Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ТАЙНЫ РУССКО-ЯПОНСКОЙ ВОЙНЫ
    Д. Б. ПАВЛОВ, С. А. ПЕТРОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото

    Введение

    Глава 1. Мотодзиро Акаси: первые контакты с оппозицией
    Глава 2. Попытки координации действий российских партий (Парижская и Женевская конвенция)
    Глава 3. "Джон Графтон" и подготовка вооруженного восстания
    Глава 4. "Сириус": ввоз оружия на Кавказ
    Заключение
    Примечания
    Приложение

  • Дневник солдата в русско-японскую войну
  • От редактора
  • Часть I. На полях Манчжурии
  • Часть II. В плену у японцев

    Введение 

     

    В июне 1906 г. в Петербурге в издательстве А.С.Суворина вышла в свет брошюра «Изнанка революции. Вооруженное восстание в России на японские средства». В ней были воспроизведены фотокопии писем, которыми в первой половине 1905 г. обменивался бывший японский военный атташе в России полковник М.Акаси1 с К. Циллиакусом и Г.Г. Деканозовым. Первый из них был организатором и руководителем Финляндской партии активного сопротивления, образованной в ноябре 1904 г., второй — одним из лидеров созданной в апреле того же года Грузинской партии социалистов-федералистов-революционеров. Опубликованная переписка касалась главным образом закупки и нелегальной отправки в Россию большой партии оружия для революционных организаций. «И японцы, и русские революционеры, — указывалось в предисловии к брошюре, — в циничном безразличии в выборе средств борьбы оказались достойны друг друга. Одни славу своего оружия запятнали грязью подкупа, другие великое слово свободы осквернили продажей своей родины».
    Это была не первая попытка обвинить участников освободительного движения в корыстных связях с противником России в недавно закончившейся русско-японской войне. Еще в начале 1905 г. неким А.Череп-Спиридовичем был пущен подхваченный правыми газетами и черносотенцами, но при проверке оказавшийся вздорным слух об огромной денежной поддержке, которую японское правительство якобы оказало бастовавшим в России рабочим. Такого рода обвинения нередко  использовались и местными российскими «держимордами» для организации погромов демократической интеллигенции, как, например, в Курске в феврале 1905 г.2 «...Как только русская армш стала терпеть неудачи в борьбе с Японией, — вспоминал один из лидеров партии кадетов И.И.Петрункевич, — прислужниками правительства тотчас был пущен слух о подкупе японцами русских общественных деятелей и печати в расчете перенести ответственность военной и гражданской власти за поражение на общество и его деятелей. Конечно, этому слуху никто не верил, и истинный смысл его был всем понятен»3.
    Вероятно поэтому опубликованные в 1906 г. документы, о которых мы говорили в начале, были встречены современниками с недоверием. «...Когда мы говорили, что деньги для русской революции получались из-за границы, — записал издатель брошюры в своем дневнике через год после ее публикации, — над этим смеялись»4. В отклике на выход «Изнанки революции», помещенном в газете «Наша жизнь», известный публицист В.В.Водовозов охарактеризовал ее как «попытку кого-то из истинно русских людей показать изнанку революции и вместе свой «патриотизм» с той стороны, с какой он только и показывался в последнее время, — как патриотизм клеветнический»5. При этом, однако, он признал, что опубликованные материалы «не оставили бы ни малейшего сомнения» в справедливости вышеприведенного обвинения в адрес «русских революционеров», если бы их достоверность была установлена. В ответной публикации суворинское «Новое время» предложило авторам обнародованных писем оспорить их подлинность6, но на это предложение никто не отозвался. И не мудрено: в брошюру вошли фотокопии, сделанные заграничным агентом Департамента полиции с оригинальных документов, а отчасти и их подлинники. Эти и другие материалы образовали особое дело «О предосудительной против России деятельности японского полковника Акаши и его сотрудников Деканози, Зельякуса и др.», начатое Департаментом полиции еще в ноябре 1904 г.7
    Дальнейшие события (разгон I Думы и последовавший за ним новый подъем революционного движения) отодвинули сенсационные разоблачения времен прошедшей войны на задний план. Побыстрее «забыть» их постарались не только противники самодержавия, но и само русское правительство, пошедшее по пути скорейшего урегулирования отношений со своим недавним врагом, а затем и установившее союз с ним. Уже весной 1906 г. русский посланник в Японии Ю.П. Бахметев с санкции только что назначенного министром иностранных дел А.П.Извольского предложил токийскому правительству заключить конвенцию о выдаче преступников, включая и некоторых политических (то есть революционеров), и встретил сочувственный отклик. Секретное приложение к договору о выдаче уголовных преступников, заключенному Россией и Японией в мае 1911 г., предусматривало не только взаимную выдачу политических преступников, но и пресечение «агитационной и конспиративной деятельности» подданных каждой из сторон против «государственных установлений и органов» другой стороны8. Появление такого документа, не имевшего аналогов в дипломатической практике России, историк В.А. Маринов связывает с деятельностью в Японии группы русских революционеров во главе с Н.К.Судзиловским-Русселем (о котором речь впереди). Содержавшееся в документе указание на подданных противной стороны наводит на мысль, что Петербург пытался застраховаться в будущем от появления второго Акаси. Что касается японской стороны, то на ведение переговоров о заключении такой конвенции с Россией ее, вероятно, подтолкнула деятельность в Шанхае чиновника российского МИДа — действительного статского советника Павлова, с помощью китайской и японской агентуры занимавшегося в годы войны сбором «секретных сведений политического характера» о Японии, а также «руководительством прессой» на Дальнем Востоке «в благоприятном для России направлении»9. По отзыву российского посланника в Китае Покотилова, поддержанному и самим министром иностранных дел, эта.деятельность имела «несомненный успех и отличные результаты»10.
    Итак, имя полковника Акаси надолго исчезло со страниц русской периодики11. Не находим мы его и в многочисленных дореволюционных исследованиях по истории русско-японской войны12, включая и специально посвященные разведке13. Их авторы, как правило, ограничивались общими рассуждениями о беспрецедентно широких размерах японского «шпионства», о «неуловимой и огромной сети» японских тайных агентов, опутавшей Россию накануне и в годы войны, и т.п. Относительно же связи японцев с освободительным движением в России здесь можно встретить лишь осторожные намеки14.
    В советской историографии и мемуарной литературе деятельность Акаси в 1904-1905 гг. была затронута при освещении истории конференции революционных и оппозиционных партий, состоявшейся в Париже в 1904 г.15, а также при описании перипетий экспедиции по доставке оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом 1905 г.16 Интересные сведения о контактах польских революционных и буржуазно-националистических организаций с японским правительством в годы русско-японской войны содержит коллективная монография сотрудников Института славяноведения и балканистики17. Эти сюжеты, однако, далеко не исчерпывают всей картины взаимоотношений японцев с представителями общественного движения в России в 1904-1905 гг. Не рассматривает этого вопроса и обширная советская литература, посвященная истории русско-японской войны и различным ее аспектам, отношению к ней большевиков и других революционных партий, деятельности боевых и военных формирований революционеров в годы первой революции и т.д. Аналогичным образом обстоят дела в советской историографии по истории Японии и ее внешней политики18. Лишь А.Л.Гальперин упомянул о «каких-то таинственных махинациях» японских военных атташе в Германии и Дании19, а А.Вотинов говорил об активной «шпионско-разведывательной» работе, которую вели японцы против России в годы войны на территории Германии, Швеции и других европейских государств20.
    Значительно большее внимание этому вопросу уделяет зарубежная историография. Авторы работ по истории русской революции, появившихся в 1918-1919 гг., комментируя бесспорный для них факт получения большевиками германских денег в 1917 г., историческую аналогию этому ищут в событиях 1904-1905 гг., когда, по словам американского историка Артура Булларда, «большинство российских революционных партий принимало японскую помощь»21. Эта поддержка, пишет он, была, в частности, оказана эсерам (социалистам-революционерам) в организации отправки оружия морем в Финляндию (имеется в виду экспедиция «Джона Графтона») и в ведении «интенсивной пропаганды» среди русских военнопленных в Японии. Еще ббльшую результативность японской помощи российской революции приписывает другой американский автор этого периода — Эдвард Диллон, много лет проживший в России в качестве корреспондента газеты «Дейли Телеграф» и близко знавший графа С.Ю. Витте (которому он и посвятил свою работу). Именно благодаря японским деньгам, утверждает он, революционная пропаганда в России в период русско-японской войны получила столь «поразительный размах». В конечном счете, по его мнению, и стачки, и демонстрации, и распространение листовок революционных организаций, и «оживленные нелегальные транспортные связи» между Россией и Финляндией явились (правда, в разной степени) следствием «японской пропаганды»22.
    Первыми публикациями на эту тему в Финляндии явилось издание обширных (в двух томах) мемуаров Конни Циллиакуса (Гельсингфорс, 1919-1920), а также двух работ другого видного финского «активиста» — Германа Гуммеруса. Первая из них вышла в Гельсингфорсе в 1925 г. и была посвящена деятельности партии активного сопротивления; вторая — биография Циллиакуса — напечатана там же в 1933 г. В 1927 г. К.А.Вегелиусом были опубликованы воспоминания многих финнов — участников событий 1904-1905 гг. Из работ этого ряда особый интерес представляют воспоминания Циллиакуеа, в которых он откровенно рассказал о своих контактах с Акаси и признал, что вышеупомянутая парижская (1904 г.) конференция была организована им с одобрения и за счет японского правительства23. Попытку ввоза оружия в Россию в 1905 г., к которой Циллиакус имел самое непосредственное отношение, мемуарист еще раньше (в 1912 г.) назвал «глупейшей и фантастичнейшей»24.
    Мемуарный материал, касающийся экспедиции «Джона Графтона», в 30-е годы собирал финский исследователь Эйно Парманен. Среди участников этого предприятия, воспоминания которых ему удалось записать, был и Джон Нюландер, моряк, член партии активного сопротивления, в ходе экспедиции бывший после довательно капитаном всех трех судов (включая «Джона Графтона») «эскадры» Конни Циллиакуса. Собранные материалы Парманен опубликовал в 1937-1939 гг.
    Поскольку все перечисленные работы вышли в свет на финском или шведском языках, долгое время содержащиеся в них сведения оставались известны лишь очень узкому кругу специалистов. В научный оборот они были введены лишь в 1963 г. благодаря книге английского исследователя Майкла Футрелла, посвященной связям скандинавского подполья с русскими революционными организациями во второй половине XIX — начале XX в. Опираясь на вышеперечисленные финские, а также иные (в том числе японские) материалы, Футрелл, в частности, сумел подробно проследить всю эпопею «Джона Графтона», начиная с ее предыстории — состоявшегося в феврале 1904 г. знакомства Циллиакуса с Акаси — и вплоть до взрыва судна в начале сентября следующего года в водах Балтики25.
    В вышедшей в 1964 г. фундаментальной работе профессора Принстонского университета Джона Уайта, посвященной дипломатической истории русско-японской войны, интересующая нас страница впервые освещается с использованием архивных материалов — документов МИДа Японии, — и в их числе одного из списков доклада Акаси о своей деятельности в Европе, известного под названием «Rakka ryusui»26. Уайт разделяет общепринятую в русской и советской, а также и в зарубежной историографии точку зрения о высокой эффективности и масштабности деятельности японской разведки в ходе русско-японской войны. Он отводит ей роль одного из трех основных факторов, обеспечивших победу Японии над могучим соседом, причем главной ее фигурой считает Акаси27.
    Привлечение архивных документов позволило Уайту более обстоятельно, чем его предшественникам, осветить разногласия в токийском правительстве по вопросу о соответствии японским интересам дальнейшего развития освободительного движения в России, а значит, и о характере действий Акаси и его коллег. Опираясь на ранее изданные работы польских историков28, американский исследователь коснулся также истории взаимоотношений с японцами В.Иодко, Ю.Пилсудского и других представителей польского общественного движения. Кроме того, в работе Уайта заметно стремление отойти от примитивных и, главное, ни на чем, кроме собственных впечатлений, не основанных утверждений американца Диллона о прямой обусловленности революционного движения в России характером и масштабами японской помощи29. Позднее эта тенденция получила в историографии дальнейшее развитие.
    В Японии во второй половине 60-х гг. исследователем М.Инаба был опубликован и прокомментирован один из трех известных вариантов «Rakka ryusui». В 1966 г. в Токио вышла в свет монография Т.Тани «Тайная история русско-японской войны». Таким образом, в японской историографии после длительного перерыва было продолжено изучение деятельности Акаси и даже начата серия документальных публикаций, посвященных его деятельности30.
    В 70-80-е гг. в Финляндии был опубликован еще ряд работ по истории революционного и оппозиционного движения, написанных с привлечением документов из финских архивов. Олави Фэлт посвятил свою статью, а затем и одноименную монографию контактам участников движения с японской разведкой31, а Уильям Коупленд — их взаимоотношениям с русским освободительным движением32. В 1980 г. финский исследователь А.Куяла выступил с обстоятельной статьей, в которой проанализировал роль большевиков, с одной стороны, и партии пассивного сопротивления, с другой, в деле «Джона Графтона»33. В 1986 г. Ч.Инаба опубликовал другой вариант «Rakka ryusui», сопроводив публикацию текстовым анализом. Наконец, в 1988 г. в серии, издаваемой Финским историческим обществом, были опубликованы выдержки из наиболее полного, третьего списка доклада Акаси вместе с извлеченной из японских архивов его перепиской с руководителями военного ведомства и МИДа Японии за 1904-1905 гт. Кроме того, в сборник вошли основанные на широком привлечении документов из архивов Японии, Финляндии и США статьи наиболее видных на сегодняшний день зарубежных специалистов — Ч.Инаба, А.Куяла и О.Фэлта34.

    Таким образом, в научный оборот были введены многие документы, которые дают возможность проследить историю контактов Японии с представителями российского освободительного движения в годы русско-японской войны. До сих пор невостребованными, однако, оставались документы советских архивохранилищ, содержащие богатый материал по интересующим нас сюжетам. Восполнить этот пробел, уточнить, а в чем-то и дополнить картину, нарисованную нашими зарубежными коллегами, и призвана настоящая работа. Наибольший интерес среди используемых нами архивных материалов представляет комплекс документов российской охранки, прямо или косвенно связанных с деятельностью Акаси и его агентов. Кроме вышеупомянутого специального дела Департамента полиции, в котором весьма полно отражены обстоятельства слежки за японским полковником с осени 1904 г. до лета 1905 г., сюда следует отнести разнообразную жандармскую переписку, посвященную деятельности в эти годы российских революционных и оппозиционных партий (межпартийным конференциям, переправке оружия в Россию и т.д.). Многократно перепроверенные еще в момент появления и отчасти подтверждаемые сообщениями других источников, эти сведения в основном заслуживают доверия. Некоторое исключение здесь составляют сообщения руководителей Финляндского жандармского управления, которые нередко пользовались недоброкачественными источниками информации. При рассмотрении ряда частных сюжетов, главным образом по истории российской социал-демократии и партии социалистов-революционеров в интересующие нас годы, мы использовали материалы Архива Дома Плеханова (С.-Петербург), ЦПА ИМЛ при ЦК КПСС (ныне Российский центр хранения и изучения современной документации), Международного института социальной истории (Амстердам) и Национального архива Финляндии (Хельсинки)35. Была также использована периодическая печать различной политической направленности, опубликованные и неопубликованные мемуары и дневники непосредственных участников описываемых событий и некоторые другие источники.

