о передаче контроля над нефтяными резервами военноморского флота из рук морского министерства в министерство внутренних дел. Дальнейшая судьба этих резервов зависела, таким образом, от министра внутренних дел Альберта Б. Фолла.

    Этот сварливый, вспыльчивый человек с обвислыми седыми усами и длинными вьющимися седыми волосами походил на состарившегося охотника из северных лесов. Он имел единственное желание: нажить как можно больше денег, сделать это как можно быстрее и любыми возможными средствами.

    Через неделю после опубликования приказа Гардинга Фолл обратился о секретным письмом к президенту «Пан-Америкэн петролеум энд транспорт компани оф Калифорния» Эдуарду Л. Догени. В этом письме, в частности, говорилось:

    «Возможность конфликтов между чиновниками морского ведомства и моим министерством исключена, так как я уведомил министра Дэнби, что буду вести дела по сдаче в аренду нефтеносных участков из резерва военно-морского флота под руководством самого президента, не прибегая к советам представителей морского ведомства, за исключением тех случаев, когда я буду консультироваться по вопросам политики лично с Дэнби. Он понимает обстановку и знает, что я буду вести дело так, как сочту целесообразным…»

    Миллионер-нефтепромышленник Эдуард Л. Догени с такой же страстью стремился эксплуатировать «новые нефтяные источники, с какой он ненавидел большевизм. Это был старинный друг Фолла: много лет назад они вместе вели разведку нефтяных месторождений на юго-западе США, а теперь им снова предстояло делить между собой барыши от аферы с нефтью.

    Но некоторые препятствия помешали Фоллу сразу же сдать нефтяные резервы военно-морского флота в аренду компании Догени. В частности, ему мешало Бюро жидкого топлива, учрежденное при морском министерстве для охраны этих резервов. В октябре 1921 г. другой приятель Фолла, министр военно-морского флота Эдвин Н. Дэнби, упразднил это бюро.

    Сразу же после этого Фолл, сидя у себя в министерстве, связался по телефону с Догени, который был в это время в Нью-Йорке.

    «Вот теперь, — сказал он Догени, — я могу занять у вас денег». Нефтяной магнат немедленно послал своего сына Эдуарда Л. Догени младшего в банк, где тот получил 100 тыс. долларов наличными. Положив деньги в небольшой черный портфель, Догени младший отправился в Вашингтон и там передал их лично министру внутренних дел.

    Вскоре после этого Фолл сдал в аренду компании Догени «Пан-Америкэн петролеум энд транспорт компани» все нефтеносные земли резерва военно-морского флота № 1 в Элк Хиллс, Калифорния, сроком на 15 лет.

    Окружной судья штата Калифорния Поль Дж. Маккормик впоследствии заявил:

    «На деле это означало передачу в полное распоряжение компании по меньшей мере на 15 лет около 30 тыс. акров ценных нефтеносных земель, которые, по имевшимся подсчетам, содержали от 75 до 250 млн. баррелей нефти».

    Догени выражался проще. «Мы будем неудачниками, если не заработаем на этом деле 100 млн. долларов», — заявил этот нефтяной магнат (кстати сказать, его собственный железнодорожный вагон назывался «Патриот») по поводу запланированного им расхищения нефтяных запасов военно-морского флота.

    Ведя тайные переговоры с Догени, Фолл одновременно договаривался о подобной же подпольной сделке и с главой «Синклер ойл компани» Гарри Ф. Синклером.

    Утром 31 декабря 1921 г. Синклер и его поверенный полковник Дж. В. Зевели, в честь которого Синклер назвал свою знаменитую скаковую лошадь «Зев», прибыли в собственном вагоне Синклера из Нью-Йорка в Три Риверс, штат Нью-Мексико, чтобы увидеться с Фоллом, который проводил рождественские каникулы в своем поместье неподалеку от этой станции. Это был необычный визит. «Я приехал в Три Риверс, — заявил потом сам Синклер, — чтобы обсудить с министром внутренних дел Фоллом вопрос о сдаче в аренду Типот Доум».

    После еще нескольких тайных встреч между Синклером, Зевели и Фоллом, состоявшихся в Вашингтоне и Нью-Йорке, в вашингтонской конторе полковника Зевели был тайком составлен договор о передаче нефтяного месторождения Типот Доум в аренду Синклеру. 7 апреля этот договор был подписан Фоллом и Синклером.

    Месяц спустя Синклер отправился в Вашингтон и там без свидетелей в собственном вагоне вручил зятю Фолла М. Т. Эверхарту 198 тыс. долларов облигациями Займа свободы. В том же месяце Эверхарт выехал в Нью-Йорк и там в кабинете Синклера получил для передачи своему тестю еще 35 тыс. долларов облигациями и 36 тыс. долларов наличными. Осенью Синклер снова посетил поместье Фолла и там вручил ему еще 10 тыс. долларов наличными, а в январе 1923 г. в своем номере в вашингтонском отеле «Вардман Парк» подарил министру внутренних дел еще 25 тыс. долларов.

    Всего Фолл и его зять получили от Гарри Синклера 223 тыс. долларов облигациями Займа свободы и 71 тыс. долларов наличными.

    И с точки зрения Синклера это было не так уж много. Выступая в январе 1923 г. на заседании сенатской комиссии по вопросам промышленности, Синклер заявил: «Я считаю, что стоимость имущества компании «Маммос» в настоящее время — это только мое предположениепревышает 100 миллионов долларов».

    Синклер имел в виду «Маммос ойл компани», которую он создал специально для экслоатации нефтяного месторождения Типот Доум.

    Хотя договоры на аренду нефтяных месторождений Типот Доум и Элк Хиллс были заключены на выгодных условиях, они не преминули вызвать серьезные подозрения у некоторых; морских офицеров и членов конгресса.

    В сенате Роберт М. Лафоллет провел резолюцию, поручавшую сенатской комиссии по контролю над государственными землями провести расследование по вопросу о сдаче в аренду нефтяных резервов военно-морского флота в Типот Доум и Элк Хиллс.

    В то же время другие нефтепромышленники решительно запротествовали против того, что арендный договор был заключен без торгов, в которых они могли бы участвовать. Все громче становились требования, чтобы Фолл подал в отставку.

    Но Фолл упорно цеплялся за свое место до той минуты, пока не завершил последнюю из своих тайных сделок с Синклером и Догени. Наконец, 4 марта 1923 г. он вручил президенту Гардингу заявление об отставке.

    Неохотно приняв его отставку, Гардинг заявил, что он предлагал Фоллу должность члена верховного суда США, но тот, устав от треволнений, связанных со служением народу, и желая возвратиться к частной жизни, с благодарностью отклонил это предложение.

    «Я, кажется, могу считать себя великомучеником, — публично заявил Фолл, имея при этом в виду первых христиан, которые встречали гимнами смерть на арене цирка от рук гладиаторов, — и признаюсь, я испытываю приятное удовлетворение при мысли о приближении моей политической смерти».

    Перед отъездом из Вашингтона Фолл приобрел роскошную мебель для своего кабинета в министерстве внутренних дел и отправил ее в свое поместье в Три Риверс, штат Нью-Мексико. Эта мебель оценивалась в 3 тыс. долларов. Фолл уплатил за нее 231 доллар 35 центов.

    Проживая в своем поместье, Фолл получил из Вашингтона следующее письмо:

    «Мой дорогой Фолл!

    Пишу Вам только для того, чтобы выразить свою признательность за все то хорошее, что Вы сделали для меня за два года своего пребывания в составе правительства. Мне известно, что подавляющее большинство нашего народа глубоко сожалеет о Вашем уходе из министерства внутренних дел. На моей памяти это министерство никогда не имело такого инициативного и законопослушного руководителя, как Вы.

    Я надеюсь, что наступит время, когда Ваши личные дела позволят Вам вновь вернуться к общественной жизни, потому что людей, которые в состоянии выносить ее удары и огорчения, очень мало, и они должны нести свое бремя».

    Это письмо было подписано: «Преданный Вам Герберт Гувер».

    3. Г-н Смит отправляется в Вашингтон

    «Раньше я не дал бы и тридцати центов за должность министра юстиции, — сказал Гарри М. Догерти через год после своего вступления на этот пост, — но теперь я не отказался бы от нее и за миллион долларов».

    В период пребывания Догерти на посту министра юстиции его министерство проводило в числе прочих следующие доходные операции:

    • прекращение различных дел, возбужденных в федеральных судах против крупных компаний, и отказ от преследования их за мошенничества, совершенные в годы войны, и за нарушения антитрестовских законов;

    • торговля помилованиями и решениями о досрочном освобождении лиц, приговоренных федеральными судами к тюремному заключению;

    • изъятие спиртных напитков со складов, опечатанных за неуплату налогов, и продажа этих напитков;

    • торговля должностями федеральных судей и окружных прокуроров;

    • распродажа различного имущества, конфискованного властями за нарушение федеральных законов. «Мы в бирюльки не играли, — заявил как-то агент министерства юстиции Гастон Б. Минс. — Урожай созрел, и мы знали, что убирать его — наше дело».

    При Гардинге в правительственном аппарате не было более беспринципного и ловкого авантюриста, чем Гастон Б. Минс — массивный детина с Юга, весом в 200 фунтов, с нависшим лбом, редеющими волосами и маленькими глазками на бледном одутловатом лице. Минс был когда-то агентом германской разведки и работал под начальством германского военного атташе, капитана Карла Бой-Эд, возглавлявшего шпионскую сеть в США. Время от времени он выполнял также шпионские задания мексиканского, японского и английского правительств. Несколько лет он прослужил в сыскном агентстве Уильяма Дж. Бернса в качестве тайного агента. Когда министр юстиции Догерти назначил Бернса директором Бюро расследований министерства юстиции, последний привез Минса с собой в Вашингтон. По мнению Бернса, Минс был «лучшим следователем по делам, связанным с коммерческими операциями».

    В круг разнообразных обязанностей Минса как агента Бюро расследований входило: получение взяток с людей, продававших из-под полы спиртные напитки, продажа конфискованных напитков, посредничество в тайных сделках между министерством юстиции и преступным миром и слежка за членами конгресса, которые требовали расследования деятельности министра юстиции Догерти.

    Как показывал потом Минс следственной комиссии сената, он лично собирал сотни тысяч долларов за выдачу разрешений на торговлю спиртными напитками и за «охрану» различных гангстерских предприятий от вмешательства федеральных властей.

    В своей книге «Странная смерть президента Гардинга» Минс описывает, как он собирал эту «дань»:

    «Крупные спекулянты, которые вели незаконную торговлю спиртными напитками в Нью-Йорке, стремились купить себе покровительство федеральных властей… В преступном мире стало известно, что за это покровительство они могут платить мне. Я жил тогда в отеле «Вандербилт».

    Мы действовали очень просто. В то время у нас было 25 агентов — все «свои люди» в преступном мире. Каждый из них должен был регулярно сообщать нам, сколько зарабатывает тот или иной торговец спиртными напитками. На основании докладов этих агентов мое начальство устанавливало, сколько каждый из них должен платить за покровительство. Затем это доводилось до сведения торговцев…

    Мы не хотели, чтобы торговцы спиртными напитками вручали эти деньги какому-нибудь определенному лицу. Я снимал еще одну комнату в том же отеле, только на другом этаже, скажем, № 518. В списке жильцов эта комната числилась за другим лицом. Таким же порядком я снимал и соседний № 517.

    В комнате № 518 я ставил вместительную круглую стеклянную вазу, вроде большого аквариума для золотых рыбок.

    В двери, которая вела в соседний номер, мы проделали щелку, через которую можно было подглядывать, что там делается. Ваза устанавливалась в комнате № 518 на столе так, что сразу бросалась в глаза всякому входящему».

    «Покупатели покровительства» приглашались в тот номер, где стояла ваза.

    «Они входили в комнату № 518, но там никого не оказывалось; тут они замечали вазу, в которой всегда лежали ассигнации. Через щелку в двери я мог все время наблюдать из комнаты № 517. Посетителям предлагалось приносить деньги купюрами не меньше чем в 500 долларов. Вошедший клал в вазу определенное число бумажек в 500 или 1000 долларов. Я следил за ним для того, чтобы удостовериться в том, что он положил деньги в вазу и что он ничего оттуда не вынул. Как только он выходил из комнаты, я в мгновение ока открывал дверь из соседней комнаты, запирал дверь в коридор и проверял деньги. За все это время никто меня не обсчитал! Затем я оставлял в вазе, скажем, 10 тыс. долларов, снова отпирал дверь в коридор и ждал следующего посетителя…

    Подпольные торговцы спиртными напитками в таких делах действуют напрямик. Видя в вазе деньги, они проникались уверенностью, что и другие тоже платят за покровительство властей…»

    Минс далее рассказывает:

    «Мы охватили… таким способом, кроме города и штата Нью-Йорк, также и штаты Массачусетс, Коннектикут, Род-Айленд, Нью-Джерси и Восточную Пенсильванию.

    Я бы сказал, что каждая поездка приносила нам, по самым скромным подсчетам, четверть миллиона долларов.

    Всего же через вазу и через мои руки прошло не менее 7 млн. долларов».[33]

    По словам Минса, он передавал их личному секретарю и доверенному лицу Догерти — Джесси Смиту.

    Джесси Смит отнюдь не был создан для работы, которую ему пришлось выполнять при министре юстиции. Этот пожилой несколько женоподобный толстяк раньше содержал галантерейную лавку в небольшом городке Вашингтон Корт Хауз в штате Огайо и больше всего на свете любил толковать о качествах различных тканей. Близкий друг и почитатель Догерти, он с радостью принял приглашение приехать в Вашингтон, чтобы «помогать» Догерти в государственных делах. Вначале Смит был ошеломлен непривычной атмосферой в столице и своим общением с самыми знаменитыми людьми страны, но вскоре сделался частым гостем в Белом доме; он старался почаще фотографироваться рядом с президентом Гардингом, а иногда отправлялся с г-жой Гардинг по магазинам, с большим знанием дела помогая ей выбирать шляпы, платья и шали.

    Не занимая никакого официального поста, Смит, тем не менее, сидел за столом прямо у входа в кабинет министра юстиции. Вскоре в Вашингтоне стало известно, что всякий желающий снискать расположение Догерти должен сначала «подъехать к Джессу».[34]

    Вскоре после того, как Смит приехал в Вашингтон, у него завелись крупные деньги. «Всем нам живется сейчас куда лучше, чем раньше», — весело говорил он своей бывшей жене, Рокси Стинсон. Они поженились в 1908 г. и, хотя их совместная жизнь продолжалась менее двух лет и закончилась разводом, они сохранили теплые, дружеские отношения.

    Из столицы Смит часто посылал Рокси Стинсон в Вашингтон Корт Хауз крупные суммы наличными деньгами. Иногда эти деньги предназначались для нее лично, а иногда он поручал ей покупать те или иные акции через маклерскую фирму, где Смит открыл для нее счет на чужое имя. Смит и сам имел несколько таких подставных счетов у различных маклеров и проводил большую часть своего времени в министерстве юстиции у личного телефона министра, связываясь с маклерами и поручая им покупать или продавать акции крупных компаний.

    Вскоре этот бывший владелец галантерейной лавки уже рассуждал о крупных финансовых проблемах с небрежным видом опытного банкира. «За последние дни, — сообщил он Рокси Стинсон в одно из своих посещений Вашингтон Корт Хауза, — пять человек заработали 33 миллиона долларов».

    «А вы с Гарри тоже участвовали в этом?» — спросила она.

    «Нет, — ответил он горестно. — Вот почему нам и досадно. Да вдобавок еще это были наши друзья».

    Но он в это время уже занимался другими грандиозными планами.

    Не последнее место среди них занимал проект, связанный с медным концерном «Америкэн металс компани», находившимся под контролем международного капитала.

    Во время войны значительная доля акций «Америкэн металс» была конфискована Управлением по охране секвестрированной иностранной собственности в США, как принадлежащая Германии, и продана правительством с аукциона за 7 млн. долларов. Осенью 1921 г. некий Ричард Мертон посетил это управление, отрекомендовался представителем некой «швейцарской компании» и заявил, что его фирма является законным владельцем акций, проданных с аукциона, и, следовательно, американское правительство должно ей 7 млн. долларов. Претензии «швейцарского представителя» были втихомолку признаны обоснованными, и по требованию Мертона 7 млн. долларов были переданы «Сосиете сюисс пур валер де мето» — германской фирме, скрывавшейся под швейцарской вывеской.

    В этой операции Мертону помогал ряд лиц, и все они были щедро вознаграждены. Член национального комитета республиканской партии Джон Т. Кинг из штага Коннектикут, служивший главным посредником при переговорах, получил в подарок от Мертона 391 тыс. долларов облигациями Займа свободы и чек на 50 тыс. долларов. Из этой суммы 50 тыс. долларов было уплачено за «услуги» начальнику Управления по охране секвестрированной иностранной собственности в США Томасу У. Миллеру. А в знак благодарности за организацию некоторых «знакомств» в правительственных кругах и за всякую прочую помощь 224 тыс. долларов было передано личному помощнику министра юстиции Дотерта — Джесси Смиту.

    Однако игра становилась для Смита слишком крупной. Чем больше он втягивался в грандиозные финансово-политические махинации вашингтонских деятелей, тем больше они его тревожили. «Я не создан для этого, — писал он Рокси Стинсон. — Эти интриги сведут меня с ума. Эх, если бы я мог просто уехать домой! Но теперь я уже увяз в этих делах и должен помогать Гарри…»

    Весной 1923 г. у Смита появились новые основания для беспокойства. Всплыли на свет некоторые подробности хищений, которыми занимался полковник Форбс в Управлении помощи ветеранам. Сенатская комиссия по контролю над государственными землями занималась расследованием дел о сдаче в аренду Типот Доум и Элк Хиллс; министр внутренних дел Фолл только что вышел в отставку. Долго ли, спрашивал себя Смит, кому-нибудь обнаружить, что творится в министерстве юстиции?

    Когда Смит посетил Вашингтон Корт Хауз (штат Огайо) в апреле этого года, он уже боялся всего. В разговоре с Рокси Стинсон он сказал, что знает «слишком много» и больше никому не доверяет. Даже те, с кем он был так тесно связан, — даже его старый друг Догерти — стали относиться к нему с подозрением, считают его ненадежным человеком, который может их выдать. А эти люди, говорил он, не остановятся ни перед чем…

    Когда Смит со своей бывшей женой поехали на вечеринку в Колумбус (штат Огайо), он настоял на том, чтобы вернуться в Вашингтон Корт Хауз до наступления темноты.

    «Поедем домой засветло», — сказал он. На обратном пути он передал ей в поезде свой портфель, битком набитый бумагами. «Неси его, — сказал он, — я не хочу его нести».

    По пути в такси с вокзала Вашингтон Корт Хауза Смит все время нервно поглядывал в заднее окно, пока, наконец, Рокси Стинсон не сказала ему: «Ну, перестань же».

    «Ладно», — ответил Смит, принужденно улыбаясь.

    Некоторое время они ехали молча. Потом Смит заговорил: «Они со мной разделаются, они меня прикончат».

    «Да нет же!»

    «Они мне намекнули на это».

    «Да перестань же, — ответила она, — все будет в порядке, все будет в порядке».

    «Ты бы уничтожила некоторые письма и документы».

    Рокси Стинсон взяла его за руки: «Расскажи мне все, Джесси, ведь я и так уже знаю много!»

    «Нет, нет, ты просто разгони мою тоску, подбодри меня».

    Уезжая из Вашингтон Корт Хауза в Вашингтон, Смит уговаривал Рокси Стинсон не выходить без спутников после наступления темноты и никогда не ездить одной в машине.

    «Он был перепуган, — говорила она впоследствии, — он был перепуган».

    Так прошла последняя встреча Рокси Стинсон с Джесси Смитом.

    На рассвете 30 мая 1923 г. Джесси Смит был найден мертвым в номере, который он занимал вместе с министром юстиции Догерти в вашингтонском отеле «Вардман Парк». Он лежал на полу с простреленной головой, в руке у него был револьвер.

    Заключение следователя было — самоубийство. Глава Бюро расследований Уильям Бернс взял на себя заботу о трупе.

    Перед погребением вскрытие тела не производилось.

    Когда труп Смита был обнаружен в номере отеля, министра юстиции Догерти там не было. Он провел эту ночь в Белом доме.

    «Этот поступок, — заявил Догерти по поводу смерти Своего старого друга, — можно объяснить только полной потерей душевного равновесия». У Смита, добавил он, был диабет в очень тяжелой форме. «Эта коварная болезнь очень отражается на рассудке… Она уже привела многих людей к самоубийству. Она подорвала волю Джесси Смита. Я всегда буду помнить своего друга, каким он был до болезни — добрым, предупредительным, верным, благородным человеком».

    Всем бросилось в глаза, что на похороны Джесси Смита министр юстиции не явился.

    4. Внезапная смерть

    Из числа людей, связанных с правительством Гардинга и находившихся на виду, не один Смит не выдержал тяжести тайных преступлений и страха разоблачения и умер при странных или загадочных обстоятельствах. Были и другие, в том числе и сам президент Гардинг.

    В начале 1923 г. в характере и внешности Гардинга произошли разительные изменения. Он уже не был похож на красивого, любезного человека, который в марте 1921 г. принес присягу как новый президент. Он потрясающе постарел и осунулся; на его изрезанном морщинами, изможденном лице был написан страх. Когда он выступал с речами, его черты иногда искажались уродливой гримасой, — это он силился улыбнуться. Он не мог сдержать дрожь в руках. Его мучила бессонница, и под глазами у него образовались большие темные мешки. Казалось, что он боится всего окружающего.

    Различные сенатские комиссии неумолимо продолжали свои расследования и должны были вот-вот разоблачить всю скандальную деятельность членов правительства. Время от времени Гардинг спрашивал у немногих журналистов, которым он еще доверял, что должен делать президент, «которого предали друзья»…

    В июне 1923 г. Гардинг отправился из Вашингтона в своем личном вагоне «Сюперб» на Западное побережье США и на Аляску. Но этому путешествию суждено было внезапно оборваться.

    В последних числах июля, когда Гардинг возвращался на пароходе с Аляски, у него появились, как сообщалось вначале, симптомы острого отравления. По прибытии в Сан-Франциско его уложили в постель в отеле «Палас», причем на этот pas был поставлен иной диагнозвоспаление легких. Через несколько дней врачи объявили, что Гардинг «спокойно отдыхает» и находится на пути к полному выздоровлению.

    Вечером 2 августа вся страна была поражена неожиданной вестью о кончине президента. «Смерть, — говорилось в официальном бюллетене, подписанном врачами Гардинга, — последовала, по видимому, от какого-то поражения мозговой деятельности, вероятно в результате кровоизлияния в мозг».

    Рано утром 3 августа при неровном свете керосиновой лампы в гостиной своего деревенского дома в Плимут Нот, штат Вермонт, Кальвин Кулидж принес присягу в присутствии своего престарелого отца, мирового судьи, и стал президентом Соединенных Штатов.

    Болезнь и смерть президента Гардинга были окружены рядом странных обстоятельств.

    Отравление, которое по первоначальной версии послужило причиной его болезни, объясняли тем, что на пути из Аляски президент поел на пароходе крабов. Однако в списке продуктов, хранившихся в кладовой пароходной кухни, крабов не значилось. Кроме того, никто из свиты президента не пострадал от отравления.

    В течение первых часов после смерти президента корреспондентам официально сообщалось, что никто из врачей при смерти Гардинга не присутствовал и что при нем была в это время только его жена. Это сообщение в дальнейшем было изменено: теперь уже говорилось, что в момент смерти в спальне Гардинга находился его главный врач, бригадный генерал Чарльз Сойер. Через три дня после смерти Гардинга «Нью-Йорк таймс» писала:

    «Существует несколько версий относительно обстоятельств, при которых умер президент Гардинг… Некоторые лица, находившиеся в это время поблизости, говорили, что г-жа Гардинг бросилась к дверям спальни, призывая врачей на помощь… Люди со взвинченными нервами, потрясенные этой трагедией, не в состоянии толком рассказать, как все это произошло… В официальном бюллетене была допущена ошибка…»

    Некоторые врачи из числа лечивших президента требовали вскрытия. Однако по настоянию г-жи Гардинг его похоронили без вскрытия.[35]

    5. Миллионеры перед судом

    «Если бы я мог написать на его памятнике одну фразу, — сказал епископ Уильям Мэннинг в проповеди, произнесенной в соборе св. Иоанна в Нью-Йорке через несколько дней после смерти президента Гардинга, — я написал бы: «Он учил нас великой любви к ближнему». Это — величайший урок, который кто-либо может нам преподать. Да ниспосылает господь всегда нашей стране таких же преданных, мудрых и благородных правителей, каким был тот, кого мы ныне оплакиваем».

    Но вскоре после того, как тело Гардинга было опущено в могилу, страна начала узнавать, что творилось за кулисами в дни его правления.

    23 октября 1923 г. в одном из залов здания сената США сенатская комиссия по контролю над государственными землями начала публичное расследование дела о сдаче правительством в аренду нефтяных резервов военно-морского флота в Типот Доум и Элк Хиллс.

    Первым давал показания сам бывший министр Фолл. Он держался надменно и даже угрожающе. Произнося длинные и запутанные речи, он возмущенно отвергал обвинения в сколько-нибудь неблаговидных поступках во время его пребывания на министерском посту. Сдавая в аренду нефтяные месторождения, говорил Фолл, он руководствовался, как и во всех случаях, самыми возвышенными патриотическими соображениями.

    Показания Фолла подтвердил Гарри Синклер, который категорически заявил, что в результате деловых отношений, которые он имел с министром внутренних дел, последний не получил «никаких прямых, или косвенных, или каких-нибудь иных выгод или доходов». Эдуард Л. Догени заявил комиссии дрожащим от волнения голосом, что он возмущен до глубины души позорными обвинениями, взведенными на его старого друга Альберта Фолла. «Я прошу занести в протокол, — сказал Догени, — что я этим возмущен, да, что я чувствую себя оскорбленным этими обвинениями».

    Но в течение последующих недель перед комиссией проходили десятки геологов, морских офицеров, специалистов по нефти, правительственных чиновников и других свидетелей; разоблачение следовало за разоблачением, и клубок преступных махинаций, подкупов и мошенничеств медленно, но неумолимо распутывался.

    К началу 1924 г. верхушка нефтепромышленников США ощутила серьезную тревогу. Распространился слух о том, что сенатская комиссия намерена привлечь к судебной ответственности ряд крупнейших деятелей нефтяной промышленнности. Нефтяные магнаты стали поспешно покидать США, 16 января на борту парохода «Париж» отправился во Францию Гарри Синклер, из осторожности не вписав своей фамилии в список пассажиров. В феврале президент «Прэри ойл энд гэс компани» Джемс О'Нийл и президент «Мидуэст рифаининг компани» Генри Блэкмер вышли в отставку и также уехали в Европу. Председатель правления «Стандард ойл оф Индиана» полковник Роберт Стюарт спешно выехал в Мексику и оттуда в Южную Америку. Глава фиктивной «Континентал трейдинг компани» X. С. Ослер отправился в Африку «охотиться на львов».[36]

    По возвращении в Соединенные Штаты летом того же года Гарри Синклер был снова вызван в сенатскую комиссию. На этот раз он вообще отказался отвечать на вопросы на том юридическом основании, что его ответы могут быть использованы как обвинительный материал против него же самого. Федеральное Большое жюри предъявило ему обвинение в неуважении к сенату.

    30 июня 1924 г. специальное федеральное Большое жюри предъявило Альберту Фоллу, Гарри Синклеру, Эдуарду Догени и Эдуарду Догени младшему обвинение в преступном сговоре и взяточничестве.

    За этим последовали долгие месяцы судебной волокиты. Целая армия дорогих адвокатов, нанятых нефтяными королями, цеплялась за всякий возможный повод, Чтобы затормозить и сорвать отправление правосудия.

    Только в марте 1927 г. Синклер предстал перед судом по обвинению в неуважении к сенату, был признан виновным и приговорен к трехмесячному тюремному заключению и уплате 1000 долларов штрафа.

    Осенью 1927 г. Фолл и Синклер судились по обвинению в преступном сговоре с целью обмана правительства. В первый же день суда обвинение установило, что присяжные заседатели и свидетели подвергались угрозам и запугиванию со стороны сотрудников сыскного агентства Уильяма Бернс а и что агентству платил за это Синклер. Выяснилось также, что делались попытки подкупить ряд присяжных заседателей. Судья объявил состав суда неправомочным.

    Синклер, бывший глава Бюро расследований Уильям Бернс и несколько их соучастников были затем привлечены к судебной ответственности за попытку «подкупить, запугать и оказать давление» на присяжных. Суд признал их виновными и приговорил Синклера к 6 месяцам, а Бернса к 15 дням лишения свободы. Кассационным судом Бернс был оправдан, а Синклер отбывал наказание по совокупности за неуважение к сенату (3 месяца) и за запугивание и оказание давления на присяжных (6 месяцев).

    Затем Фолл и Синклер вторично предстали перед судом по обвинению в преступном сговоре с целью обмана правительства, но оба были оправданы.

    В октябре 1929 г. Фоллу было предъявлено обвинение в получении взятки от Эдуарда Л. Догени. Бывший министр внутренних дел был признан виновным, приговорен к штрафу в 100 000 долларов и к тюремному заключению на один год.

    Через пять месяцев после этого Догени был привлечен к ответственности за то, что дал Фоллу взятку, но был оправдан.

    «Нам уж следовало бы принять закон, — горько иронизировал по этому поводу сенатор Джордж Норрис из штата Небраска, — по которому человека, имеющего 100 млн. долларов, нельзя привлекать к суду за преступления. Тогда мы по крайней мере действовали бы последовательно».

    Помимо аферы Синклера, Догени и Фолла, правительство Гардинга было замешано и в других грязных делах, которые вскрылись после смерти самого Гардинга.

    Весной 1924 г. специальная комиссия сената приступила к публичному расследованию деятельности министра юстиции Гарри М. Догерти.

    Испугавшись, что это может подорвать позиции республиканской партии на президентских выборах, предстоявших осенью того же года, лидеры республиканцев решили, что Догерти должен немедленно уйти в отставку. Догерти гневно отказался подчиниться этому требованию. Он назвал сенатское расследование делом рук «коммунистических агентов и их ставленников».

    Только когда президент Кулидж письменно предложил Догерти подать в отставку, тот неохотно подчинился…

    Одним из первых свидетелей, дававших показания специальной комиссии сената, была бывшая жена Джесси Смита, Рокси Стинсон. Она не только пересказала комиссии все, что ей говорил Смит о преступных махинациях в министерстве юстиции, но и рассказала, что ей неоднократно угрожали, пытаясь не допустить ее выступления в качестве свидетеля. «Я не Джесси Смит, — заявила она, — и уж я-то не подставлю свою голову под пулю».[37]

    Среди свидетелей, выступивших перед сенатской комиссией, был также и Гастон Б. Минс. Не упуская ни малейшей детали и не скрывая некоторой гордости, Минс расписывал свои преступные похождения на посту агента Бюро расследований. В своих разоблачениях Минс, между прочим, показал, что, стремясь предотвратить расследование сенатом операции с Типот Доум и ряда других деяний, сотрудники министерства юстиции установили тайную слежку за некоторыми сенаторами.

    «Вы следили и за сенатором Лафоллетом?» — спросил сенатор Уилер.

    «Да», — ответил Минс.

    «И вы рылись в документах в его кабинете здесь, в Капитолии, не правда ли?»

    «Я приказал сделать это… Мне все равно — следить за бродягой или за кем-нибудь другим… Для меня человек — это номер. Я никогда не спрашиваю, кто он… Мы следили за тысячами людей. За епископами, за священниками».

    Председатель комиссии сенатор Смит Брукхарт перебил его. «Когда и по чьему приказу, если вам это известно, — спросил он, — была введена в Соединенных Штатах эта страшная система слежки?»

    «Я не знаю ни одного случая, когда на горизонте появился бы кандидат на какой-нибудь пост… и о нем не стали бы собирать сведения. Финансисты за это платят и получают сведения».

    «Вы хотите сказать, — спросил сенатор Брукхарт, — что финансовые тузы собирают сведения о каждом претенденте на какую-нибудь должность, чтобы: знать о нем что-нибудь такое, что позволит им держать его в руках, — вы это имеете в виду?»

    «Пожалуй, да, я бы сказал, что это так…»

    «И вот это… — продолжал сенатор Брукхарт, — и есть та самая шайка, которую я назвал внепартийным блоком Уолл-стрита? Это они?»

    Минс утвердительно кивнул головой. «Я думаю, что лучше всех характеризовал ее президент Вильсон: «невидимое правительство».[38]

    Догерти наотрез отказался давать комиссии показания. Когда члены комиссии попытались ознакомиться с его текущими счетами в двух банках в Вашингтон Корт Хаузе, его брат, Мэл Догерти, возглавлявший оба эти банка, не дал разрешения на проверку бухгалтерских записей. Впоследствии стало известно, что все записи были уничтожены.

    Несмотря на многочисленные улики, подтверждавшие должностные преступления, совершенные Догерти в бытность его министром юстиции, его судили только за одно из многих преступных деяний, приписывавшихся ему в период его пребывания на высоком посту. В 1926 г. Догерти вместе с бывшим начальником Управления по охране секвестрированной собственности иностранцев полковником Томасом У. Миллером был привлечен к суду по обвинению в преступном сговоре с целью обмана правительства и в получении взяток в связи с урегулированием дела «Америкэн металс корпорейшн».

    Догерти снова отказался давать показания на том основании, что они могут быть использованы против него же. Полковник Миллер был признан виновным и приговорен к штрафу в размере 5 тыс. долларов и к тюремному заключению на полтора года. Присяжные заседатели объявили, что они не смогли прийти к заключению относительно виновности Догерти, и последний был оправдан.

    Гарри Догерти до самого конца уверял, что он является жертвой «коварного» международного заговора, центр которого находится в Кремле. «Я был первым государственным деятелем, — писал он в своих мемуарах, — которого красные разрушители Америки отдали на съедение волкам. Они хотели одержать победу надо мной, чтобы запугать всех моих преемников и установить в Американской республике царство террора».

    Но действительная опасность, угрожавшая Американской республике в 1920–1932 гг., не имела ничего общего с тем, о чем говорил бывший министр юстиции Догерти. Как писал Карл Шрифтгиссер в своей книге «Это было обычным явлением»:

    «…Фолл и Догерти, Форбс и Джесси Смит, как и все прочие гангстеры, подвизавшиеся в эту по-истине «невероятную эпоху», были по существу лишь предтечами еще более ужасного разложения, которое воцарилось в стране в последующие двенадцать гибельных лет. Историки не могут пройти мимо них, но их воровство, насилия и разгульная жизнь… были всего лишь следствием отречения от демократических принципов — самого тяжкого преступления перед народом, совершенного в те годы».


    Глава VI
    Золотой век

    Одно дело — совершать преступления против собственности и совсем другое дело — совершать их во имя собственности.

    Густав Майерс, «История крупнейших американских состояний»

    1. «Разве все мы не стали богачами?»

    С точки зрения политических и экономических воззрений между кандидатами двух главных партий на президентских выборах 1924 г, не было существенных разногласий.

    Демократическая партия выставила кандидатуру красивого и обходительного адвоката с Уолл-стрита Джона У. Дэвиса, бывшего заместителя министра юстиции Соединенных Штатов и некогда посла США в Великобритании. Английский король назвал его «одним из безупречнейших джентльменов, с которыми мне когда-либо приходилось встречаться». Слывший когда-то видным либералом, Дэвис в настоящее время состоит директором «Юнайтед Стейтс раббер компани», «Нэйшнл бэнк оф коммерс», железнодорожной компании «Санта Фе рейлрод» и ряда других подобных компаний. Сам он говорит о себе следующее:

    «У меня прекрасная клиентура. Какой адвокат мне не позавидует? В списке моих клиентов значатся: «Дж. П. Морган энд компани», «Эри рейлрод», «Гэранти траст компани», «Стандард ойл компани» и другие виднейшие американские концерны. Это крупнейшие организации, и, поскольку они прибегают к моим услугам для честных целей, я с удовольствием на них работаю. Именно крупный капитал сделал нашу страну тем, что она есть. Мы — за крупный капитал…»

    Кандидат республиканской партии Кальвин Кулидж образно выразил ту же мысль более сжато: «Дело Америки, — сказал он, — бизнес».

    Хотя финансовые тузы, не скупясь, поддерживали обоих кандидатов, крупнейшие промышленники и финансисты склонялись к кандидатуре Кулиджа. Их настроение выразил Генри Форд: «С Кальвином Кулиджем страна находится в надежных руках. Зачем же менять что-нибудь?». Однако немало американцев относилось недоброжелательно к обоим этим кандидатам. Члены фермерско-рабочей партии и Конференция сторонников прогрессивной политики решительно разоблачали похожих друг на друга, как две капли воды, республиканскую и демократическую партии и растущее влияние гигантских трестов и монополий на правительство. Кандидатом этих кругов на пост президента был Роберт М. Лафоллет, по прозвищу «боевой Боб», — пожилой, всклокоченный, бесстрашный и даже с некоторым налетом донкихотства сенатор от штата Висконсин, без устали сражавшийся против растущей «узурпации прав большинства могущественным меньшинством».

    Мало кто из знатоков политики считал избрание Лафоллета возможным. Но его слова находили довольно широкую аудиторию, у него было достаточно много сторонников, чтобы руководящие круги обеих партий почувствовали серьезную тревогу, поэтому была развернута широкая и щедро финансируемая кампания лжи и клеветы, имевшая целью дискредитировать Лафоллета и кандидата в вице-президенты — сенатора Бертона К. Уилера из штата Монтана.[39]

    Как республиканцы, так и демократы обвиняли обоих сенаторов в том, что они являются «орудиями большевистских агентов» и что «Москва снабжает их золотом для ведения избирательной кампании». Газеты, поддерживавшие кандидатуру «молчаливого Кальвина», пестрели заголовками: «Я предпочитаю молчание и успех социализму и Советам».[40]

    Кулидж был молчалив, но за него говорили деньги. По позднейшим подсчетам, расходы республиканской партии на избирательную кампанию составили от 15 до 30 млн. долларов.

    Подавляющим большинством голосов мрачный, унылый кандидат республиканцев, столь же бедный мыслями, сколько и словами, снова возвратился на пост президента.