    Глава 1
    Мотодзиро Акаси: первые контакты с оппозицией

     

    Для начала приведем основные вехи биографии главного героя.
    Кадровый офицер, Мотодзиро Акаси (1864-1919) в 80-е годы окончил в Токио военные Академию и Колледж. После недолгого пребывания на Тайване и в Китае он с 1901 г. занимал пост японского военного атташе во Франции, а с 1902 по 1904 г. — в России. В 1906 г. продолжил военно-дипломатическую службу в Германии. Однако, скомпрометированный публикацией своей переписки с Деканозовым и Циллиакусом в уже известной нам брошюре, был вскоре отозван на родину. В течение семи последующих лет (с 1907 по 1914) Акаси возглавлял полицию Кореи, с 1905 г. находившейся под протекторатом Японии, а в годы первой мировой войны являлся заместителем начальника Генерального штаба. Последние годы жизни Акаси прошли на Тайване, где он был командующим японскими вооруженными силами и одновременно генерал-губернатором острова. Умер он, имея чин полного генерала и баронский титул.
    Сведения о первых месяцах пребывания Акаси в России скудны. «Подполковник Акаши, — отмечалось в отчете Разведочного отделения российского Главного штаба, — работает усердно, собирая сведения, видимо, по мелочам и ничем не пренебрегая: его несколько раз видели забегавшим в английское посольство, расспрашивающим о чем-то на улице шведско-норвежского военного агента... и наблюдали в сношениях... с целым рядом различных японцев»1. Судя по его докладу начальству, в это время он был занят преимущественно ознакомлением с общественно-политическим положением в стране и поиском контактов с российской оппозицией2. Осложняло задачу незнание русского языка и его полная оторванность от жизни русского общества. Дело шло туго, и, может быть, поэтому персона токийского военного атташе не привлекала к себе внимания российской охранки. В Департаменте полиции об Акаси заговорили много позднее — после его отъезда из России в связи с началом русско-японской войны, впервые заподозрив его в шпионской деятельности. Однако, поломав голову над тем, какие услуги своей горничной (вышедшей вскоре замуж за военного писаря) оплатил Акаси, оставив ей всю обстановку своей небедной петербургской квартиры3, в Департаменте, вероятно, решили, что услуги эти были сугубо личного свойства. Как бы там ни было, об этой стороне своей петербургской жизни Акаси в докладе не говорит ничего, зато здесь есть прямые указания на сотрудничество с У.Сентаро и венгром Балогом-де-Галатна. Студент Петербургского университета Уедо Сентаро по просьбе Акаси пытался нащупать связи с оппозиционно настроенным студенчеством, но тщетно4. Иной была роль Балога.
    «Австрийский подданный инженер Н.К.Балог-де-Галонт» попал в поле зрения Департамента полиции еще в 1901 г. в связи с подозрительными разговорами, которые он вел с одним из «интеллигентных» сотрудников охранки. Интерес полиции к этому венгру, однако, быстро угас, поскольку его утверждения о том, что он послан в Россию для пропаганды конституционных идей в среде интеллигенции, невозможно было принимать всерьез. Тогдашний начальник С.-Петербургского охранного отделения полковник Пирамидов в донесении директору Департамента полиции прямо назвал речи Балога «пустою болтовнёю»5. Незадолго до начала русско-японской войны Балог явился с предложением своих услуг на прием прямо к японскому послу в России С.Курино и стал, по сути, первым более или менее серьезным «сотрудником» Акаси. Учитывая характер Балога, такое начало деятельности японца по вербовке агентуры нельзя было назвать многообещающим, однако именно благодаря этому агенту Акаси удалось в конце концов выйти из той своеобразной изоляции, в которой он пребывал в Петербурге, и войти в контакт с представителями оппозиции (финской). Сотрудничество Акаси с Балогом продолжалось, впрочем, недолго. Уже весной 1904 г. стало ясно, что Балог, взявшийся доставлять военно-разведывательные сведения о России, которыми Акаси также не пренебрегал, не годится для такой роли, и с ним пришлось расстаться6.
    В конце января 1904 г. в связи с началом русско-японской войны все японское дипломатическое представительство покинуло Петербург и через Берлин направилось в Стокгольм. Здесь-то и произошла встреча Акаси с лидерами финской оппозиции. Уже в ходе их первой беседы, состоявшейся в доме видного финского конституционалиста И.Кастрена, украшенном пор: третами японского императора и датского принца Фредерика, Циллиакус обещал снабжать Акаси общеполитической информацией о внутреннем положении России7, но как член партии пассивного сопротивления наотрез отказался от роли японского агента. Взамен Кастрен познакомил японца с несколькими шведскими офицерами8, в лице которых тот приобрел квалифицированных и надежных помощников по сбору военной информации о России. По агентурным сведениям начальника ФЖУ, в эти же дни Циллиакус посетил в Стокгольме Курино9.
    Переезд японского дипломатического представительства в Стокгольм и тамошняя деятельность Акаси не прошли незамеченными в России. «Серьезного внимания в настоящее время заслуживает то обстоятельство, — доносил в Департамент полиции начальник Выборгского охранного отделения через два месяца после описываемых событий, — что японская миссия в Петербурге после разрыва дипломатических сношений с Россией избрала себе местожительство именно в Стокгольме. Есть основания полагать, что это сделано с тою целью, чтобы удобнее следить за всем тем, что происходит теперь в России... Ближайшими помощниками японцев для получения необходимых сведений из России могут быть высланные за границу финляндцы, проживающие ныне в Стокгольме; для последних же добывание этих сведений не может составить большого затруднения». В Департаменте нашло полную поддержку предложение об организации «более тщательного наблюдения за теми из финляндских обывателей, которые известны своей близостью с высланным элементом»10.
    Все это были, однако, полумеры. Тем, что в Департаменте вовремя не разглядели потенциальную опасность контактов японцев с финнами, охранка была обязана своему заграничному агенту Л.А. Ратаеву, который равнодушно встретил сообщение о переезде японского представительства в Швецию и в феврале 1904 г. вместе с российским консулом в Стокгольме В.А.Березниковым был занят организацией подкупа высших полицейских чинов шведской столицы с тем, чтобы они приняли меры для «задержания провозимых через Стокгольм транспортов революционных изданий» (имелась в виду главным образом эсеровская «Революционная Россия»)11.
    Знакомство Акаси с финскими оппозиционерами действительно оказалось для него чрезвычайно полезным. Они имели-обширные, давние и прочные связи в русских и польских революционных и либеральных кругах и сразу ввели его в гущу событий. Благодаря финнам Акаси впервые осознал, что ему предстоит иметь дело не с каким-то бесформенным движением русских «нигилистов», как он считал до сих пор12, а с целым букетом сформировавшихся партий и групп, находившихся к тому же в весьма непростых взаимоотношениях. Говоря о полученных Акаси сведениях об освободительном движении в России, заметим, что по некоторым важным моментам он имел искаженные представления. Так, численность партий эсеров, социал-демократов и кадетов он определял соответственно в 800 тысяч и по миллиону членов в каждой из двух последних, а основной причиной разногласий между первыми двумя считал партийную «ревность», хотя и признавал наличие у них серьезных программно-тактических расхождений13.
    Имеющиеся в нашем распоряжении источники не позволяют с точностью установить, когда и при каких обстоятельствах у Циллиакуса и Акаси возник план оказания финансовой помощи революционерам со стороны японцев, чтобы ускорить начало вооруженного восстания в России. Судя по докладу Акаси, впервые они обсуждали эту проблему с Циллиакусом уже в феврале 1904 г.14 Во всяком случае, какое-то время такого рода переговоры Акаси вел, не имея на то санкции не только Токио, но даже и кого-либо из находившихся в Европе старших по должности японских официальных лиц. В конце концов этот план получил поддержку со стороны посла Японии в Лондоне Т.Хаяси, а затем и японского. Генштаба15.
    В начале марта 1904 г. с рекомендацией Кастрена на руках Акаси отправился в Краков на встречу с Романом Дмовским, журналистом и членом Тайного совета националистической Лиги народовой, с которой финны поддерживали тесные контакты начиная с 1903 г. Обсуждение возможности участия Лиги в вооруженном восстании закончилось вручением Дмовскому рекомендательных писем к заместителю начальника японского Генштаба генералу Г.Кодама и одному из руководителей японской разведки генералу Я.Хукусима16. В середине мая 1904 г. Дмовский (формально в качестве корреспондента центрального органа Лиги журнала «Пшеглёнд вшехпольски»17) прибыл в Токио, где по просьбе Кодама составил две обширные записки о внутреннем положении России и польском вопросе. Исходя из стремления руководства Лиги воспрепятствовать любой попытке организации «польского фронта» в тылу России, Дмовский попытался убедить военное руководство Японии в ошибочности расчетов на использование польского национального движения в целях ослабления империи18 и предлагал ограничиться ведением пропаганды среди находившихся в Маньчжурии польских солдат с призывом сдаваться в плен.
    Иную позицию занимала Польская социалистическая партия (ППС). В феврале 1904 г. ее руководство выпустило воззвание, осуждающее захватническую политику царской России и желающее победы Японии. В расчете на то, что поражение царизма создаст ситуацию, благоприятную для выхода Польши из состава России, Центральный революционный комитет (ЦРК) ППС взял курс на подготовку восстания в союзе с другими революционными национальными партиями19. Уже в середине марта 1904 г. член ЦРК В.Иодко представил план такого восстания Хаяси. В числе прочего план предусматривал широкое распространение революционных изданий среди польских солдат русской армии, разрушение мостов и железнодорожного полотна по линии транссибирской магистрали и т.д.20 В апреле ППС предложила регулярно поставлять японской стороне основанные на сообщениях печати сводки о передвижениях русских войск, состоянии армии и т.д.21

    В Токио была послана телеграмма Хаяси и японского военного атташе в Англии Т.Утсуномия, в которой излагались предложения Иодко, но ответа получено не было. Тогда в начале июля для продолжения переговоров в Японию отправился Ю.Пилсудский. В представленном им в японский МИД меморандуме предлагалось создать японо-польский (в лице ППС) союз и была повторена прозвучавшая еще в марте просьба о предоставлении Японией материальной поддержки на вооруженное восстание22. Контршагом со стороны Дмовского, все еще находившегося в Японии, явилось составление новой записки, в которой была подтверждена его прежняя позиция. Он адресовал ее министру иностранных дел Ко муре, затем передал в Генштаб, и она была рассмотрена на заседании гэнро23. В результате Пилсудскому было объявлено о нежелании японского правительства быть втянутым в польские дела, но для проведения разведывательной работы, диверсий в тылу русской армии и распропа-гандирования польских солдат ему было выделено 20 тыс. фунтов стерлингов (200 тыс. рублей)24.
    Судить о результативности этого направления деятельности ППС в полном объеме трудно. В литературе можно встретить указания на отдельные случаи добровольной сдачи в японский плен польских военных формирований25. По другим данным, число перебежчиков с русской стороны вообще было очень невелико и насчитывало немногим более 100 человек, из которых большинство, по свидетельству очевидцев, составлял «человеческий хлам»26. Характерно, что во время переговоров с представителями польского общественного движения летом 1904 г. глава японского внешнеполитического ведомства гарантировал польским перебежчикам особое отношение и обещал, что они не будут рассматриваться в Японии как обычные военнопленные27. Воспоминания русских пленных подтверждают, что поляки содержались отдельно и пользовались некоторыми преимуществами28.
    Позиция руководства ППС уже в 1904 г. вызвала критику со стороны левого крыла партии и в конечном счете привела к ее расколу в 1906 г. на ППС-«левицу» и ППС-«революционную фракцию»29. Последняя, по словам В.И.Ленина, «свернула себе шею на бессильной партизанщине, терроре и фейерверочных вспышках»30.
    Тем временем продолжало развиваться сотрудничество Акаси с Циллиакусом, для которого их встреча оказалась таким же приятным сюрпризом. Еще до начала русско-японской войны Циллиакус проявлял большой интерес к токийским делам, пристально следил за наращиванием японской военной мощи, посещал Японию и даже некоторые свои статьи подписывал псевдонимом «Самурай»31. В речи, произнесенной в начале февраля 1904 г. в Стокгольме на вечере памяти поэта И.Л.Рунеберга, Циллиакус предсказал победу Японии в ее конфликте с Россией и подчеркнул, что поражение царизма в войне может до такой степени усилить революционное движение в стране, что российская монархия падет и откроет дорогу расширению финляндской автономии32. «Исход русско-японской войны, — писал Циллиакус в эти дни, — имеет для Финляндии необыкновенное значение»33.
    Циллиакус одним из первых среди финских оппозиционеров осознал всю пагубность изоляции от русского освободительного движения. Еще в 1902 г. с присущей ему энергией и целеустремленностью сначала в частной переписке, а затем и со страниц редактировавшейся им газеты «Фриа Урд» («Свободное слово») он убеждал соратников в необходимости практического взаимодействия с русскими революционерами и, не теряя времени, самостоятельно приступил к осуществлению своих намерений. В частности, используя собственный опыт по транспортировке финской нелегальной литературы из Швеции в Финляндию, с осени того же 1902 г. Циллиакус начал оказывать аналогичного рода услуги российским социал-демократам (и, по отзыву одного из них, «отлично выполнял свои обязательства»)34. Ко второй половине 1903 г. Циллиакус сумел в какой-то степени переломить скептическое отношение к своим начинаниям в одном из руководящих органов партии пассивного сопротивления — Кагале. На состоявшейся летом 1903 г. в Стокгольме конференции «финляндских сепаратистов»35, как докладывал Ратаев директору Департамента полиции, его участники пришли к выводу, что «изолированная кучка финляндских агитаторов бессильна для борьбы с русским самодержавием», и они приняли решение «объединиться с русскими революционерами»36. В конце 1903 — начале 1904 г. по заданию Кагала Циллиакус предпринял поездку по европейским эмигрантским центрам, в ходе которой встретился с социал-демократом Л.Г.Дейчем, видными эсерами ИА.Рубановичем, Ф.В.Волховским, Н.В.Чайковским, анархистом князем П.А.Кропоткиным, представителями польского общественного движения Р.Дмовским и Л.Балицким. Помимо установления (или возобновления) связей с российской эмиграцией цель этой поездки Цил-лиакуса заключалась также в организации «финляндского бюро прессы» для усиления агитации «против русского правительства». Что касается поляков, то, если верить Ратаеву, речь шла об «обсуждении условий соглашения» их с финнами и «выработке программы объединенной совместной деятельности»37.
    Сведения обо всех этих шагах Циллиакуса Л.А.Ратаев получил непосредственно от Азефа, которому удалось настолько близко сойтись с финном, что тот использовал его в своих поездках в качестве своеобразного «гида»38. Ратаев, опасаясь «провалить» своего «сотрудника» («нечисто» даже в окружении финляндского генерал-губернатора, предупреждал он), специально просил директора Департамента полиции А.А.Лопухина, чтобы в дело были посвящены только он сам да министр В.К.Плеве. Сведения Заграничной агентуры, однако, показались последнему настолько любопытными, что он ознакомил с ними Николая II, который также нашел их «интересными».
    В деле объединения сил российской революционной эмиграции наибольшие надежды Циллиакус связывал с партией эсеров, о чем недвусмысленно заявил своим коллегам еще на упомянутой стокгольмской конференции39, а несколько позднее (в марте 1904 г.) — и Акаси40. Тем временем среди его единомышленников начали зреть террористические планы. В январе 1904 г. один из них, отставной офицер Генрих Биодэ, обратился по почте к фактическому главе эсеровской Боевой организации М.Р.Году с просьбой предоставить в распоряжение финнов несколько бомб «новейшей конструкции». «Гоц, — сообщал Л.А.Ратаев, — был чрезвычайно возмущен такой неконспиративностью... и поспешил ответить, что он... о бомбах ничего не знает, ни в какие террористические замыслы не посвящен и вообще не понимает, почему именно к нему Биодэ обращается с подобной просьбою»41. Несмотря на это, в дальнейшем наиболее тесные связи, в том числе и в области боевой работы, у финнов установились именно с эсерами. «К.Циллиакус, — констатировал в своем докладе директору Департамента полиции в ноябре 1904 г. полковник Шредель, — поссорился с... финскими патриотами из-за их пассивного образа действий... [и] ныне всецело примкнул к русским, соц.-революционерам...»42
    «К концу июня (1904 г.), — пишет в своем докладе Акаси, — отношения между Циллиакусом и основными оппозиционными партиями созрели. Он и я почти одновременно отправились в Париж, где вместе с представителем партии «Сакартвело» Деканози и партии «Дрошак» графом Лорис-Меликовым совещались по поводу плана организации беспорядков в России. Затем Циллиакус отправился в Лондон на переговоры с Чайковским. После этого с моей рекомендацией на руках он встретился с Утсуномия, чтобы затем повидаться с Хаяси. Поскольку Утсуномия получил ответ от заместителя начальника Генерального штаба, я обещал Циллиакусу, что выплачу ему 3000 иен на печатание прокламаций»