    Но гораздо удивительнее победы Кулиджа был успех сенатора Лафоллета. Несмотря на враждебную пропаганду, на плохую организацию и недостаточное финансирование предвыборной кампании, несмотря даже на то, что в ряде штатов его фамилия вообще не значилась в списке кандидатов, примерно один человек из шести, явившихся к избирательным урнам, голосовал за «боевого Боба», Всего Лафоллет собрал 4 822 000 голосов.

    Как ни внушительна была эта массовая демонстрация недовольства послевоенной политикой правительства, она не столкнула государственных деятелей и финансистов с гибельного пути, на который они ступили.

    «Я уверен, что Кулидж будет хорошим президентом. Я думаю, что он будет великим президентом…» — писал один из владельцев фирмы «Дж. П.Морган энд компани» Дуайт У. Морроу одному из своих друзей еще в 1920 г.

    В поведении Кулиджа на посту президента не было ничего, что могло бы уменьшить высокое уважение к нему Дуайта Морроу.

    Основной темой публичных выступлений президента Кулиджа была «Сила нравственного закона». «Нам не нужно дальнейшее развитие материального производства. — подчеркивал Кулидж, — нам нужно духовное совершенствование. Нам не нужно укреплять интеллектуальную мощь, нам нужно укрепить свою моральную мощь…»

    В то же время президент ПРОЯВЛЯЛ поистине мудрую гибкость в практическом применении своего нравственного закона, квалифицируя Типот Доум и другие скандальные аферы правительства Гардинга как «ошибочные действия».[41]

    Отношение президента Кулиджа к рабочему движению не изменилось с тех пор, как он был сенатором в штате Массачусетс и называл руководителей забастовок «социалистами и анархистами», не желающими, чтобы «кто-нибудь работал по найму». «Если у человека нет работы, — заявлял Кулидж, — он сам в этом виноват… Государство не обязано предоставлять работу всем и каждому».

    Поскольку в числе ближайших советников президента состояли Дуайт Морроу и другой компаньон Моргана — Томас Кокрэн, правительство Кулиджа усердно способствовало росту трестов и монополий. Как выразился назначенный членом федеральной комиссии по вопросам торговли Уильям Е. Хэмфрис:

    «Вместо того чтобы притеснять железнодорожные компании, комиссия по торговле между штатами стала их опорой…

    Вместо того чтобы ущемлять интересы крупного капитала, президент, не колеблясь, заявляет, что он намерен охранять интересы американских капиталистов всюду, где бы они ни действовали, не нарушая законов.

    Вместо того чтобы вносить в конгресс законопроекты о регулировании хозяйственной жизни, министр торговли (Герберт Гувер) действует заодно с крупнейшими торговыми объединениями и могущественными корпорациями».

    Выступая с речью в торговой палате штата Коннектикут, министр военно-морского флота Картис Уилбер с необычайной откровенностью охарактеризовал внешнюю политику правительства:

    «Американцы имеют торговый флот стоимостью в 3 млрд. долларов и водоизмещением в двадцать с лишним миллионов тонн. Он может обслуживать все нужды мировой торговли. Сумма займов, которые мы предоставили иностранным государствам (не считая правительственных займов), и стоимость нашего имущества за границей превышают 10 млрд, долларов. Если прибавить к этому стоимость нашего экспорта и импорта за год — около 10 млрд. долларов, — мы получим сумму, почти равную всему национальному богатству Соединенных Штатов в 1868 г., а если добавить сюда еще 8 млрд. долларов, которые нам задолжали иностранные правительства, мы получим общую сумму в 31 млрд. долларов, что почти равняется национальному богатству нашей страны в 1878 г…Вот эти-то громадные интересы и нужно иметь в виду, когда мы говорим о защите нашего флага… Мы воевали с Германией не потому, что она вторглась или угрожала вторгнуться в нашу страну, а потому, что она нанесла удар нашей торговле в Северном море… Чтобы отстоять Америку, мы должны быть готовы к защите ее интересов и флага в любом уголке земного шара…»

    В порядке охраны подобных «интересов» США сотни миллионов долларов в форме правительственных и частных займов пересекали Атлантический океан и попадали в сейфы германских промышленников и банкиров, которые тайно перевооружали рейх и субсидировали быстро растущую национал-социалистскую партию Гитлера. Американские автомобильные, электромашиностроительные, авиационные и другие заводы строились повсюду в Европе. Компания «Дженерал электрик» приобрела контрольный пакет акций германского электротехнического концерна АЭГ, который служил одним из основных источников доходов нацистской партии. Компания «Стандард ойл» заключила картельное соглашение с «И. Г. Фарбениндустри»; «Дженерал моторс» вела переговоры о приобретении контрольного пакета акций германской автомобильной компании «Адам Опель». Огромные суммы получила фашистская Италия, и крупные капиталы были вложены в страны белогвардейской диктатуры — Польшу, Венгрию, Болгарию, Финляндию и Румынию.

    Золотые щупальца Уолл-стрита опутали весь мир. К 1926 г., по красочному выражению журнала «Коммерс энд файнэнс», «жизнь всего нынешнего и будущих поколений почти во всех странах Европы, кроме России, была заложена Соединенным Штатам».[42]

    По мнению многих американских государственных деятелей и руководителей делового мира, начиналась эра мирового господства США. Отражая эту точку зрения, Ладуэлл Денни, автор многочисленных передовых статей в газетах объединения Скриппс-Говард, писал в своей книге «Америка покоряет Британию»:

    «Теперь победительницей чувствует себя Америка. Наступил ее час. Свойственная юности, сметающая все на своем пути воля к победе рождает энергию и отвагу и ведет Америку вперед. Сознание «исторической миссии» Америки заражает всех энтузиазмом…

    Полным ходом идет американизация Европы и самых отдаленных уголков земного шара. Когда-то мы были колонией Англии. Теперь Англия, прежде чем сойти в могилу, станет нашей колонией, пусть не официально, но фактически. Машины дали Англии власть над миром. Теперь более совершенные машины дают эту власть Америке.

    Как может Англия противостоять Америке? Как может противостоять ей весь мир?»

    Страна переживала невиданный экономический подъем. С заводских конвейеров текли потоком радиоприемники, электрооборудование, автомобили, одежда, мебель, парфюмерия, рефрижераторы и прочее добро. Всюду вырастали, как грибы, новые фабричные и конторские здания. Славословиям в честь «кулиджевского процветания» не было конца.

    Разумеется, не каждый был в состоянии купить то, что ему хотелось, но покупали почти все. Покупали в кредит, в рассрочку, «на льготных условиях». В 1926 г. в Америке было продано товаров на 40 млрд. долларов; одну шестую часть этой суммы составила продажа в рассрочку.

    Страна поклонялась Маммоне, и в ней царили нравы биржи. «Американский народ, — писал сенатор Джордж Норрис в своей автобиографической книге «Воинствующий либерал», — был поставлен на колени и вынужден молиться иконе частного предпринимательства». Таких людей, как Меллон, Гувер, Рокфеллер, Дауэс и Морган, чтили как оракулов, мудрецов, ученых, дерзновенных мечтателей, творцов великих подвигов и государственных мужей — все в одном лице. Бизнесмен стал, по выражению Стюарта Чейза, «господином нашей судьбы».

    В Нью-Йорке появилась афиша, гласившая: «Ходите в церковь. Христианская молитва прибавит вам деловых качеств». Страховая компания «Метрополитэн» выпустила рекламную брошюру под названием «Моисей умел убеждать людей»; вождь древних евреев изображен в ней, как «один из величайших в жизни человечества коммивояжеров и агентов по продаже недвижимости». Одной из популярнейших книг стала повесть Брюса Бартона «Человек, которого никто не знает». В ней рассказывалось, как Иисус Христос «…отобрал двенадцать заурядных бизнесменов и создал организацию, которая покорила весь мир… Создание этой организации было невиданным дотоле примером успеха, выпадающего на долю организатора. Иисус был основателем современного бизнеса».

    Казалось, что росту прибылей нет предела; курсы акций взлетели на небывалую высоту; наступил, повидимому, золотой век капитализма.

    «Огромные богатства, создаваемые нашими фабриками и заводами и сбереженные нашим экономным хозяйничанием, — гордо декламировал президент Кулидж, — распределялись между широчайшими кругами нашего народа и текли непрерывным потоком за пределы нашей страны, творя благодеяния и содействуя росту производства во всем мире».

    В статье, опубликованной в журнале «Кольерс», известный журналист и апологет Форда Самюэль Кроутер восторженно писал:

    «Беден только тот, кто хочет быть бедным или пострадал от несчастного случая или болезни, да и таких у нас имеется ничтожное количество.

    За исключением лишь немногих групп населения, весь наш народ процветает, и его покупательная способность достигла невообразимого уровня.

    Наш жизненный уровень очень высок, но он не ведет к расточительности…

    Те, кто жалуется на тяжелую жизнь, просто не умеют приспособиться к новому порядку вещей в торговле, промышленности и сельском хозяйстве.

    У нас совершенно не существует того, что мы обычно называли радикализмом.

    Ничто не может погубить нас, кроме из рук вон плохого руководства государством или промышленностью».

    Статья Сэмюэля Кроутера была озаглавлена: «Разве все мы не стали богачами?».[43]

    В 1929 г. весь государственный бюджет составлял 4,5 млрд. долларов. В том же году, по данным председателя Американской ассоциации адвокатов и бывшего помощника министра юстиции Уэйда X. Эллиса, убытки, причиненные стране преступниками, достигли 13 млрд. долларов.

    Преступность стала в Америке ведущей отраслью промышленности.

    В статье «Наша крупнейшая отрасль промышленности — преступность», опубликованной в «Норт Америкэн ревью», бывший начальник нью-йоркской полиции Ричард И. Энрайт писал:

    «Истина, от которой никуда не уйдешь, заключается в том, что самой тревожной особенностью нашего общественного строя, самой серьезной проблемой, которая стоит перед Америкой, является преступность; из общего числа людей, совершающих преступления за один год, 400 тыс. попадает в тюрьмы, а около миллиона остается на свободе». В одном только 1928 г. преступниками было убито около 12 тыс. американцев, что составляет 10 % всех людских потерь, понесенных нашей страной во время первой мировой войны.

    За определенную плату можно было изувечить человека, организовать поджог, погром, убийство, и это дело было поставлено на широкую ногу. Журнал «Кольерс» отмечал в редакционной статье:

    «Услуги наемных убийц оплачивались по определенной таксе. В некоторых городах простое бросание бомбы обходилось всего в 50 долларов, тогда как хладнокровно организованное убийство с помощью пулемета могло стоить и 10 тыс. долларов». Начав с подпольной торговли спиртными напитками, с содержания игорных притонов, публичных домов и продажи наркотиков, аферисты проникли затем почти во все области хозяйственной жизни. По сообщению газеты «Нью-Йорк уорлд», в конце двадцатых годов в Нью-Йорке около 250 отраслей промышленности находились полностью или частично под контролем гангстеров, которые «взимали» с них от 200 млн. до 600 млн. долларов в год. «По-видимому… — пишет окружной прокурор Нью-Йорка Томас Крэйн, — они преследуют нас всю нашу жизнь — от колыбели до могилы, контролируют все — от снабжения детей молоком до похоронных бюро».

    «Мы — крупные капиталисты, только что не носим цилиндров», — заявил одному журналисту главарь чикагских гангстеров Дайон О'Бэньон, прославившийся своей любовью к цветам. Когда он был убит соперниками, его провожали в могилу тысячи людей, 25 грузовиков везли венки, а за гроб было заплачено 10 тыс. долларов.

    Сутенер Аль Капоне, приземистый малый с лицом, разукрашенным шрамами, стал неограниченным повелителем империи преступников, дававшей 100 млн. долларов дохода в год. Журнал «Лайф» впоследствии писал, что «он полностью или в значительной мере держал в своих руках муниципалитеты городов Чикаго, Цицеро, Бернхэм и Стикни в штате Иллинойс».

    «Таких людей, как Аль Капоне, Арнольд Ротштейн и Бэгс Моран, — писал журнал, — знает вся страна. Это «видные деятели» в том же смысле слова, что в Генри Форд или Чарльз Шваб».

    Аль Капоне, как и других «видных деятелей» США, весьма тревожил рост радикальных тенденций в общественной жизни. Однажды, сидя в своей ставке в чикагском отеле «Лексингтон», он торжественно заявил корреспонденту журнала «Либерти» Корнелиусу Ванд ербилту младшему:

    «Большевизм стучится к нам в дверь. Его нельзя впускать. Нам нужно организоваться на борьбу против него и держаться сплоченно и крепко. Мы должны охранять единство и безопасность Америки, спасать ее от пагубных влияний, оберегать рабочего от происков и пропаганды красных и поддерживать у него здравый образ мышления».

    Уолтер Липпман писал:

    «Народ знает, что его одолевают организованные преступники, орудующие в таких масштабах, которые приводят в ужас весь мир. Народ знает также, что если он не осилит это зло, то сам станет его жертвой».

    Липпман писал об «укоренившейся системе шантажа», осуществляемого «преступными подонками общества». Но в пору послевоенного процветания бичом Америки был гораздо глубже укоренившийся и еще более пагубный вид преступности.

    2. Прибыли преступников

    В начале апреля 1927 г. сын президента Перу Августа Легия, 21-летний Хуан Легия, негласно прибыл в Нью-Йорк с весьма секретным поручением.

    Хотя обычно приезды молодого Легия были праздником для репортеров, так как он прославился на весь мир своими дикими выходками и мастерской игрой в поло, на этот раз ни одна из нью-йоркских газет не упомянула о его визите. Сын диктатора Перу путешествовал инкогнито; были приняты все необходимые меры, чтобы избежать шума, который ему обычно сопутствовал.

    Хуан Легия явился для того, чтобы заключить с кучкой финансистов Уолл-стрита тайную сделку на много миллионов долларов.

    Устроившись в роскошном номере отеля «Рид Тауэрс», Легия тайно встретился с представителями банкирского дома «Дж. В. Зелигман энд компани». На этом совещании решался вопрос о размерах взятки, которую Легия должен был получить за «личные услуги», оказанные им при заключении договора о займе между синдикатом американских банков и правительством Перу.

    Легия договорился с представителями банка Зелигмана, что он получит основную долю комиссионных по займам для Перу, размещенным в Соединенных Штатах этим банком и связанными с ним фирмами. Банк «Зелигман энд компани» открыл у себя специальный счет Хуана Легия. По обоюдному уговору подробности этого «джентльменского соглашения» не подлежали огласке и нигде не были записаны.

    В течение последующих месяцев банк «Зелигман энд компани» зачислил на счет Легия «комиссионные» в сумме 415 тыс. долларов.

    Как заявил впоследствии Фредерик Дж. Лисман — глава фирмы «Лисман энд компани», входившей в синдикат, который предоставил Перу заем, — деньги, полученные Легия, вовсе не были «взяткой». Он получил их за «невмешательство». Представители банка Зелигмана в Перу сообщали, что молодой Легия обычно мешал своему отцу заключать договоры с теми американскими финансистами, которые не хотели позаботиться о его личных интересах.

    В проспектах и прочих рекламных материалах, с помощью которых банковский синдикат размещал облигации перуанского займа в США, разумеется, не говорилось ни слова о тайном соглашении с Хуаном Легия. Не упоминалось в них и о других важных обстоятельствах. Так, например, концерны Уолл-стрита умолчали о том, что правительство Легия переживает тяжелый финансовый кризис, что природные богатства Перу систематически расхищаются их американскими собственниками, что президент Легия поддерживает свою власть над разоренным населением республики с помощью тюрем, ссылок, политических убийств и жестоких карательных мер против всего народа.

    К концу 1928 г. банкиры Уолл-стрита продали американцам на 90 млн. долларов облигаций перуанского займа.

    Летом 1930 г. диктатура Легия была свергнута восставшим народом; бывший президент Легия и его сыновья были арестованы революционным трибуналом; курс перуанских облигаций на американской бирже упал с 91 доллара до 4 долларов.

    Но дирекцию банка «Зелигман энд компани» все это мало беспокоило. Валовая прибыль фирмы от продажи перуанских облигаций достигла 5475 тыс. долларов;

    В 1932 г. банкир Фредерик Дж. Лисман был вызван в финансовую комиссию сената. Когда речь зашла о подкупе Хуана Легия, сенатор Хайрам Джонсон задал ему вопрос: «Часто ли вам приходится сталкиваться с подобными явлениями в странах Латинской Америки?»

    «Да, я слышу о таких вещах довольно часто», — ответил Лисман. Затем он добавил: «Банкиры, конечно, не размещают заведомо ненадежных займов, но все-таки они добиваются заключения хороших, прибыльных сделок».

    В годы «процветания» крупнейшие американские банки заключили много таких «хороших, прибыльных сделок».

    С 1926 по 1930 г. «Чейз секьюритис корпорейшн» (дочерняя компания рокфеллеровского «Чейз нэйшнл банк») продала американцам на 20 млн. долларов акций кубинских «общественных сооружений» и на 40 млн. долларов облигаций кубинских займов. Большая часть вырученных от этого денег поступила непосредственно в карман президента Кубы Джерардо Мачадо. Этот убийца и деспот, начавший свою карьеру с краж скота, захватил власть в 1925 г. с помощью американских финансистов и промышленников, которые дали ему на это миллион долларов. Придя к власти, Мачадо разгромил профсоюзы, разделался при помощи наемных убийц со своими политическими противниками и установил жестокую военную диктатуру.

    Подобно фирме «Зелигман энд компани», «Чейз нэйшнл бэнк» обнаружил, что в Латинской Америке взятки в большом почете. Зять Мачадо, Хосо Эмилио Обрегон и Бланко, был назначен «одним из директоров» гаванского отделения этого банка с годовым окладом в 19 тыс. долларов и получил, кроме того, 500 тыс. долларов «комиссионных», когда облигации кубинского займа были выпущены в продажу. Один из руководителей «Чейз нэйшнл бэнк», Джемс Брюс, в письме к другому дельцу этого банка сообщал: «Как всем нам известно, с деловой точки зрения Обрегон — совершенно пустое место».

    Взявшись за размещение кубинских «ценных бумаг» в Соединенных Штатах, «Чейз нэйшнл бэнк» умалчивал о деспотическом характере правления Мачадо и об угрожающем состоянии экономики Кубы.

    В конце двадцатых годов, когда рост возмущения народных масс Кубы стал угрожать диктатуре Мачадо, представители государственного департамента и военного министерства США, поддерживавшие дружественные связи с «Чейз нэйшнл бэнк», по секрету уведомили кубинского тирана, что, если ему придется подавлять восстание, он может рассчитывать на вооруженную интервенцию США. В августе 1933 г., когда Мачадо был уже не в состоянии выплачивать жалование своим наемным убийцам и офицерам армии, а приход к власти Рузвельта исключил возможность вооруженной интервенции США, озлобленный народ Кубы восстал и сверг диктатора. Мачадо бежал из страны, и за его голову было назначено вознаграждение. Новое правительство Кубы отказалось платить по облигациям займа, которые «Чейз нэйшнл бэнк» разместил в США, заработав на этом примерно полтора миллиона долларов.

    За период с 1925 по 1929 г. фирма «Кун, Лэб и Кº» разместила на американском рынке облигаций чилийского займа на 90 млн. долларов. В тот период в Чили была у власти военная клика, но банкирам Уолл-стрита не хотелось писать в рекламных проспектах слова «военный совет». Они телеграфировали своему агенту в Чили: «Не будет ли правильнее писать «правительственный совет», что мы предпочитаем названию «военный совет»?»

    В конце концов решено было пойти на компромисс, и в проспектах чилийское правительство было названо «правящим советом». В 1933 г. платежи по облигациям чилийского займа были прекращены.

    В 1934 г. сенатская комиссия по вопросам банков и валютных бумаг следующим образом охарактеризовала в своем докладе деятельность американских банковских концернов, размещавших в США иностранные ценные бумаги.

    «Деятельность инвестиционных банков в области размещения иностранных ценных бумаг составляет одну из самых скандальных глав в истории американских инвестиционных банков. Продажа иностранных ценных бумаг сопровождалась такими злоупотреблениями и махинациями, которые нарушали самые элементарные принципы коммерческой этики».

    Хищническая деятельность американских банкиров в 20-х годах отнюдь не ограничивалась размещением иностранных ценных бумаг. Наибольшую прибыль им приносили сделки с американскими акциями и облигациями.

    Они выбрасывали на рынок по бешеным ценам огромные количества ничего не стоивших акций; уговаривали десятки тысяч американцев вкладывать свои сбережения в чисто спекулятивные сделки; искусственно вызывали колебания рыночных цен; проделывали различные махинации с акциями; распространяли ложные сведения об активах предприятий, в которых они были заинтересованы, и прибегали к бесчисленному множеству других неблаговидных приемов для того, чтобы грабить население с таким бесстыдством и в таких масштабах, по сравнению с которыми похождения знаменитых пиратов XIX века были детской забавой.

    Как показали дальнейшие разоблачения, сделанные сенатской комиссией по вопросам банков и валюты, типичными в этом смысле были жульнические операции «Нэйшнл сити бэнк» — второго по величине коммерческого банка в Америке. Для того чтобы обойти законы, ограничивающие спекулятивную деятельность коммерческих банков и запрещающие им совершать сделки с собственными акциями, «Нэйшнл сити бэнк» проводил свои операции через дочернюю фирму, носившую название «Нэйшнл сити компани». Эта фирма представляла собой просто огромную маклерскую контору, имевшую более 600 маклеров и занимавшуюся распространением всякого рода ценных бумаг.

    В числе прочих ценных бумаг «Нэйшнл сити компани» продала американцам 1 950 000 акций «Нэйшнл сити бэнк» на сумму свыше 600 млн. долларов. В сентябре биржевая цена акций «Нэйшнл сити бэнк» дошла до 579 долларов за акцию при номинальной ее стоимости в 70 долларов.

    Из сказочных прибылей, полученных «Нэйшнл сити бэнк», огромные суммы были втихомолку присвоены руководящим составом банка и дочерней компании в качестве премиальных. Это было проделано с помощью двух «административных фондов». За период с 1921 по 1929 г. общая сумма премий, выданных высшим должностным лицам из этих «административных фондов», составила 19 млн. долларов. Доля самого Чарльза Митчелла, бывшего до 1929 г. президентом «Нэйшнл сити бэнк», а затем ставшего председателем совета директоров, составила 6 950 539 долларов 83 цента.

    «Промышленность Соединенных Штатов работает вполне нормально, а положение в области кредита отнюдь нельзя считать критическим», — заявил Митчелл осенью 1929 г. Его личный доход в этом году превысил 4 млн. долларов. Кроме того, как он впоследствии показывал сенатской комиссии, в 1929 г. он уклонился от уплаты подоходного налога с помощью хитроумного маневра: он продал принадлежавшие ему крупные пакеты акций своей же жене.

    К числу видных банкиров, занимавшихся любопытными финансовыми операциями, принадлежал также председатель совета директоров «Чейз нэйшнл бэнк» Альберт Г. Уиггин. Чтобы избежать излишних затруднений при сделках с акциями своего же банка, а кстати и уклониться от уплаты подоходного налога и налога на наследства, Уиггин создал три семейные компании, носившие названия «Клингстон компани», «Шермар корпорейшн» и «Марлин». Двум последним компаниям были присвоены имена дочерей банкира. «На это у меня были более или менее сентиментальные причины», — заявил Уиггин. За период с 1928 по 1932 г. семейные компании Уиггина, игравшие отнюдь не только сентиментальную роль, получили в общей сложности более 10 млн. долларов прибыли от спекуляции на акциях «Чейз нэйшнл бэнк».

    В 1929 г. в США существовало свыше 400 объединений биржевых спекулянтов, которые навязывали американцам акции чисто спекулятивных предприятий и проделывали всяческие махинации с курсами, чтобы обеспечить закулисным воротилам крупные прибыли. Типичное объединение такого рода было создано Гарри Синклером, который приобрел громкую известность в связи с нашумевшим делом Типот Доум, вместе с «Чейз секьюритис корпорейшн» и другими банковскими концернами. Это объединение спекулировало акциями «Синклер консолидейтед ойл» и получило 12 200 109 долларов 41 цент чистой прибыли, тогда как мелкие держатели акций потеряли десятки миллионов долларов.

    Чтобы убедить публику в возможности нажиться без труда на «надежных» акциях и подбивать ее на спекуляцию, пускалось в ход все: убедительно написанные объявления в газетах, статьи «финансовых экспертов», специальные радиопередачи и различные иные формы рекламы и давления на покупателей.

    О методах, к которым прибегали обслуживавшие банкиров, маклеров и спекулянтов уполномоченные по связи с печатью, рекламируя какие-нибудь акции, можно судить по деятельности некоего Дэвида М. Лайона, в числе клиентов которого состояли такие известные концерны, как «Хэйден, Стоун энд компани», «Истмэн, Диллон энд компани» и «Синклер ойл компани».

    Одним из орудий рекламы служила организация, созданная Лайоном, под громким именем «Института финансовых исследований Макмагона». Весь «институт» состоял из одного человека — Уильяма Дж. Макмагона, который был на жаловании у Лайона. Макмагон раз в неделю выступал по радио в качестве «известного экономиста и президента Института финансовых исследований Макмагона». Разумеется, в своих радиопередачах Макмагон рекомендовал в качестве «надежного вложения капитала» покупку именно тех акций и облигаций, которые хотели сбыть клиенты Лайона…

    Другой агент по связи с печатью, А. Ньютон Пламмер, основал так называемый «Институт экономических исследований»; единственной функцией этой организации было помещать в газетах статьи, рекламирующие ценные бумаги в интересах тех маклерских контор, которые платили Пламмеру жалование.

    Как показывал член палаты представителей от Нью-Йорка Фиорелла Лагардия сенатской комиссии по вопросам банков и валюты, в числе лиц, которых Пламмер подкармливал, были финансовые обозреватели газет «Уолл-стрит джорнэл», «Нью-Йорк таймс» и «Нью-Йорк геральд трибюн»…

    По заказу чикагской маклерской фирмы «Хэлси, Стюарт энд компани», бойко торговавшей акциями энергетических предприятий Сэмюэля Инсулла, еженедельно по всей стране транслировались выступления «старого советника», угощавшего слушателей советами насчет того, в какие акции им выгоднее всего вкладывать свои сбережения. В качестве «старого советника» выступал некий профессор Чикагского университета. Впоследствии один из служащих фирмы «Хэлси, Стюарт энд компани» рассказывал: «Разумеется, все эти передачи писались для него заранее. Он просто читал их, а писались они у нас в конторе».

    В своей книге «Привилегированные личности» М. Р. Вернер пишет:

    «Если маклеры и спекулянты нанимали специальных агентов для подкупа журналистов и радиообозревателей, которые рекламировали бы их товары, то крупные банки прибегали к более достойным методам, чтобы заручиться симпатиями влиятельных лиц и популяризировать выпускаемые ими ценные бумаги. Например, банк «Дж. П. Морган энд компани» составил список, прозванный газетами «списком избранных».

    Лицам, включенным в этот список, предоставлялась возможность покупать акции по цене значительно ниже рыночной. В этом списке, по свидетельству Вернера, значились имена: «политических деятелей, государственных служащих, редакторов, адвокатов, служащих и директоров банков, трестов, страховых компаний, промышленных и железнодорожных корпораций. По слухам, в списках лондонского и парижского филиалов банка Моргана на продажу акций «Юнайтед корпорейшн» числились: английский король Георг, бельгийский король Альберт и Муссолини; говорили также, что крупнейшим политическим деятелям Франции акции «Юнайтед корпорейшн» продавались по той же льготной цене, по которой их покупал сам Дж. П. Морган».

    В числе влиятельных лиц, включенных в «списки избранных» крупных банков и потому имевших возможность покупать акции с большой скидкой, были такие люди, как министр военно-морского флота Чарльз Ф. Адамс; бывший военный министр Ньютон Д. Бейкер; председатель национального комитета демократической партии и один из директоров фирмы «Дюпон де Немур» и фирмы «Дженерал моторс» Джон Дж. Рэскоб; сенатор Уильям Макаду, бывший министр финансов; другой бывший министр финансов Уильям Вудин; председатель правления компании «Юнайтед Стейтс стил» Майрон К. Тэйлор; финансист и биржевой спекулянт Бернард М. Барух; советник Герберта Гувера по финансовым вопросам Эдгар Рикард[44].

    Чтобы дать представление об огромных суммах, которые выкачивались из карманов американского народа и попадали в виде «премий» лицам, состоявшим в «списках избранных» крупнейших банковских концернов, приведу следующие факты: когда акции «Стандард брэндс» были выпущены на рынок, то 722 600 акций были распределены по цене на 10 долларов ниже рыночной; таким образом, «избранные» получили премию в сумме 7 226 000 долларов. 600 тыс. акций «Юнайтед корпорейшн» были таким же образом распроданы по цене на 24 доллара ниже биржевой; другими словами, «избранные» получили в подарок 14 400 000 долларов.

    В 1934 г. сенат провел обследование деятельности банков. В отчете об этом обследовании говорилось:

    «Предоставление подобных льгот в таком широком масштабе означает, что за «избранными» признается обладание властью и привилегиями. Люди же, принимавшие эти подарки, тем самым подтверждали, что они обладают и властью и привилегиями. «Списки избранных» и все то, что с ними связано, бросают тень на всю нашу финансовую систему».

    В своей книге «60 семейств Америки» Фердинанд Ландберг пишет:

    «Пагубный спекулятивный бум, окончившийся в 1929 г. крахом, был с начала и до конца организован богатейшими семействами США в их собственных интересах. На всех стадиях этой аферы именно самые богатые, уважаемые, известные и влиятельные в Америке люди руководили сбытом обманутой публике дутых акций».

    За беззастенчивое хищничество банкиров и крупных дельцов в годы бума американский народ уплатил в момент биржевого краха примерно 25–30 млрд. долларов. Это не только разорило миллионы американцев, но и подготовило почву для массовой безработицы, нищеты и безмерных страданий всего американского народа в годы великого кризиса.

    Несмотря на то, что комиссии конгресса, расследовавшие махинации финансистов в годы бума, собрали огромный материал, никто из главных виновников не сел в тюрьму за преступления, которые так дорого обошлись стране.

    Впрочем, нельзя сказать, чтобы в этот период американские суды бездействовали.

    3. «Анархистские выродки!»

    Дело двух итальянских рабочих — Сакко и Ванцетти — велось при двух президентах: Гардинге и Кулидже. Оно было начато 5 мая 1920 г., в день ареста обоих обвиняемых, и окончилось через семь лет три месяца и восемнадцать дней, 23 августа 1927 г., их казнью.

    Как выразился профессор Гарвардского университета Феликс Франкфуртер, речь шла «не об обычном грабеже и убийстве». Здесь затрагивались «более важные вещи… чем жизнь двух людей».

    Еще до трагического завершения этого процесса он стал как бы фокусом, в котором преломлялись все положительные и отрицательные отражения ожесточенной борьбы общественных сил послевоенного мира.

    Иммигранту из Италии Николо Сакко в момент его ареста было 29 лет. Он был квалифицированным рабочим-обувщиком, преданным семьянином и страстным любителем природы. Владелец обувной фабрики, на которой работал Сакко, Майкл Келли, рассказывал: «В 4 часа утра этот парень уже работал у себя на огороде, в 7 часов являлся на фабрику, а после рабочего дня и ужина снова уходил на огород и работал там до 9–10 часов, таская воду для поливки. Он выращивал больше овощей, чем его семья могла съесть; излишки он приносил мне для раздачи бедным».

    Итальянцу Бартоломео Ванцетти было 32 года. Он странствовал в поисках работы, торговал вразнос рыбой. Это был талантливый самоучка, прочитавший множество книг по литературе, истории и философии. В числе его любимых авторов были Кропоткин, Горький, Маркс, Ренан, Дарвин, Золя, Гюго, Толстой.

    По своему мировоззрению оба обвиняемых были анархистами; оба принимали активное участие в забастовках и вообще в рабочем движении и были близкими друзьями.

    Их арестовали в разгар пальмеровских облав. Ванцетти было предъявлено обвинение в двух преступлениях, Сакко — в одном. Ванцетти был обвинен в участии в неудачной попытке похитить деньги, предназначавшиеся для расчета с рабочими обувной фабрики Л. К. Уайт в Бриджуотере (штат Массачусетс). Кроме того, ему и Сакко было предъявлено обвинение в том, что они принимали участие в ограблении кассы обувной фабрики «Слэйтер энд Норрил» в Саут-Брэйнтри (штат Массачусетс), во время которого грабители застрелили кассира Фредерика Парментера и охранника Алессандро Берарделли.[45]

    Министерство юстиции сразу же особо заинтересовалось этим делом — и не только потому, что имена Сакко и Ванцетти значились в списке «опасных радикалов», составленном гуверовским отделом общей информации Бюро расследований. Для министерства было гораздо важнее то, что оба обвиняемых проявили весьма неприятную любознательность в отношении обстоятельств загадочной смерти Андреа Сальседо. Этот итальянский печатник, анархист, в ночь на 3 мая 1920 г. выбросился из окна четырнадцатого зтажа здания «Парк Роу» в Нью-Йорке, где агенты министерства юстиции незаконно держали его в заключении восемь недель, подвергая допросам и пыткам.

    Впоследствии из показаний агента федеральной полиции Фреда Дж. Вейганда, занимавшегося делом Сакко и Ванцетти, стало ясно, что министерство юстиции имело особые соображения относительно судьбы обвиняемых. Вейганд показал под присягой следующее:

    «Я был и остаюсь при глубоком убеждении и я уверен, что… те из бостонских агентов министерства юстиции, которые знакомы с делом, считают, что эти люди [Сакко и Ванцетти] не имели никакого отношения к убийствам в Саут-Брэйнтри и что их осуждение является результатом сговора между бостонскими агентами министерства юстиции и окружным прокурором».

    Феликс Франкфуртер писал в своей книге «Дело Сакко и Ванцетти»:

    «В ходе процесса вскрылись не опровергнутые обвинением факты, которые показали, что дело по обвинению Сакко и Ванцетти в убийстве было возбуждено в порядке тайного сговора между окружным прокурором и агентами министерства юстиции, желавшими очистить страну от итальянцев, занимавшихся революционной деятельностью».

    22 июня 1920 г. в Плимуте, штат Массачусетс, высший суд начал слушание дела по обвинению Ванцетти в покушении на ограбление и в покушении на убийство в связи с попыткой ограбления в Бриджуотере. Судейское кресло занимал старый, высохший судья Уэбстер Тейер из Вустера. Обвинение поддерживал окружной прокурор Фредерик Г. Кайман.

    Несмотря на утверждения более 20 свидетелей, что обвиняемый в момент совершения преступления находился за много миль от Бриджоутера, Ванцетти был признан виновным по обоим пунктам и присужден к тюремному заключению на срок от двенадцати до пятнадцати лет.

    Вот как Феликс Франкфуртер оценивал улики, на основании которых Ванцетти был признан виновным:

    «Показания свидетелей, якобы опознавших Ванцетти как участника покушения в Бриджуотере, граничили с фарсом. Самым характерным из них было свидетельство маленького газетчика, который во время перестрелки спрятался за телефонный столб и, выглянув оттуда, мельком увидел преступника. «По тому, как он бежал, — сказал мальчик, — я решил, что это иностранец». Ванцетти был иностранцем, — следовательно, преступником, разумеется, был Ванцетти».

    Обращаясь к присяжным, судья Тейер сказал, между прочим, следующее: «Быть может, этот человек на деле и не совершил приписываемого ему преступления; тем не менее, он несет за него моральную ответственность, поскольку он является врагом наших установлений». Полный текст в высшей степени пристрастного обращения судьи к присяжным исчез вскоре после процесса: целых 15 страниц судебного отчета пропали самым таинственным образом и так и не были разысканы.[46]

    Теперь обвинение получило в свои руки козырь: оно имело возможность ссылаться на то, что один из обвиняемых уже осужден как преступник. Сакко и Ванцетти были привлечены к судебной ответственности по обвинению в убийстве Алессандро Берарделли и Фредерика Парментера во время ограбления в Саут-Брэйнтри.

    31 мая 1921 г. Сакко и Ванцетти предстали перед судом, причем председательствовал снова судья Тейер, а обвинение поддерживал прокурор Кацман.

    Дело слушалось в высшем суде округа Норфолк в фешенебельном пригороде Бостона г. Дедхеме (штат Массачусетс), где проживают многие богатые бостонцы. Дедхем, как и вся страна, был еще во власти послевоенной антикоммунистической истерии. Здание суда было окружено усиленным нарядом полиции, которая при входе в зал подвергала обыску даже журналистов, проверяя, нет ли у них с собой оружия.

    Основательно изучив это дело, Луис Жугин и Эдмунд М. Морган писали в своей книге «Наследство Сакко и Ванцетти»:

    «Присяжные заседатели, рассматривавшие это дело, были подобраны в таком районе и из таких слоев общества, общественное самосознание которых делало их непригодными для рассмотрения вопросов, вызывавших такие бурные страсти. При данном составе присяжных приговор не мог не быть пристрастным. Порочное общество выносит порочные решения».

    В начале процесса один из друзей старшины присяжных Гарри Рипли сказал ему, что едва ли два человека могли бы средь бела дня ограбить фабрику, на которой один из них работал и был всем известен. «Да ну их к чорту! — ответил старшина присяжных. — Их все равно следует повесить».

    Одним из главных «очевидцев», выставленных обвинением, был некий Карлос Е. Гудридж, утверждавший, что он видел, как Сакко и Ванцетти покидали место преступления в автомобиле бандитов. Но под именем Гудриджа скрывался мошенник, который в прошлом судился за лжесвидетельство, дважды сидел в тюрьме за кражи, был замешан в деле о поджоге с целью получения обманным образом страховой премии, а в момент дачи показаний скрывался от нью-йоркского суда, привлекшего его по обвинению в краже. Когда защитник, стремясь отвести Гудриджа как свидетеля, не заслуживающего доверия, задал ему вопрос, не привлекался ли он к судебной ответственности, окружной прокурор Кацман опротестовал этот вопрос, и его тут же поддержал судья Тейер.

    В качестве: переводчика на суде выступал некий Джозеф Росс. Он состоял в дружеских отношениях с прокурором Кацманом, а также с судьей Тейером, в честь которого он даже назвал своего сына Уэбстером Тейером Россом. Во время процесса Ванцетти неоднократно протестовал против переводов Росса, указывая, что тот сознательно искажает его слова в угоду обвинению. Судья Тейер отвергал все протесты Ванцетти. Вскоре после процесса Росс попал в тюрьму по обвинению в попытке подкупить судью во время слушания другого дела.

    В числе агентов министерства юстиции, занимавшихся делом Сакко и Ванцетти и собиравших сведения об обвиняемых для прокуратуры, был некто Шонесси.

    Впоследствии этот Шонесси был арестован за ограбление на дороге и присужден к тюремному заключению на 12 лет.

    Одним из высших чиновников штата Массачусетс, имевших отношение к процессу, был генеральный прокурор Артур К. Ридинг, который после процесса представлял правительство штата во время нескольких расследований и поддерживал связь с губернатором Алланом Т. Фуллером. В 1928 г. Ридинг был обвинен в том, что путем шантажа получил от одного концерна, который он должен был подвергнуть ревизии, около 25 тыс. долларов. Палата представителей штата Массачусетс привлекла Ридинга к ответственности, и он ушел в отставку, а впоследствии был лишен адвокатского звания.

    С первого же дня процесс проходил в атмосфере резкой враждебности к обвиняемым. Прокурор запугивал итальянцев, выступавших в качестве свидетелей защиты; он издевался над их ломаным английским языком. Такому же обращению подвергались и сами Сакко и Ванцетти. Протесты защитника неизменно отклонялись судьей Тайером. Феликс Франкфуртер писал:

    «Систематически спекулируя на иностранном происхождении обвиняемых, на плохом знании ими английского языка, на непопулярности их политических убеждений и на их отрицательном отношении к войне, окружной прокурор сумел обратить против них бурные политические страсти и патриотические чувства, а судья этому потворствовал, — я чуть было не написал — помогал».

    Как во время судебных заседаний, так и вне суда судья Тейер и не пытался скрывать свое враждебное отношение к обвиняемым. Он относился к Сакко и Ванцетти с явным презрением и использовал всякий удобный случай для придирок к защитникам.

    Знакомый Тейера по университетскому клубу в Бостоне Джордж Крукер, не раз беседовавший с ним о процессе, впоследствии рассказывал:

    «На основании слов и настроения судьи у меня создалось определенное впечатление, что он был твердо намерен осудить этих людей, потому что они были «красными». Я вспоминаю, как Тейер говорил мне, что мы должны сплотиться и защищаться от анархистов и «красных».

    14 июля 1921 г., выслушав явно пристрастное обращение судьи, присяжные признали Сакко и Ванцетти виновными в совершении убийства.

    На протяжении года, который прошел со времени ареста Сакко и Ванцетти, все более широкие круги участников рабочего и прогрессивного движения в США поднимались на защиту двух итальянских рабочих. Был создан Комитет защиты Сакко и Ванцетти, руководивший кампанией, в которой принимали участие такие талантливые левые журналисты, как Арт Шилдс, рассказывавший в печати правду о процессе; такие страстные поборники гражданских свобод, как Элизабет Флинн, Элла Рив Блур, Карло Треска и Фред Биденкапп, выступавшие на митингах во всех штатах. Движение в защиту этих двух людей превратилось в подлинный крестовый поход, охвативший всю страну.

    После вынесения обвинительного приговора дело Сакко и Ванцетти получило широкую международную огласку. В последующие месяцы во всех странах Европы состоялись массовые митинги протеста. Десятки тысяч мужчин и женщин собирались на демонстрации перед зданиями американских посольств. Знаменитые писатели и ученые, государственные деятели и философы, юристы и профсоюзные деятели во всех частях света включились во всемирное движение в защиту Сакко и Ванцетти.

    Газета «Нью-Йорк таймс» издевалась: «По-видимому, всяческие родичи большевиков во всех странах Европы собираются поднять вой по поводу вымышленной несправедливости…»

    За период с июля 1921 г. по октябрь 1924 г. защитники Сакко и Ванцетти несколько раз подавали судье Тейеру ходатайства о пересмотре дела на том основании, что появились новые данные, были обнаружены доказательства тайного сговора между прокурором и свидетелями обвинения и свидетели обвинения признались в даче ложных показаний. Ходатайства были подкреплены множеством документов и сотнями страниц показаний, данных под присягой и доказывавших невиновность Сакко и Ванцетти.

    1 октября 1924 г. судья Тейер отклонил все эти ходатайства. Месяц спустя он радостно сказал профессору Дартмутского колледжа Джемсу Ричардсону:

    «Видали, как я разделался с этими анархистскими выродками?

    Думаю, что они на некоторое время притихнут… Пускай обращаются в верховный суд — посмотрим, чего они там добьются».

    Верховный суд штата Массачусетс постановил: «Протесты отклонить. Приговор оставить в силе».

    18 ноября 1925 г. произошло сенсационное событие, положившее начало новой стадии процесса. В этот день Сакко, содержавшийся в заключении в дедхемской тюрьме, получил записку за подписью другого заключенного, молодого португальца Селестино Ф. Мадейроса, приговоренного к смертной казни за убийство кассира при ограблении банка. В записке Мадейроса было сказано: «Настоящим свидетельствую, что я был участником преступления на обувной фабрике в Саут-Брэйнтри и что Сакко и Ванцетти к этому делу непричастны».

    Незадолго до этого Мадейрос обжаловал смертный приговор, вынесенный ему за убийство, и тогда не исключена была возможность, что его не казнят. Несмотря на это, он признался теперь в участии в налете в Саут-Брэйнтри. «Я видел жену и детей Сакко, которые приходили в тюрьму, — сказал Мадейрос, — и мне стало жалко ребят…»

    Сакко передал показание Мадейроса знаменитому бостонскому адвокату Уильяму Томпсону, который в конце осени 1924 г. принял на себя обязанности главного защитника Сакко и Ванцетти вместо известного профсоюзного адвоката Фреда Мура. Томпсон сразу же взялся за самое тщательное расследование всех фактов, связанных с признанием Мадейроса. За несколько недель он собрал обширный материал, подтверждавший заявление Мадейроса о том, что он вместе с пятью другими членами известной шайки Морелли из Провиденс, штат Род-Айленд, покушался на ограбление и совершил убийство в Саут-Брэйнтри.

    26 мая 1926 г. Томпсон подал судье Тейеру прошение о пересмотре дела, в котором изложил результаты своего расследования.

    Пять месяцев спустя Тейер отклонил это прошение, изложив свое заключение на 55 страницах. Профессор Франкфуртер следующим образом охарактеризовал это пространное заключение судьи:

    «…С глубочайшим сожалением, однако без малейшей боязни ошибиться, я утверждаю, что в наше время, к счастью, ни одно судебное решение не может сравниться с решением судьи Тейера по глубине расхождений между данными расследования и тем, что говорится в решении. Этот документ, содержащий не менее 25 000 слов, правильнее всего было бы назвать окрошкой из извращений, подтасовок, умолчаний и ложных утверждений».

    Но верховный суд штата Массачусетс утвердил решение Тейера.

    Проведя семь лет в тюрьме, Сакко и Ванцетти 9 апреля 1927 г. предстали перед судьей Тейером, чтобы выслушать его приговор.

    «Можете ли вы привести какие-нибудь основания, — спросил секретарь суда, — в силу которых вас нельзя приговорить к смертной казни?»

    «Да, сэр, — ответил Сакко. — Мне никогда не приходилось ни читать, ни слышать о таких жестокостях, как этот суд».

    Ванцетти произнес, обращаясь к судье Тейеру:

    «Человеческий язык бессилен описать страдания, которые мы перенесли за эти семь лет. И все же я стою перед вами без трепета, гляжу вам прямо в глаза, не краснея, не чувствуя ни стыда, ни страха».

    В заключение Ванцетти сказал:

    «Вот мое заявление: никому — ни собаке, ни змее, ни самой последней, самой жалкой твари на земле я не пожелаю того, что мне пришлось вынести за то, в чем я совершенно не виноват. Но я убежден, что страдал за то, в чем я действительно виноват. Я страдал за то, что я итальянец, и я действительно итальянец; я страдал за «вою семью и за своих близких больше, чем за самого себя, но я так уверен в своей правоте, что если бы я мог родиться дважды, а вы могли бы дважды предать меня казни, я все равно поступал бы так, как я поступал.

    Я кончил».

    10 июля 1927 г. судья Тейер приговорил Сакко и Ванцетти к казни на электрическом стуле.

    Произнеся приговор, Тейер торопливо вышел из зала суда и тут наткнулся на группу репортеров. «Ну, ребята, как прошло дело?» — спросил он. Журналисты промолчали. «Ребята, — сказал Тейер, — ведь вы же знаете, я всегда относился к вам хорошо. Теперь вы должны помочь мне».

    В течение последующих четырех с половиной месяцев исполнение приговора откладывалось дважды — сначала на 10 августа, а затем на 22 августа. В эти месяцы со всех концов мира в государственный департамент США и в столицу штата Массачусетс стекались бесчисленные ходатайства о помиловании осужденных и протесты против приговора. В Париже, Мадриде и Мексико, в Лондоне и Гаване, в Базеле и Буэнос-Айресе, в десятках других городов всех стран мира происходили массовые демонстрации протеста. В Дании, Австралии, Южной Африке и во всех странах Центральной и Южной Америки рабочие проводили забастовки протеста. Альберт Эйнштейн, Ромэн Роллан, Мартин Андерсен Нексе, Бернард Шоу, Джон Голсуорси, многие другие знаменитости и миллионы рядовых граждан горячо настаивали на помиловании…

    Но, как выразился миллионер Роберт Линкольн О'Брайен, владелец газет «Бостон геральд» и «Бостон тревеллер», «чтобы удержать существующий строй в равновесии, Сакко и Ванцетти нужно было казнить…» Эти слова взяты из опубликованного О'Брайеном частным образом документа, озаглавленного: «Мое личное участие в процессе Сакко и Ванцетти».

    Один бостонский журналист в начале августа сказал корреспонденту «Дейли уоркер» Майклу Голду: «Если бы дело происходило на Юге, то толпа почтенных граждан напала бы на чарльстонскую тюрьму, чтобы линчевать этих двух итальянских рабочих».

    3 августа губернатор штата Фуллер отклонил ходатайство Ванцетти о помиловании. Четыре дня спустя специальная консультативная комиссия, назначенная губернатором для рассмотрения этого дела, вынесла свое заключение; в нем говорилось, что процесс велся «справедливо», что никаких дополнительных данных, которые давали бы основание для пересмотра дела, нет и что комиссия «не имеет ни малейших сомнений в том, что Сакко и Ванцетти повинны в убийстве…»[47]

    С приближением страшного дня, назначенного для приведения приговора в исполнение, в стране росло невыносимое напряжение. От края до края прокатывалась волна протестов и забастовок, охватившая почти все штаты. Чарльстонская тюрьма, где теперь содержались Сакко и Ванцетти, ощетинилась пулеметами; ее охраняло свыше 700 вооруженных солдат и полицейских. Во всех правительственных учреждениях крупных городов дежурили агенты федеральной полиции, которым было приказано в случае каких-либо беспорядков «сначала стрелять, а потом задавать вопросы». В Вашингтоне для «защиты Капитолия» были сосредоточены войска.

    За несколько дней до казни Ванцетти сказал корреспонденту «Америкэн ньюспейпер эллайанс» Филиппу Даффилду Стронгу:

    «Если бы не эта история, я, вероятно, прожил бы всю жизнь среди людей, которые бы меня презирали. Я умер бы безвестным неудачником, ничем себя не проявив. В этом процессе — смысл нашей жизни, наша победа. Живя обычной жизнью, мы никогда не сумели бы сделать так много для защиты справедливости, терпимости, для укрепления взаимопонимания между людьми, как мы сделали теперь благодаря случаю.

    Наши слова, наша жизнь, наши страдания — ничто. То, что нас убивают — нас, хорошего сапожника и бедного торговца рыбой, — это все.

    Момент, о котором вы думаете, принадлежит нам. Наша последняя агония будет нашей победой». 23 августа 1927 г. дело, начавшееся в Плимуте (штат Массачусетс), там, где обосновались когда-то первые переселенцы из Европы, закончилось в чарльстонской тюрьме возле Банкер Хилл, где произошло первое крупное сражение во время американской революции. Через несколько минут после полуночи все электрические лампочки в тюрьме мигнули и потускнели; Никола Сакко и Бартоломео Ванцетти были убиты.

    Когда весть о том, что Сакко и Ванцетти уже нет в живых, облетела страну, люди, собравшиеся на улицах всех городов в надежде, что в последний момент приговор будет отменен, разразились горькими рыданиями. На Юнион-сквер в Нью-Йорке, где собралась огромная толпа, по словам газеты «Нью-Йорк геральд», происходило следующее:

    «Толпа зарыдала. Многим женщинам сделалось дурно. Другие, не владея собой, рухнули на тротуар и сидели, обхватив голову руками. Мужчины плакали на плечах друг у друга. На улице к востоку от площади внезапно началось какое-то движение. Мужчины бесцельно бегали взад и вперед, разрывая на себе одежду и комкая свои шляпы; женщины в отчаянии рвали на себе платья».

    Знаменитый французский писатель Ромэн Роллан написал спустя несколько часов после казни:

    «Я не американец, но люблю Америку. И я обвиняю в измене Америке тех людей, которые запятнали свою страну перед лицом всего мира этим преступным приговором».

    Четыре дня спустя, 27 августа 1927 г., газета «Бостон геральд» писала в передовой:

    «Вернемся к своим повседневным делам в полной уверенности, что органы правосудия честно и беспристрастно исполнили свой долг. Вернемся к исполнению наших каждодневных обязанностей с еще более твердой решимостью охранять наш государственный строй и существующий общественный порядок».

    Эта передовая была озаглавлена: «Назад к нормальной жизни».


    Глава VII
    Конец эпохи

    1. Катастрофа

    2 августа 1927 г. президент Кальвин Кулидж опубликовал свое известное лаконическое заявление: «На выборах 1928 г. я не намерен выставлять свою кандидатуру в президенты».

    К ужасу Кулиджа, республиканская партия поймала его на слове.[48] В один из мучительно знойных дней июня следующего года взмокшие и отупевшие от жары делегаты съезда республиканской партии, состоявшегося в г. Канзасе, при первой же баллотировке утвердили своим кандидатом на пост президента бывшего министра торговли Герберта Кларка Гувера. Он был избран на этот пост б ноября 1928 г.

    По млению Г. Л. Менкена, не склонного обожествлять президента, Гувер был просто «разжиревшим Кулиджем». Уильям Аллея Уайт назвал Гувера «арифмометром». Фердинанд Ландберг отмечает, что Гувер «когда-то сбывал акции подозрительных горнопромышленных компаний; перед войной английский суд вынес ему порицание за роль, которую он сыграл в одной такой афере».

    Хотя в каждой из этих характеристик содержится зерно правды, ни одна из них не дает исчерпывающей оценки личности тридцатого президента Соединенных Штатов.

    Гувер был крупнее своего молчаливого предшественника не только в физическом смысле. Если Кулидж выполнял предписания Уолл-стрита с почтительной покорностью благодарного наемника, то Гувер сам был миллионером, в силу своего положения чувствовал себя легко и свободно в обществе виднейших банкиров и даже играл ведущую роль в высших деловых кругах.

    Как писала «Уолл-стрит джорнэл» после выдвижения кандидатуры Гувера на пост президента, «еще никогда и нигде, в том числе и в США, правительство не было так нераздельно слито с деловыми кругами. Можно не сомневаться в том, что Гувер окажется энергичным президентом-дельцом. Он будет первым в истории нашей страны президентом-дельцом, а не политическим деятелем… Его служение народу будет заключаться в служении интересам бизнеса…»

    Как бы этот государственный деятель ни увлекался рыночной статистикой, точными диаграммами колебаний деловой активности и биржевыми котировками, его все же нельзя было считать простым «арифмометром», машиной, лишенной всякой способности к самообогащению.

    Коммерческие таланты Гувера отнюдь не ограничивались умением спекулировать на акциях сомнительных рудников. Ни один президент еще не проявлял такого искусства в области саморекламы. Хотя он как инженер ничем себя не прославил и нажил свое состояние путем организации акционерных компаний для эксплоатации золотых приисков, лесных разработок, рудных месторождений и прочих концессий в царской России, Австралии, Китае и других отсталых странах, в Америке он создал себе славу «великого инженера». Хотя он систематически использовал поставки продовольствия в качестве политического орудия для поддержки зверских белогвардейских режимов и подавления демократических движений, возникших в Европе после войны, в США Гувер был известен как «великий гуманист». И, наконец, несмотря на то, что он полностью был поглощен своими коммерческими делами и накоплением материальных благ, миллионы американцев были приучены считать Гувера «великим идеалистом».

    В своей книге «Вашингтонская карусель» Дрю Пирсон и Роберт Аллен писали: «Всевозможные трюки, всяческие новые приемы, какие были известны и какие были в состоянии изобрести опытные специалисты по рекламе, — все это было пущено в ход, чтобы сделать из Гувера «сверхчеловека», «великого правителя»…[49]

    Когда Гувер водворился в Белом доме, курсы акций достигли небывало высокого уровня и стали возникать десятки новых акционерных компаний. В январе 1929 г. на рынок было выброшено больше чем на миллиард долларов новых акций. В маклерских конторах всех крупных городов США толпились возбужденные покупатели, безотрывно следившие за освещенными щитами, на которых быстро сменялись цифры и условные обозначения, отмечая непрерывный рост цен на нью-йоркской бирже.

    «Мы, американцы, подошли ближе к окончательной победе над бедностью, чем какая-либо страна в истории… — заявил Герберт Гувер. — Мир вступает в эпоху величайшего экономического процветания». В своем обращении к стране при вступлении на пост президента Гувер заявил, что «Соединенные Штаты достигли еще невиданного в мире уровня комфорта… Ни одна страна не может похвастать более прочными успехами».

    Восемь месяцев спустя на Америку обрушился самый губительный экономический кризис в мировой истории.

    В конце октября 1929 г. биржевые курсы стремительно полетели вниз.

    Постепенное понижение курсов началось еще несколькими неделями раньше, но это не вызывало особенной тревоги. На рынке, где шла крупная игра на повышение, и прежде случались падения курсов, после чего они обычно взлетали на новую высоту, принося спекулянтам еще большие доходы. Однако в середине месяца тревога стала усиливаться, так как падение происходило нарастающим темпом.

    23 октября было продано свыше 6 млн. акций; телеграфные аппараты, установленные в маклерских конторах, не поспевали сообщать об этих продажах и передавали результаты биржевых сделок с запозданием примерно на два часа. Индекс «Нью-Йорк таймо, отражающий изменения курсов акций 50 крупнейших промышленных и железнодорожных компаний, зарегистрировал падение на 18,24 пункта за один день.

    На следующий день, в четверг, 24 октября, шторм разразился с полной силой. За день было продано около 13 млн. акций. В первый час цены на акции падали с катастрофической быстротой. Тысячи спекулянтов были сметены лавиной паники. Огромный зал нью-йоркской фондовой биржи превратился в ад; обезумевшие маклеры с перекошенными от ужаса лицами метались во все стороны, размахивая руками и испуская дикие вопли. В маклерских конторах всех крупных городов толпились взбудораженные клиенты, лихорадочно пытавшиеся сбыть свои акции, пока за них можно было хоть что-нибудь выручить.

    Вскоре после полудня Чарльз Митчелл из «Нэйшнл сити бэнк», Альберт Уиггин из «Чейз нэйшнл бэнк» и еще, два крупных банкира примчались в контору компании Дж. П. Моргана и заперлись в кабинете Томаса Ламонта. Через несколько минут они приняли решение сложиться вместе с еще одним финансистом и создать фонд в 240 млн. долларов для скупки акций. Таким путем они рассчитывали замедлить бурный темп продаж и восстановить на мятущейся бирже хоть видимость порядка.

    Президент Гувер, сидя у себя в Белом доме, по телефону поддерживал непрерывную связь с Ламонтом. Он обратился к американскому народу с заявлением, в котором говорилось, что «основные элементы нашей экономики, то есть производство и распределение товаров, покоятся на прочной и многообещающей основе».

    Однако ни многомиллионный фонд, созданный банкирами, ни оптимистические заявления президента не смогли предотвратить крах. Катастрофическое падение биржевых цен продолжалось. 29 октября растаяли в воздухе ценности, составлявшие еще сотни миллионов долларов, и было продано рекордное число акций — 16 410 030.

    Воздушный замок, построенный из кредита, спекуляции, бумажных ценностей и биржевых комбинаций, разлетелся впрах. Катастрофа породила панические слухи: «Все банки лопнули! Правительство отдало распоряжение закрыть фондовые биржи! Двадцать банкиров покончили самоубийством! Возмущенная толпа движется на Уолл-стрит!»

    Разразилась великая паника.

    «Коммершэл энд финзншэл кроникл» писала 2 ноября 1929 г.: «На этой неделе мы были свидетелями величайшей биржевой катастрофы в мировой истории».

    Но это была отнюдь не просто биржевая катастрофа. Это была мировая катастрофа. Эра дутого послевоенного процветания и устойчивости пришла к концу. Наступил небывало суровый экономический кризис, быстро охвативший весь земной шар.

    Экономическая катастрофа, обрушившаяся как ураган на Америку, Европу и Азию, сопровождалась безработицей, голодом, обнищанием и деморализацией масс. Крупные финансовые и промышленные компании разорились до тла; миллионы мелких вкладчиков потеряли все свое достояние; рабочих выбрасывали на улицу. Массы голодали, а фрукты топили в море, зерно гноили в силосных ямах, кофе сжигалось в топках, а скот резали и зарывали в землю. Народы были не в состоянии платить за все то, что очи производили в таком изобилии. Вся система распределения рухнула.

    В начале 1932 г. бывший министр финансов США Эндрю Меллон, которого президент Гувер назначил послом в Англию, заявил в речи, произнесенной на обеде в лондонском клубе Пилигримов; «Я считаю, что нет такого средства, которое могло бы быстро и эффективно устранить зло, поразившее весь мир, но я не разделяю и того мнения, что наша социальная система порочна в своей основе».

    Знаменитый американский стальной магнат Чарльз М. Шваб выразил иные чувства, обуревавшие деловые круги. «Я боюсь, — сказал он. — Каждый из нас боится».

    2. Час расплаты

    На втором году великого кризиса известный американский писатель Теодор Драйзер писал в своей книге «Трагическая Америка»:

    «Мне приходилось много слышать и читать о нынешней жизни, но мне хотелось и лично познакомиться с некоторыми конкретными сторонами жизни в условиях существующей у нас экономической системы… Я побывал в горняцких поселках западной Пенсильвании… и увидел там невообразимую нищету. Шахтеры зарабатывают от 14 до 24 долларов за две недели работы… Питаются они отвратительно; я знакомился с их меню. Одним из основных продуктов их питания в то время были листья одуванчика.

    Я решил побывать в Пассаике в штате Нью-Джерси, так как он казался мне типичным маленьким промышленным городком… Местный священник рассказал мне, что люди живут здесь по восемь-десять человек в одной-двух комнатах… Он рассказал также, что некоторые рабочие не имеют работы уже больше года; в частности, он говорил об одной женщине, которая, стараясь прокормить свою семью (ее муж сидит без работы), делает искусственные цветы по 15 центов за 24 штуки и зарабатывает этим самое большее 90 центов в день…

    3 января 1931 г. 50-летний безработный жестянщик Джемс Голден вошел в булочную в доме № 247 по Монро-стрит и попросил чего-нибудь поесть. Хозяин булочной Розенберг потянулся за буханкой хлеба, но в этот момент Голден упал на пол и умер… 43-летний Джон Питак, живший в доме № 183 по Хай-авеню, отчаявшись найти работу, покончил самоубийством, оставив жену с тремя детьми…»

    Писатель Джонатан Нортон Леонард описывал положение пенсильванских шахтеров, выселенных в 1931 г. из домов компании после того, как они проиграли безнадежную и бесполезную стачку, начатую с целью добиться хоть сколько-нибудь сносного уровня заработной платы. Леонард писал:

    «Корреспонденты газет… видели тысячи шахтеров, ютящихся в жалких хижинах на склонах гор, по три-четыре семьи в хижине. Питались они листьями одуванчика и корнями сорняков. Больше половины из них болело, но ни один местный врач не хотел помогать им. Все они голодали, и многие умирали от болезней, которые так кстати косят голодающих, чтобы власти имели возможность говорить, что никто не умирает с голоду».

    Луиза Армстронг в своей книге «Мы тоже часть народа» описала следующую сцену в деловом центре Чикаго:

    «Мы видели, как примерно пятьдесят мужчин дрались из-за корзины отбросов, выставленной из кухни ресторана. Американские граждане дерутся, как животные, из-за отбросов!»

    К 1932 г. массы голодающих нищих наводнили всю страну. Десятки тысяч оборванных бездомных детей бродили по сельским районам. В США насчитывалось от 13 до 17 млн. безработных.

    Города Америки кишели нищими и изможденными людьми с провалившимися глазами; по ночам эти люди валялись в подъездах, глухих переулках и подвалах или рыскали по помойным ямам в поисках остатков пищи. С каждым днем все длиннее становились очереди за даровым супом; люди молча толпились перед агентствами по найму рабочей силы и перед запертыми воротами фабрик; истощенные мужчины и женщины продавали яблоки с жалких лотков, бесчисленные рабочие бродили от дома к дому, от мастерской к мастерской в бесконечных и безнадежных поисках хоть какой-нибудь работы за любую плату — лишь бы накормить умирающую с голоду семью.

    И в каждом штате, как отвратительные язвы на теле страны, вырастали ряды грязных, убогих хижин и шалашей, построенных из толя, ящиков, жести и железного лома; в них жили тысячи разоренных, обнищавших американских семей. Эти свалки живых людей получили название «городов Гувера».

    Президент Гувер был обижен на кризис, который он рассматривал как угрозу своей личной репутации «великого правителя». Вначале он пытался убедить американский народ в том, что кризис всего лишь мимолетное явление и что «процветание вот-вот вернется», но это не удалось, и тогда он стал выступать как оракул с прорицаниями, в которых пытался преуменьшить значение катастрофы, поразившей страну.

    14 декабря 1929 г. Гувер заявил, что, судя по статистическим данным об объеме розничных покупок, деловая жизнь в США «вернулась в нормальную колею». В марте 1930 г. он объявил, что «в ближайшие два месяца наиболее тяжелые последствия кризиса в области безработицы будут преодолены». Прошли эти два месяца, и 2 мая он выступил с обращением к народу, в котором оказал:

    «Мы переживаем одно из тех великих экономических потрясений, которые периодически приносят нашему народу лишения и страдания. Я уверен, что худшее уже позади и что, продолжая действовать дружно, мы скоро добьемся улучшения».

    В июле того же года известный адвокат Амос Пинчот вместе с группой бизнесменов посетил Белый дом и потребовал от президента немедленных и чрезвычайных мер для ликвидации быстро растущей безработицы. Гувер слушал их с явным нетерпением. «Господа, — резко заявил он членам делегации, — вы опоздали на шесть недель. Кризис уже миновал».

    В течение всего своего пребывания у власти Гувер (предоставлял из правительственных средств огромные займы в помощь банкам, железным дорогам и крупным промышленным концернам, но упорно противился созданию федерального органа для оказания помощи миллионам безработных, бездомных и голодающих американцев.

    «Помощь государства, — утверждал Гувер, — будет просто милостыней, вредно отразится на характере американцев и подорвет их резко выраженный индивидуализм».

    Сенатор Роберт М. Лафоллет младший протестовал: «В нынешней чрезвычайной обстановке нужно заботиться сначала об облегчении человеческих страданий, а потом уже об интересах богатых плательщиков подоходного налога».

    «Это демагогия», — презрительно ответил Гувер…

    Горе народа росло, а Гувер составлял хитроумные статистические таблицы и диаграммы, рисующие экономическое положение, создавал комиссии для «изучения» вопроса о безработице и промышленном производстве и периодически созывал конференции мэров, губернаторов и представителей деловых кругов для обсуждения различных сторон кризиса.

    В одной частной беседе губернатор штата Нью-Йорк Франклин Делано Рузвельт описывал такое совещание по безработице, происходившее в Белом доме при участии нескольких губернаторов.

    «Нас пригласили к президенту на обед, и я поехал туда с женой. В ожидании президента все мы стояли, не шевелясь, вокруг огромного обеденного стола. Гувер опаздывал, и мы стояли недвижно и молча, как каменные изваяния. Такого строгого ритуала нет даже в Букингемском дворце. Г-жа Пинчот, стоявшая по другую сторону стола, подошла ко мне и сказала, что никто не будет в обиде, если я сяду. Но тут подбежал адъютант в расшитом золотом мундире и шопотом попросил ее вернуться на свое место и стоять, пока не придет президент. Когда президент явился и уселся за стол, все заговорили шопотом.

    После обеда мужчин пригласили в Красную комнату, а дам — в Синюю. Президент бесшумно вошел к нам в сопровождении своей супруги и поздоровался с каждым из присутствующих, осторожно пожимая руку и произнося при этом шопотом несколько слов. Затем нас загнали, как скот, в концертный зал, и мы уселись на непрочные стулья, вроде тех, какие ставятся на похоронах, когда для некоторых гостей не хватает мест. В дальнем конце зала, отделенные от слушателей огромным пространством сияющего паркета, играли несколько скрипачей, нервно уставясь на адъютантов в полной парадной форме.

    Выходя из зала г-жа Рузвельт узнала одного из музыкантов и сообщила об этом мне. Это были первые слова, которыми мы обменялись с ней вслух за весь вечер в Белом доме. Вдруг рядом с ней появился, как из-под земли, еще один раззолоченный адъютант и прошептал, что если она хочет побеседовать со знакомым музыкантом, он может устроить им встречу у самого выхода. Здороваясь с г-жой Рузвельт, музыкант дрожал от страха. Мы вышли ошеломленные. Я не могу припомнить, что именно говорилось за этим обедом о безработице».

    Брошенные на произвол судьбы своим правительством, погружаясь все глубже в нищету и отчаяние, американцы постепенно начали действовать самочинно.

    То в одном, то в другом штате безработные организовывали «голодные походы» в столицу штата. Во многих городах озлобленные люди объединялись, чтобы помешать выселению своих разоренных друзей и соседей. При распродаже за долги имущества фермеров нередко группа фермеров с мрачным видом окружала аукционера плотным кольцом, не давала никому из посторонних принять участие в торгах, покупала продававшееся имущество за гроши и тут же возвращала его владельцу. Лига борьбы за единство профсоюзов организовала повсюду в стране советы безработных, которые проводили демонстрации, требуя продовольствия, одежды, работы или выдачи достаточных пособий.

    Центральные и местные власти принимали суровые меры для подавления растущего возмущения народа. Вооруженные войска и полиция чинили кровавые расправы над демонстрациями голодающих безработных. Репортер газеты «Нью-Йорк уорлд» описал типичный случай разгона демонстрации безработных полицией:

    «…Женщин били дубинками по лицу; группы в семь-восемь полицейских избивали подростков; одного старика загнали в парадное и там стали избивать; время от времени его сшибали с ног, тут же поднимали и снова били кулаками и дубинками…

    У некоторых сыщиков за ленту шляпы были заткнуты корреспондентские удостоверения; многие не имели значков. Они носились в толпе с криками, избивая тех, кто казался им похожим на коммуниста.

    Окровавленных людей втаскивали во временные помещения полицейских участков, и там они валялись на земле, пока за ними не приезжала полицейская карета».

    Но ни разнузданная жестокость полиции, ни панические вопли о том, что «коммунистические агенты» подстрекают безработных, ни вопли членов конгресса, требовавших немедленно заключить в тюрьмы или выслать из страны всех «красных»,[50] не могли рассеять собиравшуюся бурю возмущения и гнева.

    Всю страну облетел призыв: «Довольно умирать с голоду — боритесь!»

    3. Поход на Вашингтон

    В середине мая 1932 г. 200 безработных ветеранов первой мировой войны в Портленде (штат Орегон) наскоро собрали свои жалкие пожитки и выступили в поход за 3000 миль. Они собирались пересечь весь континент, добраться до Вашингтона и «подать конгрессу ходатайство о немедленной выплате пособий ветеранам». Их выступление послужило толчком к началу совершенно необычайной, стихийной, небывалой в истории США народной демонстрации — походу ветеранов на Вашингтон.

    После двух с половиной лет безработицы и тяжкой нужды возмущение участников войны нашло себе выход; со всех концов страны стали поступать требования, чтобы конгресс утвердил закон о немедленной выплате ветеранам сумм, которые правительство им задолжало по их сертификатам.[51]

    Поскольку до каникул конгресса оставалось всего несколько недель, ветераны стали стекаться в Вашингтон, чтобы подать свою «пешую петицию».

    Они являлись в столицу поодиночке, небольшими группами и отрядами в несколько сот человек. Многие приводили с собой жен и детей. Они останавливали поезда и заставляли кондукторов сажать их бесплатно. Они добирались с попутными машинами, в товарных вагонах, в набитых битком старых рыдванах. Одна небольшая группа приехала из Аляски, пройдя и проехав более 4000 миль через весь континент. Три ветерана прибыли тайком с Гавайских островов, спрятавшись на пароходе.

    Жаркими летними днями и душными ночами по дорогам Америки, через пустыни, горы и равнины, через города и деревни, тянулась в столицу нескончаемая процессия бывших военнослужащих. Не проходило дня, чтобы печать не сообщала о выходе новой партии: 900 человек из Чикаго, 600 — из Нью-Орлеана, 1000 — из Огайо, 700 — из Филадельфии и Кэмдена; 200 делегатов от инвалидов, содержащихся в Национальном приюте для солдат в г. Джонстон, штат Теннесси.

    Центральные и местные власти и железнодорожники всеми силами старались задержать участников похода и заставить их вернуться по домам. В некоторые города их не впускала полиция. Военный министр Патрик Дж. Хэрли объявил, что ветеранам, прибывшим в Вашингтон, военное министерство не выдаст спальных мешков. Начальник вашингтонской полиции генерал Пелхэм Глэссфорд рассылал губернаторам штатов панические телеграммы, требуя, чтобы они заставляли ветеранов поворачивать назад. Вице-президент железнодорожной компании «Балтимор энд Огайо» заявил, что он намерен «отстаивать интересы дороги в предстоящей войне».

    И все же ветераны прибывали.

    А в городах и поселках, которые они проходили, десятки тысяч сочувствовавших им американцев устраивали в их честь многолюдные демонстрации, снабжали их одеждой, пищей, устраивали их на ночлег и оказывали всяческое содействие, чтобы облегчить их путь.[52]

    К июню в Вашингтон стеклось более 20 тыс. участников похода. Тринадцатью годами раньше, когда эти люди вернулись с полей сражения в Европе, их славили как национальных героев; теперь же правительство относилось к ним совсем иначе. Члены конгресса, к которым обращались делегации ветеранов, с приветливыми улыбками обещали им поддержать законопроект о выплате пособий и… ничего не делали. Президент Гувер отказался принять представителей участников похода. Вокруг Белого дома расположилась усиленная охрана.

    Часть «Экспедиционной армии защиты пособий», как теперь называли сами себя ветераны, временно расположилась на незастроенных участках и в пустовавших правительственных зданиях в Вашинтоне; большинство же их было направлено в лагерь в Анакостия Флэтс — утопающей в пыли низине на берегу реки Потомак, напротив столицы США. Здесь под палящими лучами солнца возник городок из палаток, землянок, наспех сколоченных шалашей и прибрежных пещер, ничем не защищенный от обильных дождей, которые превращали эту низину в топкое болото.

    В лагере не было даже самых элементарных санитарных устройств. Вашингтонские власти отпускали ветеранам и их семьям совершенно недостаточное количество продовольствия. Все это привело к тому, что скоро среди них стали свирепствовать болезни. За короткий промежуток времени многие дети ветеранов умерли от кишечных заболеваний и истощения.

    Для того чтобы дискредитировать участников похода, дезорганизовать их ряды и заставить их покинуть Вашингтон, были пущены в ход всевозможные средства. Газеты писали, что армия ветеранов кишит «коммунистическими агентами», которые собираются организовать «советы в столице США». Начальник полиции Глэссфорд грозился издать приказ об эвакуации. Когда же ветераны заявили, что не уйдут, пока конгресс не удовлетворит их требования, Глэссфорд, ведавший снабжением ветеранов продовольствием, сослался на «нехватку продуктов» и резко сократил и без того скудные пайки.

    Помимо всего этого, армия ветеранов была полна агентов федеральной полиции, шпиков, доносчиков и провокаторов… Вылощенный, с иголочки одетый, властолюбивый «командующий» этой армией У. У. Уотерс поддерживал непрерывную связь с генералом Глэссфордом и фактически ему подчинялся. Глэссфорд сам подтвердил впоследствии в своем докладе, что «отряды военной полиции», организованные Уотерсом для «охраны порядка» среди ветеранов, «действовали в тесном контакте с руководимой мною столичной полицией».[53]

    («Если мы обнаружим в своей среде красных агитаторов, — сообщал Уотерс вашингтонской полиции, — мы с ними разделаемся как следует».

    «Командующий» Уотерс предупреждал всех ветеранов, прибывавших в Анакостия Флэтс, чтобы они остерегались «красной пропаганды» Рабочей лиги ветеранов (это была левая организация, сыгравшая основную роль в организации всего похода), и заставлял их присягать в том, что они являются врагами коммунизма. Многих лидеров лиги хватали, жестоко избивали и высылали из Вашингтона. В реке Потомак были обнаружены изуродованные трупы двух ветеранов, подозревавшихся в принадлежности к коммунистической партии.

    Но, несмотря на все попытки запугать их, расколоть их ряды, подавляющее большинство ветеранов упорно не двигалось с места и продолжало требовать выплаты пособий.

    Утром 17 июля, наспех проведя заключительное заседание, конгресс разъехался на каникулы, так и не приняв никакого решения по вопросу о пособиях ветеранам. К вечеру большинство сенаторов и членов палаты представителей втихомолку ускользнуло из Вашингтона.

    Насколько тщательно готовилось правительство к последовавшим затем событиям, явствует из признаний самого генерала Глэссфорда:

    «Уже с июня войска проходили специальную подготовку на случай подобной развязки… командный и рядовой состав сухопутных и морских подразделений, расположенных в районе Вашингтона, долго находился в полной боевой готовности и был лишен отпусков… Эти подразделения обучались применению слезоточивых газов и тактике разгона толпы».