    Глава 2
    Попытки координации действий российских партий (Парижская и Женевская конвенция)

    Вдохновленный обещанием финансовой поддержки со стороны Японии, Циллиакус с утроенной энергией принялся за организацию созыва межпартийной конференции. Ее цель, объяснял он Акаси весной 1904 г., должна заключаться в выработке совместного печатного воззвания, а затем и в организации демонстраций1. В конце апреля — начале мая 1904 г. Циллиакус получил принципиальное согласие на участие в конференции от социал-демократов (в лице Г.В.Плеханова)2 и от либералов (П.Б.Струве). Дело, однако, шло не совсем гладко. Во-первых, потому, что умеренное крыло финских оппозиционеров, ориентированное на русских либералов, стремилось оттеснить Циллиакуса от организации конференции и поддержало просьбу Струве об ее отсрочке и, во-вторых, в связи с неожиданно возникшими колебаниями партий, уже высказавшихся за участие в ней (например, эсеров). Эти сравнительно небольшие затруднения, впрочем, не меняли благоприятного отношения представителей российского общественного движения к самой идее созыва такой конференции. О связях Циллиакуса с японцами никто из них не подозревал, и активность финна выглядела как естественное стремление реализовать свои ранее высказанные намерения. О том, кто стоял за спиной Циллиакуса, к началу лета 1904 г. кроме поляков знал лишь эсер Волховский3.
    В конце мая — начале июня 1904 г. в эмигрантских кругах поползли слухи о готовящейся межпартийной конференции. Заведующий берлинской агентурой Департамента полиции сообщал в Петербург о скором созыве в России «съезда» представителей русских либералов, социал-демократов, эсеров, бундовцев, польских социалистов и социал-демократов и финляндцев
    с целью скоординировать действия для «поднятия бунта» в разных городах империи. Финляндцами, сообщал далее А.М.Гартинг, собрано 5 млн. рублей, «которые будут представлены в распоряжение Центрального комитета социал-демократов для организации волнений»4.
    13 июня 1904 г.5 предложение Циллиакуса было впервые рассмотрено на заседании Совета РСДРП. Г.В.Плеханов считал, что работа будущей конференции должна была заключаться в совместной выработке «манифеста против войны»6. Совет единогласно высказался за участие в конференции, но в специально принятой инструкции своим делегатам подчеркнул, что необходимо ограничиться лишь «принципиальным заявлением солидарности всех революционных и оппозиционных партий в борьбе с царизмом»7. В дальнейшем что-то заставило Плеханова усомниться в целесообразности участия социал-демократов в работе этой конференции, но Циллиакусу во время их второй личной встречи, состоявшейся в Амстердаме 19 августа, удалось, по словам Ратаева, «сломить упорство» своего собеседника8.
    В Амстердаме Циллиакус провел также ряд встреч с представителями других социалистических партий, съехавшимися на конгресс II Интернационала, на котором сам он фигурировал в качестве гостя. На состоявшемся 18 августа обеде в присутствии эсеров Е.Азефа, Е.К.Брешко-Брешковской, Ф. В. Волховского, И.А.Рубановича и В.М. Чернова, а также делегата от Бунда Ц.М.Копельзона, Циллиакус развил свой план действий, который (в «стенографическом» изложении Л.А.Ратаева) выглядел следующим образом: «В самом непродолжительном времени необходимо собрать конференцию делегатов от всех российских и инородческих революционных и оппозиционных групп. Делегаты должны обсудить текст общего манифеста против войны и выработать план общих совместных и одновременных действий для понуждения всеми мерами, .хотя бы самыми террористическими, прекратить войну. Такими мерами могут быть одновременные в разных местностях вооруженные демонстрации, крестьянские бунты и т.п. Если понадобится оружие, добавил Циллиакус, то финляндцы берутся снабдить оружием в каком угодно количестве. Все согласились на этот план»9. Как видим, планы Циллиакуса относительно характера совместных действий революционных и оппозиционных партий претерпели изменения за счет перенесения центра тяжести из области пропагандистской («манифест против войны») в сферу революционной практики под флагом, правда, все той же антивоенной кампании.
    По окончании Амстердамского конгресса в подготовительные работы по созыву конференции активно включился Акаси. Он действовал в полном согласии с Циллиакусом и лишь однажды усомнился в его правоте, когда речь вновь зашла о приглашении на конференцию либералов (Акаси боялся, что их присутствие парализует ее работу). Однако Циллиакус сумел настоять на своем, несмотря на то что совсем недавно (в начале августа) в письме Плеханову сам недвусмысленно высказался против их (либералов) присутствия на конференции10. Циллиакусу и Акаси совместными с Утсуномия усилиями удалось преодолеть возникшие в конце августа в руководстве ППС сомнения относительно необходимости их участия в конференции, вызванные опасениями быть скомпрометированными в связи со слухами о контактах Циллиакуса с японцами. «К середине сентября, — сообщал Акаси, — и другие партии объявили о своей готовности участвовать в работе конференции»11. К этому времени была обеспечена и финансовая сторона дела. «100 000 иен, — телеграфировал 31 августа в ответ на запрос Акаси заместитель начальника японского Генштаба Г.Нагаока, — будет вполне дешево, если цель будет определенно достигнута... Однако обеспечить взаимодействие между всеми оппозиционными партиями нелегко, и вы должны позаботиться о том, чтобы деньги не попали в руки только нескольким партиям»12.
    3 сентября вопрос об участии в конференции был вновь поднят на заседании Совета РСДРП. Приглашенный в качестве докладчика по этому вопросу Ф.Дан, возвращаясь к целям конференции, повторил сказанное Циллиакусом на обеде 18 августа (кроме упоминания о терроре и вообще совместных вооруженных выступлениях). Говоря далее о рассмотрении предложения финнов на собрании представителей социал-демократических партий — участников Амстердамского конгресса, состоявшемся 22 августа, он, со ссылкой на некоего «латышского товарища», сообщил о факте «сознательного или бессознательного» «сношения с японским правительством» инициаторов конференции, на основании чего Совет единогласно проголосовал против участия в ней13. По предложению Глебова (В.А.Носкова) с этим постановлением было решено ознакомить местные комитеты РСДРП. 7 сентября копию этого постановления получил и Ленин, не участвовавший в заседании Совета в знак протеста против изменений в составе ЦК, происшедших в июле этого года14.
    Это решение меньшевистского Совета РСДРП проложило резкую грань между российской социал-демократией и другими социалистическими партиями, к тому времени уже осведомленными об источнике финансирования будущей конференции и тем не менее согласившимися на участие в ней. Подобная позиция проистекала из общего отношения меньшевиков к войне, выраженного в отказе от «пораженчества», в выдвижении лозунга немедленного мира и как средства его достижения — созыва Учредительного собрания15. Этот лозунг, безусловно, не был тождествен призывам к обороне «своего» отечества, как считает историк Ю.И.Кораблев16, а общая тактическая линия меньшевиков, вопреки распространенному в советской историографии мнению17, принципиально отличалась от тактики либеральной буржуазии. Меньшевички, говоря словами Дана, считали, что «рабочий класс не может, сложа руки, ждать той свободы, которую принесет ему военный разгром России»18, и строили вполне конкретные планы развертывания революционной борьбы за свержение самодержавия. «Начинаем кампанию по поводу Порт-Артура и Ляояна, — писал в конце августа 1904 г. «примиренец» А.И.Любимов «примиренцу» же В.А.Носкову. — План таков. Везде оставляется текущая работа и все сосредоточивается на агитации по этому пункту: Порт-Артур и Л[яоян] к[а]к результат политики [;] прекращение военных действий и учредительное] собрание. Разработано листков 7-8. В первую голову об Артуре, об учред. собр., к солдатам. Составляются общие резолюции, короткие и простые; для проведения повсеместно на массов. собр. резолюции широко распространяются. Связываемся со всеми ком[итета]ми... В случае взрыва на одном месте дадим знать повсюду с извещением и призывом поддержать»19. В октябре 1904 г. Ратаев сообщал о планах меньшевиков «поднять усиленную агитацию для подготовления демонстраций, которые должны разразиться одновременно и немедленно после падения Порт-Артура»20.
    В то же время меньшевики, как впоследствии писал Мартов, всячески предостерегали от обнаружившегося в революционной среде «известного «японофильства» и идеализации роли, которую в данной войне играл японский империализм»21. Под «японофильством» Мартов, в частности, имел в виду неоднократные противопоставления Лениным «деспотического и отсталого правительства» России «политически свободному и культурно быстро прогрессирующему народу» Японии и, шире, «прогрессивной, передовой Азии» — «отсталой и реакционной Европе», под «идеализацией роли японского империализма» — его рассуждения о «революционной задаче, выполняемой разгромившей самодержавие японской буржуазией»22.
    Иной точки зрения на ход и перспективы русско-японской войны придерживались большевики. В отличие от своих постоянных оппонентов, выступавших под лозунгом немедленного прекращения войны, Ленин видел в ней мощный (и едва ли не главный) революционизирующий массы и одновременно ослабляющий самодержавие фактор. «...В случае поражения [России], — писал он в феврале 1904 г., — война приведет прежде всего к падению всей правительственной системы». «Развитие политического кризиса в России, — читаем в его статье, опубликованной в начале января 1905 г., — всего более зависит от хода войны с Японией. Эта война всего более... толкает на восстание исстрадавшиеся народные массы». Поэтому указания меньшевистской «Искры» на неуместность «спекуляций» на победу японской буржуазии Ленин считал «пошлыми», а фразы о мире — «банальными»23. Если Плеханов говорил о поражении России в войне лишь как о «наименьшем» (по сравнению с победой) «зле» с точки зрения перспектив освободительного движения в стране24, то Ленин ставил свержение царизма в прямую зависимость от военных неудач России, поскольку был убежден, что «дело русской свободы и борьба русского (и всемирного) пролетариата за социализм очень сильно зависит от военных поражений самодержавия»25. В этой связи следует отметить и тот живой интерес, который Ленин проявлял в 1904 г. (особенно во второй его половине) как к ходу русско-японской войны, так и к внутреннему положению Японии26.
    Судя по жандармским источникам, подобное «японофильство» получило весьма широкое распространение не только в среде профессиональных революционеров, но и в околореволюционных кругах, особенно на национальных окраинах империи. Многие, как и Ленин, полагали, что поражение в войне России «может отразиться на полном крахе всего порядка»27. В своих донесениях в Департамент полиции руководители жандармских управлений Бессарабской, Витебской, Могилевской губерний фиксировали «радостное возбуждение» населения в связи с известиями о военных неудачах царизма на Дальнем Востоке. Гимназисты одной из витебских гимназий кричали «Да здравствует Япония!», а петербургские студенты-путейцы, несмотря на «безусловно отрицательное» отношение к этой идее большинства столичного студенчества, планировали направить микадо сочувственный адрес28.
    Одним из направлений деятельности большевиков в годы войны явилась организация распространения революционных изданий среди русских пленных, находившихся в Японии. В мае 1904 г. заведующий экспедицией РСДРП В.Д.Бонч-Бруевич29 обратился в газету японских социалистов «Хэймин Симбун» («Газета простого народа») с просьбой помочь в переправке социал-демократической литературы русским военнопленным30. Редактор «Хэймин Симбун» весьма сочувственно отнесся к этому предложению (письмо Бонч-Бруевича было даже опубликовано в одном из июньских номеров газеты) и в начале июля известил Ленина об отправке полученной литературы по назначению31. Такого рода услуги российским революционерам редакция «Хэймин Симбун» продолжала оказывать и в дальнейшем. В начале 1905 г. газета опубликовала перечень из 50 наименований полученных ею русских брошюр и прокламаций, включавший как социал-демократическую, так (в небольшом количестве) и эсеровскую литературу32.
    Еще не был получен ответ от японских социалистов, как в Женеве поползли слухи о связях экспедиции РСДРП с правительством Японии, уличавшие заведующего экспедицией в том, что позднее (в сентябре) было названо Мартовым «попытками завести сношения с японским агентом в Вене для снабжения его литературой»33. В этой связи в июле 1904 г. меньшевистский ЦК специальным постановлением категорически предписал Бонч-Бруевичу прекратить «высылку партийной литературы токийскому правительству, как компрометирующую партию»34, а вскоре и вообще отстранил его от руководства экспедицией. В связи с этим решением ЦК в эмиграции появилось и ходило по рукам шутливое стихотворение, повествовавшее о горестях опального экспедитора, написанное от его собственного лица. В нем, в частности, были такие строфы:
     

    Когда я был Бончом Центральным,

    Мне всякий трепетно внимал

    И пред Советом Генеральным

    Я гордой выи не склонял35.
    Журнал входящих, исходящих

    Копир и гроссбух я создал,
    И векселей совсем пропащих

    Я иностранцам надавал.
    Везде, в Токио и в Гренаде,

    Литературой торговал,

    И даже духобор в Канаде

    Моих счетов не избежал.
    В начале славы лучезарной,

    Во цвете сил, во цвете лет

    Меня из зависти коварной

    Судил Центральный Комитет.
    Никто уже на Божьей ниве

    Высоких дум не заронит...