    Развязка наступила 28 июля; этот день был потом назван «кровавым четвергом». Утром большой отряд полиции попытался выдворить несколько сот ветеранов из двух заброшенных правительственных зданий на Третьей улице и Пенсильвания-авеню. Когда ветераны отказались уйти, полиция атаковала здания, забрасывая их бомбами со слезоточивым газом. Ветераны защищались. Взбешенные полицейские схватились за оружие и открыли огонь. Многие ветераны были ранены, двое из них — смертельно.

    Сразу же после этого Гувер приказал начальнику генерального штаба генералу Дугласу Макартуру принять на себя командование операцией по удалению ветеранов из Вашингтона и использовать войска, чтобы «положить конец этим беспорядкам и неподчинению гражданским властям».

    Войска прибыли к четырем часам дня. Дальнейшие события «Нью-Иоркс таймс» описывала следующим образом:

    «По Пенсильвания-авеню… шли регулярные войска: впереди кавалерия, затем танки, пулеметные части и пехота… Около получаса войска выжидали; их командиры обсуждали положение с полицией, Ветераны в это время кричали, что они не будут повиноваться. Они требовали действий, и действия последовали.

    Впереди с револьверами в руках шли 20 пехотинцев в стальных шлемах. Под их прикрытием перед «крепостью» ветеранов выстроились около 200 солдат. Затем в дело вступила конница. Она промчалась по улице, расчищая себе дорогу саблями; кавалеристы наносили тем, кого они настигали, удары плашмя.

    Операция была проведена с военной точки зрения очень четко и слажено, но многим присутствующим она вовсе не понравилась. Некоторые оказывали войскам противодействие, отбивались, ругали солдат и били ногами лошадей…

    Федеральные войска выгнали участников похода из их импровизированного поселка близ Пенсильвания-авеню… при этом происходили сцены, напоминавшие очищение городов от противника во время мировой войны».

    Затем хижины ветеранов были сожжены войсками. Операция была педантично продумана генералом Макартуром во всех подробностях; наготове были и пожарные машины, чтобы помешать распространению огня.

    Пехота в противогазах преследовала ветеранов, забрасывая их бомбами со слезоточивым газом; ветераны тщетно пытались защитить от него своих жен и детей. В преследовании участвовали и десятки кавалеристов, размахивавших саблями. Наблюдавших все это жителей столицы тоже травили газом, избивали дубинками и топтали копытами лошадей.

    Генерал Макартур заявил потом корреспондентам, что «толпа выглядела угрожающе. Вокруг царила атмосфера революции. Мягкость и внимание, которые проявлялись ранее по отношению к ветеранам, они принимали за признак слабости».

    В ту же ночь войска Макартура штурмовали лагерь ветеранов в Анакостия Флэтс. Сначала топкую низину осветили гигантские прожекторы; затем подошли пехотинцы в стальных шлемах, которые стали забрасывать лагерь бомбами со слезоточивым газом, поджигать хижины и палатки и выгонять ветеранов и их семьи. К полуночи небо над Вашингтоном осветилось заревом, как будто от большого лесного пожара. Многие ветераны, их жены и дети пострадали от действия слезоточивого газа. Один ребенок умер.

    К рассвету правительство праздновало полную победу. Анакостия Флэтс была усеяна дымящимися развалинами. На протяжении многих миль по дорогам Вирджинии и Мэриленда двигались тысячи ветеранов со своими семьями, торопливо уходя из столицы; одни из них плакали, другие ругались, третьи брели молча, отупело…

    «Угроза правительству Соединенных Штатов была отражена быстро и решительно, — заявил президент Гувер представителям печати. — В течение нескольких месяцев правительство проявляло терпение и мягкость, но затем ответило на открытое нарушение законов так, как на него следует отвечать всегда… Важнейшей обязанностью президента является защита конституции и поддержание власти закона. Эту свою обязанность я намерен выполнять неуклонно».

    Если к тому времени американский народ и питал еще некоторые иллюзии насчет «великого гуманиста», то теперь эти иллюзии сгорели в огне, пожравшем жалкие хижины в Анакостия Флэтс.

    Вскоре страна послала в Белый дом нового человека.

    Осенью этого года в разгаре предвыборной кампании редактор и издатель «Нью-Йорк график» Эмиль Говро имел беседу не для печати с кандидатом от демократической партии, губернатором штата Нью-Йорк Франклином Делано Рузвельтом.

    Беседа состоялась в столице штата Нью-Йорк, городе Олбэни. Говро и Рузвельт завтракали в небольшой комнате рядом с губернаторским кабинетом. В кабинете без конца звонили телефоны Со всех концов страны поступали сведения о ходе кампании. Беседа то и дело прерывалась, так как Рузвельту приходилось самому отвечать на наиболее важные звонки. Отводная трубка телефона находилась тут же, в комнате.

    Рузвельт был настроен оптимистически. Он не сомневался в том, что будет избран президентом США, и уверенным тоном рассказывал Говро о некоторых своих планах управления страной.

    «Необходимо связаться непосредственно с народом, — сказал Рузвельт. — Пора по-человечески протянуть ему руку помощи… Так вам понравилось мое выступление на тему о «забытом человеке»? Речь идет о миллионах американцев. Притом каждый из этих забытых людей представляет целую семью из четырех человек, которую он, как добрый семьянин, содержит. Если в стране насчитывается 14 миллионов безработных, эту цифру надо помножить на четыре, и тогда мы получим действительное число нуждающихся людей. Нужно что-то предпринять… Надо дать людям счастливую жизнь, предоставить им работу — вот наша задача».

    Рузвельт сильно затянулся и медленно выдохнул клуб дыма. «Вот в России… — начал он и замолчал. Затем, подумав немного, продолжал — Я намерен признать Россию. Я хочу послать туда наших людей познакомиться с тем, что делают русские…» Видимо, этот вопрос его особенно занимал. «Россия… странная страна; и идеи русских могут показаться странными, но я пошлю людей изучать Россию».

    Внезапно Рузвельт выпрямился. «Впереди много работы, — воскликнул он. — Надо дать нашему народу возможность снова стать на ноги».

    Его опять попросили к телефону. Он слушал несколько секунд и весело рассмеялся. «Прекрасно! — сказал он. — Еще три штата! Замечательно, Джим!»

    Вернувшись к Говро, Рузвельт сказал ему: «Мы поможем народу. — На мгновение лицо его омрачилось. — Это надо сделать возможно скорее. Народ волнуется. На прошлой неделе я возвращался из западных штатов, и мне довелось встретиться со старым приятелем, который управляет на западе крупной железной дорогой. «Фред, — спросил я, — что у вас говорят в народе»? До сих пор в моих ушах звучит его ответ: «К сожалению, Франк, я должен сказать, что в народе у нас говорят о революции».

    8 ноября 1932 г. Франклин Делано Рузвельт был избран президентом Соединенных Штатов, оказавшись победителем в сорока двух штатах с общим большинством в 7 с лишним миллионов голосов.


    Часть третья
    ВНУТРЕННЯЯ ВОЙНА


    Глава VIII
    «Новый курс»

    Моя опора — демократия и еще раз демократия.

    Президент Франклин Д. Рузвельт 18 августа 1937 г

    .

    1. Франклин Делано Рузвельт

    «Я заклинаю вас, заклинаю самого себя направить жизнь американского народа по новому курсу… Речь идет не о простой политической кампании, — это сигнал к бою. Помогите мне не только завоевать голоса на выборах, но и одержать победу в крестовом походе, цель которого — вернуть Америку ее народу».

    Так говорил Франклин Делано Рузвельт 2 июля 1932 г., когда он дал согласие на выдвижение его кандидатуры в президенты от демократической партии. Так начался новый период в истории Америки, получивший в США и во всем мире название «нового курса».

    «Новый курс» должен был стать периодом решительных и радикальных демократических преобразований во всех областях американской жизни. Больше того, сложные, изменчивые и нередко парадоксальные черты «нового курса» и формы его проявления складывались под влиянием двух величайших конфликтов нашей эпохи, затронувших широчайшие народные массы: возмущения миллионов американских граждан невыразимыми страданиями, нуждой и растратой человеческих сил в период великого кризиса и исторической борьбы свободолюбивых народов мира против варварского нашествия фашистской контрреволюции, несшей им порабощение.[54]

    Утром 30 января 1933 г., почти за месяц до вступления Рузвельта на пост президента США, дряхлый президент Германской республики фельдмаршал Пауль фон Гинденбург назначил германским рейхсканцлером бывшего шпиона германской военной разведки Адольфа Гитлера.

    27 февраля, за пять дней до прихода Рузвельта в Белый дом, гитлеровцы подожгли рейхстаг и обвинили в этом поджоге коммунистов. Гитлер провозгласил в стране чрезвычайное положение и захватил в Германии верховную власть.

    В тот же день, 27 февраля, английский министр иностранных дел Джон Саймон объявил в палате общин, что английское правительство наложило эмбарго на вывоз оружия как в Китай, так и в Японию. Это произошло через полтора года после того, как Япония вторглась в Маньчжурию, и в момент, когда готовые к бою китайские армии отчаянно нуждались в английском оружии…

    Над Европой и Азией нависла мрачная тень второй мировой войны.

    Америка тоже переживала тяжелые испытания. Миллионы людей нищенствовали, не имея работы. Миллионы не имели крова или ютились в жалких лачугах. Миллионы лихорадочно метались, не зная, чем накормить своих детей. Страна была во власти страха.

    В субботу, 4 марта, в день вступления Рузвельта в должность президента, все банки Америки закрылись и вся банковская система богатейшей в мире страны перестала функционировать.

    Вот что заявил президент Франклин Д. Рузвельт измученному американскому народу в своем первом послании:

    «Наш великий народ перенесет все тяготы, как переносил их и прежде, возродится и придет к процветанию. Поэтому позвольте мне прежде всего высказать свое твердое убеждение, что единственное, чего мы должны бояться, — это сам страх, безымянный, бессмысленный, ничем неоправданный страх, который парализует силы, необходимые для перехода от отступления к наступлению…

    Изобилие у нас на пороге, но широкое использование его невозможно, хотя его видит всякий. Это происходит главным образом потому, что люди, управляющие товарооборотом, из-за своего упрямства и непонимания потерпели крах, признали свое поражение и умыли руки. Бесчестные менялы осуждены общественным мнением, и люди отреклись от них и в сердце и в мыслях своих… Менялы покинули свои высокие места в храме нашей цивилизации…

    Мы не потеряли веры в основные принципы демократии. Народ Соединенных Штатов не потерпел поражения. В трудный для него момент он потребовал прямых и решительных действий. Он требует дисциплины, порядка и руководства. Теперь он сделал меня орудием своей воли. Я принимаю на себя эту ответственность, разделяя волю тех, кто на меня ее возложил».

    Подобно всем великим государственным деятелям, Франклин Делано Рузвельт формировался под влиянием событий и общественных течений своего времени и в то же время сам способствовал их формированию. Когда Рузвельт в 51 год стал президентом, он был необычайно образованным, энергичным и проницательным политическим деятелем, блестящим оратором и исключительно обаятельной личностью. Он был, по словам Карла Шрифтгиссера, «едва ли либеральнее своего предшественника в Олбэни (губернатора Альфреда Е. Смита)». Уолтер Липпман считал, что этот отпрыск богатого американского аристократического рода не является «опасным противником чего бы то ни было». По поводу деятельности Рузвельта во время избирательной кампании он высказал следующие язвительные замечания:

    «Рузвельт как бы добивался двух противоположных целей… Американские политические деятели обладают высоко развитым искусством балансирования; к их числу относится и Рузвельт. Его послание к конгрессу, во всяком случае та часть, где он говорит о выдвижении своей кандидатуры, представляет собой почти безупречный образец балансирования между двумя противоположностями…

    Послание составлено таким образом, что представитель прогрессивного, левого крыла, прочтя его, найдет в нем достаточно таких формулировок, которые убедят его в том, что с Франклином Д. Рузвельтом он согласен. Он найдет здесь и отголосок недавнего замечания губернатора Лафоллета насчет потери «экономической свободы», и отголосок замечательных рассуждений Лафоллета о росте концентрации богатства… С другой стороны, в послании содержатся и всяческие заверения в адрес консерваторов: «Мы не будем пытаться в какой бы то ни было мере разрушать или уничтожать что бы то ни было»; наш строй «будет существовать вечно»; мы должны добиваться «сохранения навеки наших основных общественных установлений».

    Еще более знаменательно звучит замечание Липпмана о том, что «он не сможет долго отвечать таким различным требованиям таких различных людей…»

    Франклин Делано Рузвельт умер двенадцать лет спустя. Он нарушил все прецеденты, четырежды завоевав пост президента США. К тому времени в его внутренней и внешней политике уже не оставалось ничего двусмысленного. Рузвельт был одним из титанических деятелей нашей эпохи. Он стал одним из самых выдающихся, если не самым выдающимся из президентов США — великим строителем американской демократии, поборником прав маленьких людей и всех обездоленных, одним из руководители всемирной борьбы против фашизма и за установление прочного мира между народами.

    Миллионы людей во всех частях света знали инициалы «Ф. Д. Р.» и с любовью говорили о человеке, которому эти инициалы принадлежали. Неукротимое мужество Рузвельта, его речи, его внешний облик, добродушная улыбка, задушевный, убедительный голос, его манера откидывать назад голову, держать мундштук — были известны всему человечеству. Незабываемые выражения Рузвельта: «экономические роялисты», «карантин для агрессоров», «политика доброго соседа», «арсенал демократии», «четыре свободы» — вошли во все языки мира.

    «Рузвельт был тесно связан с простыми людьми Америки, — писала Фрэнсис Перкинс, министр труда в правительстве Рузвельта в своей книге «Рузвельт, которого я знала», — и не только Америки, но и всего мира».

    Американский народ никогда еще не имел президента, которого бы он так любил. О глубокой личной любви миллионов американцев к Франклину Д. Рузвельту рассказывает корреспондент радиовещательной компании «Колумбия бродкастинг систем» Боб Траут, часто путешествовавший с президентом по США:

    «Среди ночи, когда поезд мчался среди полей или даже по пустыне, поздно ложившиеся спать корреспонденты, выглянув в окно, почти всегда могли увидеть стоящие на протяжении многих миль вдоль полотна дороги молчаливые толпы фермеров, торговцев, шахтеров, рыбаков, рабочих. И мы наблюдали это изо дня в день. Люди приезжали к железной дороге на своих ветхих автомобилях, верхом, приходили пешком, пройдя бог знает сколько миль, только для того, чтобы темной ночью постоять у полотна и увидеть мчащийся поезд президента. Видимо, это давало им удовлетворение — просто стоять, смотреть на поезд и, быть может, помахать ему платком или шляпой.

    Однажды мы проезжали по горным районам штата Айдахо; на протяжении многих миль мы не видели ни домов, ни людей. Вдруг кончился лес, и появилось тихое горное озеро. Здесь на маленькой самодельной пристани рядом со своей бревенчатой хижиной стоял человек, — вероятно, рыбак или охотник, По обе стороны от себя он поднял два больших американских флага, а сам стоял между ними «смирно», при всех орденах, отдавая честь проходящему поезду. Он подготовил все это заранее, чтобы приветствовать президентский поезд в течение нескольких минут, пока он мог его видеть».

    С самого начала правления Рузвельта члены его так называемого «мозгового треста», как и другие его помощники, резко отличались от тех миллионеров, политиканов, пройдох и растратчиков, которые составляли окружение трех предыдущих президентов. Правда, некоторые из ведущих деятелей «нового курса», вроде болтливого и шумливого руководителя Управления хозяйственного восстановления генерала Хью С. Джонсона, были самовластными бюрократами, другие, как способный молодой преподаватель. Колумбийского университета Адольф Берли, со временем стали злобными циниками, но почти все без исключения люди, окружавшие Рузвельта, отличались умом, энергией, инициативой и пониманием своего долга перед обществом. В их числе были: прямой и вспыльчивый министр внутренних дел Гарольд Л. Икес, либеральный республиканец, бывший сторонник Теодора Рузвельта; министр труда, строго одетая «матушка» Фрэнсис Перкинс, первая женщина-министр, которой протежировала известная общественная деятельница Джейн Адамс; блестящий судья Сэмюэль Розенман, добродушный толстяк, не занимавший никакого официального поста, но известный как один из самых близких и доверенных советников Рузвельта; драматург Роберт Шервуд, серьезный человек выдающихся способностей; помощник министра труда бывший профессор Рексфорд Гай Тагвелл; известный поэт Арчибальд Маклиш.

    Самым близким другом и помощником Рузвельта был болезненный Гарри Л. Гопкинс. Сын шорника, бывший социалист, этот умный и глубоко сердечный человек, страстный любитель стихов Джона Китса, много занимался благотворительной деятельностью. При Рузвельте он был сначала руководителем федерального Управления социального обеспечения, потом министром торговли, в военные же годы Гопкинс стал, как выразился один английский государственный деятель в беседе с Робертом Шервудом, — «рузвельтовским личным министром иностранных дел». Почти исчерпывающую характеристику Гопкинса дает заявление, сделанное им в бытность руководителем Управления социального обеспечения: «Голод — не тема для прений».

    2. Первые четыре года правления Рузвельта

    В своем обращении к народу при вступлении на пост президента Рузвельт обещал действовать и сразу же приступил к действиям — смелым, быстрым, энергичным, заражавшим и других энергией, а иногда — сумбурным и вызывавшим недоумение. Действий такого размаха американский народ еще никогда не видел.

    Не пробыв в Белом доме и десяти дней, Рузвельт созвал специальную сессию конгресса, на которой потребовал для себя чрезвычайных полномочий, определенных в семидесяти пяти пунктах, дававших ему громадную власть, какой ни один президент еще не обладал в мирное время. Эти полномочия он получил. Он временно закрыл все банки в стране; разработал проект закона о национальной экономике; запретил вывоз золота и все сделки с иностранной валютой; значительно урезал расходы на содержание государственного аппарата; предложил конгрессу узаконить продажу пива; снова открыл банки; и наконец, через неделю после вступления в должность обратился к народу с первой из своих знаменитых неофициальных, теплых «бесед у камина».

    Назовем некоторые из законов, в спешном порядке проведенных через конгресс за первые три месяца правления Рузвельта:

    Закон о восстановлении промышленности.

    Закон об экономии.

    Чрезвычайный закон о банках.

    Закон о создании Управления долины реки Теннесси.

    Закон о создании гражданских отрядов для охраны природных ресурсов.

    Закон о реорганизации сельского хозяйства.

    Закон об ассигновании 500 млн. долларов на чрезвычайные мероприятия по оказанию помощи населению.

    Закон о предоставлении кредита домовладельцам.

    Закон о пиве.

    Закон Гласса Стигаля о банках.

    Закон Вагнера о найме рабочей силы.

    Постановление о золоте.

    Закон о назначении координатора работы железных дорог.

    Закон о ценных бумагах.

    Лихорадочная деятельность продолжалась и в дальнейшем; была намечена обширная программа общественных работ, и вся страна покрылась плакатами Управления национального восстановления с изображением синего орла и подписью: «Мы вносим свою лепту». Страна воспрянула духом. На протяжении трех черных лет народ жил, испуганно затаив дыхание, а теперь он как бы вдруг снова вздохнул полной грудью…

    В начале 1934 г. Уолтер Липпман писал в своем обзоре деятельности Рузвельта за первый год:

    «Когда г-н Рузвельт вступил в должность президента, все спрашивали себя лишь об одном, — сможет ли страна «поправиться»… Весь народ находился во власти паники, нищеты, возмущения и отчаяния, которые подрывали его веру не только в успех коммерческой деятельности, но и в американский образ жизни в целом. Никто не знает, до чего бы мы докатились, если бы это продолжалось еще год… Сейчас перед нами еще стоят серьезные проблемы, но мы уже вышли из опаснейшего кризиса. Народ вновь обрел мужество и надежду».

    Однако в тот момент, когда Липпман писал эти слова, в настроениях народа происходили глубокие и тревожные изменения. Пришел к концу медовый месяц «нового курса», когда крупный капитал и профсоюзы вступили в непрочный союз для поддержки чрезвычайных мероприятий Рузвельта; всюду быстро нарастало недовольство и волнение. Слова Рузвельта о том, что «менялы покинули свои высокие места в храме», оказались скорее поэтическим образом, чем истиной, а в политике нового правительства стали проявляться противоречия и склонность к компромиссам, которые вызывали разочарование народа.

    Впоследствии Фредерик Льюис Аллен писал в своей книге: «Род человеческий»:

    «Люди, внимательно наблюдавшие за развитием «нового курса», стали замечать, что все чаще и чаще новые планы провозглашались торжественно, под звуки фанфар, но затем, по мере усиления оппозиции, они становились все умереннее… Постепенно обнаружилось, что Управление национального восстановления было рукой помощи, протянутой правительством бизнесменам, объединявшимся для борьбы против новых конкурентов и против снижения розничных цен; это управление оказалось орудием, которое ускоряло и только отчасти контролировало процесс концентрации промышленности».

    Орган Уолл-стрита «Анналист» писал: «В конечном счете крупные объединения финансового капитала выиграют от нового режима; устранение конкуренции, более тесное слияние частных банков с правительственными финансовыми органами, усиление контроля и координации действий — все это способствует дальнейшему укреплению финансового капитала».[55]

    Многие предприниматели соблюдали те требования закона о восстановлении промышленности, которые считали для себя выгодными, но нагло нарушали пункты, выгодные для рабочих. Когда Джордж Р. Лейтон осенью 1933 г. стал проверять, как соблюдается закон о восстановлении промышленности, один рабочий сказал ему: «Ради бога, не говорите никому, что вы были здесь. Тут неподалеку, на цементном заводе, рабочие попробовали пожаловаться, а их за это прогнали с работы». Лейтон писал в журнале «Харперс мэгэзин», что «самый дух и цели закона о восстановлении промышленности и отдельные его положения явно и тайно саботируются».

    Рабочие стали называть Управление национального восстановления «Управлением бега на месте».

    И все же в 1934–1935 гг. все больше недовольных рабочих настойчиво добивались соблюдения раздела 7 закона, гласившего, что «рабочие имеют право создавать свои организации и заключать коллективные договоры с предпринимателями».

    «Закон на нашей стороне!» — гремел председатель союза горнорабочих, вечно хмурый Джон Л. Льюис, чрезвычайно любивший театральные эффекты. Вложив все средства своего союза в вербовочную кампанию, он за четыре месяца утроил численность профсоюза. 12 тыс. членов союза портовых грузчиков тихоокеанского побережья во главе со своим боевым руководителем, выходцем из низов, Гарри Бриджесом в мае 1934 г. забастовали вместе с моряками и остановили все движение вдоль побережья от Сан-Диего до Сиэттля. В середине июля полицейские убили нескольких забастовщиков; в Сан-Франциско вспыхнула всеобщая стачка, на четыре дня парализовавшая всю жизнь города. В 1935 г. в 19 штатах было призвано для подавления стачек свыше 40 тыс. членов Национальной гвардии. По всей стране рабочие вели ожесточенную борьбу, бастовали, проводили вербовку новых членов профсоюзов.

    В ноябре 1935 г. лидеры восьми межнациональных союзов, входивших в Американскую федерацию труда, восстали под руководством Джона Л. Льюиса против консервативной политики старого руководства АФТ и создали Комитет производственных профсоюзов, который должен был организовать профсоюзы по производственному принципу и вовлечь в них неорганизованных рабочих.[56]

    Тем временем богачи стали проявлять еще большее недовольство «новым курсом», чем бедняки. Президент гигантского химического концерна «Дюпон де Немур» Ламмот Дюпон заявил в январе 1934 г.: «В 1933 г. мы были свидетелями непродуманного наскока правительства на все пороки политической, социальной и экономической жизни нашей страны». Другие виднейшие промышленники и финансисты, которые сначала выслушивали «радикальные» выступления Рузвельта с улыбкой, считая их отнюдь не оригинальной демагогией, стали, наконец, убеждаться с нескрываемым озлоблением, что президент говорил о «привилегированном меньшинстве», «о гуманистических идеалах демократии», о праве рабочих на организацию и о праве «обездоленных требовать от правительства помощи» — совершенно всерьез. Когда правительство под давлением народа расширило общественные работы и государственную помощь безработным и когда профсоюзное движение усилилось, крупные предприниматели прозвали Рузвельта «изменником своему классу» и подняли злобную кампанию против «красного», засевшего в Белом доме, и всего его кабинета. К весне 1935 г., по оценке бюллетеня «Киплингерс Уошингтон ньюслеттер», 80 % предпринимателей стали врагами «нового курса».

    Озлобление крупных капиталистов против «нового курса» отнюдь не уменьшилось после решительной победы демократической партии на выборах в конгресс в ноябре 1934 г., когда Рузвельт заявил в своей речи на открытии сессии конгресса 4 января 1935 г.:

    «Народ совершенно ясно заявил, что Америка должна отказаться от такого порядка накопления богатства, при котором чрезмерные прибыли частных лиц дают им чрезмерную власть не только над частной жизнью, но, к несчастью для нас, и над общественной жизнью».

    В Вашингтоне «политические представители капитала» готовились саботировать все новые законодательные мероприятия «нового курса». Как сообщала «Нью-Йорк таймс» 24 февраля, в палате представителей был образован «Комитет 100», ставивший себе целью разрабатывать на «тайных заседаниях» планы действий, направленных против политики правительства.

    В передовой статье эта же газета писала:

    «Наш президент номинально имеет на своей стороне две трети голосов в обеих палатах конгресса, но ему приходится ежедневно сталкиваться с разногласиями в рядах его же сторонников и с угрозой растущего противодействия его важнейшим мероприятиям».

    В середине лета 1935 г. правительство перешло Рубикон. 27 мая верховный суд США признал недействительным закон о восстановлении промышленности. Доводы, которыми было подкреплено это решение, по словам Чарльза и Мэри Бэрд, «не оставляли ни малейшей лазейки для регулирования федеральными законами вопросов организации труда в промышленности, продолжительности рабочего дня или уровня заработной платы».

    На пресс-конференции в Белом доме в присутствии 200 с лишним корреспондентов президент Рузвельт заявил, что это решение верховного суда является, пожалуй, самым важным «со времени дела Дреда Скотта».[57] Президент зачитал некоторые из тысяч телеграмм, а которых его просили сделать что-нибудь для «спасения народа».

    «Важно вот что, — сказал Рузвельт, — означает ли это решение верховного суда, что правительство Соединенных Штатов не имеет права решать какие бы то ни было экономические проблемы?»

    Рузвельт был твердо убежден, что так быть не должно. Месяц спустя, 27 июня, конгресс принял закон о трудовых отношениях. Опираясь на законное право конгресса регулировать вопросы торговли между штатами, этот закон учреждал постоянное Национальное управление по урегулированию трудовых отношений, в задачи которого входило рассмотрение жалоб и вынесение постановлений, запрещающих предпринимателям препятствовать заключению коллективных договоров, создавать профсоюзы, финансируемые предпринимателями, проводить дискриминацию членов профсоюзов при приеме на работу и применять другие меры, ущемляющие права рабочих.

    Теперь линии фронта четко определились, и Рузвельт ясно показал американскому народу, на чьей стороне он стоит. В своей первой «беседе у камина» в 1936 г. президент заявил:

    «Мы утверждаем, что труд имеет такое же право на уважение, как и собственность. Но наши рабочие, обладающие мастерством и умом, нуждаются не только в уважении к их труду. Им нужна действенная защита их права получать за свой труд столько, сколько необходимо для приличного существования при постоянно повышающемся уровне жизни и для того, чтобы делать некоторые сбережения на случай неизбежных превратностей судьбы…»

    Рузвельт продолжал:

    «Кое-кто не умеет разобраться ни в современной обстановке, ни в уроках истории США. Эти люди пытаются отрицать право рабочих на заключение коллективных договоров, на человеческий уровень жизни и на материальную обеспеченность. Именно эти близорукие люди, а не рабочие, создают угрозу классовых распрей, которые в других странах привели к диктатуре, к власти страха и ненависти над жизнью людей».

    На протяжении всех тридцатых годов страну раздирал ожесточенный конфликт, разжигаемый «близорукими людьми», о которых говорил Рузвельт.

    Этот конфликт Теодор Драйзер охарактеризовал в 1931 г. в следующих пророческих словах:

    «Сейчас в Америке происходит великий спор между богатством и нищетой. Решается вопрос: сможет ли человек, как бы он ни был мал и беден, сохранить свое достоинство и свою жизнь или олигархия богатства окончательно возьмет всю власть в свои пуки и будет указывать всем остальным — а их 125 миллионов, — что им делать, о чем думать и сколько они должны расходовать на жизнь, в то время как кучка остальных (сильных и хитрых) будет делать все, что ей угодно и жить в свое удовольствие. Именно в этом и будет заключаться надвигающийся конфликт!»


    Глава IX
    Сила и насилие

    Король штрейкбрехеров

    Люди, призывающие к насилиям против радикалов, забастовщиков и негров, остаются совершенно безнаказанными. За последние пятнадцать лет таких людей ни разу не наказывали и не привлекали к суду. Но реакционеры не только призывают к насилию, они прибегают к нему на практике. Ясно… что те, кто защищает предрассудки, исповедуемые большинством, кто защищает право собственности, имеют возможность не только призывать к насилию, но и применять его против своих врагов, не опасаясь привлечения к ответственности.

    Отчет Американского союза гражданских свобод, 1936 г.

    Насколько мне известно, в стычке, которая произошла в среду, было сделано 60 или 75 выстрелов. Если это верно, то 30 или 35 пуль попали в цель. Я считаю, что эти полицейские — прекрасные стрелки, Если когда-нибудь мне придется формировать армию, они смогут найти у меня работу. Я считал, что во время мировой войны, для того чтобы убить одного солдата, расходовалось более 5 тонн свинца. А здесь мы израсходовали меньше 5 фунтов, — и столько жертв! Я бы сказал, что получилось неплохое соотношение.

    Президент «Мэрион манюфекчюринг К°» Р. В. Болдуин в газете «Эшвилл ситизен» 1 октября 1929 г. после того, как полиция убила на его заводе 6 безоружных забастовщиков и ранила 18.

    В первых же фразах статьи в журнале «Форчюн» перед читателем ставилась следующая проблема:

    «Вы — президент промышленной компании. Так написано на двери вашего кабинета. Неделю тому назад ваши рабочие — ваши «ребята», как вы их обычно ласково называли, — поставили вас в известность, что вам дается недельный срок для решения вопроса о повышении их заработной платы с 4 до 4,5 доллара в день. Иначе… Последние четыре дня и четыре ночи вы ломали себе голову в поисках выхода. И вот у вас уже осталось всего 12 часов на размышления.

    Сколько просил с вас тот парень? Он за 50 тыс. долларов сорвет забастовку и разгромит профсоюз; вы останетесь полновластным хозяином своего предприятия. 50 тыс. долларов, а сколько будет разбито голов?»

    И автор статьи продолжал:

    «Вышесказанное должно дать вам некоторое представление о том смятении чувств, какое испытывает обычно руководитель предприятия, сталкиваясь с угрозой забастовки… Если он, наконец, решится принять вызов и бороться до конца, то он, вероятно, поднимет телефонную трубку и позвонит некоему г-ну Пэрлу Л. Бергофу или в контору Бергофа в Нью-Йорке, потому что г-н Бергоф самый старый, самый боевой, испытанный специалист по профессиональному штрейкбрехерству. Г-н Бергоф никогда не колеблется».

    Пэрл Бергоф пользовался всеобщей известностью больше 20 лет. Все американские газеты фамильярно называли этого рыжего штрейкбрехера «Рыжим дьяволом». Тысячи профессиональных убийц и мелких шантажистов почтительно титуловали его «генералом».

    Но из всех титулов Бергоф предпочитал придуманный им самим — «Король штрейкбрехеров».

    До Пэрла Бергофа славились и другие штрейкбрехеры, да и при нем на этом поприще успешно действовало немало людей. Но в начале 1930-х годов ни один штрейкбрехер в Америке не мог сравниться с Бергофом по беспощадности, проявлявшейся при подавлении многих крупных забастовок, по безудержной жестокости расправ с бастующими и по блестящей клиентуре. Именно он поставил штрейкбрехерство в США на современную основу — на основу массового производства.

    «Мне нужно только одно — деньги», — заявил он, приехав в начале века в Нью-Йорк. Этот предприимчивый и упорный молодой головорез с бычьей шеей открыл сыскное агентство и поставлял нью-йоркским капиталистам телохранителей. В 1907 г. он решил, по его собственным словам, что «производственная работа» сулит больше. Под «производственной работой» Бергоф подразумевал штрейкбрехерство.

    Когда страна вступила в период кризиса и острых классовых боев, предприниматели стали предъявлять широкий спрос на «производственные услуги» сыскного агентства Бергофа. Как писал журнал «Форчюн», «он вступил в исключительно прибыльное десятилетие своей жизни».

    Так как в дальнейшем за Бергофом все больше укреплялась слава опытного штрейкбрехера и в его контору стало поступать больше заказов, чем он был в состоянии выполнить, он стал крайне разборчив. Иногда, в виде личного одолжения какому-нибудь крупному концерну, Бергоф соглашался сорвать небольшую забастовку, конечно, при условии соответствующего гонорара. Но, как правило, он специализировался в срыве крупных забастовок в ведущих отраслях промышленности. «Сорвать забастовку рабочих, пришивающих пуговицы к пиджакам, могут и другие, — говорил Бергоф. — Но когда бастуют сталевары, приглашают меня».

    Приведем названия некоторых из многочисленных американских фирм, которые прибегали к услугам Бергофа за период с 1907 по 1935 г.:

    «Прессед стил кар Кº».

    «Эри рейлрод»,

    «Мансон стимшип лайн»,

    «Голланд-Америкэн лайн»,

    «Постал телеграф-кейбл Кº»,

    «Балтимор энд Огайо рейлрод»,

    «Болдуин локомотив уоркс»,

    «Саузерн Пасифик»,

    «Пенсильвания рейлрод»,

    «Нью-Йорк сентрал рейлрод»,

    «Интерборо рапид транзит оф Нью-Йорк сити»,

    «Стандард ойл оф Нью-Йорк»,

    «Стандард ойл оф Нью-Джерси»,

    «Уэллс Фарго экспресс Кº»,

    «Трентон стрит рейлуэй»,

    «Морган стимшип лайн»,

    «Вильсон стимшип лайн»,

    «Гавана-Америкэн стимшип лайн»,

    «Америкэн смелтинг энд рифайнинг Кº».

    Гонорары, которые Бергоф получал за срыв забастовок, соответствовали роли, которую играли его клиенты в деловом мире. К 1925 г. чистая прибыль фирмы Бергофа достигла 10 млн. долларов. Его личный доход составлял 100 тыс. долларов в год жалования и на несколько сот тысяч долларов дивидендов и премий. Его личное состояние тогда оценивалось в 4 млн. долларов[58].

    «Подготовка к срыву забастовки, — говорил Бергоф одному журналисту в 1934 г., — напоминает мобилизацию небольшой армии для подлинной войны».

    В качестве своих помощников по мобилизации армии штрейкбрехеров и по руководству ее операциями на местах Бергоф нанимал отборных головорезов, которые в большинстве своем имели тюремный стаж. Все они умело действовали кулаком, револьвером, ножом и кастетом. Бергоф именовал этих помощников «аристократами». «Армейский резерв» Бергофа, как он его называл, составляли главным образом босяки, бандиты, мелкие преступники и профессиональные штрейкбрехеры. Их обязанности состояли в том, чтобы занимать места бастующих рабочих и если не работать всерьез, то, по крайней мере, создавать впечатление, что предприятие продолжает действовать, например поддерживать огонь в топке, чтобы фабричные трубы продолжали дымить. Эти люди назывались «пташками» Бергофа. Имелось в виду, что несколько долларов в день, которые они получали, не составляли их полного вознаграждения. Оно дополнялось инструментами, фабричным имуществом, одеждой и другими предметами, которые они имели возможность воровать, будучи на работе. В своей книге «Я срываю забастовки! Техника Пэрла Бергофа» Эдуард Левинсон писал в 1935 г.: «Пташки» Бергофа воровали все, что попадало им под руку, начиная с водопроводных труб и кончая мехами, стоившими 50 тыс. долларов».

    Бергоф вел длинный список «пташек» и «аристократов», услугами которых он пользовался в течение своей долголетней штрейкбрехерской деятельности. В списке они были распределены по «подготовке и опыту». «Этот список, — говорил он, — мое самое бесценное достояние, сердце моего дела. Его нельзя ни составить заново, ни восстановить, потому что это плод долгого труда, тщательного отбора и тяжелого опыта».

    Вот имена и дела некоторых «аристократов», числившихся в списке Бергофа..

    Джемс Фрэнсис О'Доннел, он же «Двухпушечный Джим О'Доннел»: в 1917 г. крупная кража в Нью-Йорке, отбывал наказание в тюрьме «Блекуэлл Айленд». В 1926 г. убийство в Дюмонте, штат Нью-Джерси, приговорен к восьми годам заключения в тюрьме штата Нью-Джерси.

    Джемс Вейлер, он же Испанец-Джо: в 1919 г. убийство в Нью-Йорке, отбывал наказание в Даннеморской тюрьме; в 1925 г. нападение в Нью-Йорке; в 1934 г. нападение с преступным намерением, оправдан.

    Джон Б. Бэрон, он же Джесси Мандель: в 1903 г. осужден за мелкую кражу в Нью-Йорке. В 1905 г. — мелкая кража в Нью-Йорке, отправлен в исправительный дом. В 1909 г. крупная кража в Нью-Йорке, отправлен в исправительный дом Эльмира; в 1910 г. крупная кража в Нью-Йорке, приговорен к пяти годам заключения в тюрьме «Синг-Синг».

    Джемс Тадлок: в 1921 г. за наркоманию—2 года и б месяцев тюремного заключения в Филадельфии; в 1934 г. за развращение малолетних в Нью-Йоркетюремное заключение.

    Уильям Стерн, он же КидСтейни: в 1911, г. мелкая кража в Нью-Йорке, приговорен к 3 месяцам тюремного заключения; в 1920 г. убийство в Нью-Йорке, приговорен к заключению в тюрьму «Синг-Синг» на срок от 10 до 20 лет.

    Джозеф Коэн, он же Джо Пулман: в 1924 г. ограбление в Кливленде, штат Огайо; признал себя виновным в нападении и избиении, подвергнут денежному штрафу; в 1930 г. нападение и избиение в Кливленде, оправдан; в 1930 г. тайное ношение оружия в Кливленде, оправдан. В 1931 г. нарушение закона Гаррисона о наркотиках — 60 дней тюремного заключения; в 1932 г. нападение — последствия неизвестны; в 1932 г. нападение в Сен-Луи — последствия неизвестны; в 1934 г. хулиганское поведение в Нью-Джерси — 90 дней тюремного заключения.

    «Когда мы ставим человека охранять штрейкбрехеров, — заявлял Бергоф, — нам нужны люди добронравные. Но учителя воскресных школ нам не годятся».

    Штрейкбрехерская деятельность Бергофа, неизменно сопровождалась насилиями и кровопролитием. «Он был меньше всего заинтересован в членовредительстве и убийствах, — писал журнал «Форчюн». — Он; ставил себе психологические задачи».

    Так как местные блюстители закона обычно состояли в тайном сговоре с влиятельными компаниями, которые обслуживал Бергоф, его штрейкбрехеры безнаказанно совершали бесчисленные преступления. Его армии босяков и убийц, как орды средневековых наемников, обрушивались на один город за другим, грабя и терроризируя население и оставляя на своем кровавом пути множество раненых и убитых.

    Обычным приемом Бергофа была преднамеренная провокация. Во время одной штрейкбрехерской операции его агент «Французик Джо» рассказал сотруднику журнала «Кольерс» Джону Крейджу:

    «Дайте мне двадцать пять молодцов с дубинками и револьверами, посадите их в машины; дайте мне еще парочку тайных агентов с револьверами, которые вотрутся в толпу забастовщиков и начнут стрелять по машинам, чтобы дать нам возможность приступить к делу. Мы управились бы с этим городом за один день. Мы бы их успокоили. Мы бы их так укротили, что они разбегались бы при одном виде машины или опускались бы на колени и читали молитвы. А что мы могли бы вытрясти из этого города, если бы дело было поставлено как следует!»

    «Для любителей сильных ощущений, — рассказывает биограф Бергофа Эдуард Левинсон, — у него на службе было двое сумасшедших, Фрэнсис Мэгстедт и Джо Шульц. Один из них сбежал из сумасшедшего дома, а другой был кандидатом туда же. Когда их выпускали на ничего не подозревающих забастовщиков, они начинали крушить, и убивать, не ощущая стеснительных уз здравого рассудка»[59].

    24 и 25 октября 1934 г. в газете «Нью-Йорк пост» появились две статьи под заголовком: «Я срываю забастовки». В них Бергоф рассказывал о своей штрейкбрехерской деятельности с гордостью преуспевающего бизнесмена, добившегося успеха собственными силами.

    «Штрейкбрехерство — моя профессия, — писал Бергоф. — Я играю ведущую роль на этом поприще уже больше 30 лет, притом почти беспрерывно. По просьбе железных дорог, транспортных и пароходных компаний я создавал в течение нескольких часов маленькие армии в десятках городов».

    По словам Бергофа, техника штрейкбрехерства очень мало изменилась с тех пор, как он начал заниматься этой профессией. Главная задача — это подорвать дух забастовщиков, «убедить» их в безнадежности их дела. Правда, средств убеждения стало несколько больше.

    «В прежние времена мы содержали арсенал. У нас было 2500 винтовок и множество патронов. В запасе всегда имелось несколько тысяч дубинок. Теперь мы идем в ногу с временем. Во время недавней забастовки текстильщиков в штате Джорджия мы послали туда слезоточивый газ».[60]

    Отмечая, что критерием успеха всякого коммерческого предприятия является чистая прибыль, которую она дает, Бергоф говорит: «Штрейкбрехерство приносит крупные доходы». Но, разумеется, его достижения измерялись не только доходами. Он имел и иные основания чувствовать удовлетворение:

    «Я привык смотреть на услуги, оказываемые моей организацией торговле и промышленности, как на помощь, оказываемую врачом больному. Существует, кажется, какое-то ученое звание «доктора экономики», а мне думается, что я по справедливости могу претендовать на звание «доктора практической экономики», и никто не должен меня за это осуждать».

    Находились в Америке и другие люди, разделявшие мнение Бергофа об общественном значении его деятельности. В начале 1930-х годов газеты цитировали высказывания этого штрейкбрехера-миллионера по вопросам внутренней и внешней политики. Органы финансовых кругов комментировали феноменальный успех «Бергоф сервис бюро». Суд присяжных, разбиравший дело о беспорядках, связанных с одной из штрейкбрехерских операций Бергофа, вынес ему благодарность за «спасение города от бедствия».

    Среди друзей и знакомых Бергофа были известные политические деятели и видные коммерсанты. Бергоф играл в гольф в модных клубах, жертвовал крупные суммы на благотворительные цели и принял католицизм. В Байонне, штат Нью-Джерси, где Бергоф жил со своей семьей, он построил здание, на фасаде которого были высечены готическими буквами его инициалы «П. Л. Б.».

    В декабре 1934 г. Пэрл Бергоф, который на протяжении 27 лет возил по всей стране армии отъявленных негодяев, терроризировавших целые города и убивавших десятки граждан, наконец, предстал перед судом. Но его обвиняли не какие-либо местные или федеральные органы, а группа бывших арестантов и профессиональных штрейкбрехеров. Они пожаловались на то, что Бергоф нанял их для срыва забастовки и не заплатил за работу. Они предъявили ему иск, требуя оплаты их «труда» и дорожных расходов.

    Дело слушалось в муниципальном суде Нью-Йорка под председательством судьи Кейса Винтера.

    Адвокат Бергофа старался опорочить показания бывших служащих своего клиента, доказывая, что им нельзя верить.

    «Были ли вы когда-нибудь осуждены за преступление?» — спросил он смуглого молодого человека Гарри Борака, щеголявшего в гетрах.

    Борак с негодованием повернулся к судье: «Судья, я не грабитель, — запротестовал он. — Я гулял с девушкой, она отказалась выйти за меня замуж, и я ее застрелил. Я был молод и влюблен». Когда показания давал другой истец, Бенни Манн, судья наклонился вперед и, глядя на его оттопыренный карман, спросил: «У вас при себе револьвер?» — «Конечно», — ответил Манн.

    «Зачем же вы являетесь в суд с револьвером?» — спросил судья. «Я собирался сегодня утром на работу», — ответил Манн.

    Давая свои показания, Бергоф гордо заявил суду: «Я помогал американской промышленности на севере, юге, востоке и западе. Я обслуживаю ее уже тридцать лет. Я посылал на Кубу и в Канаду целые армии. Я срывал забастовки на железных дорогах, в портах, на транспорте, в текстильной промышленности, да и сейчас к моим услугам обращаются еще очень многие».

    Выдвинутые против него обвинения, выкрикивал Бергоф, бросая злобные взгляды на своих противников, полностью вымышлены. Его профессиональная этика завоевала ему глубокое уважение в коммерческом мире.

    «Я знаком с президентами всех железнодорожных компаний, все они пользовались моими услугами. За всю свою деятельность я не обманул никого ни на грош. Я самый известный штрейкбрехер в стране».

    Но, несмотря на все красноречие Бергофа, суд с ним не согласился. Судья Винтер постановил, что он должен уплатить штрейкбрехерам жалование и возместить их расходы.

    Удар по престижу Бергофа был смягчен формулировкой приговора, в котором судья Винтер назвал его «гением своего дела» и лестно отозвался о его «славе руководителя учреждения, обслуживающего промышленность», и его «замечательной деятельности на пользу крупным компаниям».

    Но «замечательная деятельность» Бергофа подходила к концу.

    С быстрым ростом профсоюзного движения, утверждением закона о трудовых отношениях и закона, запрещающего перевозку штрейкбрехеров из одного штата в другой, золотые дни штрейкбрехеров миновали.

    В 1936 г. «король штрейкбрехеров» Пэрл Бергоф закрыл свою контору и навсегда удалился от дел[61].

    2. Черносотенцы и «черные списки»

    «Мы вовсе не считаем предосудительным пользоваться услугами детективов, — заявил поверенный Мичиганской ассоциации промышленников на заседании сенатской комиссии, гражданских свобод в 1937 г. — Слова «детектив» и «шпион» употребляются в оскорбительном смысле, но ведь для войны нужны и шпионы».

    В войне против профсоюзов американские крупные промышленники давно признали шпионаж важнейшим оружием. Уже более полувека замаскированные отряды профессиональных шпиков, детективов, провокаторов и наемных доносчиков вели тайную войну против рабочего движения. Но только с началом «нового курса», когда грубая штрейкбрехерская тактика Бергофа отжила свой век, развитие шпионажа достигло высшей точки.

    В 1936 г. в Соединенных Штатах имелось более 200 агентств, занимавшихся шпионажем в профсоюзах, и их услуги были нарасхват. Самыми крупными и преуспевающими из них, с отделениями в десятках городов, были «Нэйшнл детектив эйдженси» Пинкертона, «Рейлуэй одит знд инспекшн К°» и «Корпорейшнс огзильери Кº». В числе около 500 клиентов, обслуженных агентством «Корпорейшнс огзильери К.º» за время с 1934 по 1936 г., были следующие компании:

    «Алюминум К° оф Америка»

    «Крайслер корпорейшн» (23 завода)

    «Дайамонд мэтч К°»

    «Дикси грейхаунд лайнс»

    «Файрстоун тайр энд раббер К°»

    «Дженерал моторс корпорейшн» (13 заводов)

    «Интернейшнл шу К°»

    «Келлог К°»

    «Кельвинейтор корпорейшн»

    «Мидлэнд стил продактс К°»

    «Кельвинейтор корпорейшн» «Мидлэнд стил продактс К°»

    «Нью-Йорк Эдисон К°»

    «Рейдио корпорейшн оф Америка»

    «Стандард ойл К°»

    «Стэтлер отелс, инкопорейтед»


    А вот некоторые из фирм, с которыми вело дела агентство Пинкертона:

    «Бетлеем стил К°»

    «Кэмпбел суп К°»

    «Кертис паблишинг К°»

    «Дженерал моторс корпо рейшн»

    «Либби-Оуэнс Форд гласе К°»

    «Нэйшнл кэш реджистер К°»

    «Монтгомери Уорд энд К°»

    «Пенсильвания рейлрод К°»

    «Шелл петролеум корпорейшн»

    «Синклер рифайнинг К°».


    В списке клиентов «Рейлуэй одит энд инспекшн К°» числились следующие предприятия:

    «Борден милк К°»

    «Карнеги-Иллинойс стил корпорейшн»

    «X. С. Фрик коул энд коук К°»

    «Консолидейтед гэс К° оф Нью-Йорк»

    «Фриджидэр корпорейшн»

    «Пенсильвания грейхаунд бас K°»

    «Вестерн юнион»

    «Вестерн электрик энд манюфекчюринг К°»


    «Общее число известных нам фирм, пользующихся шпионскими услугами этих агентств (засылающих шпионов в рабочие организации), достигает примерно 2500,— докладывала в декабре 1937 г. сенатская комиссия Лафоллета, расследовавшая случаи нарушения свободы слова и прав трудящихся. — Их список представляет собой нечто вроде справочника по американской промышленности».

    За время с января 1934 г. по июль 1936 г. расходы на шпионаж среди рабочих одной только фирмы «Дженерал моторе» составили около 1 млн. долларов.

    По данным, собранным в 1935 г. специалистом по экономике промышленности Гебером Бленкенхорном, работавшим в Национальном управлении по урегулированию трудовых отношений, всем шпионским агентствам за этот год выплачено свыше 80 млн. долларов.

    «Основной целью шпионажа в промышленности, — пишет Лео Губерман в своей книге «Шпионаж в рабочем движении», — является препятствовать организации профсоюзов и громить профсоюзы».

    Для этого шпионские агентства занимаются в основном систематическим разжиганием разногласий и вражды между трудящимися, особенно путем травли «красных»; широкой пропагандой против профсоюзов и составлением «черных списков» членов профсоюзов и сочувствующих.

    Глава «Фостер индастриэл энд детектив бюро» Роберт Дж. Фостер доверительно сообщал промышленникам, что его агентство может оказывать им следующие услуги:

    «Первое. Я заявляю, что если вы начнете пользоваться нашими услугами до того, как на вашем предприятии возникнет профессиональный союз или какая-либо другая рабочая организация, то у вас не будет происходить ни забастовок, ни беспорядков. Это не значит, что у вас не будет создан профсоюз, но это значит, что мы сами будем руководить деятельностью этого профсоюза и определять его политику, при условии, что наши клиенты предоставят нам свободу действий.

    Второе. Если профсоюз уже организован… то хотя мы не окажемся в таком выгодном положении, как в вышеуказанном случае, мы, тем не менее, сможем — и я полагаю, успешно — вызвать в нем путем интриг раскол, разногласия, уход в отставку руководителей и убыль членов».

    Более тонко подходила к клиентуре «Корпорейшнс огзильери К°»:

    «Начиная каждую операцию, мы ставим себе задачей, чтобы наш агент стал влиятельным лицом в том узком кругу, в котором он работает, и употреблял свое влияние на благо нам. По мере расширения круга его знакомств расширяется и его влияние.

    Там, где мы уже работаем достаточно долго… число членов союза не растет, если так угодно нашим клиентам. Ряд местных профсоюзных организаций был распущен. Агитаторов и организаторов мы устраняем втихомолку, без излишнего шума и осложнений».

    В инструктивном письме «Рейлуэй одит энд инспекшн Кº», направленном одному из сотен тайных агентов, следующим образом определялись некоторые обязанности шпионов в рабочей среде:

    «Вы должны общаться с рабочими и настолько войти к ним в доверие, чтобы они вам рассказывали обо всем, что они делают, и т. д. Вы должны ежедневно представлять обстоятельный, подробный отчет о положении вещей, о своих беседах с рабочими, о разговорах, которые вы подслушали, и т. д. Сообщайте… ведется ли какая-нибудь профсоюзная агитация и т. д.

    Необходимо представлять отчеты и за воскресные дни и за нерабочее время. Для того чтобы мы могли держать клиента в курсе дела и в эти дни, вам необходимо сойтись с некоторыми рабочими поближе, посещать их на дому, чтобы добывать от них сведения, которые вы не можете получать иным путем. Таким образом можно собрать много ценной для клиента информации».

    Из всех сведений, собираемых шпионами, самыми ценными считались данные об активных членах профсоюзов. Каждую неделю агентства составляли длинные списки таких рабочих и передавали их своим клиентам. Включенные в эти списки рабочие немедленно увольнялись, а их имена вносились в тайные «черные описки». Приводя типичный случай применения подобных черных списков, член Национального управления по регулированию трудовых отношений Эдвин С. Смит заявил:

    «Мне никогда не приходилось слышать ничего более трагического, более противного традициям Америки, чем рассказы бывших рабочих «Фрюгоф трэйлер К°», уволенных с работы по доносу шпиона. К нам приходили один за другим честные и мужественные люди в расцвете лет и рассказывали об ударах, обрушившихся на них за то единственное преступление, что они вступили в профсоюз. Отцы семейств, кормильцы своих жен и детей, жили на пособия, потому что в Детройте они не могли найти работы, числясь в черном списке. Единственная их вина состояла в том, что они — граждане свободной страны — захотели организоваться, чтобы улучшить условия своего труда. Рабочих, отдававших все свои силы хозяевам, наемные шпионы преследовали, как последних преступников, а потом вышвырнули на свалку, как негодный хлам».

    Другим видом услуг, которые оказывали шпионские агентства, была организация предпринимательских профсоюзов. Эти союзы создавались для того, чтобы не давать рабочим вступать в подлинные профсоюзы; ими исподтишка руководили и финансировали их сами предприниматели, а во главе таких союзов часто стояли профессиональные шпионы.

    «Когда желательно организовать предпринимательский профсоюз, — читаем мы в брошюре, изданной шпионским агентством «Батлер систем оф индастриал сэрвей», — мы сначала внушаем эту идею рабочим, а потом осуществляем ее на деле. Таких организаций уже созданы сотни».

    По данным обследования, проведенного «Фондом двадцатого века», к 1935 г. около двух с половиной миллионов рабочих в США состояли в предпринимательских профсоюзах.

    Кроме того, шпионские агентства особенно старались провести своих агентов на руководящие посты в подлинных профсоюзах.

    Изображая ревностных профсоюзных деятелей и настойчиво завоевывая популярность среди «товарищей рабочих», десятки засланных шпионов пробирались на руководящие должности в Конгрессе производственных профсоюзов (КПП), в Американской федерации труда (АФТ) И союзах железнодорожников. Добившись своей цели, они энергично и самыми разнообразными способами проводили свою подрывную работу.

    Один из агентов «Корпорейшнс огзильери К°», которому в 1935 г. удалось пролезть на пост секретаря местного отделения профсоюза рабочих заводов пишущих машинок (входящего в АФТ) в Хартфолде, штат Коннектикут, действовал так успешно, что число членов этого отделения менее чем за год упало с 2500 до 75.

    В другой профсоюзной организации, в г. Флинт, штат Мичиган, где у руководства находились засланные шпионы, число членов упало с 26 тыс. человек в 1935 г. до 122 человек в 1936 г.

    «Это — очень эффективное средство, — сообщал агент Пинкертона Лоренс Бейкер по поводу кампании, проводившейся шпионами по поручению компании «Дженерал моторс» на заводе кузовов Фишера в городе Лэнсинг, штат Мичиган. «Еще недавно на заводе Лэнсинг — Фишер почти 100 % рабочих входили в профсоюз. А в конце концов в профсоюзе не осталось никого, кроме пяти должностных лиц».

    В своем предварительном отчете сенату США 8 февраля 1937 г. комиссия Лафоллета по расследованию нарушений свободы слова и прав трудящихся сообщала:

    «Ясно, что шпионаж стал для руководителей американских предприятий обычным методом действий. Пока положение не изменится, право рабочих на организацию, свобода слова, свобода собраний останутся пустым звуком. Люди не могут свободно собираться для обсуждения своих жалоб или организоваться для улучшения своего экономического положения. Они не могут даже высказывать свои политические и религиозные взгляды, так как вся их повседневная жизнь протекает под надзором шпионов…»

    Далее в отчете говорится:

    «Как это ни странно, частным лицам и предприятиям разрешается иметь свои арсеналы. Удивительно, что промышленникам разрешается вооружать за свой счет бесчестных людей, которым выдаются еще и значки блюстителей закона. Истинного защитника конституционного правопорядка потрясает факт существования гигантского коммерческого предприятия, в котором наниматели прибегают к помощи профессиональных шпионов, чтобы преследовать граждан за то, что они пользуются своим законным правом на организацию для коллективной защиты своих интересов».

    3. Газы и винтовки

    «Трудовые конфликты возникают по всей стране, — писал вице-президент компании «Федерал лабораторис, инкорпорейтед» в Питтсбурге, штат Пенсильвания, Бэйли Г. Баркер одному из своих коммивояжеров весной 1934 г. — Человек, обслуживающий район, где имеется значительное количество промышленных предприятий, не должен упускать возможности выгодно распродавать имеющиеся у нас средства защиты. Мне представляется, что 1934 год станет блестящим годом для всех наших агентов».

    «Средствами защиты», которые сбывала компания «Федерал лабораторис» и о которых говорил в своем письме Баркер, были станковые и ручные пулеметы, револьверы, автоматы, ружья, винтовки, броневики, газовые ружья, газометы, минометы для газовых мин, боеприпасы, непроницаемые для пуль панцыри, слезоточивый и рвотный газы, газовые бомбы, противогазы и т. д.

    «Федерал лабораторис» была одной из крупнейших в Соединенных Штатах фирм, которые вели торговлю, существующую только в США: продавали оружие, боеприпасы и прочее военное снаряжение частной промышленности, штрейкбрехерским и шпионским агентствам, черносотенным организациям, государственной и муниципальной полиции.[62]

    Фирма имела сотни клиентов, в том числе концерны:

    «Американ Гавайан стимшип К°»

    «Бендикс корпорейшн»

    «Бетлеем стил К°»

    «Карнеги стил К°»

    «Шевроле мотор К°»

    «Чикаго энд истерн иллинойс рейлрод К°»

    «Чикаго трибюн»

    «Дженерал моторе корпорейшн»

    «Гудйир тайр энд раббер К°»

    «Джонс энд Лафлин стил корпорейшн»

    «Л. А. рейлуэй корпорейшн»

    «Пасифик Р. энд X. кемикал корпорейшн»

    «Понтиак мотор кар К°»

    «Сире Робак К.°»

    «Сикс компанис, инк.»

    «Стандард ойл, инк.»

    «Теннесси коул, айрон энд рейлрод К°»


    Одним из крупнейших акционеров «Федерал лабораторис» была компания «Атлас паудер» в Вильмингтоне, штат Делавэр, тесно связанная с крупной химической фирмой «Дюпон де Немур К°».

    Поскольку деятельность «Федерал лабораторис» часто граничила с нарушением закона, представители фирмы должны были отличаться большой осторожностью и изобретательностью.

    Об этом свидетельствуют переговоры, которые велись фирмой «Федерал лабораторис» в Сан-Франциско во время всеобщей забастовки 1934 года.

    Коммивояжер «Федерал лабораторис» получил от начальника полиции Сан-Франциско заказ на газы и газовое снаряжение на сумму свыше 13 тысяч долларов. Но, как впоследствии сообщал вице-президент «Федерал лабораторис» Бэйли Г. Баркер, при выполнении этого заказа возникли затруднения вследствие «отказа некоторых чиновников муниципалитета подтвердить заказ начальника полиции». Чтобы уладить это дело, в Сан-Франциско поспешил сам Баркер.

    После конфиденциального совещания с представителями некоторых пароходных компаний западного побережья, Баркер направил Американскому банку письмо, в котором, между прочим, говорилось:

    Американскому банку Н. Т. и С. А.

    Отделение в Маркет Нью-Монтгомери.

    Сан-Франциско, Калифорния.

    Господа.

    Мы прилагаем при сем запечатанный конверт и просим передать его лицу, которое уплатит Вам 13 809 долларов 12 центов.

    По получении этой суммы, просим перевести ее в адрес нашей главной конторы: «Федерал лабораторис», 51-я улица, д. № 185, Питтсбург, Пенсильвания.

    С совершенным почтением «Федерал лабораторис, инкорпорейтед» Вице-президент Б. Г. Баркер.

    В «запечатанном конверте», переданном Баркером Американскому банку, находилась накладная «Федерал лабораторис» на газы и газовое снаряжение, заказанные начальником полиции Сан-Франциско. За все это заплатили люди, имена которых так и остались неизвестными, и все это было отправлено полицейскому управлению Сан-Франциско.

    «Уверяю вас, мы не забудем, в каком исключительно сложном положении мы оказались, — писал Баркер, вернувшись в Питтсбург, в благодарственном письме Эшфильду Стоу из «Америкэн Гавайан стимшип К°». — И то, что вы не только помогали нам советом, но и согласились поддержать людей, связанных с нами честными деловыми отношениями, надолго останется в нашей памяти, даже если многие другие вещи и забудутся».

    Позднее в том же году президент компании «Федерал лабораторис» Джон В. Янг разослал агентам компании письмо, в котором подводились итоги достижений фирмы за предыдущие месяцы. Письмо Янга начиналось так:

    «Господа, мы переживаем очень важные времена — времена исторические — не только для нашей компании, но и для всей нашей страны. Классовая борьба становится все очевиднее, все отчетливее.

    Сбыт наших товаров за первые шесть месяцев текущего года значительно превысил миллион долларов».

    Отмечая международный размах операций фирмы, Янг сообщал:

    «Два вагона газов и двадцать два полицейских броневика нашего производства были отправлены на Кубу. Полицию обучают обращению с этим оружием, и газы пускаются в ход то здесь, то там почти каждую неделю».

    Но лучше всего шли дела фирмы в самих Соединенных Штатах. «В Толидо, где происходили беспорядки, было отправлено газов производства «Федерал лабораторис» на сумму около 7500 долларов, — писал Янг, — в Янгстоун на 20 000 долларов, в Питтсбург на 25 000, в Висконсин на 10 000 и в Сиэттл на 5000».

    В заключение президент «Федерал лабораторис» писал:

    «Вы, вероятно, заметили, что в газетах не раз сообщалось об эффективном применении слезоточивого газа. Это объясняется тем, что полицейские все лучше осваивают обращение с этим газом. Они применяют его в большом количестве, и, по нашим данным, в большинстве случаев они пользуются газом «Федерал лабораторис».

    Я хочу особенно поблагодарить Бакстера, Рауша, Баума, Грига, Фишера, Ричардсона и других парней, которые в трудных случаях лично руководили действиями полиции при применении этого средства».

    Агент «Федерал лабораторией Джозеф М. Рауш, получивший особую благодарность в письме Янга, был направлен в начале 1934 г. питтсбургской конторой компании в Калифорнию. С обострением борьбы рабочих на всем западном побережье руководители «Федерал лабораторис» сочли необходимым послать на место одного из самых опытных своих представителей. Рауш оправдал их доверие…

    После предварительного ознакомления с положением в Калифорнии Рауш докладывал в письме вице-президенту «Федерал лабораторис» Баркеру, что перспективы сбыта там чрезвычайно благоприятны.

    «Здесь почти все считают, — писал Рауш, — что в нынешнем году будут происходить крупнейшие забастовки и беспорядки в истории нашей страны… В будущем месяце дела должны пойти хорошо: в «Импириал Вэлли» ожидается новая забастовка».

    Готовятся и другие «славные, вкусные» забастовки, продолжал Рауш, и имеются все основания предвидеть в Калифорнии в ближайшем будущем «здоровый спрос» на пулеметы и другое огнестрельное оружие, а в особенности на слезоточивый газ».

    В дальнейших отчетах Рауш сообщал своему начальству, что он прилагает особые усилия для расширения сбыта нового газа, вырабатываемого «Федерал лабораторис». Этот газ, известный в технике под названием дифениламинхлорарсин (ДМ), а в просторечии как «рвотный газ», — описывался в рекламных изданиях «Федерал лабораторис» следующим образом:

    «Он применяется как слезоточивое средство, но вызывает также и тошноту, сильную головную боль, рвоту и т. д. Большая доза выводит человека из строя на 6–8 часов. Считается, что при применении в закрытом помещении он обладает и отравляющими свойствами, но смертельные случаи при его применении еще не зарегистрированы».

    «Надеюсь, что каждый красный в Лос-Анжелосе получит порцию рвотного газа, — писал Рауш в одном из писем. — Я приложу к этому все усилия».

    Как и всякий коммивояжер, Рауш возил с собой различные рекламные издания, которые должны были помочь ему сбывать свой товар. Для привлечения покупателей он широко пользовался книжкой «Красная сеть». Автор этой книжки Элизабет Диллинг занималась антикоммунистической пропагандой, а впоследствии была привлечена к суду по обвинению в тайном сговоре с нацистской Германией против правительства США.

    Рауш использовал книжку Диллинг, чтобы демонстрировать покупателям, как глубоко «красные агенты» проникли в американское общество и как желательно применять для «защиты» от них продукцию «Федерал лабораторис». Рауш также обычно возил с собой для снабжения новых покупателей и постоянных клиентов брошюру «Красная тактика преступлений и массовых беспорядков».[63]

    В начале лета Рауш неожиданно столкнулся с затруднениями в деле сбыта слезоточивого газа. Покупателей было достаточно, но, как писал Рауш Баркеру, некоторые законы штата создавали очень серьезные препятствия.

    «Действующий в штате закон о слезоточивых газах испортил мне все дело. Вы помните, с каким трудом мы добивались разрешений на продажу газа во время забастовки в мясной промышленности. Сейчас городские власти решительно отказывают в выдаче разрешений на использование нашей продукции частными предприятиями. Как это вам понравится?»

    Сочувствуя горю Рауша, Баркер писал ему в ответ: «Если нельзя помочь делу на месте, то вряд ли мы сможем помочь вам отсюда. Придется примириться с этим разочарованием в надежде, что вам удастся заключить сделки по другим товарам».

    Но Рауш получал самые крупные комиссионные именно с заказов на слезоточивый газ и твердо решил не упускать их из рук. Он решил подружиться с начальником уголовно-розыскного отдела штата Кларенсом Мориллом. Последний имел право выдавать разрешения на продажу газов и пулеметов в любом пункте Калифорнии или отказывать в их выдаче.

    Однажды Рауш связался с Баркером по междугороднему телефону и запросил у него разрешения предоставить Мориллу исключительное право продажи продукции «Федерал лабораторис» в Аляске. Баркер немедленно дал согласие. После этого никаких затруднений в получении разрешений на продажу газов и пулеметов в Калифорнии не отмечалось.

    22 июля 1934 г., через два дня после окончания всеобщей забастовки в Сан-Франциско, Рауш ликующим тоном сообщал в длинном письме Баркеру, что дела «пошли на лад».

    «Вечером 2 июля сержант Макинерни и полицейский Майрон Джерни… попросили меня выехать с ними на следующее утро в полицейской машине, захватив с собой газовое снаряжение. Они ожидали серьезных беспорядков и очень хотели использовать мой опыт в применении газа.

    Мы отправились в бой, запасшись газовым снаряжением и двумя дробовиками. Ждать пришлось недолго. Беспорядки начались рано утром; мы встретили забастовщиков гранатами и бомбами ближнего действия».

    Когда некоторые «бунтовщики» — бастующие грузчики, мирно пикетировавшие в порту Сан-Франциско, начали подбирать газовые гранаты и швырять их обратно в полицейских, Рауш посоветовал применить «бомбы дальнего действия». «Поверьте мне, — писал он, — это и решило все дело. В дальнейшем каждая стачка завершалась нашей победой… Было и интересно и поучительно…»

    Применение газовых бомб в порту дало такие «блестящие результаты», доносил Рауш, что не только полиция Сан-Франциско, но и многие другие покупатели стали заказывать крупные партии продукции «Федерал лабораторис».

    «На меня обрушилась лавина заказов. После событий в Сан-Франциско сразу же стали поступать заказы на газы и пулеметы из ближайших городов… Разумеется, я чувствовал себя на седьмом небе.

    Так как оставлять наши запасы на складе было небезопасно, я перевез их в подвалы полицейского управления Сан-Франциско.

    Трудно представить себе более любезный прием, чем я встретил в полицейских управлениях Беркли, Оклэнда, Сан-Франциско и в окружной прокуратуре. Наша компания и лично я должны быть им только благодарны… Полицейское управление Беркли предоставило нам рабочее место, телефон и даже снабжало нас бензином, когда в городе его невозможно было достать».

    Рауш писал, что он достал фотографии «беспорядков» в порту и посылает их в главную контору.

    «Хочу добавить, — сообщал он, — что во время одной стычки я пустил в толпу бомбу дальнего действия. Она попала одному человеку в голову, и он вскоре умер. Так как это был коммунист, то я не огорчился и только жалею, что их не было больше».

    В заключение Рауш писал:

    «Теперь разрешите мне поблагодарить Вас от глубины души за оказанное мне Вами исключительное содействие. Мне нехватает слов для выражения своих чувств по этому поводу. Прошу Вас передать мою благодарность всем коллегам, которые дали нам возможность заключить эту сделку.

    Больше всего поощряет меня в дальнейшей работе сознание того, что за моей спиной непоколебимо стоит фирма и ее персонал…

    Я устрою свою постоянную штаб-квартиру в Сан-Франциско… Я считаю это настолько практичным и приятным, что решил оставаться здесь и дальше…

    С теплым приветом Вам лично и остальным коллегам…

    Искренне Ваш Джозеф М. Рауш»[64]
    4. Методы террора

    Впоследствии Конгресс производственных профсоюзов (КПП), объединявший 6 миллионов членов, был признан почти всеми как неотъемлемая составная часть американского общества. Но в середине 30-х годов на рабочих, которые едва только начали строить КПП, нередко смотрели как на уголовных преступников, называли их «коммунистическими заговорщиками», «предателями родины», часто сажали в тюрьмы, гоняли из города в город и заносили в «черные списки» во всех основных отраслях промышленности. В 1935–1937 гг. в Америке было арестовано за участие в профсоюзной борьбе более 47 тысяч рабочих.

    При исполнении своих обязанностей профсоюзные организаторы часто рисковали жизнью. Не раз их похищали наемные убийцы и погромщики, состоявшие на службе у предпринимателей. Их беспощадно избивали, подвергали зверским пыткам, а многих безжалостно убивали.

    В августе 1935 г. журнал «Нью-Рипаблик» напечатал красочный рассказ организатора профсоюза рабочих сталеплавильной промышленности в Бирмингеме, штат Алабама, Блэйна Оуэна об испытаниях, которые ему лично пришлось перенести. Другие профсоюзные организаторы нередко переживали то же самое. Вот что писал Блэйн Оуэн:

    «В Бирмингеме имеет свои (предприятия ряд компаний: ТКА, «Рипаблик стил», «Шлосс-Шеффильд». Важнейшая из них ТКА — «Теннесси кол энд айрон» — филиал фирмы Моргана «Юнайтед Стейтс стил».

    Эта компания ввела правило, что рабочие, живущие в ее домах и занимающиеся огородничеством, не имеют права сажать кукурузу и другие растения, достигающие человеческого роста. Промежутки между домами освещаются всю ночь. Вечером после половины десятого выходить на улицу воспрещается. И все же собрания созываются, и все же никакой террор не в силах этому помешать. Несмотря на аресты и извинения, по ночам на дверях домов таинственным образом появляются листовки, призывающие к организации и борьбе.

    Однажды, когда я шел домой, мимо меня медленно проехал полицейский автомобиль. Двое одетых в форму людей сидели впереди. Один вел машину, другой направил прямо на меня прожектор. По другую сторону улицы стояла закрытая машина. Возле нее курила группа людей. Я повернул за угол. Они пошли за мной, машина бесшумно подкатила к нам; ее дверь была уже открыта…

    Я сидел, зажатый между ними на заднем сидении. Мы мчались мимо светофоров, вдоль уснувших домов. Никто не произносил ни слова. Окна были закрыты, и все мы обливались потом, задыхаясь от борьбы…

    Трах! Удар был нанесен неожиданно, хотя я знал, что его не миновать. Моя губа онемела; я глубоко вздохнул и хотел нагнуться, но в это время последовал второй удар. Он пришелся по щеке. Густая кровь была соленой на вкус. Когда я дышал, она попадала мне в легкие. Кто-то уперся острым коленом в мой живот, я ловил воздух, стараясь освободить руки. Мне казалось, что я больше никогда не смогу дышать, что мои легкие разорваны, раздавлены. Почему-то я не чувствовал и своего лица. Может быть, оно лежало у меня на коленях, может быть у него на коленях… Они молотили по нему, но это уже не было моим лицом.

    …Внезапно удары прекратились. Это поразило меня, и я попытался открыть глаза. Но открылся только один правый глаз…

    Высокий худой человек стоял в полумраке, на боку у него тускло поблескивал револьвер. Он задавал мне отрывистые, короткие вопросы. После каждого вопроса он делал достаточно длинную паузу, чтобы другой, помоложе, с прямыми темными бровями и толстыми губами, имел время ударить меня по лицу. «Он не хочет говорить»— удар! «Не говорит, сволочь, ни слова» — еще удар!.. «Молчи, — повторял я про себя, — молчи, потому что они тебя все равно прикончат. Чем больше им скажешь, тем сильнее они тебя будут бить и, наконец, убьют». — «Брось его в реку», — сказал младший. Откуда-то появилась веревка…

    Веревка хлестала меня по плечам, с громким свистом рассекая воздух. Я чувствовал, как чьи-то руки срывали с меня кусками рубашку. Там, где кровь начала подсыхать и рубашка прилипла к телу, они отрывали ее вместе с кожей… Кто-то ножом разрезал на мне брюки…

    Потом они перестали меня стегать, и чей-то сапог с силой ударил по моим ребрам. Я перевернулся, упал лицом вниз. После короткой передышки все началось снова…

    Я не знаю, когда это прекратилось. Я сознавал лишь абсолютную необходимость хранить молчание и лежать совершенно неподвижно. Я помню, что они задавали еще какие-то вопросы…

    Как в дурмане, я почувствовал, что удары прекратились, слышал, как захлопнулась дверца автомобиля, и попытался приподнять голову. Машина быстро унеслась, шины шуршали по мягкой земле… Я снова упал лицом вниз и прижался к земле, стараясь не потерять сознания. Я хотел во что бы то ни стало добраться обратно до Бирмингама, вернуться к рабочим…

    Вооруженные рабочие дежурили у моей постели. Один металлист, который еще несколько лет назад был членом Ку-клукс-клана, привел ко мне своего восьмилетнего сына. Он попросил меня сесть на кровати и показал ребенку раны и кровоподтеки, покрывавшие все мое тело и лицо.

    — Посмотри, сынок, — сказал он. — Это дело рук хозяев. Учись ненавидеть их и продолжать нашу борьбу».

    В середине тридцатых годов, когда миллионы рабочих пытались использовать права, которые правительство гарантировало им, утвердив закон Вагнера, и профсоюзное движение росло по всей стране, дикие насилия по отношению к профсоюзным организаторам и членам профсоюзов стали в Америке повседневным явлением.

    Приведем несколько характерных случаев применения насилия по отношению к членам профсоюзов за 1935–1938 гг.

    Алабама: в августе 1935 г. сборщики хлопка в округе Лоундс объявили забастовку. Местный шериф организовал банду черносотенцев, которые рыскали по району, врывались в дома бастующих, увозили и безжалостно избивали их. 22 августа они увезли и убили бастовавшего рабочего Джемса Мерривезера. Жена убитого впоследствии рассказывала:

    «Нам сообщили, что толпа громил порет батраков на участке Белла… Примерно половина этой толпы подошла к нашему дому… Они перевернули все вверх дном, разыскивая листовки, и нашли их под матрацем…

    Я сказала, что ничего не знаю о собрании, потому что была на работе.

    Ван Райлс сложил веревку вдвое и велел мне раздеться. Он сказал: «Ложись на стул, мне сегодня нужно голое мясо». Я легла на стул, Ральф Маккуайр держал меня за голову, Райлс избивал меня. Он бил меня ниже пояса и по голове. Они говорили: «Теперь расскажи нам все, что знаешь». При этом все они грубо ругались. Райлс сделал петлю, перекинул веревку через балку и подтянул меня почти на два фута над полом… Я слышала ружейные выстрелы… Они сказали мне, что моего мужа расстреливают… В это самое время его линчевали…»

    Арканзас: описывая насилия в штате Арканзас, организатор Южного союза арендаторов Говард Кестер писал 10 февраля 1936 г. в газете «Нью-Йорк пост»:

    «По ночам полиция и люди в масках разъезжают по дорогам, выслеживая, где происходят тайные собрания союза… Нередко имеют место избиения и убийства. Плантаторы даже организовали фашистские банды, одетые в зеленые рубашки со свастикой. Сотни членов нашего союза были избиты; десятки семейств в испуге покинули свои дома. Не меньше десяти членов нашего союза убито.