    Копир и гроссбухи в архиве,

    Токио спит... Гренада спит.36


    Еще раньше незадачливому заведующему экспедицией пришлось объясняться с Г.В.Плехановым, содержание разговора с которым Бонч-Бруевич воспроизвел в своих воспоминаниях. В ответ на прямо поставленный Плехановым вопрос: «Вы от нашей партийной экспедиции вошли в сношение с японским правительством?» — Бонч-Бруевич, предварительно выразив свое негодование подозрениями в подобных «политических гнусностях», заявил, что литература распространяется среди военнопленных с помощью доктора Русселя (который, добавим от себя, начал действовать в Японии лишь через год после этого разговора — летом 1905 г.). «Если бы мы имели возможность войти в самые тесные сношения с японской рабочей партией и через нее повести еще более энергично нашу пропаганду среди пленных, то мы обязательно это сделали бы, — сообщил он далее Плеханову, — ...но, к нашему величавшему сожалению, пролетарская организация Японии столь слаба, что и пытаться это сделать не имеет смысла»37.
    «Неточность» В.Д.Бонч-Бруевича относительно времени начала деятельности в Японии Русселя породила серию ошибок в весьма обширной литературе, посвященной его дальневосточной одиссее. Так, утвердилось мнение, будто Руссель был чуть ли не доверенным лицом Заграничного отдела ЦК РСДРП, а социал-демократическая литература — основным видом печатной продукции, распространявшейся среди русских военнопленных в Японии38. На самом деле он был направлен на Дальний Восток американским Обществом друзей русской свободы, находившимся под контролем социалистов-революционеров, с которыми в свою очередь он поддерживал дружеские и деловые отношения как до, так и во время своего пребывания в Японии; перед ними же и отчитывался в своей деятельности39. Что касается нелегальной литературы, попадавшей русским военнопленным, то в их мемуарах можно встретить упоминания об эсеровской «Революционной России» и даже об «Освобождении», пересылавшемся в Японию в мизерных количествах, но не о социал-демократических периодических изданиях40.
    Если указания Бонч-Бруевича на Русселя еще можно отнести на счет забывчивости мемуариста, то отрицание им контактов с японскими социалистами выглядит как преднамеренное стремление скрыть истинное положение вещей. Это тем более бросается в глаза, что уже через полгода после описываемых событий во втором номере большевистской газеты «Вперед» М.С.Ольминский, вспоминая июльское постановление ЦК в отношении Бонч-Бруевича, обвинил меньшевиков в неумении «заметить разницу между японскими социал-демократами и токийским правительством»41 и, таким образом, подтвердил факт контактов экспедиции РСДРП с японской рабочей партией летом 1904 г.
    Не прибавляет ясности в эту историю и то немаловажное обстоятельство, что в отчетах экспедиции РСДРП за 1904 г., отложившихся в ЦПА НМЛ, нет никаких следов отправки литературы на Дальний Восток. На это, кстати, тогда же обратил внимание Носков42. Спрашивается, зачем понадобилось Бонч-Бруевичу скрывать правду о своих связях с японцами, если она (эта правда) действительно была столь «прекрасна и хороша», как он пишет в своих воспоминаниях? В этом контексте фраза Бонч-Бруевича, завершающая его рассказ о беседе с Плехановым летом 1904 г., — «Я тотчас же обо всем рассказал Владимиру Ильичу, и он от души смеялся над «меньшевистскими дурачками»43 — приобретает совсем не тот смысл, который хотел вложить в нее мемуарист.
    Последнюю точку в этой запутанной истории в 1915 г. поставил сам Плеханов. В разговоре, воспроизведенном его собеседником Г.А. Алексинским со ссылкой на «признания» Бонч-Бруевича, он сообщил, что «знает, что уже во время русско-японской войны ленинский центр не брезговал помощью японского правительства, агенты которого в Европе помогали распространению ленинских изданий»44.
    Итак, на первой в истории российского освободительного движения конференции революционных и оппозиционных партий, проходившей в Париже с 30 сентября по 4 октября 1904 г., социал-демократы представлены не были (кроме РСДРП, от участия в ней отказались социал-демократическая партия Польши и Литвы, Украинская революционная партия и Бунд). «На конференции, — пишет со слов Циллиакуса в своем докладе Акаси, — было решено, что каждая партия может действовать своими методами: либералы должны атаковать правительство с помощью земства и газетных кампаний; эсерам и другим партиям следует специализироваться на крайних методах борьбы; кавказцам — использовать свой навык в организации покушений; польским социалистам — опыт в проведении демонстраций»45.
    Л.А.Ратаев, проинформированный другим участником конференции — Азефом, этот пункт ее решений изложил следующим образом: «Русская либеральная партия (в которую, как он предполагал, скоро будет преобразована группа конституционалистов. — Авт.) будет продолжать свои действия на легальной почве в земских и общественных учреждениях. Тотчас по возобновлении сессий в земских собраниях будут заявлены громкие требования конституции и безусловной амнистии всех политических преступлений. Одновременно все совещавшиеся группы будут принимать самое деятельное участие в организации студенческих беспорядков, аграрных волнений и противоправительственных демонстраций среди рабочих на фабриках и заводах. Повсюду во время набора новобранцев и призыва запасных чинов будут устраиваться враждебные манифестации по поводу войны и разбрасываться одинакового содержания прокламации за подписью всех согласившихся групп.
    Члены сих организаций обязываются не только в своих подпольных органах, но по возможности и в легальной прессе в пределах условий законов о печати вести упорную агитацию против самодержавного строя, выставляя систематически виновником всех бедствий вообще, а в особенности войны и обнаруженной ею неподготовленности, представителя этого режима — государя императора.
    Если партия социалистов-революционеров с ее «Боевой организацией» признают нужным устроить террористический акт, то все организации обязаны поддержать настроение одновременными сочувственными факту воззваниями и демонстрациями. От этого пункта отказались лишь представители Русской либеральной партии и Польской демократической национальной лиги (Лиги народовой. — Авт.), но и те обязались согласовать свои действия с прочими организациями, т.е. в случае совершения террористического факта приурочивать подачу своих петиций и заявления домогательств именно к этому моменту.
    Финляндцы с своей стороны сильно рассчитывают как на удобный момент для возбуждения усиленной агитации на предстоящий 6/19 будущего декабря созыв Финляндского сейма. Они полагают и постараются, чтобы были выбраны многие лица, коим въезд в Финляндию по распоряжению администрации воспрещен. По всем вероятиям правительство не согласится снять это воспрещение даже на непродолжительный срок заседаний Сейма. Это послужит началом к бурной агитации, причем все согласившиеся организации должны дружно поддерживать финляндцев и поднять беспорядки и протесты во всех местностях империи»46.
    Достоверность этого сообщения Ратаева в какой-то степени подтверждает и содержание проекта итогового документа конференции, разосланного Циллиакусом ее участникам еще в конце июля — начале августа 1904 г. В нем речь также шла о координации выступлений земства, интеллигенции, рабочих, крестьян и солдат47. Всем этим далеко идущим планам не суждено было сбыться, и практические результаты достигнутых соглашений, как показал в своей книге известный исследователь К.Ф. Шацилло, оказались весьма скромными48. Тем не менее и непосредственные участники конференции, и японцы оказались вполне удовлетворены ею. О ходе работы конференции и содержании ее итоговых документов в Токио узнали из телеграмм Акаси и посла во Франции И.Мотоно (первый отправил соответствующую депешу в Генштаб, второй — в МИД)49.
    Надежды Акаси на возможность направить активность революционеров на практическую борьбу с русским правительством подкрепила состоявшаяся сразу после парижской конференции встреча тех ее участников, которые, по его словам, «использовали чрезвычайные меры» (то есть придерживались революционной тактики). Если верить Акаси, главным итогом этой встречи было решение «чинить препятствия правительству в призыве новобранцев в армию. После принятия соответствующей резолюции японец лично
    пообещал оказать материальную поддержку партиям, которые испытывали финансовые затруднения50. Таким образом, уже в ходе этой встречи видимость приличий, соблюдавшаяся во время парижской конференции, была отброшена, и Акаси перешел к прямому субсидированию деятельности ряда российских революционных партий, пытаясь влиять на нее в нужном для себя направлении.
    Не исключено, что в результате этих переговоров их участники получили право предлагать от лица Японии финансовую поддержку третьим организациям. Во всяком случае, в конце 1904 г. с подобным предложением к П.Б.Струве обратился некий социалист-революционер. Реакция кадетского идеолога на этот раз была очень бурной — он попросту спустил посетителя с лестницы. Эту сцену весьма красочно описала в своих воспоминаниях А.В.Тыркова, гостившая в тот момент у Струве51. Примерно тогда же исходившие от японского правительства «практические предложения» оказать материальную помощь русской революции деньгами и оружием получили, но их не приняли меньшевики, бундовцы, латышские социал-демократы и социал-демократы Польши и Литвы. Глухое упоминание об этом предложении, как и о составленном якобы в связи с отказом «особом протоколе», содержится в воспоминаниях меньшевика П.А.Гарви52.
    «А что же российская охранка?» — спросит читатель. До осени 1904 г. она не располагала конкретными сведениями о связях российских революционеров с японцами. На след Акаси ее вывел появившийся в октябре этого года в Париже чиновник особых поручений при министре внутренних дел И.Ф.Манасевич-Мануйлов.
    Настало время, читатель, поближе познакомиться с человеком, который был призван отстаивать российские интересы и противостоять проискам японской агентуры в Западной Европе. Такое знакомство многое даст для понимания позиции Департамента полиции относительно дальнейших шагов Акаси — нашего главного героя. Итак, на кого же была возложена столь ответственная и трудная задача?
    Согласно позднейшей справке Департамента полиции, в мае 1895 г. И.Ф.Манасевич-Мануйлов появился в Париже в качестве сотрудника газеты «Новости». Здесь он познакомился со служащим парижской префектуры, которому отрекомендовался представителем МВД, посланным для негласной проверки деятельности Заграничной агентуры, которой «в Петербурге недовольны». Демонстрируя свою осведомленность об Агентуре и ее тогдашнем заведующем П.И.Рачковском, Мануйлов наговорил массу глупостей. Рачковского, известного своим антисемитизмом и причастностью к фабрикации «Протоколов сионских мудрецов», он объявил евреем, его помощника — картежником и т.д. В обмен на эту «откровенность» Мануйлов предложил своему собеседнику за солидное вознаграждение помочь в сборе компрометирующих Рачковского сведений. Но произошел конфуз: о содержании этого разговора узнал сам объект мануйловской интриги и «пригласил» его на беседу. Из разговора, в ходе которого Мануйлов даже всплакнул, выяснилось, что он является орудием происков тогдашнего начальника Петербургского охранного отделения полковника Секеринского и прочих, по выражению Рачковского, «охраненских тунеядцев»53. Отношения же Мануйлова с МВД исчерпывались тем, что в течение нескольких лет он оказывал Секеринскому «агентурные услуги», то есть, по жандармской терминологии, являлся «штучником».
    Казалось, что этот эпизод должен был зачеркнуть еще по-настоящему и не начавшуюся «охраненскую» карьеру Мануйлова, но не таков был Иван Федорович. В конце 90-х годов мы видим его уже в Риме в качестве чиновника особых поручений VIII класса при министре внутренних дел, занятого, выполнением секретной миссии: формально являясь агентом по духовным делам при российском представительстве в Ватикане, на деле он занимался слежкой за кардиналом Ледохов-ским, по отзыву Департамента полиции «главным руководителем антирусской агитации среди католического духовенства». Деятельность Мануйлова в Ватикане довольно скоро (в 1901 г.) закончилась его разоблачением и чуть было не привела к скандалу, но он остается в Риме наблюдать за здешними «русскими революционными группами». В 1902 г. Плеве отправляет Мануйлова в Париж с новым деликатным поручением — с заданием «установить ближайшие сношения с иностранными журналистами и представителями парижской прессы в целях противодействия распространению в сей прессе ложных сообщений о России» (с выделением 3000 рублей на полгода «на расходы»); в 1903 г. аналогичного рода задание Мануйлов выполняет в Риме («расходы» — 700 франков в месяц54).
    Уже к этому времени Мануйлов считался в Департаменте полиции личностью морально нечистоплотной, способной на мошенничество, подлог, финансовые махинации. «Человек удивительно покладистой совести и полной готовности сделать все за хороший куш»55, он доставлял своему начальству массу хлопот по урегулированию последствий своей «неаккуратности в расчетах с сотрудниками» и частными кредиторами. Дурная репутация не помешала Мануйлову в 1904 г. быть вновь посланным в Западную Европу с еще более серьезным, чем прежде, заданием. Помимо подкупа французской прессы ему было поручено заниматься сбором разведывательной информации о западноевропейских представительствах Японии и ряда дружественных ей государств. Надо сказать, что первоначально деятельность Мануйлова в Европе получила весьма высокую оценку в Петербурге. По ее итогам он был даже «всемилостивейше пожалован» орденом Св. Владимира 4-й степени. И было за что. Последние месяцы 1904 г. явились наиболее продуктивными во всей его «охраненской» деятельности. Мануйлов сумел внедрить своих агентов в посольства Японии в Париже, Гааге и Лондоне, в американскую миссию в Брюсселе, итальянскую — в Париже56. С помощью этой агентуры удалось, в частности, получить часть японского дипломатического шифра и «осведомляться таким образом о содержании всех японских дипломатических сношений». «Этим путем, — говорилось далее в департаментской справке, — были получены указания на замысел Японии причинить повреждения судам второй эскадры57 на пути следования на Восток»58.
    Росли авторитет и доверие к Мануйлову у петербургского начальства, росли и его «расходы». По смете на 1905 г., помимо «экстренных» и очень крупных почтовых трат, ему было ассигновано свыше 70 тыс. рублей, из которых на его «личное содержание» приходилось более 7 тысяч59. Осыпанный золотом и почестями, Иван Федорович закусил удила... и снова зарвался. В 1905 г. он заваливает Департамент огромным количеством документов, оказывающихся при ближайшем рассмотрении «склеенными обрывками бумаг на японском языке из японских миссий в Париже и Гааге», «лишенными, — по отзыву Департамента, — всякого значения»60. Доверие к Мануйлову было окончательно подорвано, когда в числе присланных им «секретных» документов оказались фотокопии страниц китайского словаря. Поэтому П.И.Рачковскому, пришедшему к руководству Департаментом полиции и, конечно, не забывшему обстоятельств его первой встречи с Мануйловым, оставалось лишь довести все дело до логического конца. По указанию товарища министра внутренних дел Д.Ф.Трепова от 28 июня 1905 г. Мануйлов был отозван из Парижа, а менее чем через год вообще уволен из Департамента полиции61.
    Вернемся, однако, несколько назад. Итак, в октябре 1904 г. Манасевич-Мануйлов приезжает в Париж с особой сверхсекретной миссией. Очень скоро в разбросанные им агентурные сети попадают письма Г.Г.Деканозова, наблюдение за корреспонденцией которого санкционируется Петербургом62.
    Дворянин Георгий Гаврилович Деканози (Деканозов) появился в Париже в начале 1904 г. и вместе с князем А.К.Джорджадзе приступил к изданию журнала «Сакартвело», вокруг редакции которого вскоре сформировалась Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров (по одним данным, деньги на издание журнала Деканозов — горный инженер по образованию — получил мошенническим путем от Общества чиатурских марганце вопромышленников63, по другим — вместе с Джорджадзе собрал в виде пожертвований в Баку осенью 1900 г.64). Помимо издания собственного журнала летом 1904 г. Деканозов деятельно сотрудничал в анархистской газете «Хлеб и воля», один из руководителей которой, В.Н. Черкезов, в личной переписке так отозвался о нем: «Он один из самых образованных, дельных и преданных людей; под скромной и тихой его наружностью скрыт сильный характер умелого и образованного революционера»65. Интересно, что в те же июньские дни 1904 г., когда было написано это письмо, Деканозов познакомился с Акаси и в дальнейшем стал одним из его самых доверенных и высокооплачиваемых агентов. По свидетельству Мануйлова, Акаси еженедельно выплачивал Деканозову «на расходы и разъезды» 2050 франков, или 750 рублей66. Таким образом, заработок этого «умелого», но «скромного и тихого» революционера втрое превышал жалованье заведующего Заграничной агентурой и в пять раз — самого Манасевича-Мануйлова.
    . Наблюдение за Деканозовым, а также перехват его корреспонденции, организованный с помощью французских властей, показали, что между ним и Акаси, по выражению Мануйлова, установились «весьма доверительные отношения, которые дают основания полагать, что Деканози работает за счет Японии»67. Были получены и доказательства их сотрудничества в организации переправки в Россию нелегальной литературы68. Однако в конце 1904 г. из Петербурга неожиданно последовало распоряжение прекратить «заниматься этим делом», поскольку «означенным наблюдением не установлена причастность названного Деканози к военно-политической деятельности»69. Это приказание было тем более странным, что к тому времени в Департаменте полиции имелся уже целый ряд сообщений, подтверждавших постоянные контакты находившихся в Европе японских официальных лиц с представителями российского освободительного движения и далеко идущие планы последних. Так, в начале ноября 1904 г. генерал Ю.Э.Фрейберг, комментируя сообщение своего агента о планируемом «финскими патриотами» народном восстании в Финляндии, нашел эти сведения «не лишенными вероятия в виду установленных тесных сношений некоторых высланных [в Швецию] патриотов с японским и английским посланниками в Стокгольме»70. Правда, по свидетельству бывшего «охранника» Л.П.Меньшикова, не понаслышке знавшего состояние «розыскного дела» в Финляндии, Департамент полиции не очень-то верил подобным сообщениям начальника ФЖУ и «не принимал обыкновенно по ним никаких особых мер»71.
    Наблюдение Мануйлова за Деканозовым — Акаси возобновилось в начале февраля 1905 г. после письма на имя российского посла во Франции А.Н.Нелидова горничной одной из любимых Акаси парижских гостиниц, которая предложила свои услуги (конечно, не бесплатно) по слежке за японским полковником. Благодаря ей Мануйлов получил возможность подслушивать переговоры Акаси со своими агентами во время его частых наездов в Париж, «знакомиться» с содержимым его багажа и т.п. В середине февраля Мануйлов сообщил своему петербургскому начальству об установлении «непосредственного наблюдения» за Акаси, названным здесь же «одним из деятельных агентов японского правительства», стоящим во главе «военно-разведочного бюро»72. Постепенно в сферу наблюдения Мануйлова попал и Циллиакус, продолжавший свои активные контакты с Акаси и Деканозовым. Поскольку в Петербург продолжали поступать и донесения Л.А.Ратаева, следившего за Циллиакусом с помощью Азефа, у Департамента полиции появилась возможность пользоваться перекрестными (и потому особенно ценными) сведениями о деятельности этой троицы.
    Предложение услуг от французской горничной явилось весьма кстати, так как совпало с очередной поездкой Акаси «по Европе». Судя по его докладу, в это время его чрезвычайно интересовали январские события в Петербурге и особенно та роль, которую сыграл в них Г.А.Гапон. Обсуждение проблемы последствий «кровавого воскресенья» для революционного движения в России, состоявшееся в Париже между Акаси, Циллиакусом и Чайковским, привело их к выводу о необходимости «использовать имя Гапона» при созыве очередной межпартийной конференции. Ее целью, по словам Акаси, должна была стать разработка планов по увеличению интенсивности движения к лету 1905 г.73 Таким образом, вопрос о созыве новой конференции «от имени Гапона» был решен без всякого его участия, и возможно даже до его появления за границей74. Как показали дальнейшие события, имя популярного в России священника, учитывая опыт парижской встречи 1904 г., организаторы конференции хотели использовать, во-первых, для того, чтобы обеспечить представительство на ней всех революционных организаций, а во-вторых, дабы придать ее решениям дополнительный вес. В ходе подготовительных работ по ее созыву имя Гапона в «своем» кругу вообще не считалось нужным упоминать.
    Январские события в Петербурге вызвали оживление и пробудили большие надежды революционеров; начался массовый отъезд эмигрантов в Россию. В условиях, когда и без того формальный «парижский блок» прекратил свое существование, а развитие массового движения настоятельно требовало объединения всех революционных партий, созыв новой межпартийной конференции действительно стал необходим. Основой для объединения революционных партий могла стать подготовка к вооруженному восстанию, вопрос о котором буквально носился в воздухе. Призыв к нему стал основным тактическим лозунгом эсеров. Так, в одном из февральских 1905 г. номеров центрального органа этой партии, газеты «Революционная Россия», революционерам предлагалось отбросить «сомнения и предубеждения против всяких боевых средств» и немедленно использовать все виды вооруженной борьбы с правительством: от массового выступления с оружием в руках до «партизанско-террористической» борьбы «по всей линии» включительно75. На повестку дня встала проблема практического вооружения участников революции. Даже лидеры меньшевиков, совсем не склонные опережать события, инструктируя отъезжающих на родину, в качестве первостепенной ставили задачу «вооружать организованных рабочих», видя свою собственную функцию в том, чтобы «озаботиться» доставкой оружия в Россию76.
    На почве практической подготовки вооруженного восстания началось сближение большевистской фракции РСДРП и партии эсеров. Именно этой проблеме была посвящена беседа Ленина с Гапоном, состоявшая яся во время их первой встречи в середине февраля 1905 г.77 В статье «О боевом соглашении для восстания», написанной сразу после этой встречи, Ленин «с удовольствием» перепечатал «Открытое письмо к социалистическим партиям» Гапона, призвавшего эти партии «немедленно войти в соглашение между собой и приступить к делу вооруженного восстания против царизма». Сам он также высказался здесь за «скорейшее осуществление» «боевого единения социал-демократической партии с партией революционно-демократической, с партией соц.-рев.», находя его «возможным, полезным и необходимым»78.
    По свидетельству А.В.Луначарского, при последующих встречах с Лениным Гапон «толковал о необходимости перебросить в Петербург контрабандой значительное количество оружия и о том, что они с [эсером] Рутенбергом будто что-то в этом направлении подготовили»79. Ленин со своей стороны написал план «Боевого соглашения для восстания и образования Боевого комитета». Судя по его сохранившемуся наброску, в плане были конкретизированы цели и принципы деятельности объединенной межпартийной организации, призванной руководить подготовкой и проведением массового вооруженного выступления80.
    Близость тактических воззрений Ленина и Гапона была подкреплена их возникшей взаимной симпатией. Гапон, еще в начале февраля аттестованный Лениным как «рыжий урод», превратился в «преданного революции, инициативного и умного», хотя, конечно, лишенного «выдержанного революционного миросозерцания» человека81. Гапон же, за глаза называвший лидеров социалистических партий «узколобыми болтунами», делал исключение только для Ленина, которого почитал как человека «хорошего и умного»82.
    Вопрос о сближении с большевиками деятельно обсуждался и в эсеровской среде. В марте 1905 г. по заданию Рубановича и М.А.Натансона к Гоцу «для переговоров с ним о соединении с социал-демократами» специально выезжал Азеф83.
    Эти объединительные тенденции были своевременно и с нескрываемым беспокойством отмечены органами российского политического розыска. «Вопрос о слиянии партии социалистов-революционеров с социал-демократами для совместных террористических действий, — сообщал заведующий Заграничной агентурой в Департамент полиции в середине марта 1905 г., — подвигается быстрыми шагами вперед... Положение становится день ото дня серьезнее и опаснее»84. К этому сообщению Ратаева следует лишь добавить, что «террористическим» направление будущей совместной деятельности представляли себе эсеры и Гапон.
    С точки зрения Ленина, «задачей соединенных действий следовало «поставить» «непосредственное и фактическое слияние на деле терроризма с восстанием массы»85,
    В феврале-марте 1905 г. инициаторы созыва новой конференции развернули работу по ее подготовке. Душой ее снова выступил Циллиакус. «На днях в Лондон, — доносил в марте 1905 г. Ратаев, — приезжал известный финляндский агитатор Кони Циллиакус, куда вызывал для свидания агентуру (то есть Азефа. — Авт.). Финляндская революционная партия намеревается созвать в ближайшем будущем вторую конференцию представителей всех русских и инородческих революционных и оппозиционных организаций, наподобие той, которая состоялась в Париже в минувшем октябре... На этот раз обещали принять участие в конференции и представители Российской социал-демократической рабочей партии, то есть по крайней мере той ее части, которая за последнее время стала стремиться к объединению с партией социалистов-революционеров... финляндцы намерены не щадить средств и стараний, дабы конечным результатом этой конференции явился на этот раз действительный, а не фиктивный союз между всеми группами, для организации общими усилиями народного восстания...»86 Далее Ратаев сообщал о закупке Циллиакусом в Гамбурге 6000 «маузеровских пистолетов» и о его планах приобретения яхты для доставки оружия в Россию. «Циллиакус находится в сношениях с японским посольством в Лондоне, — отметил в заключение Ратаев, — и доставляет большие суммы денег финляндским и польским революционерам»87.
    По сообщениям Ратаева, доставлять закупленное в Европе оружие планировалось через Финляндию. Департамент полиции уведомил об этом генерала Фрей-берга, который в свою очередь в феврале-марте 1905 г. направил своим помощникам ряд циркуляров с требованием принять «самые решительные меры» для «задержания ввоза оружия». За Циллиакусом, «в случае его прибытия» в Финляндию, предлагалось установить «самое бдительное наблюдение»88.
    В десятых числах марта за подписью Гапона представителям партий было разослано официальное приглашение на конференцию89. От участия в ней отказались меньшевики, сославшись на предпочтительность прямых соглашений с организованными партиями90. «Совет партии находит конференцию желательной, — указывалось в ответном письме редакции «Искры», — но она должна состояться в результате соглашения между организованными партиями, а не в результате личной инициативы нового и малоизвестного в революционном движении человека»91. Комментируя этот шаг редакции «Искры» на III партийном съезде, Ленин усмотрел в нем очередной антибольшевистский выпад со стороны меньшевиков — намек на дезорганизаторскую деятельность группы «Вперед»92. Нам же думается, что главной причиной отклонения меньшевиками предложения Гапона было понимание его истинной роли в этом деле. Отсюда же, вероятно, и демонстративное молчание «Искры» по поводу упомянутого гапоновского «Открытого письма». Не случайно в своем повторном обращении в меньшевистский Совет РСДРП по поводу участия социал-демократов в конференции Гапон сетовал на то, что полученное им письмо Ю.О.Мартова лишь устанавливало «некоторые факты наших предварительных переговоров», но не заключало в себе конкретного ответа93.
    Отказавшись от участия в «гапоновской» конференции, меньшевики в качестве встречной инициативы предложили эсерам устроить «предварительную совместную конференцию» для согласования усилий «в сфере технической подготовки восстания и боевых действий для его проведения». Письмо на этот счет за подписью Плеханова, Дейча, Аксельрода и Мартова было направлено в Заграничный комитет ПСР (партии социалистов-революционеров) 11 марта 1905 г.94 В эти же дни, судя по письму М.А.Натансона Г.В.Плеханову от 13 марта, состоялся ряд встреч представителей ПСР и Совета РСДРП, на которых обсуждались исходные начала «для действительно жизненного и плодотворного боевого сотрудничества ПСР и РСДРП»95. Все это лишний раз свидетельствует о том, что причина отказа меньшевиков от участия в Женевской конференции заключалась совсем не во враждебном отношении к эсерам или особенностям их тактики (один из пунктов предложений Совета РСДРП предусматривал рассмотрение вопроса о «комбинации массовых выступлений и единичных террористических нападений»).
    После некоторых колебаний, связанных, по словам Ленина, с «огромным преобладанием» на конференции «с.-р.», редакция газеты «Вперед» и Бюро Комитетов Большинства согласились на участие в ней для того только, чтобы на самой конференции объявить ее «игрушкой в руках с.-р.»96 и покинуть зал заседаний вместе с представителями латышской СДРП, Бунда и Армянской СДР организации. Конечно, главная причина этого ухода заключалась отнюдь не в партийной принадлежности участников конференции хотя бы потому, что их состав был известен заранее. К тому же непосредственно перед конференцией Ленин консультировался по этому поводу с членом Латышской СДРП Ф.Розиным97. Присутствие на конференции представителя Латышского с.-д. союза явилось лишь поводом для претензий социал-демократов, поскольку этот союз находился под контролем эсеров. Неожиданностью для Ленина, вероятно, был статус Гапона, который, как выяснилось, не только не был здесь на первых ролях, но и не обладал правом решающего голоса. Осознав, что даже их «особые» отношения с Га-поном не помогут ему влиять на ход конференции, Ленин покинул зал заседаний. Вдобавок приближался партийный съезд, делегаты которого и без того весьма неодобрительно отнеслись к наметившемуся сближению с эсерами на том основании, что значение последних «как самостоятельной партии» «ничтожно»98.
    Конференция, работавшая в Женеве со 2 по 8 апреля 1905 г.99, закончилась принятием двух документов — общеполитической Декларации, подписанной всеми ее участниками100, и Декларации только социалистических партий, представленных на ней. В первом из этих документов были сформулированы те «непосредственные политические цели вооруженного восстания»101, которые соответствовали минимальным требованиям программ подписавших его партий (установление демократической республики, созыв Учредительного собрания и т.д., включая ряд специфических национальных требований). В Декларации социалистических партий речь шла о необходимости борьбы не только за демократические преобразования, но и против современной буржуазно-капиталистической эксплуатации.