    Несколько недель тому назад в городе Ирл, штат Арканзас, вооруженные черносотенцы разогнали собрание, происходившее в негритянской церкви, и застрелили двух человек… На следующий день, когда я выступал в методистской церкви перед аудиторией, состоявшей из 450 членов профсоюза — белых и негров, — туда явилось человек пятнадцать вооруженных плантаторов и шерифов.

    Трое из них стащили меня с трибуны и швырнули в мой автомобиль, а остальные стали избивать присутствовавших мужчин, женщин и детей. Они разгромили все убранство церкви».

    Мичиган: черносотенцы, в том числе члены «Американского легиона» и «Национальной гвардии», вызванные мэром города Монро Дэниелем Кнэгге в ночь на 10 июня 1937 г., бросали бомбы со слезоточивым и рвотным газами в пикеты бастующих рабочих сталеплавильного завода Ньютон. Избив забастовщиков дубинками, стражи «закона и порядка» стали вытаскивать сочувствующих из домов, избивать их, сожгли палатку, служившую штабом пикетчиков, и разбили десяток автомобилей, принадлежавших бастующим.

    Техас: в конце 1937 г. во время забастовки рабочих ореховых плантаций в Сан-Антонио свыше 700 бастующих были арестованы при попытке организовать пикеты. Бастующих мужчин и женщин избивали кулаками, дубинками, топтали ногами. Полиция выстроила всех пикетчиков, в том числе женщин, детей и матерей с младенцами на руках, и внезапно пустила на них слезоточивый газ. Десятки бастующих были брошены в тюрьму без предъявления обвинения.

    Калифорния: в начале 1938 г. отделение № 283 Межнационального союза горняков и рабочих металлургической промышленности проводило забастовку на золотых приисках Невады, требуя признания союза предпринимателями. 20 января толпа черносотенцев под предводительством местного шерифа и работников дорожной охраны штата Калифорния напала на бастующих рабочих рудника Мэрчи. Затем банда из 300 человек, вооруженная ружьями и дубинками, напала на пикет из 60 забастовщиков. На следующий день двенадцать пострадавших пикетчиков были отправлены в больницу. Помещение правления профсоюза было разгромлено. Профсоюзным работникам угрожали линчеванием. Более 100 горнорабочих с семьями были изгнаны из штата.

    Миссисипи: 15 апреля 1938 г. в Тапело несколько человек набросились на 27-летнего руководителя местной организации КПП Чарльза Ф. Кокса, втолкнули его в автомобиль, увезли за 20 миль от города, раздели до нага и там 11 человек избивали его ремнями. В полусознательном состоянии он дополз до города. Кокс был важным свидетелем со стороны рабочих против фабрикантов по делам, возникшим после забастовки 1937 г. Организации, расследовавшие этот случай, установили, что Кокса увезли, чтобы помешать ему давать показания против предпринимателей.

    И все же организованная промышленными компаниями повсюду в стране кампания насилия и запугивания, террора и штрейкбрехерства силами «Национальной гвардии» и муниципальной полиции не достигла своей цели.

    Память о нужде и нищете кризисных лет, благоприятная для рабочих политика «нового курса», победы профсоюзов рабочих морского транспорта западного побережья, шахт и других отраслей промышленности побуждали американские рабочие массы итти в профсоюзы и активизировать борьбу за повышение заработной платы и улучшение условий труда.

    В начале 1936 г. руководители профсоюзов, входящих в КПП, создали общий фонд и объединенными силами стали вовлекать в союзы рабочих резиновой, автомобильной, стальной, алюминиевой, радио и других ведущих отраслей промышленности. В растущую армию членов профсоюзов стали вливаться журналисты, рабочие химической промышленности, техники, работники розничной торговли и конторские служащие, государственные служащие, лесорубы, моряки, рабочие обувной, меховой и нефтяной промышленности.

    В феврале 19Э6 г. 10 тысяч рабочих завода «Гудйир тайр энд раббер К°» в городе Акрон заняли заводские здания и объявили первую в Америке «итальянскую забастовку», требуя признания союза рабочих резиновой промышленности. Четыре недели спустя компания согласилась на требования рабочих.

    В ноябре 1936 г. союз рабочих автомобильной промышленности объявил забастовку на предприятиях крупнейшей в стране промышленной компании «Дженерал моторс». После трех месяцев ожесточенной борьбы, в которую было вовлечено 125 тыс. рабочих, в результате чего приостановилась работа заводов «Дженерал моторс» в десятках городов, — компания подписала договор с союзом. Два месяца спустя Крайслер признал Объединенный союз рабочих автомобильной промышленности как представителя рабочих в переговорах с компанией.

    Решительная борьба происходила и в сталеплавильной промышленности. «Если рабочие одержат победу и в сталеплавильной промышленности, — писал журнал «Бизнес уик» 13 июня 1936 г., — ни одна отрасль промышленности не сможет устоять». К концу года в союзе рабочих сталеплавильной промышленности состояло 100 тыс. рабочих. 2 марта 1937 г. КПП одержал величайшую победу: новый союз рабочих сталеплавильной промышленности подписал договор с компанией «Юнайтед Стейтс стил» и ее дочерними предприятиями.

    5. «Об этом нельзя забывать»

    Дело было 30 мая 1937 г., в день национального праздника, когда Америка чтит своих солдат, павших на поле боя. На большом поле, прилегающем к заводу компании «Рипаблик стил», в южной части Чикаго, перед вечером собралось около тысячи мужчин, женщин и детей. Это были бастующие рабочие завода и их семьи, рабочие других заводов, их друзья и сочувствующие, которые явились, чтобы провести демонстрацию перед заводом «Рипаблик стил» в знак протеста против антирабочей политики компании.

    «Я не заключу ни устного, ни письменного договора с такой безответственной, вымогательской, коммунистической организацией, как КПП», — вызывающе заявил президент «Рипаблик стил» Том Гердлер. «Рипаблик стил» была единственной крупной сталеплавильной компанией, рабочие которой еще не вступили в КПП.

    Стоял прекрасный, теплый воскресный день, и среди демонстрантов царило веселье. В ожидании начала демонстрации они собирались небольшими группами, весело болтали, смеялись, распевали песни. Женщины были в светлых летних платьях, многие мужчины — без пиджаков. Легкий ветер лениво колыхал два американских флага, высившихся в центре толпы.

    Только одно обстоятельство нарушало общую гармонию. Посреди поля между собравшимися демонстрантами и заводом «Рипаблик стил» стояло несколько сот полицейских с дубинками в руках. Большинство их было сгруппировано так, что они заграждали грунтовую дорогу, пересекавшую поле. Позади стояли резервные отряды и полицейские машины.

    Вскоре после четырех часов около 300 демонстрантов двинулись в путь. Они шли длинной нестройной колонной по грунтовой дороге и по полю. Впереди два человека несли американские флаги. Демонстранты выкрикивали лозунги, высоко поднимая знамена и плакаты с надписями: «Вступайте в КПП!» «Рипаблик стил» — против народа!», «Рипаблик стил» нарушает законы о труде».

    На середине поля им преградила путь полиция. Демонстранты остановились. Молодой человек, шедший между знаменосцами, стал уговаривать полицейских пропустить демонстрацию дальше. Демонстранты столпились вокруг него, внимательно слушая его разговор с полицейскими. Некоторые из демонстрантов кричали, что муниципалитет дал. разрешение на демонстрацию и полиция не имеет права им мешать. Полицейские беспокойно шевелились, подтягивали пояса, потрагивали свои дубинки. На поле почувствовалось зловещее напряжение.

    Вдруг, без всякого предупреждения, как бы по заранее условленному сигналу, многие полицейские размахнулись и швырнули в толпу слезоточивые бомбы. В то же время с ужасающей неожиданностью раздался револьверный залп.

    Десятки людей упали на землю. Остальные обратились в паническое бегство. Полиция кинулась за ними, избивая бегущих дубинками. Под перемежающийся треск револьверных выстрелов и вопли раненых полицейские окружали то одного, то другого демонстранта и избивали его дубинками до потери сознания. Группы полицейских стояли над упавшими жертвами, продолжая колотить их. Мужчины и женщины с окровавленными лицами, спотыкаясь, как пьяные, бежали через поле, стараясь спастись от своих преследователей.

    Так началась расправа, ознаменовавшая этот праздничный день. Преподобный Чарльз Б. Фиск, присутствовавший с киноаппаратом на демонстрации в качестве наблюдателя от группы чикагских священников, обследовавших нарушения гражданских свобод, впоследствии рассказывал:

    «Я приставил аппарат к глазам и видел, как перед толпой появились клубы слезоточивого газа и люди, шедшие в голове колонны, десятками падали на землю… Уголком левого глаза я заметил молодого парня, стоявшего шагах в 30–40 от меня… Одно время он стоял без движения, а затем упал. Я снял его лежащим ничком на земле. На его спине проступали кровавые пятна, и я понял, что ему угодила пуля в спину… Недалеко от меня, не более чем в 40 ярдах, двое полицейских преследовали другого парня, который бежал со всех ног и, оборачиваясь назад, кричал: «Я бегу, бегу! Я делаю, как вы мне приказали! Я бегу изо всех сил!» Он споткнулся, и двое полицейских, одновременно подбежав к нему, сбили его с ног за небольшой группой кустов и избивали его в течение нескольких минут. Я сфотографировал их, когда они стояли над ним и ударили его пять или шесть раз, хотя он уже упал и, казалось, был без сознания…»

    Другим свидетелем этой расправы была г-жа Люп Маршалл, работающая в одной благотворительной организации. Она попала в свалку в тот момент, когда полицейские атаковали демонстрантов, была сбита с ног дубинками, а затем брошена в полицейскую машину.

    Впоследствии она рассказывала:

    «Полицейские стали подбирать людей, лежавших недалеко от меня, волоча их по земле до машины, а затем втаскивая в машину за руки и ноги. В машине некуда было сесть. Полиция валила всех в кучу. Люди лежали на головах друг у друга. У некоторых были вывихнуты руки и ноги…»

    Описывая свое кошмарное путешествие в больницу, г-жа Маршалл рассказывает:

    «Мы добирались туда целую вечность; всякий раз, когда машину встряхивало, людей подбрасывало примерно на фут, и они снова падали друг на друга. Машину оглашали вопли и стоны, в ней творилось что-то ужасное».

    Когда машина подошла к больнице, полицейские вытащили раненых и лежавших без сознания людей, поволокли их за руки и за ноги в здание и там грубо бросили на пол. Вдруг появился какой-то детектив и, указывая на тела, сердито закричал на полицейских: «Какой дьявол разрешил стрелять?» Один из полицейских ответил: «Заткни свою пасть!» Указывая пальцем на г-жу Маршалл, он сказал: «Они еще не все померли».

    Самые жуткие сцены этой расправы запечатлены в киноленте, заснятой фирмой «Парамаунт». Этот фильм никогда не демонстрировался публично; дирекция фирмы «Парамаунт» говорила, что его демонстрация может вызвать «беспорядки».

    Через несколько дней после проявления фильма он был показан на закрытом просмотре небольшой группе зрителей: сенатору Роберту М. Лафоллету младшему, сенатору Эльберту Д. Томасу и нескольким членам комиссии гражданских свобод Лафоллета.

    Впоследствии газета «Сен-Луи пост-диспэтч» поместила потрясающий отчет об этом закрытом просмотре. Мы приведем некоторые выдержки из него:

    «Внезапно, без всякого предупреждения, раздалась ужасающая трескотня револьверов, и люди в первых рядах демонстрантов полегли, как трава под косой. В одно мгновение полиция набросилась на демонстрантов, молотя их дубинками…

    С отталкивающе деловым выражением лиц группы полицейских окружали отдельных людей и обрабатывали их дубинками. В некоторых случаях на одного человека обрушивались 2–4 полицейских. Один бил его со всего размаха дубинкой по лицу, другой колотил дубинкой же по макушке, третий — по спине. Работники КПП сообщили, что когда одного из убитых доставили в похоронное бюро, оказалось, что мозг у него был буквально вышиблен из головы и весь череп раздроблен…»

    Далее в описании фильма говорилось:

    «У человека, раненного в спину, парализована нижняя половина тела. Двое полицейских пытаются поставить его на ноги, чтобы довести до машины. Но когда они заставляют его идти, его ноги подкашиваются и он падает лицом в грязь, почти под заднюю ступеньку машины. Он шевелит головой и руками, но ноги его неподвижны. Он поднимает голову, как черепаха, и царапает землю руками…»

    Статья заключалась словами:

    «Киноаппарат возвращает нас в центральную часть поля. То тут, то там лежат тела, распростертые в причудливых позах, выражающих полное безразличие смерти. Довольно растрепанный полицейский в расстегнутом мундире с хмурым лицом подходит к другому, стоящему перед киноаппаратом. Он вспотел и устал. Он невнятно говорит что-то. Затем его лицо неожиданно расплывается в улыбке, он делает движение, как бы стряхивая пыль с рук, и шагает прочь. Фильм окончен».

    В этот день памяти жертв войны десять человек было убито и несколько десятков тяжело ранено.

    Руководители чикагской полиции оправдывали эту расправу тем, что демонстрация рабочих сталеплавильного завода якобы представляла собой «коммунистический заговор» с целью захватить завод «Рипаблик стил» и «убить» тех, кто там находился. По словам этих же полицейских чиновников, «дисциплинированные действия полиции» спасли от гибели «двести или триста человек».

    Мы приведем некоторые из показаний капитана чикагской полиции Джемса Л. Муни в комиссии Лафоллета 30 июня 1937 г.

    Сенатор Томас: Итак, вы считаете, что беспорядки 30 мая представляли собой столкновение между полицией и коммунистами?

    Капитан Муни. Беспорядки были вызваны красными агитаторами… Они действительно хотели завладеть заводом… Они убили бы там множество людей.

    Сенатор Томас: Вы считаете, что все, кого вы называете коммунистами, хотят убивать людей, что такова их цель?

    Капитан Муни: Не все; но все те, с которыми я встречался.

    Далее капитан Муни спросил: «Могу ли я внести предложение, которое поможет сенатской комиссии разрешить этот вопрос?»

    Сенатор Томас ответил утвердительно.

    «Вышлите всех коммунистов и всех красных из страны, — сказал капитан Муни, — и тогда все пойдет на лад».

    «Куда же вы бы их послали?» — спросил сенатор Томас.

    «Назад в Россию».

    «Вы на самом деле считаете их платными агентами России?»

    «Я думаю так потому, что некоторые видные коммунисты из 50-го района уехали в Россию за новыми инструкциями».

    «Известно ли вам, в какую часть России они поехали?»

    «Они поехали в столицу».

    «А где это?»

    Капитан Муни замялся, но потом ответил: «Ну, туда, где Ленин».

    6. Генеральный штаб

    В беспокойные годы «нового курса» небольшая группа могущественнейших американских миллионеров собиралась раз в год под большим секретом в Нью-Йорке, Рокфеллер Плаза 30, комната 3115. Эта группа называла себя «Комитетом особой конференции». Загадочная надпись на дверях комнаты 3115: «Эдуард С. Каудрик, консультант по взаимоотношениям в промышленности» — не проливала никакого света на дела, которыми занимался указанный комитет.

    В телефонном справочнике он не значился; его название на бланках не печаталось; все записи, протоколы заседаний, письма носили пометку: «Совершенно секретно».

    В переписке с людьми, которые не состояли членами комитета, его секретарь Эдуард С. Каудрик никогда не упоминал название комитета. Он именовал эту организацию просто «мои коллеги» или «группа, на которую я работаю». Комитет состоял из людей, пользовавшихся легендарной славой в промышленных и финансовых кругах всего мира.

    Мы приведем имена некоторых из лиц, присутствовавших на заседаниях комитета или принимавших участие в его деятельности:

    Уолтер С. Гиффорд, президент «Америкэн телефон энд телеграф Кº»;

    Ламмот Дюпон, президент «Э. И. Дюпон де Немур К°»;

    Альфред П. Слоан мл., президент «Дженерал моторс корпорейшн»;

    Гарри В. Андерсон, директор отдела рабочей силы «Дженерал моторс корпорейшн»;

    Оуэн Д. Янг, председатель правления «Дженерал электрик К°».

    Эдуард Р. Стеттиниус мл., вице-президент «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн»;

    Ф. В. Абраме, президент «Стандард ойл компани оф Нью-Джерси»;

    Сайрус С. Чинг, директор отдела производственных взаимоотношений и печати «Юнайтед Стейтс раббер К°»;

    Эдгар С. Блюм, президент «Вестерн электрик Кº»;

    Юджин Дж. Грейс, президент «Бетлеем стил К°»;

    Дж. М. Ларкин, вице-президент «Бетлеем стил Кº;

    Франк А. Меррик, президент «Вестингауз электрик энд манюфекчюринг К°»;

    Гарри И. Уорд, президент «Ирвинг траст К°»;

    Нортроп Хольбрук, вице-президент «Ирвинг траст К°»;

    Э. Дж. Томас, главный управляющий «Гудйир тайр энд раббер К°».

    В комитете были представлены монополистические группы:

    группа Моргана: «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн» (крупнейшая промышленная компания в Америке), «Дженерал электрик К°», «Америкэн телеграф энд телефон Кº»;

    группа Дюпона: «Дженерал моторе корпорейшн» (3-я по величине промышленная компания в Америке), «Э. И. Дюпон де Немур Кº» (4-я по величине промышленная компания в Америке), «Юнайтед Стейтс раббер К°»;

    группа Рокфеллера: «Стандард ойл компани оф Нью-Джерси» (2-я по величине промышленная компания в Америке);

    группа Меллона: «Вестингауз электрик энд манюфекчюринг К°»;

    чикагская группа: «Интернэйшнл харвестер Кº»;

    кливлендская группа: «Гудйир тайр энд раббер К°».

    «Комитет особой конференции» был тайным генеральным штабом; он составлял стратегические и тактические планы и руководил проведением важнейших операций в непрестанной войне, которую вел в 30-х годах американский крупный капитал против профсоюзов и «нового курса».[65]

    Хотя заправилы комитета встречались только раз в год, в промежутках между этими встречами часто происходили совещания их представителей и подчиненных.

    В многочисленных меморандумах, отчетах и других сообщениях секретарь Каудрик постоянно информировал ведущих членов комитета обо всех значительных событиях на промышленном фронте.

    Первый год «нового курса» принес членам комитета особенно много хлопот. Вице-президент «Бетлеем стил» и председатель комитета Дж. М. Ларкин докладывал в начале 1934 г.: «По количеству заседаний, по разнообразию и важности обсуждавшихся вопросов и по обилию требований, предъявленных членам комитета со стороны их компаний и отраслей промышленности, 1933 год был рекордным за все время существования комитета».

    Выражая удовлетворение деятельностью комитета в эти тревожные времена, Ларкин заявил:

    «Компании, которые своим участием и содействием поддерживали Комитет особой конференции…имели возможность прибегнуть к его опыту и советам при разрешении проблем рабочей силы и других затруднений, возникавших в результате программы восстановления». Однако, добавлял Ларкин, еще существуют сложные проблемы, требующие разрешения. Основной из них является то, что «мы сейчас непосредственно столкнулись с кампанией, ведущейся профсоюзами против найма неорганизованных рабочих…»

    В первый период правления Рузвельта комитет имел возможность, используя свои широкие связи, в значительной мере направлять политику правительства в различных внутригосударственных вопросах. В августе 1933 г., когда министерство торговли США учредило Коммерческий консультативно-плановый совет, президент «Дженерал электрик» Джерард Суш и президент «Стандард ойл оф Нью-Джерси» Уолтер С. Тигл, чьи фирмы были представлены в «Комитете особой конференции», были назначены: первый — председателем этого совета, а второй — председателем комиссии производственных отношений при совете.

    Затем Суоп и Тигл назначили ведущих членов комитета членами комиссии производственных отношений, а Эдуарда Каудрика — ее секретарем.

    В секретном письме президенту «Америкэн телефон энд телеграф К°» В. А. Гриффину Каудрик следующим образом разъяснял положение, занимаемое членами «Комитета особой конференции» в новом органе правительства:

    «Каждый член комитета приглашается индивидуально, а не как представитель своей компании, и название комитета нигде не упоминается… Работа новой комиссии [комиссии производственных отношений] будет дополнять и расширять, а не подменять работу комитета. Возможно, даже не потребуется созывать особых заседаний, поскольку необходимое руководство работой комиссии производственных отношений можно будет осуществлять на наших очередных совещаниях».

    Но по мере того, как «новый курс» все более определялся, комитету становилось ясно, что его члены не могут действовать достаточно эффективно внутри правительства. Тогда, по мнению комитета, возникла необходимость в широкой кампании против Рузвельта и против профсоюзного движения.

    Для консультации были приглашены специалисты по рекламе и специалисты в области производственных отношений. Под руководством Каудрика был подготовлен подробный разбор намечавшихся законов в пользу рабочих; он был разослан членам комитета для тщательного изучения. По предложению Сайруса Чинга из компании «Юнайтед Стейтс раббер», «информационная служба» комитета была значительно расширена.[66] Оставаясь по-прежнему за кулисами и используя средства, имевшиеся в распоряжении сочувственно настроенных коммерческих организаций, комитет повел хорошо подготовленную пропагандистскую кампанию против профсоюзов и за сохранение системы «открытых цехов». В меморандуме по вопросу о содействии, которое встретил комитет со стороны различных организаций, проводя эту кампанию, Каудрик отмечал:

    «Я установил чрезвычайно полезный контакт с отдельными лицами и организациями, включая Национальную ассоциацию промышленников, Торговую палату Соединенных Штатов, Национальную автомобильную торговую палату и вашингтонские конторы некоторых компаний, представленных в «Комитете особой конференции». Я действовал большей частью через эти знакомства, а не непосредственно через официальных лиц, так как мне казалось, что лучше не обращать на себя внимания и не создавать впечатления, будто я оказываю давление на членов конгресса».

    Как сообщал в своем меморандуме Каудрик, Национальная ассоциация промышленников и Торговая палата Соединенных Штатов «проявили чрезвычайное доброжелательство и готовность к услугам, и это не удивительно, если учесть, что большинство компаний, представленных в комитете, вносят обеим этим организациям крупные суммы».

    Утверждение конгрессом закона о трудовых отношениях, несмотря на огромные усилия, приложенные комитетом, чтобы провалить его, поставило перед комитетом множество новых проблем. Как сообщалось в отчете комитета за 1936 г., в котором содержался и обзор деятельности комитета со дня его основания в 1919 г.:

    «За все прошедшие восемнадцать лет еще не было такого трудного года, как 1936… В результате нового законодательства и агрессивности профсоюзных руководителей трудности во взаимоотношениях с рабочими возросли…

    Комитет проявлял в 1936 г. необычайную активность…»

    Резкое изменение обстановки потребовало и новой тактики в борьбе против рабочего движения. В качестве одного из новых тактических приемов комитет рекомендовал в своих меморандумах привлечение «населения» и черносотенных элементов для поддержки борьбы крупных компаний за сохранение системы «открытых цехов». В меморандуме, описывавшем применение этой тактики во время забастовки на заводе «Гудйир раббер К°» в Акроне, Каудрик писал:

    «В воскресенье бывший мэр Акрона С. Нельсон Спаркс принял на себя руководство лигой охраны закона и порядка… В своем выступлении по радио он предложил приезжим агитаторам убраться из города. В то же время на губернатора снова оказывается давление, чтобы он прислал войска штата для охраны порядка».

    Одновременно «Комитет особой конференции» приступил в широком масштабе к изучению различных американских фашистских организаций, которые можно было бы использовать для срыва забастовок и для других действий, направленных против рабочих. В числе таких групп, о которых шла речь в меморандумах комитета, были «Койституционно-воспитательная лига», «Крестоносцы», «Часовые республики» и «Люди Америки».

    1 июня 1936 г. Каудрик обратился с письмом к директору отдела рабочей силы компании «Дженерал моторе» и помощнику Уильямса С. Надсена Г. В. Андерсону, запрашивая его мнение об антисемитской, пронацистской организации «Часовые республики». Несколько дней спустя пришел ответ, в котором говорилось:

    «В ответ на Ваше письмо от 1 июня относительно «Часовых республики» сообщаю, что я никогда не слышал об этой организации. Пожалуй, вы можете использовать у себя в районе «Черный легион». Это будет небесполезно».[67]

    Другим свидетельством интереса комитета к фашистским методам борьбы против рабочего движения является меморандум Каудрика, написанный по заданию вицепрезидента компании «Юнайтед Стейтс стил» Янга. В этом меморандуме членам комитета предлагался подробный разбор одного необычайного закона о труде, в котором, между прочим, имелся следующий пункт:

    «Руководитель предприятия решает за служащих и рабочих все вопросы, касающиеся работы предприятия… Он несет ответственность за благополучие служащих и рабочих. Служащие и рабочие должны хранить верность ему в соответствии с принципами заводского коллектива».

    В письме к Каудрику Янг объяснял, что он получил этот закон «от одного чиновника германского правительства». Это был «Закон об организации национального труда», подписанный Гитлером.

    Вопреки планам, тщательно разработанным членами «Комитета особой конференции», и несмотря на их огромное влияние и большие средства, им не удалось остановить волну подъема профсоюзного движения, прокатившуюся по фабрикам, заводам и шахтам Америки.

    За шесть месяцев, с марта до сентября 1937 г., число членов КПП выросло с 1 804 000 до 3 718 000 человек. К концу 1938 г. общее число членов профсоюзов в Соединенных Штатах достигло еще небывалой цифры — 7 700 000 человек.

    В начале 1938 г. редактор органа КПП «Юнион ньюс сервис» Лен де Ко, писал:

    «За год с небольшим благодаря организационной деятельности КПП в сталеплавильной, автомобильной, резиновой и других отраслях крупной промышленности, где раньше рабочие не были организованы, годовой заработок рабочих вырос почти на 1 миллиард долларов, не говоря уже о выгодах, которые косвенным образом получили рабочие других отраслей промышленности».

    Только в одном крупном американском промышленном объединении рабочие остались вне профсоюза. Это объединение — «Форд мотор К°».


    Глава X
    В империи Форда

    Со дня сотворения мира никто еще не производил и не распределял таких богатств, как Форд. При этом Форд не приобрел и не использовал ни малейшей доли своего богатства за счет кого-либо или чего-либо другого.

    Из статьи Самюэля Кроутера «Путь к богатству», «Сатэрдэй ивнинг пост», 17 мая 1930 г.
    Не дал ли нам творец, создавший нас,
    Прав неотъемлемых и среди них таких,
    Как право мирно собираться и просить того, что нужно?
    Не дал ли нам господь всесильный права,
    Когда захочется, высказываться смело,
    И ни пред кем притом спины не гнуть?
    Попробуй же ты полицейским Форда
    На Ривер Руж об этом намекнуть,
    И если скажешь то, что Форду неугодно,
    Где сложишь кости перебитые свои?
    Из стихотворения Арчибальда Маклиша «Страна свободных».
    1. Человек и миф

    «Мы никогда не признаем Объединенный профсоюз рабочих автомобильной промышленности или какой-либо другой профсоюз, — заявил Генри Форд после того, как все крупнейшие фабриканты автомобилей подписали договоры с этим профсоюзом. — Профессиональные союзы — наихудшее зло, когда-либо поражавшее мир».

    Никто из американских промышленников не вел такой беспощадной и такой успешной борьбы против профессиональных союзов, как Генри Форд. Утверждение закона Вагнера нисколько не помешало Форду препятствовать вступлению его рабочих в союзы. Форд уже давно считал, что на него американские законы не распространяются.

    Через три с половиной десятилетия после того, как никому не известный механик Генри Форд стал возиться в пустой конюшне в Детройте со странной штуковиной, похожей на большую детскую коляску с мотором сзади, он стал одним из самых богатых и могущественных людей в мире.

    Обширная империя Форда раскинулась по всем частям света. Форд имел свои заводы и конторы в Китае, Египте, Аргентине, Мексике, Венгрии, Японии, Германии и десятках других стран. Он владел нефтяными промыслами в Калифорнии, сотнями тысяч акров богатой углем и лесом земли в Кентукки, Западной Вирджинии и в северной части штата Мичиган, 2225 тыс. акров каучуковых плантаций в Пара (Бразилия). Он контролировал почти четверть производства стекла в Соединенных Штатах. Ему принадлежали банки, железные дороги, воздушные и пароходные линии. Его заводы выпускали легковые автомобили, грузовики, тракторы, электровозы, самолеты, паровые турбины, генераторы, сталь, цемент, текстиль и бумагу. Хотя Форд постоянно нападал на «международных финансистов», его собственные предприятия были очень тесно связаны с химическими, оружейными, стальными и каучуковыми картелями Европы и Азии.

    Столицей империи Форда был завод Ривер Руж в Дирборне, штат Мичиган. Крупнейший промышленный комбинат в мире, занимающий территорию в тысячу с лишним акров, Ривер Руж представлял собой целый город. В нем было свыше 100 миль железнодорожных путей; общая протяженность доков, в которые могли входить океанские пароходы, составляла 1,5 мили; отдельные части завода соединялись между собой густой сетью улиц и широких каналов. В его огромных зданиях размещались административные отделы, литейные, сталепрокатные, сборочные, прессовые цехи, бумажная фабрика, заводы, изготовлявшие шины, стекло и цемент. При работе на полную мощность здесь было занято 85 тыс. рабочих.

    К 1940 г. «Форд мотор компани» выпустила более 30 млн. автомобилей. Доход фирмы составлял примерно 1 млрд. долларов в год.

    Если верить легенде, которую неустанно плели вокруг Форда за большую плату наемники пера и верные поклонники, для которых он был символом благословенной системы «свободного предпринимательства», сей всемирно знаменитый фабрикант автомобилей был великим гуманистом, филантропом и мудрецом, его воодушевляли только стремление к прогрессу человечества вообще и к благоденствию его собственных рабочих в частности.

    На самом деле, однако, этот высокий, тощий, слегка сутулый миллиардер сочетал в себе выдающиеся конструкторские способности с интеллектуальным бесплодием, злобным ханжеством и бешеной ненавистью к социальному прогрессу.[68]

    На заводах Форда, разбросанных по всему миру, применение новейших методов промышленного производства и тщательный уход за оборудованием сочетались с самыми отсталыми и жестокими методами обращения с людьми.

    Разительнее всего был этот контраст на заводе Ривер Руж в Дирборне, штат Мичиган.

    Пройдя через бдительно охраняемые ворота завода Ривер Руж, рабочий попадал как бы в автономное фашистское государство, расположенное в Америке, государство, в котором царил, по выражению Национального управления по урегулированию трудовых отношений, «режим террора и насилия по отношению к рабочим».

    Если диктатором этого государства был Генри Форд, то грозным и всесильным начальником его тайной полиции был Гарри Герберт Беннет.

    2. «Малыш»

    На протяжении всей легендарной карьеры Форда виднейшими его политическими советниками и исполнителями его приказов были подозрительные авантюристы и зачастую преступники. В его окружении неизменно фигурировали такие личности, как бывший царский генерал-майор граф Череп-Спиридович, отъявленный антисемит, который помог выпросить у Форда денег на распространение позорной антисемитской фальшивки — «Протоколы сионских мудрецов»; бывший сотрудник военной разведки Соединенных Штатов д-р Гаррис Хаутон, который в начале 20-х годов возглавлял сыскную службу Форда, тайком подбиравшую материалы против видных американских либералов; германофил Эрнест Густав Либольд, который, не занимая в «Форд мотор компани» никакого официального поста, в силу каких-то загадочных причин имел в любое время доступ в кабинет Форда и одно время уступал по могуществу только самому Форду; наконец, Уильям Дж. Камерон, который руководил антисемитской пропагандой Форда в масштабе всей страны, сначала в качестве редактора фордовской газеты «Дирборн индепендент», а затем как глава антидемократической «Англо-саксонской федерации».

    Но из всех помощников, советников и сотрудников Форда самую необычайную и страшную фигуру представлял собой Гарри Герберт Беннет.

    Официально Беннет числился директором отдела личного состава «Форд мотор компани». Когда его спрашивали, чем он, собственно, занимается, он обычно отвечал: «Я? Я просто личный помощник г-на Форда». Но это была лишь напускная скромность. В середине 30-х годов многие были согласны с журналом «Лук», писавшим, что Беннет является «неограниченным правителем компании».

    «Одним мановением руки Беннет может возвысить человека или уничтожить его, — писал Спенсер Макколлок в газете «Сен-Луи пост-диспатч». — Даже крупному администратору, не поладившему с Беннетом, может оказаться выгоднее всего подать в отставку. Известны случаи, когда люди, не сделавшие этого, скитались месяцами по зданиям компании без определенного дела в наказание за какое-нибудь нарушение дисциплины, установленной Беннетом».

    По мнению самого Форда, Беннет мог бы управлять и более крупным предприятием, чем «Форд мотор компани». «Гарри Беннету, — утверждал Форд, — следовало бы быть президентом Соединенных Штатов».

    Личные помощники Беннета обычно называли его «малышом». Он был небольшого роста, с тонкими губами, изысканно одевался и неизменно носил галстук бабочкой, потому что однажды его чуть не задушили обыкновенным галстуком. Беннет прослужил несколько лет в американском флоте, а до поступления на службу к Форду в 1916 г. был некоторое время боксером-легковесом и выступал под псевдонимом «матрос Риз».[69]

    Выделяясь своей твердостью, сообразительностью и изобретательностью, Беннет быстро продвигался по службе. Получив задание организовать охрану внуков Форда, чтобы уберечь их от похищения, он так хорошо справился с этим делом, что завоевал личное уважение их деда.

    В 1926 г., в возрасте 34 лет, Беннет был назначен начальником «отдела обслуживания» компании Форда. Считалось, что «отдел обслуживания» призван охранять собственность компании от хищений. Но всем было известно, что подлинной миссией отдела было охранять Форда не от грабежей, а от объединения его рабочих в профсоюзы. «Отдел обслуживания» «Форд мотор компани» был отделом борьбы против профсоюзов, отделом шпионажа в рабочей среде.

    Под руководством Беннета «отдел обслуживания» разросся в огромный аппарат, многочисленные ответвления которого простирались далеко за пределы заводов Форда. В начале 30-х годов его сеть охватывала не только порода Дирборн и Детройт, но и всю страну, распространяясь на все области общественной и частной жизни. Среди вездесущих платных агентов и тайных союзников Беннета были шпики, гангстеры, наемные убийцы, бывшие уголовники, сыщики, полицейские офицеры, судьи, юристы, педагоги, редакторы и торговцы, чиновники местных и центральных государственных учреждений.

    Характеризуя влияние «отдела обслуживания», Малькольм Бингей писал позднее в газете «Детройт фри пресс»:

    «Кандидаты на пост губернатора, мэра, в сенат, в конгресс, в муниципальный совет, на должность судьи дрожали от страха, не зная, будет ли «банда Беннета» выступать за них или против. Даже члены совета Мичиганского университета ждали его указаний в отношении руководства этим старейшим учебным заведением».

    По самым скромным подсчетам, в 1937 г. на заводе Ривер Руж действовало свыше трех тысяч агентов «отдела обслуживания». В большинстве случаев это были шпики, маскировавшиеся под обыкновенных рабочих, дворников, уборщиц, мойщиков окон. Что касается деятельности «отдела обслуживания» вне завода, то о ней один из главных агентов отдела Ральф Римар впоследствии писал:

    «Наша шпионская сеть охватывала города Дирборн и Детройт, проникая в квартиру каждого рабочего и в кабинеты самых высоких должностных лиц штата и муниципалитета. На протяжении многих лет слежки компания накопила массу материала о всех сторонах жизни каждого, кто работал у Форда. У нас были и картотеки, освещавшие личную жизнь чиновников, губернаторов и членов правительства, которые могли когда-либо пригодиться компании.

    Мои агенты докладывали мне о разговорах в бакалейных лавках, на рынках, в ресторанах, игорных домах, пивных, в различных общественных организациях, детских клубах и даже в церкви. Женщины на рынке иногда вступают в разговоры о работе и других занятиях своих мужей; в таких случаях мне быстро об этом сообщалось. Дети разговаривали о своих отцах…

    Один из наших служащих, Ник Торрес, был инструктором бокса в детском клубе в Дирборне. Благодаря его информации мне удалось добиться увольнения многих рабочих…»

    Время от времени Римар представлял в «отдел обслуживания» длинные списки членов профсоюза и рабочих, заподозренных в сочувствии профсоюзам. Впоследствии в показании, данном под присягой представителям Национального управления по урегулированию трудовых отношений Римар заявил:

    «Я однажды подсчитал, что до 1937 г. и до создания КПП благодаря мне было уволено около 1500 рабочих. В одном только 1940 г. я представил списки более 1000 «сочувствующих», и все они были уволены».

    Между фордовским «отделом обслуживания» и уголовным миром существовала тесная деловая связь. Главарь детройтской бандитской шайки Чет Ламар был совладельцем предприятия, за соответствующую плату снабжавшего рабочих завода Ривер Руж завтраками. Это продолжалось до тех пор, пока его не убили члены другой, конкурировавшей с ним шайки. Знаменитый атаман банды шантажистов в Бруклине Джо Адонис обладал монопольным правом на погрузку машин на заводе Форда в Эджуотере, штат Нью-Джерси. Члены «Пурпурной», «Кровавой» и других шаек в Детройте и Дирборне часто посещали завод Ривер Руж, где они пользовались различными привилегиями.[70]

    Гангстеры, со своей стороны, всячески поддерживали политиканов, которых выдвигал Форд, пополняли из своих рядов «отдел обслуживания» избивали и пытали профсоюзных активистов. Не один профсоюзный организатор в Дирборне был найден мертвым, с пулей в спине.

    Беннет не скрывал своих тесных связей со светилами уголовного мира.

    После беседы с Беннетом Спенсер Макколлок писал в «Сен-Луи пост-диспэтч»: «Он упоминал о своих дружеских беседах с Аль Капоне».

    Посетив завод Ривер Руж, корреспондент «Интернэйшнл ньюс сервис» Дж. Киллгален писал:

    «Беннет признал, что обладает обширными знакомствами в уголовном мире. Он сказал, что считает своим долгом поддерживать личное знакомство с наемными убийцами и шантажистами».

    Однажды некий гангстер, имевший зуб на Беннета, сгоряча выстрелил в него и ранил его в живот. Вскоре после этого Беннет получил по почте фотографию изрешеченного пулями трупа этого гангстера. На фотографии было нацарапано: «Гарри, он больше не будет тебя беспокоить». Подписи не было.

    Беннет заявил журналисту Макколлоку: «Я ничего не боюсь. Если я и получу свое, так что же, ничего не поделаешь».

    Тем не менее он не рисковал зря. Его всегда сопровождала усиленная личная охрана. Вблизи его кабинета в подвальном этаже административного корпуса завода Ривер Руж дежурили пользовавшиеся особым доверием сотрудники «отдела обслуживания». Дверь в кабинет открывалась только с помощью кнопки, находившейся на столе Беннета. Вооруженные люди днем и ночью охраняли роскошное поместье Беннета «Кэсл» на берегу реки Гурон. С наступлением темноты все поместье освещалось сложной системой прожекторов.

    3. «Любимчики Беннета»

    На заводе Ривер Руж среди напряженно работавших мастеровых всегда можно было увидеть немало людей, совершенно неприкрыто бездельничавших. Здоровенные, мускулистые парни с перебитыми носами, рваными ушами и изуродованными физиономиями прохаживались взад и вперед вдоль конвейеров, стояли у дверей цехов, слонялись у заводских ворот. Это были янычары из специального отряда при «отделе обслуживания». Фордовские рабочие называли их «любимчиками Беннета».

    Отряд янычар при «отделе обслуживания» состоял из бывших профессиональных боксеров, выгнанных со службы полицейских, бывших уголовников, гангстеров, налетчиков. Типичным представителем этой среды был один из любимцев Беннета — Кид Маккой, в прошлом чемпион по боксу, отбывший заключение в тюрьме Сан-Квентин за убийство своей жены.

    Беннет имел богатейшие возможности для пополнения «отдела обслуживания» заводов Форда уголовниками. Он не только поддерживал личные связи в уголовном мире, но и был членом комиссии штата Мичиган по досрочному освобождению заключенных.

    Приведем имена некоторых уголовных преступников, досрочно освобожденных из тюрем штата Мичиган, чтобы поступить на службу в «Форд мотор компани»:

    Осужденные за умышленное убийство при отягчающих вину обстоятельствах:

    Джемс Сольдан Чарльз Стовер

    Осужденные за изнасилование:

    Антони Севетт Джозеф Лабори

    Осужденные за убийство:

    Том Кашук Сэмюэль Смит

    Осужденный за непристойное поведение:

    Херлон Карвер

    Осужденный за грубую непристойность:

    Франк Гэйдж

    Осужденные за нападение с преступной целью:

    Мельвин Кэмпбелл Джордж Кинг Джордж Малд (он же Мэлло)

    Лео Пимпиналли

    Осужденные за нападение с целью грабежа:

    Артур Фодов Ч. Фоустер

    Осужденный за крупную кражу:

    Рамон Коттер

    Осужденные за кражу:

    Франк Дитцек Арчи Форгач Генри Джонс Роберт Поль Лоусон Генри Дуглас Алекс Губа Стив Пэйли

    Осужденный за подлог:

    Луи Рэндолл

    Осужденные за вооруженное ограбление:

    Уиллард Клири Роберт Кук Деннис Кофлин Гилберт Каннингэм Джон До (Франк Корвчинский) Стэнли М. Эдвардс Джералд Фандрик Тревор Фалькнер Альберт Гэзи Стенли Хи Тафт Хикс Кеннет Хильярд Джордж Кальберн Питер Поппи (он же Поупи) Уильям Томас Юнис Томпсон Марион Вильямс Лео Уоллер

    Осужденный за кражу со взломом:

    Рэй Кэрни

    Осужденные за ограбление квартиры:

    Уолтер Хэтбауи Гарольд Харрисон Джефферсон Хаскинс Уильям Крэйн Фрэнсис Долсон Эрнест Мартин Лео Маззарелло Морис Надорожный

    Осужденный за растрату:

    Рой Д. Джонс

    Осужденный за нарушение закона о наркотиках:

    Лоренцо Санчес

    Осужденный за ограбление банка:

    Флойд Дреннан


    «Мы не держим на службе у Форда ни хулиганов, ни наемных убийц», — заявил однажды Беннет журналисту, посетившему завод Ривер Руж. Кивнув в сторону стоявшей неподалеку группы здоровенных детин из «отдела обслуживания», Беннет добавил: «Разве эти ребята похожи на наемных убийц? Смешно и говорить об этом! Все они из хороших семей, имеют родных в Детройте».

    Однако в своей повседневной деятельности фордовские янычары не блистали добродетелями.

    Типичный пример действий этого отряда можно было наблюдать 26 марта 1937 г. В этот день группа членов Объединенного профсоюза рабочих автомобильной промышленности с разрешения городских властей Дирборна пришла к воротам завода Ривер Руж, чтобы распространять среди рабочих профсоюзные листовки. На верхней площадке лестницы виадука, ведущего на завод, им преградила дорогу группа фордовских охранников.

    «Здесь владения Форда, — сказал один из них. — Убирайтесь отсюда к чорту!»

    Когда же представители профсоюза повернули обратно, охранники неожиданно напали на них сзади.

    Чикагский священник Раймонд П. Сэнфорд, посланный в Дирборн в качестве наблюдателя Конференцией по охране гражданских прав, впоследствии рассказывал, как обошлись фордовские янычары с председателем комитета по организации профсоюза на заводах Форда Ричардом Франкенштейном:

    «Несколько человек схватили его за руки и за ноги и стали растягивать ноги в разные стороны и вывертывать его тело; затем другие стали бить его ногами в промежность и в пах; они били его также по спине в область почек, по голове и по животу, в солнечное сплетение».

    Представители дирборнской полиции стояли поблизости и наблюдали все это. Тем временем другие члены профсоюза, распространявшие листовки близ виадука, то есть не во владениях Форда, подверглись такому же зверскому избиению. Члена профсоюза автомобильных рабочих Уильяма Мерривезера охранники Форда повалили на землю, били дубинками и топтали ногами, выкрикивая: «Кончай его!.. Расквась ему рожу!.. Выбей из него мозги!..» Врачи, осматривавшие Мерривезера после этого, обнаружили, что охранники сломали ему позвоночник.

    Нападению подверглись и женщины, распространявшие листовки. Охранники Форда хватали их, вывертывали им руки, чтобы вырвать у них листовки, и безжалостно избивали. Священник Сэнфорд рассказывал:

    «Девушки, по видимому, растерялись и не знали, куда им деться. В это время одну из девушек возле меня ударили ногой в живот; она упала возле лестницы у моих ног, и ее вырвало. Я, наконец, привлек внимание одного из конных полицейских, с которым до этого разговаривал. Он подскакал к западной стороне ограды и умоляющим голосом сказал: «Не надо бить этих женщин, не надо бить этих женщин». Видно было, что он не имеет здесь никакой власти и только просит не увечить женщин».

    На следующий день Гарри Беннет сделал заявление представителям печати. «Форд мотор компани», — сказал он, — не несет ни малейшей ответственности за этот инцидент. Представители профсоюза были избиты рядовыми рабочими Форда. Рабочие хотят, чтобы организаторы из КПП оставили их в покое и дали им возможность мирно трудиться».

    4. События в Далласе

    Весной 1937 г. Гарри Беннет узнал от одного из своих тайных агентов, что Объединенный профсоюз рабочих автомобильной промышленности Америки готовится начать вербовочную кампанию среди рабочих сборочного завода Форда в Далласе (штат Техас).

    Это — один из 16 сборочных заводов Форда в Соединенных Штатах.[71]

    Поскольку появление профсоюзной организации на одном из них создало бы прецедент и для других заводов, Беннет послал в Даллас одного из самых надежных своих помощников, Уоррена Уорли, с заданием сорвать задуманную профсоюзом кампанию.

    Как только Уорли прибыл на завод в Далласе, начальник кузовного цеха Рудольф Рэтленд, руководивший «отделом обслуживания» в Далласе, собрал у себя в кабинете главных деятелей этого отдела на совещание с эмиссаром Беннета. Уорли и Рэтленд изложили свой план действий против профсоюзных организаторов. «Мы не желаем видеть этих крыс у себя на заводе», — заявил Рэтленд.

    Начальником специального отряда громил был назначен «Толстяк» Перри, бывший борец, здоровенный детина, весивший 230 фунтов, и профессиональный убийца. Ближайшими своими помощниками он назначил бывшего боксера «Матроса» Барто Хилла и известного своим садизмом бывшего каторжника «Громилу» Бевилла. Отряд состоял примерно из сорока уголовников, бандитов и профессиональных наемных убийц.

    Для них держалось наготове множество разнообразного оружия, включая дубинки, хлысты, кастеты, стальные прутья и палки. «Револьверы у ребят были свои, — рассказывал впоследствии «Толстяк» Перри, — а дубинки были изготовлены в «отделе обслуживания».

    Кроме того, Перри запасся кусками резинового шланга, начиненными свинцом; он называл их «средством убеждения». Это оружие использовалось против слишком молчаливых профсоюзных работников. Как говорил сам Перри, «действуя резиной, мы убеждали их развязать языки».

    Под руководством Перри были сформированы специальные патрули, которые объезжали весь Даллас, следя, не ведется ли где-нибудь профсоюзная деятельность и не прибывают ли на автобусные станции, железнодорожные вокзалы и в гостиницы профсоюзные организаторы извне. Вскоре такие патрули были сформированы и в Форт-Уорсе, Хаустоне, Бомонте и других близлежащих городах. «Мы знали, что если они проберутся в эти города, то вслед за тем окажутся и в Далласе, — объяснял впоследствии «Громила» Бевилл, — и поэтому мы стали охотиться за ними и там».

    Как только патруль обнаруживал профсоюзного работника, об этом ставился в известность «Толстяк» Перри, и тут начинал свою работу карательный отряд…

    23 июня 1937 г. активист Объединенного профсоюза рабочих автомобильной промышленности Бэрон Де-Луис и член исполкома отделения этого же профсоюза в Канзас-сити Леонард Гюмпельгейм прибыли в Даллас. Не успели они зарегистрироваться в гостинице «Нью-Даллас», как «Толстяк» Перри уже знал об их приезде.

    В тот же день, когда приезжие завтракали в аптеке,[72] туда ввалилась банда громил во главе с Перри.

    «Это ты профсоюзный организатор?» — спросил Перри Де-Луиса.

    «Да, можно назвать это и так, — ответил Де-Луис. — Я стараюсь организовать наших ребят».

    Без всякого предупреждения Перри двинул Де-Луиса кулаком в лицо и сшиб его с ног, бросив на прилавок. Остальные сразу же набросились на обоих профсоюзных работников с кулаками и дубинками. Де-Луис вырвался от них и выбежал из аптеки. Гюмпельгейму не повезло. Его уволокли на близлежащий школьный двор, там сбили с ног, избивали ногами, несколько раз поднимали и снова побоями сшибали с ног.

    «Ну, а теперь убирайся из города ко всем чертям, — сказал Перри Гюмпельгейму, когда избиение закончилось, — забери с собой другого сукина сына из КПП и больше никогда не показывайтесь в Далласе».

    Весь в крови, с несколькими переломанными ребрами, Гюмпельгейм, шатаясь, добрел до гостиницы «Нью-Даллас».

    Это зверское избиение наблюдало много свидетелей, и о нем быстро дали знать полиции, но она никого не арестовала.

    Чтобы застраховаться от проникновения профсоюзных организаторов на завод в Далласе, каждого нанимавшегося на работу подвергали подробному допросу. Подозреваемые в «симпатиях к профсоюзу» допрашивались карателями «с пристрастием». «Мы их обрабатывали, — рассказывал впоследствии Перри, — кого кулаками, кого дубинками, кого плетью из резинового шнура».

    Если рабочие получали такие тяжелые повреждения, что местным властям приходилось предпринимать расследование, каратели на время покидали Даллас. Как выражался Перри, «когда моим мальчикам становилось слишком жарко, они на время исчезали». Обычно расходы по этим экстренным командировкам оплачивались конторой Форда.

    Но эти расходы росли, а, кроме того, возникла необходимость время от времени выплачивать штрафы и гонорары поручителям и адвокатам. Тогда глава «отдела обслуживания» в Далласе Рудольф Рэтленд решил обратиться к «помощи» рабочих завода. В дни получек возле кассы устанавливался стеклянный кувшин, и тут же дежурили каратели, приглашавшие каждого рабочего «приложиться к кувшину». Собранные таким образом деньги Перри относил в контору управляющего заводом У. А. Эббота и передавал секретарю Эббота Леону Армстронгу, который открыл на свое имя специальный счет, именовавшийся «фондом борьбы», в местном банке «Грэнд авеню стейтс бэнк».

    7 августа 1937 г. Рэтленду позвонили из полиции и сообщили, что в Даллас прибыл представитель Межнационального профсоюза рабочих шляпной промышленности Джордж Бэр, чтобы создать профсоюзную организацию работниц шляпных мастерских. Полицейский инспектор посоветовал «напустить на него ребят Перри».

    Через два дня после этого несколько людей из отряда «Толстяка» Перри схватили Бэра и увезли его на стадион «Спортаториум», расположенный на окраине Далласа. Вскоре эти палачи позвонили «Толстяку» со стадиона: «Приезжайте-ка посмотреть на Бэра. Он выглядит очень неважно».

    Перри отправился на место вместе с «Громилой» Бевиллом. Автомобиль, в котором находился Бэр и его похитители, стоял за стадионом. Бэр лежал на полу. Его изуродованное лицо было залито кровью, нос был разбит, большая часть зубов выбита, один глаз висел на ниточке.

    «Вы уж развяжитесь с ним, — сказал Перри. — Лучше упрячьте его куда-нибудь».

    «Громила» Бевилл вытащил Бэра из машины и швырнул на землю. «Давайте заберем этого сукина сына, — сказал он, — и кинем его в реку».

    Фордовские палачи втащили Бэра обратно в машину, отъехали несколько миль по шоссе и бросили его в поле.

    На обратном пути в Даллас Бевилл сказал: «Надо будет позвонить в похоронное бюро Маккеми — Кэмпбелла, чтобы они его подобрали».

    Но несмотря на это зверское истязание, Джордж Бэр не умер. В полусознательном состоянии он выполз на шоссе, был подобран проезжавшим шофером и доставлен в больницу. Через десять дней он уже смог выписаться из больницы, но потерял один глаз.

    В течение шести месяцев после того как Уоррен Уорли приехал на завод в Далласе около 50 членов профсоюзов, «подозреваемых» и профсоюзных организаторов, были либо избиты отрядом «Толстяка» Перри прямо на улицах Далласа, либо схвачены и увезены на окраину города, где их избивали плетьми и дубинками, обмазывали смолой, вываливали в перьях и подвергали пыткам. На заводе воцарилась атмосфера подозрений и страха. Не зная, кто именно является шпионом компании, рабочие стали бояться даже упоминать о профсоюзах. Усилия Объединенного профсоюза рабочих автомобильной промышленности создать свою организацию на этом заводе не привели ни к чему.

    Хозяева были удовлетворены успехом борьбы против профсоюза и выразили это удовлетворение в письме, которое управляющий заводом У. Эббот направил «Толстяку» Перри в сочельник, 24 декабря 1937 г. В этом письме говорилось:

    Дорогой «Толстяк»!

    «Провожайте колоколами старый год, встречайте колоколами новый». Это — очень знаменательное изречение. Оно означает, в частности, что вы лично с 25 декабря прошлого года одержали большие успехи. Я хочу выразить вам искреннюю благодарность от себя лично и от имени компании за вашу многообразную деятельность, направленную на укрепление сотрудничества и взаимопонимания между вашими помощниками, и за то, что ваш отдел работает лучше других.

    Я знаю, что вам не раз приходилось разрешать трудные проблемы, но вы всегда решали их с успехом. Вы, пожалуй, и сами не учитываете, в какой мере ваши усилия и ваше умение помогли далласскому филиалу компании пройти очередной этап своей истории и провозгласить, что наше производство не прерывалось. Это также очень знаменательно.

    Я выражаю вам благодарность за непоколебимую преданность компании и за ваши личные услуги в деле обеспечения дружной и успешной работы… Вы во многом способствовали успехам далласского филиала в истекшем году. Продолжайте в том же духе!

    С наилучшими пожеланиями и с новогодним приветом, искренне ваш У. А. Эббот, управляющий.

    Потратив много месяцев на предварительное расследование и тщательное сопоставление улик, Национальное управление по урегулированию трудовых отношений в начале 1940 г. предъявило «Форд мотор компани» обвинение в нарушении закона Вагнера на заводе в Далласе.

    На чрезвычайной сессии управления, происходившей в Далласе с 26 февраля по 28 марта 1940 г., раскрылась страшная картина борьбы администрации Форда против профсоюза. Среди многочисленных свидетелей, разоблачавших деятельность фордовской шпионской организации и кровавые похождения карательного отряда Перри, были бывшие шпики компании, бывшие каратели, а также профсоюзные организаторы и «подозреваемые», которых избивали и увечили фордовские палачи. Свидетельские показания составили в общей сложности 4258 страниц убористого текста на машинке.

    Самые исчерпывающие и самые убийственные показания против компании Форда дал сам «Толстяк» Перри, переметнувшийся на сторону обвинения. Он описал во всех подробностях свою деятельность в качестве руководителя карательного отряда. Приведем выдержку из показаний Перри по поводу того, как лиц, «подозреваемых в принадлежности к профсоюзу», «катали на машине».

    Вопрос: Что же вы тогда делали?

    Ответ: Первым долгом мы их обыскивали, искали у них документы, изобличающие их в принадлежности к какому-нибудь профсоюзу, либо устанавливающие, откуда они прибыли и к какой организации принадлежали; затем мы начинали с ними серьезный разговор и обрабатывали тех, кого подозревали в принадлежности к профсоюзу или у кого находили членские билеты.

    Вопрос: Что вы называете «обрабатывали»?

    Ответ: Мы их пороли, избивали.

    Вопрос: Чем вы их избивали?

    Ответ: Мы внушали им страх божий, как это у нас называлось.

    Вопрос: Чем же вы их били?

    Ответ: Кого кулаками, кого дубинками.

    Вопрос: Чем еще?

    Ответ: Одного или двух мы хлестали настоящей плетью, сделанной из резинового шнура, некоторых прутьями и хворостинами; мы били каждого, считаясь с тем, выдержит он это, по нашему мнению, или не выдержит.

    В результате этих избиений, как было установлено следствием, фордовские палачи изувечили 35 человек, лишили зрения одного, нанесли серьезные повреждения и ранения многим десяткам людей.

    Одно из самых потрясающих разоблачений было сделано торговцем противопожарным оборудованием в Далласе Арчи Льюисом, который не скрывал своих симпатий к профсоюзам и этим заслужил ненависть бандитов из фордовского «отдела обслуживания». Льюис рассказал, как фордовские палачи напали на его брата-близнеца (приняв его за самого Арчи Льюиса), избили его до потери сознания дубинками по голове, били ногами по животу. После этого избиения его брат несколько месяцев находился на грани смерти и затем умер. Перед смертью он сказал Арчи Льюису: «Ты знаешь, они убили меня, приняв за тебя».

    Адвокаты Форда заняли своеобразную позицию. Они выставили ряд свидетелей, торжественно заявлявших, будто рабочие Форда «боялись», как бы профсоюзные организаторы не «захватили» заводов в Далласе, и потому сами организовали банды для самозащиты. Поверенный Форда Нэт Л. Личмэн сформулировал позицию защиты следующим образом: «Эти люди защищали свои желудки и не хотели, чтобы кто-нибудь нарушил их счастливое существование».

    Улики против Форда были неопровержимы.

    «3a все существование данного управления, — писал в своем докладе руководитель расследования Роберт Денхэм, — я еще не видел примеров преднамеренного осуществления предпринимателем такой программы зверских избиений, истязаний и иных насилий, какую вскрывают никем не опровергнутые и достоверные факты, положенные в основу наших выводов».

    Управление установило, что «Форд мотор компани» виновна в грубейших нарушениях закона Вагнера, и приказало компании прекратить эти нарушения и восстановить на работе служащих, уволенных за профсоюзную деятельность.

    Это было уже одиннадцатым решением Национального управления по урегулированию трудовых отношений против «Форд мотор компани».[73]

    Несмотря на фактическую безнаказанность, с которой Форд продолжал нарушать закон Вагнера, его деспотической власти «ад рабочими угрожала серьезная опасность. Эту опасность олицетворял Объединенный профсоюз рабочих автомобильной промышленности.

    После успешных «итальянских забастовок» 1937 г. этот профсоюз стал расти невиданными темпами. В течение нескольких месяцев в него вступило около 400 тыс. рабочих, и он вышел по численности на третье место среди союзов, входящих в КПП.

    Узнав, что на заводах, где имеются организации профсоюза рабочих автомобильной промышленности, заработная плата была повышена и условия труда улучшились, рабочие заводов Форда заволновались.

    Гарри Беннет быстро понял серьезность положения. Когда дело дошло до борьбы с таким мощным противником, каким неожиданно стал профсоюз, прежние методы Беннета оказались явно непригодными. Если в прошлом насилие, террор и запугивание приносили необходимые результаты, то теперь их ценность явно снизилась.

    В представлении Беннета, раз уж профсоюз рабочих автомобильной промышленности окончательно утвердился и, несомненно, приобретет влияние и среди фордовских рабочих, необходимо было пересмотреть в корне политику Форда в отношении рабочих. Беннет решил не только допустить организацию профсоюза на заводе Ривер Руж, но и содействовать этому — с условием, однако, что лидеры этого профсоюза будут тайными агентами беннетовского «отдела обслуживания», а сам профсоюз будет целиком ему подчинен…

    Прекрасно понимая, что если он лично станет открыто оказывать покровительство какому бы то ни было профсоюзу, то рабочие Форда наверняка не будут в него вступать, Беннет призвал на помощь своего старого друга, располагавшего чрезвычайно богатыми организационными возможностями. Это был священник Чарльз Кофлин.[74]

    В конце 1937 г. было официально объявлено об организации «Рабочего совета социальной справедливости» — «независимой организации», имеющей целью «объединить и содействовать благосостоянию» служащих заводов Форда. В газете Кофлина «Сошиал джастис» появилась серия статей, призывавших рабочих Форда вступать в этот совет; это издание распространялось в огромных количествах на заводе Ривер Руж фордовскими мастерами и агентами «отдела обслуживания». «Беннет закупал каждую неделю около 30 тыс. экземпляров, — рассказывал впоследствии агент «отдела обслуживания» Ральф Римар. — Это в некоторой степени помогало Кофлину и в финансовом отношении».

    Несмотря на все это, лишь небольшая кучка рабочих Форда вступила в совет; основная же их масса не желала иметь ничего общего с движением, связанным с именем Кофлина.

    Сделав еще две неудачные попытки организовать на заводе Ривер Руж предпринимательский профсоюз, Беннет задумал исключительно смелое и широкое предприятие. Он поставил себе грандиозную цель — захватить в свои руки Объединенный профсоюз рабочих автомобильной промышленности.

    С 1936 г. пост председателя этого профсоюза занимал бывший баптистский священник Гомер Мартин, честолюбивый молодой человек, бывший некогда чемпионом своего колледжа по бегу. В лихорадочную пору «итальянских забастовок» он завоевал себе своими страстными выступлениями множество сторонников. Он не терпел никаких возражений против принятых им единолично решений, объявлял всех работников профсоюза, критиковавших эти решения, «красными» и обвинял их в тайном заговоре против его руководства.

    Беннет тайком встретился с Гомером Мартином. Он заявил последнему, что теперь Форд хочет, чтобы его рабочие вступали в союз, но в одном отношении профсоюз Мартина его еще не устраивает: Форд желает, чтобы из руководства союза были устранены все коммунисты…

    Глава «отдела обслуживания» заводов Форда и председатель союза рабочих автомобильной промышленности стали встречаться все чаще и чаще. Агент «отдела обслуживания» Ральф Римар впоследствии писал по поводу этих встреч:

    «Беннет очень ловко охаживал Мартина. Последний испытывал у себя в союзе серьезные затруднения. Его противники становились все сильнее. Ему нужна была звонкая монета. Беннет заявил, что готов помочь ему «для блага союза». Гомер клюнул на приманку. Подразумевалось, что он берет эти деньги взаймы и вернет их, как только наведет в союзе порядок… Я не знаю, сколько всего он получил, но мне говорили, что на имя Мартина был открыт счет в одном нью-йоркском банке и что первые два чека были выписаны на суммы в 10 тысяч и 15 тысяч долларов…»

    Тем временем агентам Беннета в союзе было приказано воспользоваться разногласиями в руководстве для того, чтобы сеять рознь и в массах членов союза. «Нам было приказано расколоть союз на два лагеря, — рассказывал впоследствии Ральф Римар. — Нам приказали также распространять слух, что против Мартина выступают «красные».

    Осенью 1938 г. союз раздирала жестокая внутренняя борьба. Его газеты были полны резких обвинений и контробвинений. Почти все собрания союза проходили в жестоких спорах и нередко заканчивались потасовками.

    «Эти чудаки говорили об организации рабочих Форда в союз, а теперь они вышибают оттуда друг друга, — радостно заявил Беннет одному из своих помощников в «отделе обслуживания». — Проклятый союз разваливается на куски! Вот это здорово!»

    Но восторги Беннета были преждевременны. В среде рядовых членов союза нарастало возмущение диктаторскими методами Мартина. Когда Мартин своей властью отстранил от работы пятерых членов Исполнительного совета союза, это вызвало такое негодование, что ему пришлось восстановить их. Вскоре после этого Мартин отстранил еще 15 членов совета. Эти 15 членов составляли большинство совета. Они немедленно опубликовали заявление, гласившее, что Мартин больше не представляет членов союза и что они отстраняют его от должности председателя союза.

    Встревоженный этим неожиданным оборотом дела, Беннет поспешно созвал пресс-конференцию и объявил, что компания Форда начинает переговоры с союзом в лице Мартина. После встречи между Беннетом и Мартином, которой была дана широкая огласка, газеты сообщили, что между компанией Форда и председателем Объединенного союза рабочих автомобильной промышленности Гомером Мартином достигнута полная договоренность.

    Однако подавляющее большинство членов союза отнюдь не было в восторге от этого поспешного соглашения, рассматривая его как окончательное доказательство сговора между Мартином и ненавистным начальником «отдела обслуживания» заводов Форда. По всему союзу прокатилась волна требований об исключении Мартина из союза.

    В январе 1939 г. Исполнительный совет исключил Мартина из числа членов союза.

    Так закончилась короткая и бурная карьера Мартина как профсоюзного лидера. Вскоре после этого бывший председатель Объединенного союза рабочих автомобильной промышленности поступил на службу на завод Ривер Руж.

    6. Последний удар

    Покончив с разлагающим влиянием Гомера Мартина, союз во главе со своим новым председателем Р. Дж. Томасом начал усиленную подготовку к массовой кампании по вовлечению в союз рабочих завода Ривер Руж. Был создан специальный комитет по организации рабочих Форда.

    Исполнительные советы КПП и Союза рабочих автомобильной промышленности внесли каждый по 50 тыс. долларов в фонд, предназначенный для проведения этой кампании.

    К осени 1940 г. работа была в полном разгаре.

    У рабочих Форда эта кампания встретила самый горячий отклик; сам Беннет вскоре признал в газетном интервью, что выборы представителей в Национальное управление по урегулированию трудовых отношений в Ривер Руж, вероятно, принесут победу Союзу рабочих автомобильной промышленности. В этом случае, добавил Беннет, он встретится с представителями союза и «будет торговаться с ними до второго пришествия, но не уступит союзу ни в чем».

    Принимая все меры к тому, чтобы предотвратить выборы представителей в Национальное управление по урегулированию трудовых отношений, Беннет издал приказ об увольнении с завода всех членов Союза рабочих автомобильной промышленности. Однако это привело лишь к росту возмущения среди рабочих.

    Первого апреля 1941 г. возмущение в империи Форда достигло высшей точки. К концу дня, в знак протеста против увольнения членов профсоюзной комиссии, избранной для ведения переговоров, 10 тыс. рабочих прокатного цеха бросили работу.

    Когда весть о прекращении работы разнеслась по огромному предприятию, рабочие прессового, инструментального, красильного, мартеновского и моторного цехов устремились наружу. Десятки тысяч рабочих двинулись к заводским воротам, и в полночь во всех цехах завода Ривер Руж работа прекратилась.

    На рассвете следующего дня Ривер Руж представлял собой необычайное зрелище. На всех дорогах, ведущих к заводу, стояли пикеты, а позади их дороги были перегорожены автомобилями.

    Тысячи рабочих утренней смены, еще не знавших о стачке, подъезжали на трамваях, автобусах и автомобилях, которые запрудили дороги на протяжении многих миль. Через несколько часов линия пикетов уже опоясывала всю территорию громадного завода. Пикетчики маршировали по четыре в ряд, неся наспех написанные плакаты, пели, выкрикивали лозунги. Их число скоро превысило 10 тысяч.

    Впервые за 35 лет существования завод Форда остановился из-за стачки.

    В своем заявлении представителям печати Гарри Беннет сказал, что ни он, ни кто-либо другой из служащих Форда ни под каким видом не вступит в переговоры о соглашении с представителями Союза рабочих автомобильной промышленности.

    «Все это коммунистический заговор, — заявил он, — с целью создать революционную ситуацию, чтобы коммунисты имели возможность установить диктатуру пролетариата».

    На следующий день Беннет предпринял отчаянный шаг в надежде сорвать стачку. Он начал тайком провозить на завод негров-штрейкбрехеров, чтобы вызвать расовые столкновения и дискредитировать стачку в глазах общественности.

    Штрейкбрехеров подговаривали делать в цехах ножи и другое смертоносное оружие. Затем агенты «отдела обслуживания» стали подстрекать их к нападению на белых рабочих, стоявших в пикетах.

    Если все это не закончилось кровавой трагедией, то только благодаря оперативности и дальновидности руководства Союза рабочих автомобильной промышленности и негритянской общины Детройта. Всем пикетчикам было предложено не поддаваться на провокацию и не вступать в столкновения со штрейкбрехерами. Влиятельные жители Детройта — негры — быстро явились на завод Ривер Руж и через громкоговорители, установленные на агитационных машинах Союза рабочих автомобильной промышленности, стали уговаривать штрейкбрехеров покинуть территорию завода. Тысячи рабочих-негров, находившихся в числе пикетчиков, убеждали штрейкбрехеров присоединиться к ним.

    Постепенно штрейкбрехеры разбрелись. Завод Ривер Руж походил на покинутый город. В его огромных зданиях царила мертвая тишина. На железнодорожных путях, растянувшихся на много миль по территории завода, не видно было ни одного движущегося вагона. Пароходы Форда стояли без движения в доках.

    Огромная стена людей, опоясывавшая завод Ривер Руж, становилась плотнее с каждым часом. Рабочие «Дженерал моторс», «Крайслер» и других автомобильных заводов Детройта приходили сюда после работы и становились в ряды пикетчиков. На третий день стачки в пикетах дежурили в 3 смены 35 тыс. мужчин и женщин.

    4 апреля компания Форда объявила, что она закрывает все свои 16 сборочных заводов в различных городах США из-за нехватки частей, вызванной забастовкой на заводе Ривер Руж. Одновременно прекратилась работа еще на 18 предприятиях Форда.

    8 апреля, когда исчезла всякая надежда сорвать забастовку, Гарри Беннет вступил в переговоры с руководителями профсоюза рабочих автомобильной промышленности. Спустя 3 дня, после длительных переговоров между администрацией и руководителями профсоюза, «Форд мотор компани» согласилась поднять заработную плату до уровня, существовавшего на других крупных автомобильных заводах, признать профсоюз рабочих автомобильной промышленности в качестве представителя членов профсоюза, работающих у Форда, и разрешить выборы представителей в Национальное управление по урегулированию трудовых отношений.

    На выборах профсоюз одержал решительную победу. После этого, 21 июня 1941 г., «Форд мотор компани» подписала договор с профсоюзом.

    Застарелый и ожесточенный конфликт на крупнейшем оборонном предприятии Америки был улажен как раз во-время.

    Пять с половиной месяцев спустя Соединенные Штаты вступили в войну.


    Глава XI
    Опасные американцы

    Есть и такие американские граждане — в том числе весьма высокопоставленные, — которые, чаще всего неумышленно, помогают агентам стран оси.

    Президент Франклин Д. Рузвельт,
    29 декабря 1940 г.

    Многие наши соотечественники в Соединенных Штатах и еще больше наших друзей — граждан Соединенных Штатов — относятся к нам благожелательно. Из числа последних многие играют видную роль в политической и экономической жизни своей страны.

    Из речи гитлеровского министра Вальтера Дарре, произнесенной в Берлине в 1940 г.
    1. Тайное наступление

    Война стран оси против Америки началась задолго до 7 декабря 1941 г., — до того как японцы напали на Пирл Харбор. Исторические события 7 декабря были лишь высшей точкой тайной войны, которую генеральные штабы Германии, Японии и Италии вели против Соединенных Штатов на протяжении почти 10 лет. Основные сражения этой необъявленной войны разыгрывались на американской территории.

    В 30-х годах во все области жизни США проникли щупальца огромной «пятой колонны», состоявшей из организаций, которые пользовались моральной поддержкой стран оси и занимались профашистской пропагандой, военным шпионажем и расовым террором. Когда механизированные гитлеровские полчища вторглись в Польшу и развязали вторую мировую войну, в Соединенных Штатах уже орудовало более 700 фашистских организаций.

    Мы приведем здесь названия некоторых из организаций, существовавших в США в период 1933–1940 гг. и либо открыто поддерживавших страны оси, либо представлявших американский фашизм:

    Партия судьбы Америки

    Американская гвардия

    Американская белая гвардия

    Ausland-Organization der NSDAP (заграничная организация нацистской партии)

    А. V. Jugendschaft (Гитлеровская молодежь)

    Лига черного дракона

    Черный легион

    Черные рубашки

    Христианский фронт

    Христианские активисты

    Deutscher Krieger Bund von Nord-Amerika (Лига немецких воинов в Северной Америке)

    Эфиопско-Тихоокеанская лига

    Фалангисты

    Германо-Американский союз

    Серые рубашки

    Гетманцы

    Ассоциация молодежи имени Гинденбурга

    Клубы итальянских фашистов

    Японская императорская лига дружбы

    Японская лига военнослужащих

    Ку-клукс-клан

    Kyfhaeuser Bund (Лига немецких ветеранов)

    Национальный союз медноголовых

    Национальная лига рабочих

    Организация возрождения Украины

    Патриоты республики

    Ordnungsdienst (Служба охраны порядка — штурмовики)

    Русская фашистская партия

    Серебряные рубашки

    Клубы социальной справедливости

    Стальной шлем

    Русские белогвардейцы-фашисты

    Действуя либо в содружестве с министерствами пропаганды и разведками стран оси, либо под их непосредственным руководством, эти организации наводняли Америку своими изданиями, агитировавшими против демократии и рабочего движения, открыто разжигали расовую вражду, хулили правительство Рузвельта, призывали к установлению в Америке фашистского режима. На массовых митингах и тайных собраниях, по радио и по почте, в промышленных центрах и маленьких городках, на заводах и фермах, в школах, церквах и в военных лагерях «пятая колонна» неустанно вела военные действия против американского народа.

    Фашистская «пятая колонна» ставила себе следующие основные цели: сеять рознь и раздоры в американском народе; подрывать доверие населения к Рузвельту; убеждать американцев в том, что им угрожает не фашизм, а коммунизм; срывать оборонительные приготовления США и изолировать Америку от ее антифашистских союзников за границей.

    Как это ни удивительно, но фашистская «пятая колонна» имела возможность добиваться своих пагубных целей в Америке почти без всяких помех со стороны министерства юстиции и Федерального бюро расследований. А с самого начала интригам «пятой колонны» оказывали прямое содействие некоторые из самых богатых и влиятельных людей в Соединенных Штатах.[75]

    «С каждым днем становится все яснее, что в нашей стране существует опасное движение, которое стремится заменить наши свободные установления ненавистным фашизмом, — заявил в 1935 г. министр внутренних дел Гарольд И. Икес, выступая в Алтауне, штат Пенсильвания. — Эта группа состоит из (или, по меньшей мере, пользуется активной поддержкой) людей, наживших огромные состояния и добившихся могущества путем эксплуатации не только естественных богатств Америки, но и ее мужчин, женщин и детей. Они не останавливались ни перед чем в своей погоне за этими богатствами, а теперь они не остановятся ни перед чем, чтобы их сохранить и приумножить».

    Далее Икес добавил:

    «Стремясь довести нас до патриотической горячки разговорами о том, что «нашей стране грозит коммунистическое восстание», эти господа пытаются заручиться нашей поддержкой для фашистского переворота».

    Ведущую роль в движении, о котором говорил Икес, играла организация, во главе которой стояли крупнейшие промышленники и финансисты Америки. Эта организация носила явно несоответствующее ее сущности название «Американская лига свободы»…

    «Американская лига свободы» была официально зарегистрирована в августе 1934 г. как организация, объявившая своей целью «борьбу с радикализмом» и «охрану и защиту конституции Соединенных Штатов».

    Основное влияние в Лиге принадлежало Дюпонам и Морганам. В национальный исполнительный комитет и в консультативный совет Лиги входили Пьер С. Дюпон, Ирени Дюпон и Джон Дж. Рэскоб, занимавшие соответственно посты председателя правления, вице-председателя правления и вице-президента компании «Дюпон де Немур К°».

    Кроме них членами национального исполнительного комитета и консультативного совета Лиги состояли: бывший кандидат в президенты Джон У. Дэвис, поверенный Моргана, директор моргановской «Гаранта траст компани» и находящейся фактически в руках Моргана «Америкэн телефон энд телеграф компани»; Сюэлл Л. Эвери, президент и председатель правления моргановской компании «Монтгомери Уорд энд К°»; председатель правления «Дженерал фудс корпорейшн» Альфред П. Слоан; президент «Дженерал моторе корпорейшн» Уильям С. Надеен; президент «Анаконда коппер К°» Корнелиус Е. Келли; председатель Национальной ассоциации промышленников и член правления «Дженерал моторе корпорейшн» Колби М. Честер; председатель правления «Нэйшнл стил корпорейшн» и президент «Мидист стил корпорейшн» Эрнест Т. Уэйр; президент автомобильной компании «Паккард» Альван Маколи; председатель правления «Сокони-вакуум компани» Герберт Л. Пратт.