    Как и полгода назад, Акаси был вполне удовлетворен результатами конференции и, вероятно, настолько уверовал в собственное всесилие, что все дальнейшие революционные события в России (включая восстание на броненосце «Потемкин») был склонен относить к числу ее непосредственных итогов102. Не менее странной была инструкция, данная им Деканозову в начале мая 1905 г. относительно характера революционного движения в России, дословно записанная Мануйловым. «Во всем этом движении необходимо, по возможности, не трогать частной собственности, дабы не раздражать общества, но направить все против самодержавного правительства. Нужно, — сказал Акаши, — чтобы движение это в особенности носило характер актицарский, а потому, по моему мнению, следовало бы громить имущество, принадлежащее Удельному ведомству»103. Деканозов не растерялся и ответил, что «в этом направлении кое-что уже начато в Таврической губернии»104.
    Что касается практической стороны достигнутых в Женеве договоренностей, то, как писал Акаси, участники конференции обязались продолжать свою революционную деятельность с тем, чтобы летом 1905 г. «предпринять отчаянный шаг»105. Обсуждение такого «шага» носило весьма общий характер, и это дало Повод Ратаеву в своем очередном донесении в Петербург указать на «крайнюю слабость и беспомощность всех этих (революционных. — Авт.) партий, раз только вопрос, как, например, о вооруженном восстании, ставится на чисто практическую почву»106. Со значительно большим оптимизмом смотрел на перспективы развития революционного движения в России Акаси. «Большое восстание должно начаться в июне, — комментировал он решения конференции в донесении на имя начальника Генштаба А. Ямагата от 12 апреля 1905 г., — и оппозиция предпринимает все новые и новые усилия для приобретения оружия и взрывчатых веществ»107. «Дата начала восстания еще не установлена, — добавил он здесь же, — но будет вполне безопасно переправить оружие морем».
    Последняя фраза, конечно, не была случайной. Еще в феврале 1905 г. Циллиакус запросил у Японии новых субсидий, обещая, что к лету этого года революционерам удастся «разжечь большое движение». По подсчетам Акаси, требуемая для этого сумма могла составить 440-450 тыс. иен108. Несмотря на то что соображения Акаси горячо поддержал посол во Франции Мотоно (его телеграмма на этот счет была даже доложена императору и гэнро), просьба Акаси была удовлетворена далеко не сразу, поскольку идея финансирования вооруженного восстания в России имела в Токио своих противников. Одним из них был сам министр иностранных дел Комура, чьи взгляды, как считает О.Фэлт, сложились под влиянием бывшего премьер-министра Х.Ито, в свою очередь опасавшегося неприятных для Японии последствий дальнейшего обострения внутриполитической ситуации в России109. Отвечая в январе 1905 г. на предложение посла в Швеции С.Акизуки предоставить в распоряжение российских революционеров 200 тыс. иен110, Комура подчеркнул необходимость принятия во внимание последствий вооруженного восстания не только для самой России, но и для других европейских великих держав — Германии и Австрии. Еще яснее министр выразился в телеграмме тому же адресату от 7 марта 1905 г. в ответ на сообщение Акизуки о предложении некоего члена «финской антирусской партии» передать ей 50 тыс. винтовок «на вооруженное восстание». «Можно предсказать продолжение беспорядков в России и в том случае, если Япония не будет их поддерживать, — писал Комура. — Более того, я думаю, что в настоящее время японская помощь даст мало практических результатов... правительство решило занять позицию невмешательства до тех пор, пока ситуация в России не изменится»111.
    Курс на такое «невмешательство», однако, оказался весьма скоротечным. Мукденское сражение (19 февраля-10 марта 1905 г.), хотя и было победоносным для Японии, показало, что ресурсы страны истощены и продолжение войны чревато для нее экономическим крахом. В связи с этим в середине марта военное ведомство Японии приняло решение ассигновать на нужды вооруженного восстания в России миллион иен112, и в конце месяца последовало одобрение этого шага правительством.