    На рекламирование «Лиги свободы» было истрачено много денег. Эта организация была представлена американской общественности как патриотическое общество, посвятившее себя защите «прав американского гражданина». Насколько Лига в действительности отражала интересы среднего американца, можно судить по сообщению агентства Юнайтед Пресс от 9 января 1935 г., в котором говорилось:

    «Как сегодня выяснилось, «Американская лига свободы» — беспартийное общество, созданное для противодействия «радикальным» тенденциям в управлении страной, действует под контролем группы представителей промышленных и финансовых организаций, владеющих имуществом общей стоимостью на сумму свыше 37 млрд. долларов. Обнаружилось, что руководители Лиги связаны с такими организациями, как «Юнайтед Стейтс стил корпорейшн», «Дженерал моторе», «Стандард ойл компани», «Чейз нэйшнл бэнк», «Гудйир тайр энд раббер компани», «Балтимор энд Огайо рейлрод», «Мючуал лайф иншуранс компани» и десятки других».

    Анализируя подлинные цели «Американской лиги свободы», писатель Герберт Гаррис заявил:

    «Единственная свобода, которую защищает Лига, это свобода снижать реальную ценность акций, устраивая махинации с ценными бумагами, жульнически сбивать цены на бирже и воздвигать до небес пирамиды акционерных компаний… Это — свобода платить нищенскую заработную плату и срывать стачки с помощью наемных убийц… Это — свобода уродовать умы и тела детей на текстильных фабриках и на фермах издольщиков. Это — свобода покупать проповедников и органы печати. Это — свобода, которая несет с собой смерть».

    Заявляя публично, что Лига заботится о благе страны, ее лидеры тайком тратили огромные суммы, стремясь дискредитировать правительство Рузвельта, подрывать социальные преобразования, проводимые в порядке «нового курса», и возбуждать враждебное отношение к организованному рабочему движению. Чтобы помогать осуществлению этих целей, члены Лиги создали и субсидировали целый ряд вспомогательных антидемократических организаций.

    Приведем названия некоторых из них:

    Американская Федерация акционеров предприятий общественного обслуживания

    Лига американских налогоплательщиков

    Крестоносцы

    Совет независимых фермеров

    Лига борьбы за промышленные права

    Новая народная милиция

    Национальная лига бережливости

    Экономический совет штат Нью-Йорк

    Часовые республики

    Южный комитет защиты конституции

    Американские женщины-акционеры


    18 апреля 1936 г. газета «Нью-Йорк пост» писала: «Целый выводок организаций, борющихся против «нового курса», которые расплодила «Лига свободы», в свою очередь плодит фашизм».

    Одной из первых фашиствующих организаций, созданных под эгидой «Лиги свободы», был «Южный комитет защиты конституции».[76]

    Южный комитет ставил себе две основные цели: оторвать от Рузвельта избирателей-демократов Юга и разжигать антинегритянские настроения, чтобы препятствовать объединению белых и черных рабочих в профсоюзы.

    «Это — гибридная организация, — писала «Балтимор сан» по поводу Южного комитета, — финансируемая северянами, но играющая на южных куклуксклановских настроениях». Когда католик Рэскоб внес 5 тыс. долларов, ему сказали, что эти деньги будут израсходованы на оживление деятельности Ку-клукс-клана.

    Председателем этого комитета состоял бывший президент Национальной ассоциации промышленников Джон Генри Кирби — техасский нефтяной магнат и один из богатейших лесопромышленников Америки. Правой рукой Кирби в комитете был самозванный «советник по вопросам связи с общественностью» Ване Мюз, редактор «Крисчен Америкэн» и специалист по насаждению «христианских» и «антикоммунистических» организаций.

    «Теперь, — заявил Ване Мюз по поводу рузвельтовской политики в рабочем вопросе, — белых мужчин и женщин заставят вступать в одни и те же организации с черными африканскими обезьянами и называть их «братьями», иначе они потеряют работу».

    Члены «Лиги свободы» финансировали также фашистскую организацию «Часовые республики». Председателем этой организации был президент «Питкэрн компани» Рэймонд Питкэрн. Семейство Питкэрн пожертвовало «Часовым» более 100 тыс. долларов.[77] Большие суммы внесли также президент «Атуотер Кент манюфекчюринг компани» Атуотер Кент, банкир, участник фирмы Моргана Хорейшио Ллойд, президент «Сан ойл компани» Дж. Говард Пью и банкир Бернард Кроджер, крупнейший фабрикант бакалейных товаров.

    Как и официальная нацистская пропаганда, литература, распространяемая «Часовыми республики», твердила об «еврейско-коммунистической» угрозе, которую представляет собой «новый курс». В 1936 г. сенатская комиссия Блэка, расследовавшая вопрос о методах закулисного воздействия на депутатов конгресса, опубликовала несколько разоблачительных писем, найденных в делах «Часовых республики». Речь идет о переписке между бостонским банкиром Александром Линкольном, состоявшим президентом «Часовых республики», и У. Кливлэндом Раньоном из Плейнфильда, штат Нью-Джерси. В первом письме Раньон обличал «еврейскую команду, которую Рузвельт привез с собой в Вашингтон». Далее в этом письме говорилось:

    «Битву за западную христианскую цивилизацию можно выиграть лишь в том случае, если мы признаем, что наш враг укрепился в мире и что этот враг — еврейского происхождения. Нам нужны только деньги.

    …Времени у нас мало, но можете ли Вы что-нибудь сделать?»

    На это Линкольн отвечал:

    «Как один из руководителей «Часовых республики», я делаю все, что в моих силах. Подобно Вам, я считаю еврейскую угрозу серьезной. Я возлагаю надежды на выборы, которые состоятся будущей осенью, и считаю, что добиться успеха мы сможем, только если нанесем поражение Рузвельту».

    В ответ на это Раньон писал:

    «Народ требует руководства, но мы его не получаем, наши руководители спят. «Часовые» должны по-настоящему руководить этим важнейшим делом. Американцам старого закала, зарабатывающим 1000 долларов в год, нужен Гитлер».

    Идея установления в Америке диктатуры была уже не нова. Еще в сентябре 1931 г. журнал «Каррент хистори» сообщал:

    «Некоторые влиятельные элементы уже давно носятся с мыслью, что для преодоления наших трудностей нужно установить некую экономическую и политическую диктатуру. Известно, что в Нью-Йорке и Чикаго уже состоялись совещания влиятельных лиц, на которых выяснялись настроения и обсуждались возможности действий».

    Вернувшись в 1933 г. из поездки в Европу, президент «Дженерал моторе» Уильям С. Надсен заявил корреспонденту «Нью-Йорк таймс», что гитлеровская Германия — «чудо XX века».

    Если такое чудо произошло в Германии, почему бы ему не случиться и в Соединенных Штатах?

    Одним из кандидатов на роль американского «фюрера», который всерьез выдвигался в начале 30-х годов. был генерал-майор морской пехоты США Смэдли Батлер.

    2. Неудавшийся путч

    Кавалер двух орденов, генерал-майор Смэдли Дарлингтон Батлер являл собой весьма красочную фигуру. Этот солдафон прослужил в морской пехоте 33 года; потом его прямота послужила причиной международного инцидента, который и привел к его вынужденной отставке.

    В 1931 г., выступая в Филадельфии, генерал Батлер назвал Муссолини «бешеным псом, который скоро сорвется с цепи и кинется на Европу». Тут же генерал рассказал, как Муссолини, мчавшийся на автомобиле по какому-то итальянскому городу, наехал на ребенка и поехал дальше, не сбавляя хода. При этом он сказал сидевшему с ним вместе американскому журналисту: «Никогда не оглядывайтесь. Чего стоит одна жизнь в сравнении с делами государства?» Когда итальянский посол яростно запротестовал против выступления Батлера, президент Гувер приказал министру военно-морского флота предложить генералу отказаться от своих слов, а в противном случае предать его военно-полевому суду. Но Батлер упорно отказывался взять свои слова обратно. Вскоре после этого итальянское правительство, обеспокоенное шумом, поднявшимся в этой связи, и не желая, чтобы обсуждение затронутых фактов продолжалось, попросило прекратить дело. Дело о предании Батлера военно-полевому суду было прекращено, но его заставили выйти в отставку.

    Это происшествие не только не отразилось на популярности Батлера, но, наоборот, завоевало ему множество новых восторженных поклонников. Данное обстоятельство было учтено известными влиятельными кругами, которые в то время втихомолку обсуждали различные кандидатуры на роль американского «всадника на белом коне».

    В июле 1933 г. к генералу Батлеру, проживавшему в Ньютонсквер, штат Пенсильвания, явились два видных руководителя «Американского легиона» — Джералд Макгайр и Уильям Дойл — и стали уговаривать его выставить свою кандидатуру на пост командора Легиона на съезде в Чикаго, который намечался на октябрь того же года. По словам Макгайра, Батлер был как раз подходящим человеком для того, чтобы возглавить движение рядовых членов Легиона, стремившихся свергнуть деспотическое руководство этой организации.

    Батлер ответил, что его привлекает идея «свержения этой королевской династии, уже много лет предающей интересы рядовых членов Легиона», но он не видит, каким способом организовать последних на поддержку его кандидатуры. Где, спросил он, рядовой ветеран возьмет денег на поездку в Чикаго?

    Тут Макгайр полез в карман, достал оттуда банковскую расчетную книжку, открыл ее и показал Батлеру записи о двух взносах: одного в 42 тыс., а другого в 64 тыс. долларов. Затем он заявил, что делегаты от рядовых членов будут доставлены на съезд со всех концов страны.

    И до этого генерал Батлер чувствовал, что здесь что-то нечисто. Теперь он в этом окончательно убедился. «У солдат таких денег не бывает», — говорил он впоследствии.

    Однако он решил не показывать посетителям, что у него возникли подозрения. «Я решил докопаться до сути дела, а пока не отпугивать их», — объяснял он потом.

    Батлер ответил, что ему нужно обдумать все это дело, и предложил новую встречу в ближайшем будущем…[78]

    Во время свидания Макгайр и Дойл показали генералу Батлеру написанный на машинке «проект» речи, которую он должен был произнести на съезде «Американского легиона». Между прочим, в этой речи съезду предлагалось принять резолюцию, требующую, чтобы правительство США вернулось к золотому стандарту. «Мы хотим, чтобы ветеранам заплатили по их сертификатам золотом, — заявил Макгайр. — Мы не хотим, чтобы с ними рассчитывались простыми бумажками».

    Когда генерал Батлер спросил напрямик, кто будет оплачивать расходы по проведению кампании за избрание его, Батлера, командором Легиона, Макгайр ответил, что это сделают девять очень богатых людей, и в том числе маклер с Уолл-стрита полковник Грейсон М. П. Мэрфи. «Я работаю у него, — сказал Макгайр. — Я служу в его конторе».

    «А какое отношение имеет Мэрфи к этому делу?» — допытывался Батлер.

    «Как же, ведь в свое время он внес на создание «Американского легиона» 125 тыс. долларов, — отвечал Макгайр. — Вся работа по организации отделений Легиона на местах проводилась за его счет, и он еще не получил обратно затраченных им сумм».

    «Потому он еще может сажать на трон своих королей? — сказал Батлер. — У него еще есть над ними власть?»

    «Он на нашей стороне, — твердил Макгайр. — Он хочет, чтобы о бывших солдатах заботились как следует»[79].

    Батлер заявил, что прежде чем входить в дальнейшее обсуждение вопроса, он хотел бы встретиться с некоторыми из «патронов», финансирующих данное предприятие. Макгайр обещал это устроить.

    Вскоре к Батлеру домой явился другой биржевой маклер с Уолл-стрита, Роберт Стерлинг Кларк. По его словам, он был одним из людей, заинтересованных в том, чтобы Батлер стал руководителем Легиона.

    В беседе с ним генерал Батлер упомянул о тексте речи, который ему вручили Макгайр и Дойл. «Они написали замечательную речь», — сказал Батлер.

    «Ребята сказали вам, что они сами писали Эту речь?» — спросил Кларк.

    «Да».

    Маклер усмехнулся. «Эта речь стоила уйму денег», — сказал он.

    Генерал Батлер перешел затем к резолюции о золотом стандарте. «Мне кажется, что эта речь нужна крупным дельцам. С ней что-то неладно, г-н Кларк».

    «Я имею 30 миллионов долларов, — спокойно ответил Кларк. — Я не хочу, чтобы мои деньги пропали. Я готов истратить половину этих денег, чтобы спасти другую половину. Если вы выступите в Чикаго с этой речью, я уверен, что резолюция будет принята, а если солдаты станут на нашу сторону, это будет означать шаг вперед по пути к золотому стандарту…»

    Когда генерал Батлер категорически отказался участвовать в этом деле, Кларк вежливо попросил у него разрешения позвонить по его телефону. Связавшись по междугородному проводу с Макгайром, Кларк сообщил ему, что Батлер не едет на съезд. «Вы получили 45 тыс. долларов, — сказал Кларк Макгайру. — Действуйте, как мы договорились».

    Кларк попрощался с Батлером и ушел.

    В октябре 1933 г. съезд «Американского легиона» в Чикаго принял резолюцию о возвращении к золотому стандарту.

    Весной 1934 г. Джералд Макгайр выехал в Европу, якобы по своим «коммерческим делам». На самом деле его послали негласно ознакомиться с ролью, которую играли ветераны в нацистской партии в Германии, в фашистском движении в Италии и в организации «Боевые кресты» во Франции.

    Прибыв в Париж, Макгайр писал Кларку:

    «Организация «Боевые кресты» быстро растет. Недавно я присутствовал на ее собрании, и эти люди произвели на меня самое лучшее впечатление. Они стремятся только к спасению Франции, и я уверен, что под их властью страна была бы в самых надежных руках… Если для Франции наступит когда-нибудь час решающих испытаний, эти люди будут ее оплотом и спасут ее…»

    Возвратившись летом в Америку, Макгайр лично доложил «патронам» в Нью-Йорке о своих европейских наблюдениях.

    Вскоре после этого Макгайр снова отправился к генералу Батлеру. На этот раз он обратился к генералу с предложением, которое ошеломило его еще больше, чем первое. «Америка нуждается, — заявил Макгайр, — в полной перестройке системы правления! Только это может спасти ее от коммунистической угрозы. Такую перестройку, — продолжал Макгайр, — сможет осуществить боевая организация ветеранов войны, вроде «Боевых крестов» во Франции, которая произведет в Соединенных Штатах государственный переворот. Финансовая сторона дела уже обеспечена. Для начала мы располагаем 3 миллионами долларов, — сказал Макгайр, — а если потребуется, сможем получить еще столько же». Самым подходящим человеком для того, чтобы возглавить проектируемую «активно патриотическую» организацию ветеранов и повести ее в «поход на Вашингтон», является, как подчеркнул Макгайр, генерал Смэдли Батлер…

    Впоследствии Батлер показывал:

    «Нужно отдать Макгайру справедливость, он не проявлял особой кровожадности. Он считал, что демонстрация силы в Вашингтоне может привести к свержению существующего строя мирным путем. Он высказал предположение, что «мы можем даже пойти на сотрудничество с Рузвельтом и отвести ему такую же роль, какую Муссолини отвел итальянскому королю…»

    В планы Макгайра входило заставить — если потребуется, то и силой — государственного секретаря и вице-президента подать в отставку, после чего Рузвельт, вероятно, разрешит группе Макгайра назначить государственного секретаря по ее собственному выбору. Потом, если Рузвельт «захочет сотрудничать», он может остаться президентом. Но если он не проявит симпатий к фашистскому движению, его заставят выйти в отставку, и тогда пост президента, согласно конституции, перейдет к государственному секретарю…

    Он сказал мне, что, по его мнению, не менее половины «Американского легиона» и Союза ветеранов заграничных войн пойдет за ним».

    «И вы уже что-нибудь предпринимаете?» — спросил Батлер Макгайра.

    «Да, вот увидите, — отвечал Макгайр. — Через две-три недели вы сможете читать об этом в газетах. В движении будут участвовать очень крупные люди. Сейчас мы готовим почву».

    Что конкретно произойдет через две-три недели, Макгайр не сказал; беседа закончилась на том, что Макгайр попросил генерала очень тщательно обдумать этот вопрос.

    Через две недели было опубликовано сообщение о создании «Американской лиги свободы». Казначеем ее был назначен хозяин Макгайра, финансист с Уолл-стрита, Грейсон М. П. Мэрфи.

    Пораженный дерзостью замысла, о котором ему сообщили, Батлер немедленно связался со своим знакомым инициативным журналистом Полем Камли Френчем, сотрудником газеты «Филадельфия рекорд». Он попросил Френча помочь ему раскрыть все подробности заговора. «Здесь пахнет изменой», — говорил ему Батлер впоследствии.

    13 сентября 1934 г. Поль Френч посетил Макгайра в конторе фирмы «Грейсон М. П. Мэрфи компани» в Нью-Йорке. Сделав вид, что его чрезвычайно заинтересовало предложение, сделанное Батлеру, и что он относится к нему сочувственно, Френч вошел в доверие к Макгайру.

    Как показывал Френч впоследствии, Макгайр тут же изложил ему «в основном тот же план, о котором раньше ему говорил генерал».

    «Наше движение, — говорил Макгайр, — носит патриотический характер, так как коммунисты погубят нашу страну, если солдаты не спасут ее, установив фашистский строй. Для того чтобы привлечь на свою сторону миллион людей, генералу Батлеру достаточно будет объявить, что он создает организацию и что членом ее может быть всякий, кто будет платить членские взносы в размере одного доллара в год».

    Однако основные расходы организации должны были покрываться из других источников. Френч впоследствии сообщал:

    «Он [Макгайр] сказал, что может обратиться к Джону У. Дэвису или к Перкинсу в «Нэйшнл сити бэнк», а также ко многим другим лицам, и они согласятся [оказать финансовую поддержку]…

    Потом речь зашла о том, где взять оружие, и он сказал, что его можно будет получить в кредит у фирмы «Ремингтон армс компани» при помощи Дюпона.

    Вряд ли он сказал тогда что-нибудь определенное о связях Дюпона с «Американской лигой свободы», но его мысль все время вращалась вокруг того, что во всем этом деле есть лицо и есть изнанка, то есть закулисная сторона».

    Чтобы показать Френчу, какие успехи уже сделаны в деле вовлечения организаций американских ветеранов в новое движение, Макгайр показал ему одно письмо. «Это от бывшего командора «Американского легиона» Луиса Джонсона», — сказал он.

    Потом, как рассказывал Френч, «он [Макгайр] сказал мне, что обсуждал с ним [Джонсоном] этот вопрос в том же плане, в каком обсуждает его сейчас со мной; из этого я заключил, что он обсуждал с Джонсоном план фашистского переворота и что тот отнесся к этому плану сочувственно».[80]

    Теперь и генерал Батлер и Поль Френч пришли к убеждению, что собранных ими улик достаточно для того, чтобы потребовать официального правительственного расследования по делу о заговоре с целью совершения фашистского государственного переворота. Связавшись с комиссией Маккормака — Дикштейна в конгрессе, которая расследовала тогда нацистскую и прочую антиамериканскую пропаганду в США, Батлер попросил разрешения выступить с показаниями на одном из заседаний комиссии.

    20 ноября на закрытом заседании комиссии Маккормака — Дикштейна генерал Батлер подробно рассказал о том, как ему было предложено возглавить фашистский путч с целью свержения правительства США. «Если комиссия желает раскрыть этот заговор до конца, — заявил Батлер в заключение, — она должна вызвать и допросить Грейсона М. П. Мэрфи, генерала Дугласа Макартура, бывшего командора «Американского легиона» Хэнфорда Макнайдера и некоторых членов «Американской лиги свободы».[81]

    В числе свидетелей, вызванных в комиссию, были командор Союза ветеранов иностранных войн Джемс Ван Зандт, подтвердивший, что ему было известно о готовившемся заговоре, и Джералд Макгайр, который признал, что он (Периодически встречался и беседовал с генералом Батлером, но утверждал, что генерал его «неправильно понял»…

    В газетах «Филадельфия рекорд», «Нью-Йорк пост» и в двух газетах в штате Нью-Джерси появилась статья Поля Френча, написанная специально для этих газет; в ней излагалось то, о чем показывал в комиссии Маккормака — Дикштейна генерал Батлер.

    Рассказ Батлера взбудоражил всю страну.

    Однако сенсационные разоблачения генерала Батлера и Поля Френча не достигли своей цели. За исключением немногих прогрессивных газет, вся остальная американская печать дружно выступила в защиту влиятельных лиц, замешанных в заговоре, обошла молчанием самые важные места из показаний генерала Батлера и вообще высмеяла все это дело. Газета «Нью-Йорк таймс» как бы невзначай заметила, что «так называемый заговор финансовых кругов Уолл-стрита… не принял таких размеров, какие внушали бы тревогу», а журнал «Тайм» вообще издевательски назвал это дело «заговором без заговорщиков».

    Большинство газет уделило показаниям Батлера менее видное место, чем заявлению Грейсона М. П. Мэрфи представителям печати, в котором он сказал, что не знает ни о каком заговоре, а рассказ генерала Батлера назвал «шуткой» и «рекламным трюком».

    Прошло немного времени, и это сенсационное дело вообще перестало фигурировать в газетах.

    Правительство не предприняло никаких мер для расследования заговора.

    Комиссия Маккормака — Дикштейна не опросила ни одного из влиятельных лиц, названных генералом Батлером; когда же его собственные показания были в конце концов опубликованы, оказалось, что самые яркие факты, о которых он говорил, в том числе имена ряда представителей Уолл-стрита, а также все упоминания об «Американской лиге свободы», были выброшены из стенограммы.

    При всем том, в докладе комиссии говорилось:

    «Не подлежит сомнению, что этот план [фашистского путча] намечался, что его обсуждали и что его стали бы выполнять в момент, когда лица, обязавшиеся его финансировать, сочли бы это целесообразным…

    …Комиссия имела возможность проверить все относящиеся к этому показания генерала Батлера, за исключением заявления, в котором он прямо указывал на создание [фашистской] организации. Впрочем, это заявление подтверждается перепиской Макгайра со своим шефом Робертом Стерлингом Кларком в период, когда Макгайр находился за границей, изучая там различные фашистские организации ветеранов».

    После опубликования доклада комиссии председатель «Союза гражданских свобод» Роджер Болдуин заявил: «Комиссия конгресса по расследованию антиамериканской деятельности только что сообщила, что фашистский заговор с целью захвата власти… действительно имел место; однако ни один из его участников не будет привлечен к ответственности, хотя федеральный закон совершенно ясно квалифицирует заговорщическую деятельность как тягчайшее преступление. Нетрудно представить себе, какие меры последовали бы, если бы подобный заговор был раскрыт среди коммунистов!

    Все это, разумеется, только подчеркивает еще раз, что наше правительство представляет интересы крупных собственников. Тем, кто преследует благородную цель защиты системы капиталистической наживы, прощается все, даже попытки насильственного захвата власти…»

    3. Оргия убийств в штатах Среднего Запада

    В 30-х годах фашистские организации в США росли, как трибы; их появилось бесчисленное множество, но ни одна из них не совершала столько насилий и кровавых преступлений, как «Черный легион». Члены этого тайного общества по ночам разъезжали верхом, одетые в черные балахоны с эмблемой смерти: черепом и скрещенными костями. Лица их закрывались капюшонами с прорезями для глаз. В 1932–1936 гг. «Черный легион» превратил Мичиган, Индиану, Огайо и другие штаты Среднего Запада в царство террора. Там, где орудовали члены Легиона, оставался страшный след: сожженные дома, разрушенные бомбами помещения профсоюзов, убитые и искалеченные люди, объятые ужасом селения.

    «Его [«Черного легиона»] сила заключалась в том, — писали А. Б. Мэйджил и Генри Стивенс в своей книге «Фашистская угроза», — что вся его деятельность носила исключительно террористический характер, что его люди засели в полиции и во всех органах власти в городах, округах и штатах, что он был связан с республиканской партией и, наконец, что он действовал в тесном контакте с органами шпионажа и предпринимательскими профсоюзами, которые были созданы автомобильными компаниями».

    Заговорщическая деятельность «Черного легиона» была организована по-военному. Большинство членов Легиона обязано было носить огнестрельное оружие. Они объединялись в «дивизии», которыми командовали «полковники» или «капитаны». Для выполнения таких задач, как разгон профсоюзных собраний, поджог зданий, устройство взрывов, избиения и убийства профсоюзных деятелей, существовали специальные «антикоммунистические отряды», «отряды поджигателей» и «отряды бомбистов», а также «карательные» и «экзекуционные» отряды. Члены Легиона давали клятву слепо повиноваться всем приказам и соблюдать строжайшую тайну. Наказанием за непокорность или за невыполнение поручения были пытки или смерть.

    Церемонии посвящения в члены Легиона устраивались обычно по ночам, в мрачной обстановке, в каком-нибудь неосвещенном подвале или глухом лесу. Новичка вводили в круг одетых в черные балахоны легионеров, приказывали ему стать на колени, приставляли к груди заряженный револьвер, и он повторял слова присяги. Одной из «тайн» «Черного легиона», в которые в этот момент посвящались новообращенные, было:

    «Мы считаем своими врагами и врагами нашей страны всех инородцев, негров, евреев и всех тех, кто приемлет учение или веру, проповедующие равенство рас или обязывающие своих последователей хранить верность какому-нибудь иностранному властителю».

    Сразу же после посвящения каждому новому члену Легиона выдавалась пуля крупного калибра. При этом его предупреждали, что если он когда-нибудь выдаст тайну Легиона, то получит «другую пулю»…

    Цитаделью «Черного легиона» был штат Мичиган, где в годы кризиса безработица свирепствовала сильнее всего и где каждый промышленный центр был очагом недовольства масс. К 1935 г. силы Легиона в штате Мичиган исчислялись десятками тысяч человек, а его тайный аппарат, как злокачественная опухоль, опутал своими невидимыми щупальцами всю промышленность и все политические организации штата.

    Террористические ячейки «Черного легиона» существовали на каждом предприятии. В состав высших звеньев «Черного легиона» входили многие члены муниципальных советов, члены законодательного собрания штата, судьи, начальники полиции, крупные бизнесмены, шерифы, мэры и командиры частей Национальной гвардии. Уилл Лисснер писал потом в газете «Нью-Йорк таймс»:

    «Значительную часть членов Легиона составляли богатые граждане. Не менее чем в двух детройтских церквах проводились сборы средств на нужды Легиона. Многие политические деятели вступали в Легион в надежде заполучить голоса его членов».

    Чтобы обеспечить осуществление своих целей, особенно политических, Легион создавал в качестве прикрытия различные организации. Одна из них носила название «Лиги мичиганских республиканцев». Эта Лига, руководство которой состояло в основном из членов «Черного легиона», попользовалась для ведения предвыборной агитации за членов и сторонников Легиона, выставлявших свои кандидатуры на всякие выборные должности.

    Штаб «Лиги мичиганских республиканцев» помещался в комнате № 2120 в здании «Юнион гардиан» в Детройте. В этой же комнате находилась и канцелярия адвоката республиканца Гарри 3. Маркса, который был раньше председателем комиссии «Американского легиона» по вопросам американизации и одновременно юрисконсультом начальника детройтской полиции Гейнриха Пиккерта. Маркс являлся также одним из директоров «Лиги мичиганских республиканцев» и председателем ее руководящего комитета.

    О политическом влиянии «Лиги мичиганских республиканцев» наглядно свидетельствует то обстоятельство, что в мае 1936 г., когда бывший мичиганский губернатор Уилбэр М. Брэкер выставил свою кандидатуру в сенат США, первую свою речь к избирателям он произнес на митинге, организованном этой Лигой.

    На следующую ночь после его выступления пять руководящих деятелей «Лиги мичиганских республиканцев», состоявших членами «Черного легиона», организовали убийство представителя Управления общественных работ Чарльза Пула.[82]

    Как и другие фашистские организации в Америке, «Черный легион» проводил террористическую деятельность, направленную против рабочего класса, в основном под флагом борьбы против «коммунистической опасности». Большое жюри, расследовавшее действия «Черного легиона» в округе Оклэнд штата Мичиган, сообщило следующее:

    «Членов Легиона в округе Оклэнд с самого начала весьма интересовала деятельность коммунистов…

    Один из членов Легиона был заслан в качестве шпиона в организацию коммунистической партии в городе Понтиак; он должен был докладывать обо всей работе этой организации «полковнику» Пирсу (сержанту полиции)…

    Руководители «Черного легиона» систематически разжигали в рядах своей организации антикоммунистические настроения…»

    Намереваясь перейти к прямым действиям против коммунистов, главари Легиона составили список «смертников», включив в него «красных» и «сочувствующих» им.

    В этом списке значились, например, такие люди, как популярный адвокат Морис Шугэр, защищавший в трудовых конфликтах интересы рабочих и выдвинутый весной 1935 г. кандидатом на должность судьи по уголовным делам. Одному из членов Легиона Дэйтону Дину было поручено бросить бомбу в квартиру Шугэра. Дни уже снял себе квартиру в доме, где жил Шугэр, но задания не выполнил. «Я струсил, — объяснял потом Дин, — при мысли о том, сколько людей могло погибнуть при взрыве».

    Но «отряды бомбистов» Легиона не часто терзались подобными угрызениями совести. В одном городе за другим они поджигали и взрывали дома, где жили профсоюзные лидеры. Во время забастовки на предприятиях «Мотор продактс компани» члены Легиона взорвали помещение правления профсоюза и несколько домов, где жили руководители забастовки. В Детройте легионеры взорвали клуб Украинского культурно-просветительного общества, «Книжную лавку рабочих» и помещение местной организации коммунистической партии.

    Некий мелкий торговец разрешил созывать у себя в лавке собрания организаторов профсоюза. После этого он получил от «Черного легиона» характерную записку: «Еще одно собрание коммунистической партии в этом притоне — и Вы расстанетесь со своим предприятием. Вас и на свете не будет, так что вы больше никогда и не будете знать, что такое торговля».

    Такие угрозы нередко приводились в действие.

    Одной из первых жертв убийц из «Черного легиона» был коммунист Джордж Марчук, секретарь организации профсоюза рабочих автомобильной промышленности в городе Линкольн Парк (округ Уэйн, штат Мичиган). «Черный легион» несколько раз предписывал Марчуку прекратить «красную» работу по вовлечению в профсоюз рабочих местного завода Форда, угрожая, что в противном случае его ждут «неприятные последствия». Марчук продолжал свою деятельность. Тогда к нему явился одноногий легионер, бывший полицейский Айзек Уайт «Деревянная нога», и сделал ему последнее предупреждение. 22 декабря 1933 г. труп Марчука нашли на пустыре. Он был убит выстрелом в голову.

    15 марта 1934 г. в окрестностях г. Монро в штате Мичиган возле пустынной проселочной дороги был найден продырявленный пулями труп другого профсоюзного деятеля, Джона Беляка, работавшего раньше организатором от АФТ на заводе компании «Хадсон». Незадолго до убийства к нему тоже являлся с «визитом» Уайт «Деревянная нога».[83]

    Иногда бандиты из «Черного легиона» убивали людей просто из любви к «сильным ощущениям». Описывая один такой случай, имевший место в мае 1935 г., легионер Дэйтон Дин рассказывал:

    «…Харви Дэвис [один из руководителей «Черного легиона»] однажды зашел ко мне. Мы сидели, беседовали, и он опросил, не смогу ли я найти ему негра.

    Он сказал, что они собираются устроить пикник на озере, и им хочется доставить себе маленькое развлечение. Для этого им нужно раздобыть какого-нибудь негра, причем совсем неважно, откуда он будет, лишь бы он был настоящим чернокожим. Они хотят взять его с собой и там убить. Полковник Дэвис сказал, что ему просто хочется испытать удовольствие застрелить негра.

    Я разыскал Чарли Роуза, и тот сказал мне, что у него как раз есть подходящий человек, негр, который у него работает. На этом мы с Дэвисом и договорились…»

    В жертву убийцам как «подходящий человек» был намечен 42-летний рабочий, ветеран войны Сайлес Колмэн. Колмэну сказали, что ему хотят уплатить заработную плату за прошлое время, задержанную его хозяином, и под этим предлогом его заманили вечером на дачу в окрестностях Детройта, где Харви Дэвис и еще несколько членов Легиона с женами собрались на вечеринку. Колмэн, ничего не подозревая, приехал на место, тут легионеры схватили его, подъехали с ним к ближайшему болоту, остановились и вылезли из машины. Дальше, по словам Дэйтона, произошло следующее:

    «…Негр вышел из машины и стал обходить ее сзади, чтобы посмотреть, что мы там делаем. Как только он стал лицом к нам, Дэвис выхватил револьвер и выстрелил в негра, а за ним стали стрелять другие. Негр хотел что-то сказать, но, очевидно, пуля пробила ему легкое или еще что-нибудь; он не мог выговорить ни слова, и из его горла вырывалось только хриплое булькание: «хрл, хрл, хрл» или что-то в этом роде. Он бросился бежать, что было сил, но легионеры, со словами «не дадим ему удрать», побежали за ним, стреляя из револьверов.

    Потом мы вернулись к своим машинам и поехали обратно на дачу. Они дали мне и Чарли Роузу по рюмке виски и по бутылке пива; мы с ним отправились обратно в Детройт, а они продолжали веселиться».

    Изрешеченный пулями труп Колмэна был потом найден в лесу…

    Доказано, что членами «Черного легиона» были убиты следующие лица:

    Поль Эвери: умер 14 апреля 1935 г. в результате порки, которой его подвергли члены «Черного легиона»;

    Оливер Харкетт: был найден мертвым в своей машине 25 апреля 1935 г.; он сам был тесно связан с «Черным легионом», и его убийство было, как говорят, мерой «дисциплинарного наказания»;

    Рудольф Андерсон: был найден убитым на улице в Детройте 16 декабря 1935 г.; грудь его была пробита винтовочной пулей;

    Чарльз Пул: был застрелен; труп его нашли 13 мая в придорожной канаве в окрестностях Детройта;

    Рой В. Пидкок: активный профсоюзный деятель, был найден повешенным 29 мая 1936 г. на острове Файтинг по реке Детройт; перед этим члены «Черного легиона» его пороли.

    Однако большинство убийств, совершенных членами этой тайной террористической организации, никогда официально ей не приписывалось. B полицейских протоколах все эти убийства фигурировали как «неразгаданные». Согласно позднейшим показаниям капитана полиции штата Мичиган Аиры X. Мэрмона, не менее 50 ничем не мотивированных «самоубийств», зарегистрированных в штате за 1933–1936 гг., были в действительности делом рук «Черного легиона».

    Летом 1936 г., после ряда особенно наглых и особенно жутких преступлений, совершенных «Черным легионом», власти штата Мичиган под давлением общественного мнения были вынуждены начать расследование деятельности Легиона. Одиннадцать членов Легиона были арестованы в связи с убийством Чарльза Пула, предстали перед судом и были приговорены к пожизненному заключению. Около 50 членов «Черного легиона» было арестовано и привлечено к суду по обвинению в убийствах, похищениях людей, поджогах и других преступлениях.

    Профсоюзы, различные объединения граждан и другие общественные организации требовали, чтобы министерство юстиции США предприняло доскональное расследование деятельности «Черного легиона» во всех штатах Среднего Запада. «Только Федеральное бюро расследований в состоянии увязать в единое целое все улики, обнаруженные в различных районах… — писала группа граждан штата Мичиган в заявлении министерству юстиции. — Местные власти стеснены в своих действиях тем, что свидетели боятся говорить… Детройтские газеты писали, что «Черный легион» пользуется властью даже над высшими официальными кругами».

    В Вашингтоне сенатор Элмер А. Бенсон от штата Миннесота внес в сенат резолюцию, требовавшую расследования федеральными властями деятельности «Черного легиона».

    28 мая 1036 г. министр юстиции Гомер С. Каммингс заявил, что министерству юстиции уже около года известно о деятельности «Черного легиона», но никаких мер против него министерство принять не может, так как «никаких федеральных законов Легион не нарушал».

    Расследования преступлений «Черного легиона», проводившиеся местными властями, не столько вскрывали факты, сколько их замазывали.

    Из того, что было раскрыта Большим жюри в составе одного лишь судьи Э. Ченота, за стены суда вышло очень мало. «Порядки здесь устанавливаю я, — сказал судья Ченот, открывая заседание, на котором должны были выступать свидетели. — Всякий, кто разгласит тайну Большого жюри, угодит в тюрьму».

    В округе Уэйн обязанности прокурора, расследовавшего деятельность «Черного легиона», выполнял детройтский адвокат Дункан Маккри, а главным следователем у него был некий Чарльз Спэйр. Никто в это время не знал, что Спэйр был одним из руководящих деятелей Ку-клукс-клана и основателем филиала этой организации в штате Мичиган.

    В разгаре расследования в округе Уэйн газета «Детройт таймс» опубликовала фотографию заявления о приеме в «Черный легион», подписанного прокурором Дунканом Маккри. Маккри даже не отрицал, что это была его подлинная подпись. Вполне возможно, сказал он, что «я действительно подписал такое заявление», ибо, как и другие политические деятели, «я могу состоять в нескольких политических организациях»…

    Касаясь преступной заговорщической деятельности «Черного легиона», губернатор штата Пенсильвания Джордж Эрл в свое время заявил:

    «Я утверждаю, что создание этой организации есть прямой результат подрывной пропаганды, финансируемой «великими князьями Делавэрскими» Дюпонами и королями оружия из «Американской лиги свободы».

    В 1933–1934 гг. я был посланником Соединенных Штатов в Австрии. Я своими глазами видел, как нацизм и фашизм зарождались тайком, в подполье и развивались именно с помощью таких организаций, как «Черный легион»…

    Могу сказать, что крупным промышленникам и биржевым спекулянтам, стоящим за спиной лидеров республиканской партии, не уйти от ответственности за возникновение этой организации… «Черный легион» — это первый плод их фашистской пропаганды».

    4. «Пятая колонна» в конгрессе

    В августе 1936 г. американские пропагандисты фашизма и антисемитизма собрались в городе Эшвилль (штат Северная Каролина) на чрезвычайный всеамериканский съезд. Съезд этот, носивший название «Национальной конференции духовенства и мирян», был организован при активном