    Глава 3
    "Джон Графтон" и подготовка вооруженного восстания

    Женевская межпартийная конференция сыграла важную роль в установлении временного альянса российских партий. Главную цель его явные и тайные вдохновители видели в том, чтобы организовать серию вооруженных акций в России и тем самым дестабилизировать внутриполитическое положение в стране. Большое значение в этом плане придавалось вооруженному восстанию в Петербурге, которое должно было начаться летом 1905 г. Для его подготовки Акаси и Циллиакус привлекли Азефа, который не только был посвящен во все подробности, но и должен был возглавить «Объединенный комитет» (или «Объединенную боевую организацию») для подготовки приемки оружия и руководства восстанием1. Поскольку даже с учетом эсеровской организации в Петербурге сил для проведения восстания явно недоставало (по имевшимся подсчетам, для этого требовалось порядка 12 тыс. человек), было решено привлечь Гапона, а через него — и возглавлявшиеся им рабочие организации2. Дело это казалось простым, так как Гапон пусть даже в качестве подставного лица, но уже привлекался к подготовке Женевской конференции.
    По сравнению с числом партий, подписавших апрельские декларации, количество участников практической реализации женевских решений значительно сократилось. Однако и «оставленные в деле» партии были представлены весьма своеобразно: не своими официальными органами, а отдельными, особо доверенными лицами, отобранными инициаторами предприятия. Естественно, что в таких условиях успех дела всецело зависел от личных качеств его участников. Что же касается руководящих партийных органов, то они информировались обо всем редко и запоздало. Так, доклад Чайковского «О морском транспорте» был заслушан Заграничным комитетом ПСР лишь в августе 1905 г., когда пароход «Джон Графтон» с оружием был уже в пути3.
    Гапон с энтузиазмом принял предложение участвовать в подготовке вооруженного восстания. Видный деятель гапоновского «Союза рабочих» Н.П.Петров на встрече с Циллиакусом, Чайковским и Азефом и в присутствии самого Гапона, говоря о настроениях петербургских рабочих, заявил, что «вопрос лишь в оружии». «Если бы было возможным добыть его, — сказал он, — ...то революция могла бы вспыхнуть в любой день, так как рабочие ждут только «Гапонова приказа» .
    В деле доставки оружия в Россию и в подготовке вооруженного восстания Гапону была отведена в лучшем случае вспомогательная, а фактически декоративная роль. Во многом она совпадала с той, которую он сыграл при подготовке межпартийной конференции в Женеве. Его личность должна была отвлечь внимание от подлинных организаторов и таким образом скрыть настоящий источник финансирования восстания (Гапон неоднократно заявлял, что в его распоряжении имеются значительные средства, полученные в виде пожертвований5). Имя Гапона на завершающей стадии операции должно было воодушевить петербургских рабочих на борьбу. Нельзя не отметить, что такая роль вполне соответствовала характеру самого Гапона. «Не обладая широким объективным умом и не имея надлежащей научной подготовки, — вспоминает один из его соратников, — Гапон не умел понять настоящего своего положения и отводил слишком большое место своей особе в рабочем движении»6. Он был способен лишь на то, чтобы придумывать все новые и новые фантастические планы, не считаясь с их практической выполнимостью. Собственно на этой псевдоактивности Гапона, а в конечном счете на его тщеславии был замешан весь камуфляж. Ему не чинили препятствий в самостоятельном ведении переговоров с различными партиями (по свидетельству одного из очевидцев, летом 1905 г. Гапон одновременно состоял в контакте с несколькими революционными организациями, включая Бунд, РСДРП и ПСР7), но от «практической подготовки восстания», как вспоминал позднее Циллиакус, Гапон был сознательно «отстранен»8. В целом задуманная мистификация удалась. И тогда, и позднее доставка оружия на пароходе «Джон Графтон» связывалась в революционных кругах с именем мятежного священника9.
    Забегая вперед, отметим, что вовлечение Гапона в подготовку восстания не было столь удачным шагом его организаторов, как это может показаться на первый взгляд. Более того, это был, пожалуй, столь же крупный просчет, как и привлечение Азефа. Но если ошибка с Азефом простительна и понятна (никто в революционном лагере, включая ближайших соратников «великого провокатора», тогда не подозревал о его связях с полицией), то с Гапоном Циллиакус и компания, вероятно, просто «перемудрили». Можно предположить, что, если бы приемка оружия в России была поручена какой-то одной партии, предприятие с «Джоном Графтоном» имело бы значительно больше шансов на успех. Это подтверждает и опыт доставки оружия на Кавказ на пароходе «Сириус».
    Надо сказать, что вовлечение Циллиакусом и Чайковским Гапона в дело подготовки вооруженного восстания в Петербурге было неодобрительно встречено в эсеровских верхах, понимавших, говоря словами М.Р.Гоца, что «Гапону-конспиратору цена... очень маленькая», а его «боевой комитет» — «вещь нереальная»10. Несмотря на настойчивые понукания Чайковского, призывавшего «ухватиться обеими руками» за возможности гапоновской организации, эсеровские вожди отказались форсировать техническую подготовку восстания и в одиночку заниматься приемкой оружия в Петербурге. Контакты с гапоновцами были переданы эсеровским ЦК в ведение Петербургского комитета партии, а целью санкционированной Гоцем поездки в Россию Азефа летом 1905 г. являлось лишь обследование тамошних партийных дел, а отнюдь не организация приемки оружия, как это казалось инициаторам экспедиции «Джона Графтона»11. Не исключено, что точка зрения Года сформировалась не без влияния Азефа, для которого всякая иная, более жесткая позиция была стратегически менее выгодна, чем эта, полная оговорок и неопределенности. Вообще роль Азефа во всем этом деле заслуживает специального разговора. Ограничимся здесь лишь некоторыми наблюдениями.
    Впервые о затеянной Циллиакусом «доставке оружия различным революционным организациям» Азеф сообщил Ратаеву в письме от 9 февраля 1905 г. и, вероятно, настолько заинтересовал этим своего полицейского шефа, что в дальнейшем весьма подробно информировал его о всех шагах Циллиакуса12. Однако, когда план с доставкой оружия стал приобретать более или менее реальные очертания, Азеф, следуя своей обычной практике, начал постепенно сокращать количество «отпускаемой» информации, используя столь же свойственный ему прием полуправды. Так, в письме от 17 апреля 1905 г., говоря о практических итогах Женевской конференции, он сообщил об образовании «Боевого комитета», но в качестве его членов назвал Е.К.Брешко-Брешковскую, Гапона и князя Д.А.Хилкова13. На вышецитированном отзыве Ратаева о «слабости и беспомощности» революционных партий в подготовке вооруженного восстания, несомненно, сказалось влияние Азефа. Мотив о Циллиакусе, достигнув крещендо в донесении Азефа Ратаеву от 8 марта 1905 г. («Zilliacus имеет сношения с японским посольством и доставил большие суммы финляндцам и полякам... Вам надо очень внимательно взяться за Zilliacus'a»), к концу апреля угасает («От Z. я не получал никаких известий»), а затем и пропадает совсем14. Поскольку в случае успеха операции с оружием Азеф уже имел оправдание перед полицией в виде своих предыдущих донесении Ратаеву, летом 1905 г. его, вероятно, более беспокоила перспектива разоблачения со стороны революционеров, особенно если учесть весьма ограниченный круг посвященных и строгую законспириро-ванность всего дела с «Джоном Графтоном». Поэтому, с одной стороны, он умеряет пыл коллег по партии, а с другой, весьма ловко и столь же успешно отвлекает внимание Ратаева от места, где могли развернуться реальные события, и добивается санкции на свою поездку в Болгарию, откуда якобы ожидались грандиозные «транспорты» литературы, оружия и взрывчатых веществ в Россию15. Проведя здесь всю середину июня, Азеф опять-таки с ведома Ратаева (и, как мы уже знаем, Гоца) отправляется в длительную поездку по России, мотивируя ее необходимость для одних обследованием полученных в Болгарии явок, для других — изучением состояния партийных дел и съездом членов Боевой организации, намеченным на начало августа в Нижнем Новгороде. В Петербурге, которого он до этого старательно избегал, Азеф появился лишь 21 августа, будучи вызван Ратаевым по требованию П.И.Рачковского. Состоявшийся здесь разговор уже не имел никакого отношения к планам доставки в Россию оружия: нового шефа российского политического розыска интересовали главным образом эсеровские боевики, на поимку которых Азеф и отправился в сопровождении филеров Департамента полиции16.
    Итак, если верить Циллиакусу, план предусматривал выгрузку доставленного из Европы оружия в окрестностях Петербурга и вооружение им рабочих. Для того чтобы ввести в заблуждение власти и заставить их рассредоточить гарнизонные войска в различных удаленных друг от друга местах, предполагалось произвести серию взрывов в окрестностях города силами небольших отрядов17. Следует отметить, что Акаси и Циллиакус не рассчитывали на успех восстания. Оно должно было послужить лишь детонатором взрыва в других регионах страны, в том числе в Финляндии, в связи с чем часть оружия предполагалось доставить на север финского побережья Балтики18.
    Несмотря на кажущуюся фантастичность плана, его техническое осуществление, по мнению Циллиакуса, при условии точного выполнения всех пунктов было вполне возможно19. В подтверждение своего мнения он не без основания ссылался на опыт московского восстания, которое, хотя и не было подготовлено, проводилось «без плана» и было гораздо хуже вооружено, «нежели это должно было быть в Петербурге», позволило рабочим отрядам в течение недели удерживать центральные районы города20.
    В конце марта — начале апреля 1905 г. в эмиграции развернулась работа по закупке оружия. Сам Акаси предпочитал оставаться несколько в тени и действовал в основном через Деканозова и Циллиакуса, которые старались по возможности не афишировать источник получения средств. Так, передавая деньги эсерам на приобретение оружия, Циллиакус заявил, что они собраны в Америке лицами, сочувствующими русской революции, а эсеровские вожди сделали вид, что не догадываются о происхождении переданных им сумм21. Деньги выдавались революционерам лишь тогда, когда они уже имели твердую договоренность с продавцом оружия, и только поляки, пишет Акаси, получили их авансом и могли ими свободно распоряжаться22.
    Несмотря на то что приготовления, по словам Циллиакуса, шли «превосходно» и деньги «таяли, как снег на солнце»23, Акаси нервничал и высказывал недовольство «настоящей формой революционного движения» в России. «Мы готовы... помогать вам материально на приобретение оружия, — говорил он Деканозову 2 мая 1905 г., — но самое главное, чтобы движению этому не давать остывать и вносить таким образом в русское общество элемент постоянного возбуждения и протеста против правительства»24. В ходе этой встречи Акаси вручил своему агенту 125 тыс. франков, и тот через посредника (анархиста Евгения Бо) начал переговоры с швейцарскими военными властями о приобретении винтовок «Веттерли»25. Циллиакус тем временем закупал партию оружия в Гамбурге26.
    Точные указания на то, кому, в каком количестве и с какой целью предназначались японские деньги, царская охранка получила из записки Циллиакуса, «изъятой» агентом Мануйлова из чемодана Акаси в середине мая 1905 г. «Японское правительство при помощи своего агента Акаши, — пояснял содержание записки Мануйлов, — дало на приобретение 14500 ружей различным революционным группам 15300 фунтов стерлингов, то есть 382 500 франков. Кроме того, им выдано 4000 фунтов (100 000 франков) социалистам-революционерам и на приобретение яхты с содержанием экипажа 4000 фунтов (100 000 франков)»27. Кроме эсеров («SR.») в качестве получателей крупных сумм в документе фигурировала Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров («G.»), ППС («S-P.») и Финляндская партия активного сопротивления («F.»)28.
    В этом же донесении, учитывая особую «важность дела», Мануйлов предложил директору Департамента полиции «учредить самое широкое наблюдение за полковником Акаши, Деканози, Зиллиакусом и другими лицами, примыкающими» к их «особой организации», для чего планировал организовать специальную «агентуру» в семи крупнейших западноевропейских портовых городах (Гамбурге, Кенигсберге, Лондоне, Ливерпуле, Гавре, Марселе и Шербурге)29. Предложение Мануйлова было активно поддержано Нелидовым в письме, которое министр иностранных дел граф В.Н.Ламздорф представил «на высочайшее благовоз-зрение»30. Ответ А.Г.Булыгина, направленный в конце мая 1905 г. в министерство иностранных дел и «на высочайшее имя», был выдержан в успокоительных тонах и по существу отвергал план Мануйлова — Нелидова31. 15 июня Нелидов вновь обратился к Ламздорфу с письмом, в котором отмечал, что «сведениям, доставленным из Парижа г-м Мануйловым, не было», по его мнению, «придано той государственной важности, которую они представляют». В ответ Департамент полиции потребовал от Мануйлова «обоснованных доказательств» достоверности его информации. Такая реакция Департамента полиции на предложение Мануйлова об учреждении тотальной слежки за Акаси и его агентами объяснялась не только уже известными нам обстоятельствами его деятельности в Европе, но и тем, что в течение весны и начала лета этого года он по крайней мере дважды вводил в заблуждение свое начальство ложными сообщениями о начале переправки оружия в Россию32. В середине августа 1905 г. его деятельность в Европе была окончательно прекращена (последнее донесение Мануйлова из Парижа датируется 11 августа). Если учесть, что в эти же дни в связи со сменой заведующего фактически была приостановлена и работа Заграничной агентуры (вместо Л.А.Ратаева был назначен А.М.Гартинг), то станет понятно, почему последние приготовления к отплытию парохода «Джон Графтон» и сопровождавших его яхт прошли для Департамента полиции незамеченными, и в Петербурге об этой экспедиции узнали лишь на ее завершающей стадии. Слежка за Акаси в эти последние перед началом экспедиции «Джона Графтона» дни для российской охранки была серьезно затруднена и тем, что Акаси в лице жены одного из французских агентов
    Мануйлова приобрел весьма осведомленного информатора о положении дел в стане своих непосредственных противников. Услуги «madame Roland» обошлись японской казне в 400 фунтов стерлингов33. Впрочем, даже если обстоятельства в российской охранке летом 1905 г. сложились бы иначе, уследить за «Джоном Графтоном» ее агентам все равно вряд ли удалось бы: снаряжение судна и сам его поход были обставлены настолько конспиративно, что и сегодня многие детали этой экспедиции либо вообще неизвестны, либо остаются спорными.
    Первоначальным местом закупки оружия был избран Гамбург. Именно здесь в июне 1905 г. Циллиакус приобрел большую (2,5-3 тыс. шт.) партию револьверов «Веблей» с патронами. Однако наблюдение за главой фирмы-продавца вскоре показало, что он находится в контакте с российским консулом и другими «сомнительными русскими». Пришлось срочно перебазироваться в Швейцарию34. Здесь в середине июля 1905 г. усилиями Деканозова и Бо было закуплено около 25 тыс. снятых с вооружения винтовок и свыше 4 млн. патронов35. Треть винтовок и чуть более четверти боеприпасов, сообщает Акаси, предполагалось направить в Россию через Черное море, а остальные — в Балтику36. С помощью торгового агента фирмы «Такада и К» и некоего англичанина эта часть оружия (по разным данным, 15,5-16 тыс. винтовок, 2,5-3 млн. патронов, 2,5-3 тыс. револьверов и 3 тонны взрывчатых веществ37) была перевезена сначала в Роттердам, а затем в Лондон, выбор которого как места базирования, по мнению Футрелла, объяснялся слабой работой здесь русской полиции38. Сразу же стало ясно, что ранее купленные паровые яхты «Cecil» («Сесил») и «Sysn» («Сизн») слишком малы для транспортировки этого груза. Поэтому в экспедиции им была отведена вспомогательная роль, а при посредстве делового партнера «Такада и К» Уотта был приобретен главный перевозчик оружия — 315-тонный пароход «Джон Графтон»39. Сразу же после покупки пароход был формально перепродан доверенному лицу Чайковского — лондонскому виноторговцу Р. Дикенсону, который в свою очередь 28 июля передал его в аренду американцу Мортону 40, при этом «Джон Графтон» был переименован в «Луну». Стремясь еще больше запутать возможную слежку, устроители предприятия с помощью того же Уотта купили еще один пароход, «Фульхам», который должен был вывезти оружие из Лондона и в море перегрузить его на борт бывшего «Джона Графтона». Став собственностью некоей японской фирмы, «Фульхам», также получивший новое наименование («Ункай Мару»), был снабжен документами, удостоверявшими его плавание в Китай41.
    Сменив 28 июля в голландском порту Флиссинген команду (ее составили в основном финны и латыши во главе с членом Латышской СДРП Яном Страутма-нисом), «Джон Графтон» направился к острову Гернсей, где в течение трех суток в шторм грузился оружием с борта «Ункай Мару», после чего взял курс на северо-восток. Туда же с грузом оружия, но под видом совершения увеселительной прогулки отправились и яхты, также предварительно «проданные» подставным лицам. Циллиакус выехал в Данию, чтобы дать там последние инструкции капитану «Джона Графтона», а также для организации переправки в Балтику еще 8,5 тыс. винтовок из числа тех, которые ранее предполагалось направить в Черное море42.
    Пока «Джон Графтон» бороздил воды Балтики, а Циллиакус и Акаси хлопотали о благополучном завершении его похода, в дело организации приемки оружия в России вмешалась новая сила — РСДРП, ее большевистская фракция. С тех пор как закончил свою работу III съезд этой партии, никаких принципиальных изменений в ее попытках достать оружие не произошло. К началу лета 1905 г. стало ясно, что Боевая техническая группа (БТГ), созданная при Петербургском комитете РСДРП в феврале и переданная в ведение ЦК в мае этого года, не способна решить возложенную на нее задачу по «вооружению пролетариата». То, что ей удалось сделать, по отзыву Н.К.Крупской, было «каплей в море»43. Стало очевидно, что в одиночку, без сотрудничества с другими партиями решить проблему с оружием нельзя. Вскоре представился и удобный случай для установления такого сотрудничества.
    Во второй половине июня 1905 г. руководитель БТГ Н.Е. Буренин и В.М.Смирнов совершали поездку по Скандинавии с целью получения средств для партии от шведских и датских социал-демократов. В ходе этой поездки они посетили в Стокгольме А.Неовиуса, с которым Смирнов был давно и хорошо знаком44. О содержании их разговора можно судить по письму Буренина члену ЦК РСДРП Л.Б.Красину от 26 июня 1905 г., в котором сообщалось, что деятели финской оппозиции готовы оказать большую помощь в «технике и транспорте»45. Суть предложений «пассивистов», вероятно, сводилась к тому, чтобы использовать большевиков в качестве посредников для получения оружия от «активистов» в обмен на информацию о его перевозчике. Расценив это предложение как весьма перспективное, Буренин («Заметьте, насколько это важно теперь, когда речь идет о транспорте оружия!» — восклицал он в письме Красину) высказался за немедленную встречу с другим видным «пассивистом», А.Тёрнгреном, для обсуждения деталей.
    В партийных верхах, однако, к предложению Буренина отнеслись весьма сдержанно. Здесь явно предпочитали более прямой путь к грузу «Джона Графтона». В начале июля 1905 г. по настоянию Красина Буренин выехал в Женеву, где не позднее 9 июля встретился с Лениным и Гапоном. Буренин вспоминал: «В одном из кабачков в Женеве, где мы мирно распивали пиво, было решено, что я должен ехать вместе с Гапоном в Лондон, где он передаст мне все связи по этому ( приемка оружия. — Авт.) делу»46. В свою очередь Буренин проинформировал Ленина о предложении «пассивистов» и с его разрешения отправил Тёрнгрену телеграмму с указанием его женевского адреса47.
    На следующий день Буренин и Гапон выехали в Лондон, где встретились с Циллиакусом и Чайковским. В тех скупых фразах, которыми Буренин в своих воспоминаниях комментирует ход состоявшихся здесь переговоров, есть ряд неточностей48, а об их результатах не говорится ничего. Надо думать, однако, что предварительная договоренность об участии большевиков в приемке оружия все-таки была достигнута.
    19 июля Буренин вернулся в Женеву и вновь встретился с Лениным. Реакция Ленина на известия из Лондона была мгновенной. Тёрнгрену в тот же день была направлена телеграмма с отказом от запланированной встречи49. Судя по всему, Гапон внушал Ленину большее доверие, чем представители «партии либеральной буржуазии» («пассивистов»). Буренин же получил указания продолжать лондонские переговоры, и в результате его очередной поездки в Лондон в 20-х числах июля50 была достигнута договоренность о включении большевиков в ОБО («Объединенную боевую организацию»). Нельзя не отметить, однако, что РСДРП вошла «в дело» на явно дискриминационных условиях. Такая дискриминация, вероятно, объяснялась тем обстоятельством, что среди эсеровских руководителей в это время были противники соглашения с социал-демократами. Если верить Азефу, в ходе состоявшихся в марте его переговоров на этот счет с М.Р.Гоцем последний высказался против такого объединения «ввиду того, что ПСР завоевала все симпатии» (имелись в виду симпатии, вызванные удачно проведенными ПСР покушениями на В.К. фон Плеве в июле 1904 г. и на великого князя Сергея Александровича в феврале 1905 г.)51. В итоге большевики не получили точной информации о времени и месте прибытия «Джона Графтона», как до конца не представляли себе и истинной роли Гапона во всем этом деле. Интересно, что Буренин был искренне убежден, что как представитель РСДРП вошел в ОБО «полноправным членом». Об этом он сообщил Ленину в одном из писем в августе 1905 г.52
    2 августа Буренин явился в Петербург, чтобы принять участие в работе ОБО. Однако, как он сообщил Гапону в письме от 9 августа, в столице он нашел «все в очень печальном виде». Не обнаружив в Петербурге ни Азефа, ни Рутенберга (первый появился здесь лишь в конце августа, а второй был арестован еще 3 июля), Буренин сделал вывод о том, что группа, о которой шла речь и представителем которой он выступал, фактически не существует53. Содержание письма показывает, что никакой практической работы по подготовке приемки оружия не вел и гапоновский «Рабочий союз». По отзыву Буренина, «союзовцы и не думали... о получении транспорта», «будучи заняты программой»54. Поскольку «СР. теперь в Питере слабы, меньшевики провалились», а гапоновцы «бессильны... что-нибудь сделать в смысле приемки»55, Буренин решил взяться за организацию этого дела самостоятельно.
    Свой план он изложил 10 августа на заседании ЦК РСДРП. Снова указав на то, что у Гапона «нет ничего в смысле организационном и техническом» и что, располагая большими средствами, «принять оружие, закупленное им, он не имеет возможности», глава БТГ предложил ЦК взять все дело в свои руки, используя гапоновские деньги и «техническую» помощь эсеров. ЦК принял предложение Буренина56. Однако на практике это решение не было, да и не могло быть осуществлено.
    Так как, по мнению большевиков, все нити предприятия по доставке оружия держал в своих руках Гапон, было решено срочно организовать с ним новую встречу. Убедить Гапона в целесообразности приемки оружия большевиками должен был А.М.Горький, в свое время прятавший его на своей квартире и потому пользовавшийся особым доверием Гапона. Кроме того, резолюция ЦК от 10 августа предусматривала начало переговоров с финляндскими «активистами» как одними из организаторов экспедиции «Джона Графтона»57. Состоявшаяся очень скоро встреча Буренина и Красина с Гуммерусом и, возможно, Кастреном не оправдала надежд большевиков: финны отвергли предложение о передаче им той части груза «Графтона», которая предназначалась для России58. Об итогах этих переговоров Буренин незамедлительно сообщил Ленину и Гапону письмом от 13-го числа59.
    Одновременно, будучи, вероятно, уверенным в благоприятном исходе переговоров с Гапоном, Буренин предпринял ряд практических мер по подготовке приемки оружия. Эти меры, которые не являлись реализацией какого-то более или менее продуманного плана, были хаотичны и не согласованы даже между собой. По указанию Буренина в лесу, в имении матери члена БТГ А.Игнатьева, расположенном на границе Финляндии и России, были вырыты глубокие ямы для хранения оружия60. С той же целью в Петербурге, как вспоминал другой член БТГ В.Е.Ландсберг, предполагалось использовать склеп с подвижной надгробной плитой на Волковом кладбище. Кое-что было сделано И в Прибалтике, где действовал М.М.Литвинов. Узнав от Буренина, что «Гапон совместно с эсерами погрузил в шотландском порту оружие на пароход «Джон Графтон»... не позаботившись об организации приемки», он самостоятельно (!) избрал местом разгрузки остров Нарген близ Ревеля и был очень удивлен, что пароход «в условленное время» не явился61.
    По понятным причинам Гапон не торопился на встречу с большевиками, которая должна была состояться в Финляндии, и прибыл туда только в начале сентября. Но напрасно Горький в компании с членами ЦК Л.Б.Красиным и П.П.Румянцевым ждали его в назначенном месте (имении Тёрнгрена) — Гапон туда не явился, умышленно либо по недоразумению ожидая встречи в другом месте62. Впрочем, эта встреча, если бы и состоялась, уже ничего не могла изменить.
    20 августа Акаси прибыл в Стокгольм. Явившийся туда же через несколько дней Циллиакус сообщил японцу, что его запланированная встреча с «Джоном Графтоном» в Копенгагене не состоялась, а сам корабль 18-го числа выгрузил часть оружия к северу от Виндау, но, не найдя никого в условленном месте, не смог этого сделать в главном пункте разгрузки — на острове близ Выборга (яхты, которые должны были участвовать в этом деле, задержались в Дании)63. К тому же В.Фурухельм, ездивший по поручению Циллиа-куса в Петербург, как и Буренин, вернулся с известием о том, что ему не удалось обнаружить там и намека на какие-либо пригото&тения к приемке оружия64.
    Тем временем «Джон Графтон» вернулся в Копенгаген и, сменив капитана (им стал бывший старший помощник Страутманиса финский морской офицер Эрик Саксен) и пополнив запасы продовольствия, получил предписание двигаться в Ботнический залив. Дважды успешно выгрузив здесь партии оружия (в районе Кеми 4 сентября и близ Пиетарсаари 6 сентября), рано утром 7-го числа пароход налетел на каменистую отмель в 22 км от Якобстадта и после малоуспешных попыток команды выгрузить оружие на соседние острова на следующий день был взорван. Воспользовавшись предоставленной местными жителями яхтой, команда во главе с последним капитаном судна Дж. Нюландером бежала в Швецию65.
    Так бесславно закончилась эпопея с ввозом оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон». Уже к осени 1905 г. с обломков парохода, долгое время остававшихся на плаву, а также из тайников на близлежащих островах властями было извлечено без малого 2/3 находившихся на его борту винтовок, вся взрывчатка, огромное количество патронов, винтовочных штыков, детонаторов и других боеприпасов66. Остальное оружие разошлось среди местного населения, и лишь небольшая его часть попала в руки революционеров, в том числе социал-демократов67. Финляндская партия активного сопротивления получила с «Джона Графтона» всего 300 стволов68. Интересно, что, несмотря на это, источники отмечают наличие винтовок «Веттерлей» в Москве в декабре 1905 г.69 В Финляндии же они эпизодически появлялись вплоть до 1918 г.70
    История с «Джоном Графтоном» и последующие попытки ввоза в Россию оружия и взрывчатых веществ через Балтику заставили царское правительство предпринять ряд контрмер как по полицейским, так и по дипломатическим каналам. Основываясь на принятом в конце 1905 г. постановлении Совета министров о воспрещении ввоза в империю оружия, в январе 1906 г. российский МИД предписал посланникам России в ряде европейских столиц «войти в сношения с соответствующими правительствами на предмет принятия сими последними мер для предупреждения вывоза оружия в империю»71. Еще раньше, в октябре-ноябре 1905 г., в Департаменте полиции начали задумываться о возможности предотвращения контрабанды оружия через Швецию силами либо Заграничной агентуры, либо Финляндского жандармского управления (при ближайшем рассмотрении, однако, эта задача была признана невыполнимой)72. Эти меры были направлены на то, чтобы проследить транспорты с оружием вне пределов России. Со второй половины 1906 г. начала осуществляться крупномасштабная акция такого же рода, но уже на русской территории — за ввозом оружия на побережье Прибалтики стала «наблюдать» целая флотилия в составе 11 больших и 2 малых кораблей под началом жандармского подполковника Балабина.

    Последний должен был быть информирован о выходе из иностранных портов судов с оружием непосредственно заведующим Заграничной агентурой. Однако и эти меры, как вынужден был признать сам Балабин уже в январе 1907 г., «оказались совершенно бесполезными, если не считать устрашающего влияния их на контрабандистов»73. В целом, по замечанию современного исследователя, русские пограничники «находили контрабандное оружие» «лишь от случая к случаю»74.

    Глава 4
    "Сириус": ввоз оружия на Кавказ

    Провал экспедиции «Джона Графтона» заставил ее организаторов предпринять новую попытку такого же рода, ориентированную, правда, уже не на северо-запад России, а на Закавказье. Собственно, речь шла о том, чтобы вернуться к плану, осуществление которого было начато еще весной-летом 1905 г.
    В отличие от истории с «Джоном Графтоном» первые подготовительные мероприятия по организации транспорта оружия в Черное море, как и имена непосредственных участников этой операции, представлены в источниках весьма скудно. В документах российской тайной политической полиции материалов о «Сириусе» практически нет (имеющиеся в фонде Департамента полиции документы на этот счет исходили от других ведомств). Объясняется это тем, что Заграничная агентура, «глаза и уши» Департамента в Западной Европе, по-прежнему находилась в неработоспособном состоянии: как и всякий новый ее заведующий, А.М.Гартинг, вступивший в должность в августе 1905 г., начал с «обследования» и перестройки деятельности «вверенного» ему учреждения. Что касается Акаси, то, хотя в его докладе неоднократно указывается на участие автора в выработке плана переправки оружия в Черное море, о «Сириусе» говорится мало1. Явное нежелание японского полковника афишировать свое участие в этом деле, вероятнее всего, было связано с тем, что поход «Сириуса» протекал после заключения мира между Россией и Японией и уже по одному этому не представлял большого интереса для Токио.
    Тем не менее сохранившиеся документы позволяют с той или иной степенью достоверности воссоздать основные вехи этой экспедиции.

    Косвенные свидетельства о подготовке к отправке в Закавказье большой партии оружия содержатся в уже известной нам записке Циллиакуса. В ней фигурировала Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров как получатель 2 тыс. фунтов стерлингов2. Деньги предназначались для закупки 5 тыс. винтовок, которые, как мы знаем, тогда же Деканозовым и были приобретены3. Однако в начале августа 1905 г. план черноморской операции был объявлен трудноосуществимым, и оружие было решено направить в Россию прежним порядком — через Балтику4. Несмотря на это, Акаси тогда же встретился в Париже с представителями «кавказских партий». Если верить докладу японца, они договорились «начать действовать, как только начнутся восстания в Балтийском регионе»5.
    Закавказье как место получения оружия было, конечно же, выбрано не случайно. Брожение здесь, начавшись еще в 1902 г. в основном в сельских районах, к 1905 г. приняло формы настоящей революции. По всему Закавказью прокатилась волна аграрных беспорядков, забастовок и стачек в промышленных центрах. Правительственные учреждения, особенно полиция и суд, бойкотировались. В некоторых городах и сельских районах создавались боевые дружины и «красные сотни», на вооружение и содержание которых производились денежные сборы. В это же время резко обострились межнациональные противоречия между армянами и азербайджанцами. Конфликты на этой почве привели в 1905 г. к массовым кровопролитным столкновениям.
    Из революционных партий, принявших участие в движении, наиболее массовой и влиятельной являлась социал-демократическая, организации которой в марте 1903 г. объединились в Кавказский союз РСДРП. В этом регионе социал-демократов поддерживали не только рабочие в городах, но и большинство крестьянского населения. Другие партии — эсеров, грузинских федералистов и т.д. — значительно уступали социал-демократам в численности и влиянии, но, как отмечал в докладе на «высочайшее имя» министр внутренних дел П.Н.Дурново, все они признавали «важнейшей задачей своей деятельности подготовку вооруженного
    восстания для уничтожения самодержавной власти и созыва Учредительного собрания»6. В 1905 г. в Закавказье, особенно в портовых городах Черноморского побережья и сельских районах Западной Грузии, куда и предполагалось направить оружие, сложились благоприятные условия для достижения задуманных Акаси, Циллиакусом и Деканозовым целей.
    Пароход «Сириус» водоизмещением 597 тонн был куплен в начале сентября 1905 г. Корнелисеном, голландцем по происхождению и анархистом по убеждениям. Он же впоследствии стал и капитаном судна. Поскольку, по сведениям российского посланника в Гааге Чарыкова, «Сириус» предназначался для перевозки в Россию оружия и взрывчатых веществ, глава российского внешнеполитического ведомства уведомил об этом товарища министра внутренних дел Д.Ф.Трепова7. Однако с самого начала слежка за «Сириусом» была осложнена тем обстоятельством, что разные и независимые друг от друга источники в качестве конечного пункта его путешествия указывали не Кавказ, как это было в действительности, а Финляндию. Об этом сообщал Чарыков, это же отмечалось в справке берлинской полиции в российский МИД8. Вероятно, поэтому основное внимание властей привлек пароход под тем же названием Финляндского пароходного общества, который в сентябре-октябре 1905 г. совершал свой обычный рейс в Гельсингфорс.
    Настоящий же перевозчик оружия 22 сентября 1905 г. вышел незамеченным из Амстердама и взял курс на юг. В целях конспирации маршрут «Сириуса» предусматривал заходы во многие промежуточные порты якобы с коммерческими целями9. На самом деле его груз составляли 8,5 тыс. винтовок «Веттерлей» и от 1,2 до 2 млн. патронов к ним. Пройдя без особых приключений весь свой неблизкий путь из Атлантического океана в Средиземное и Черное моря, 24 ноября 1905 г. неподалеку от Поти «Сириус» перегрузил доставленные им оружие и боеприпасы на четыре баркаса, которые направились к заранее определенным местам на побережье.
    Первый из них в ту же ночь разгрузили в Потийском порту. Работой занимались местные жители под руководством представителей потийской социал-демократической организации. Они были атакованы пограничниками, но, несмотря на это, в город удалось переправить свыше 600 винтовок и 10 тыс. патронов10. Второй баркас был задержан на следующий день в море близ местечка Анаклия. С него властями было снято 1200 винтовок и 220 тыс. патронов. Однако часть оружия команде баркаса удалось выгрузить еще до ареста в районе города Редут-Кале11. Судьба оружия, находившегося на третьем баркасе, разгруженном недалеко от Гагр, до конца не ясна. Известно лишь, что одна его часть (900 винтовок) в начале декабря 1905 г. была спрятана в имении князя Инал-Ипа, а другая перевезена в Сухуми12. Оружие с четвертого баркаса было выгружено в районе Батуми и переправлено в ряд населенных пунктов Кутаисской губернии13. Таким образом, вопреки высказанному в литературе мнению14, большая часть груза «Сириуса» попала по назначению и лишь 2 тыс. винтовок и около полумиллиона патронов было конфисковано властями.
    Кто организовал приемку этого груза, кто и как распределял его, в каких конкретно эпизодах революционной борьбы в Закавказье нашло применение это оружие — на все эти вопросы нет исчерпывающего ответа. В качестве его получателей и пользователей одни источники указывают социал-демократов (в Поти, Гаграх15), другие — социалистов-федералистов16. Неясно также и то, действовали ли представители этих партий на основе какого-то соглашения или же, напротив, конфликтовали между собой, как утверждают некоторые историки17. Как бы там ни было, нельзя считать случайным тот факт, что прибытие. «Сириуса» совпало по времени с началом массовых вооруженных выступлений в Закавказье, тем более что самые ожесточенные формы эта борьба приняла в тех местностях, куда поступило привезенное им оружие (в Поти, Зугдиди, Озургетах, Сухуми и др.). Характерным и заслуживающим серьезного внимания представляется нам сообщение официального источника, согласно которому «красные сотни» в Зугдидском уезде в декабре 1905 г. были частично вооружены «швейцарским оружием, привозившимся... арбами из Редут-Кале и местечка Анаклия»18.

    Заключение

    Таким образом, в годы русско-японской войны правительство Японии стремилось воздействовать на внутриполитическое положение России с тем, чтобы ослабить ее в военном отношении. Конкретная задача заключалась в разложении русской армии и затруднении ее комплектования, в стремлении заставить правительство отвести максимальное количество войск с театра военных действий на поддержание порядка внутри империи. По свидетельству Ч.Инаба, это была первая и наиболее последовательно осуществлявшаяся попытка такого рода, предпринятая Японией в отношении европейского государства1. Кроме этих чисто военных задач, работа японской разведки преследовала и общеполитические цели, которые по мере затягивания войны и быстрого истощения ресурсов страны все чаще выходили на первый план. Речь шла о том, чтобы настолько накалить внутриполитическую обстановку в России, чтобы царизм уже не мог более вести войну на два фронта — с врагом внешним и внутренним. Особенно энергично и последовательно в этом направлении действовало военное ведомство Японии, которое руководствовалось сформулированным генералом М.Тераучи принципом: «Во время войны все средства вредить врагу — хороши»2.
    В своем стремлении ускорить заключение мира с Россией правительство Японии пошло на прямое финансирование деятельности российских революционных и оппозиционных организаций, передав им за годы войны не менее 1 млн. иен (по современному курсу, около 5 млрд. иен, или 35 млн. долларов). Объектами финансирования явились партия социалистов-революционеров, которую японцы считали «наиболее организованной» среди других революционных партий, игравшей «руководящую роль в оппозиционном движении» России3, Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Польская социалистическая партия и Финляндская партия активного сопротивления. Кроме того, прямые контакты с полковником Акаси, инициатором и главным действующим лицом всего этого предприятия с японской стороны, поддерживали руководители Дашнакцутюн,

    Бунда и польской Лиги народовой. Что касается РСДРП, то неоднократные попытки лидеров ее большевистского крыла поучаствовать в дележе японского пирога успехом не увенчались и благодаря позиции меньшевистского руководства социал-демократии партия как целое лишь отчасти оказалась замешанной в этих неблаговидных махинациях.
    Японская помощь коснулась таких важнейших направлений деятельности представителей российского освободительного движения, как печатание и распространение нелегальной литературы, упрочение межпартийных связей, военно-техническая подготовка вооруженного восстания. При этом, руководствуясь чисто прагматическими целями, правящие круги Японии, безусловно, не испытывали ни малейших симпатий к социалистическим идеям, проповедовавшимся их временными союзниками. Не случайно, что, по свидетельству Ч.Инаба, источник поступления денежных средств был перекрыт сразу после начала русско-японских мирных переговоров4.
    Нельзя не согласиться с современными западными исследователями в том, что субсидирование деятельности российских революционных и оппозиционных партий Японией никак не повлияло на исход русско-японской войны5. Остается фактом и то, что все обильно сдобренные японским золотом начинания, соответствовали ли они объективным потребностям освободительного движения в данный момент или нет, не оказали серьезного влияния на ход российской революции. Обе финансировавшиеся из Токио межпартийные конференции (Парижская 1904 г. и Женевская 1905 г.) вопреки ожиданиям их устроителей не привели к созданию сколько-нибудь прочного блока партий; точно так же не состоялось «запланированное» на июнь 1905 г. вооруженное восстание в Петербурге и не удалась попытка ввоза оружия в Россию на пароходе «Джон Графтон» летом этого года. Успешно закончившееся в конце 1905 г. путешествие парохода «Сириус», доставившего на Кавказ 8,5 тыс. винтовок и большое количество боеприпасов, также нет оснований расценивать как событие, существенно повлиявшее на ход освободительного движения в России. Достаточно сказать, что в декабре 1905 г. только в одном (Озургетском) уезде действовало до 20 тыс. вооруженных людей6.
    Все это не снимает ответственности с царского правительства, в очередной раз доказавшего свою неспособность оградить национальные интересы страны. Режим, опиравшийся на колоссальные потенциальные возможности своей тайной полиции и других правительственных учреждений, оказался не в состоянии противостоять натиску японской разведки и войну на этом «невидимом фронте» (как, впрочем, и на фронте видимом), несмотря на ряд частных успехов, проиграл.
    Вероятно, специалистам еще предстоит ответить на вопрос, в какой мере японские деньги способствовали «оживлению деятельности оппозиционных партий в Российской империи». Тем не менее очевидно, что в целом российская революция проходила не под диктовку Токио, а развивалась по своим внутренним законам.

    Примечания

    Введение

     

    1. В источниках и литературе чаще именуется «Акаши», или «Акасхи».
    2. Вперед. 1905. 2(15) марта.
    3. Петрункевич И.И. Из записок общественного деятеля. Воспоминания /Под ред. А.А.Кизеветтера. Прага, 1934. С.390.
    4. Дневник А.С.Суворина /Под ред. М.Кричевского. М. — Пг., 1923. С.342.
    5. Наша жизнь. 1906. 25 июня (8 июля).
    6. Новое время. 1906. 26 июня (9 июля).
    7. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП.00. 1904. Д.28. [Здесь и далее названия архивов даются по состоянию на 1.1.92 г.— Ред.]
    8. Мартов В.А. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905-1914 гг.). Очерки истории отношений, М., 1974. С.92-93.
    9. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП.00. 1906 (II). Д.291. Л.27 - 30 об.
    10. Там же. Л.23.
    11. В следующий раз к этой теме «Новое время» обратилось лишь в 1909 г. в статье «Наши друзья финляндцы и японцы». Напоминая читателям о сведениях, опубликованных в «Изнанке революции», автор статьи недоумевал по поводу отсутствия официального расследования связей Акаси с Циллиакусом и «другими революционерами». Здесь же сообщалось о пребывании в Финляндии летом 1909 г. японцев Теради и Хагино, которые, помимо обследования портов и железных дорог, посещали собрания различных организаций, в том числе «Освободительного союза», в который было преобразовано «спортивное» общество «Войма» (Новое время. 1909. 10 окт.). В связи с появлением этой статьи заведующий Особым отделом Департамента полиции запросил у начальника Финляндского жандармского управления «фактический материал, изобличающий финляндцев в преступных сношениях с японским военным агентом Акаши» (ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП.00. 1909. Оп.239. Д.41. 4.8. Л.1.). В ответ полковник Утгоф обязался выслать доклад, основанный на «агентурных данных, фактически доказывающих преступные сношения» финского «Освободительного союза», но не с Акаси, а с «японским государством» (там же. Л. 10 — 10 об.). К сожалению, этого доклада начальника ФЖУ нам обнаружить не удалось. Не исключено, впрочем, что таких данных в распоряжении Утгофа не было вовсе, а упомянутая статья, как и многие другие нововременские публикации, посвященные Финляндии, основывалась на вымышленных фактах.
    12. Апушкин В.А. Русско-японская война 1904 — 1905 гг. М., 1910; Виноградский А.Н. История русско-японской войны 1904 — 1905 гг. Вып.1. Спб., 1908; Русско-японская война 1904 — 1905 гг. Работа Военно-исторической комиссии по описанию русско-японской войны. Т.1 — 9. Спб., 1910 и др.
    13. Изметъев П.И. О нашей тайной разведке в минувшую кампанию. 2-е изд. Варшава, 1910; А.К-ъ. Разведка во время русско-японской войны. Спб., 1907 /Русско-японская война в наблюдениях и суждениях иностранцев. Вып.ХП/.
    14. История русско-японской войны /Ред.-изд. М.Е.Бархатов, В.В.Функе. Спб, б.г. T.I. C.26.
    15. Шацилло К.Ф. Из истории освободительного движения в России в начале XX в. (О конференции либеральных и революционных партий в Париже в сентябре-октябре 1904 г.) //История СССР. 1982. № 4. С.51 — 70; он же. Русский либерализм накануне революции 1905 — 1907 гг. Организация. Программы. Тактика. М, 1985. С.232 - 259.
    16. Лядов МЛ. Из жизни партии в 1903 — 1907 гг. /Воспоминания/ М., 1956. С.219; Первая боевая организация большевиков. 1905 — 1907 гг. Статьи, воспоминания и документы /Сост. С.М.Познер. М„ 1934. С.259 - 279.
    17. Общественное движение на польских землях. Основные идейные течения и политические партии в 1864 — 1914 гг. /Под ред. А.М.Орехова. М„ 1988.
    18. Бедняк И.Я. Япония в период перехода к империализму. /Становление японского монополистического капитализма на рубеже XIX — XX вв. /М, 1962; Кушаков Л.Н. Внешняя политика и дипломатия Японии. М., 1964; Эйдус Х.Т. История Японии с древнейших времен до наших дней. Краткий очерк. М, 1968 и Др.
    19. Гальперин АЛ. Англо-японский союз. 1902 — 1921 гг. М., 1947. С.235.
    20. Вотинов А. Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904 — 1905 гг. М., 1939. С.51. Точно так же нельзя отнести к числу разработанных в советской историографии и более общий вопрос о финансировании из-за границы деятельности российских революционных и оппозиционных организаций. А.Ф.Остальцева (одна из немногих, коснувшаяся этого сюжета), говоря о деньгах, собранных в Англии «Обществом друзей русской революции» в 1905 г, признает, что выяснить, каким конкретно российским организациям и через какие каналы они были переданы, ей не удалось. Обнаружив в движении по сбору средств «сочувствие английской буржуазии русским либералам», она приходит к неожиданному выводу о том, что основным мотивом такого сочувствия «было стремление укрепить царскую власть против революции» — Осталъце-ва А.Ф. К вопросу о влиянии русско-японской войны и революции 1905 года на перегруппировку европейских империалистических держав. //Учен. зап. Саратов. Гос. университета. 1956. Т.55. С.260.

    21. Bullard A. The Russian Pendulum. Autocracy — Democracy — Bolshivism. New York, 1919, p.97 - 98.
    22. Dillon E. The Eclipse of Russia. New York, 1918, p.291 - 292.
    23. Циг. по: Смирнов B.M. Революционная работа в Финляндии (1900 — 1907 гг.) //Пролетарская революция. 1926. № 1 (48). С.219.
    24. Цит. по: Милюков П.Н. Воспоминания (1859 — 1917). Т.1. Нью-Йорк, 1955. С.243.
    25. Futrell M. Northern Underground. Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communications through Scandinavia and Finland. 1863 - 1917. Lnd., 1963, p.66 - 84.
    26. Происхождение этого названия — цитаты из древнекитайской поэмы, в буквальном переводе обозначающей «облетевший цветок и поток воды», довольно неожиданного для такого рода документа, — неясно до сих пор. М.Футрелл, например, полагал, что оно явилось плодом фантазии кого-то из позднейших почитателей Акаси {Futrell M. Colonel Akashi and Japanese Contacts with Russian Revolutionaries in 1904 - 1905 //St. Antony's Papers. № 20. Far Eastern Review. № 4. Lnd., 1967, p.ll — 12). Современные исследователи считают, что это название было присвоено докладу при его перепечатке в японском МИДе в 1938 г. с копии, принадлежавшей старшему сыну Акаси — Мотоёси. Оригинал доклада, вероятно, был сожжен вместе с другими секретными военными документами в конце второй мировой войны так же, как и финансовые отчеты японского разведчика. Любопытно, что размножение доклада Акаси в МИДе в конце 30-х гг. имело целью пропагандировать его опыт среди высших чиновников министерства ввиду надвигавшейся новой войны. Однако в конце концов этот опыт был признан в новых условиях неприемлемым (Inaba СИ. An Explanatory Note on Rakka ryusui // Akashi M. Rakka ryusui. Helsinki, 1988, p.ll, 15 - 16).
    27. White J. The Diplomacy of the Russo-Japanese War. Princeton, New Jersey, 1964, p.138, 140.
    28. Pobog-Malinowski Wl. Josef Pilsudski. 1901 - 1908. W ognii Rewolucju. W-wa, 1935; Dziewanowski M.K. The Revolution of 1905 in Poland //Journal of Central European Affairs, Vol.XII. 1952, № 3.
    29. White J. Op. cit., p. 142, 141.
    30. Начало ее изучения в Японии относится к 1928 г., когда Т.Комори опубликовал 2-томную биографию Акаси. По свидетельству М.Футрелла, в ней, однако, в основном были лишь подтверждены факты, содержащиеся в воспоминаниях К.Циллиакуса. — Futrell M. Northern Underground, p.206.
    31. Fait О. Collaboration between Japanese Intelligence and the Finnish Underground during the Russo-Japanese War //Asian Profile. Hong Kong. 1976, vol.4, № 3, p.205 - 238; Idem. Collaboration between Japanese Intelligence and the Finnish Underground during the Russo-Japanese War. Oulu, 1977. В дальнейшем О.Фэлт специализировался на истории финско-японских отношений в 20 — 80-е годы.
    32. Copeland W. Relations between the Finnish Resistance Movement and the Russian Liberals, 1899 - 1904 //Essays on Russian Liberalism /Ed. by E.Timberlake. Univ. of Missouri press, 1972, p.90 - 118; Idem. The Uneasy Alliance: Collaboration between the Finnish Opposition and the Russian Underground, 1899 — 1904. Helsinki, 1973.
    33. Kujala A. The Russian Revolutionary Movement and the Finnish Opposition, 1905. The John Grafton affair and the plans for the uprising in St. Petersburg //Scand. J. History, 1980, № 5, p.257 — 275.
    34. Akashi M. Rakka ryusui. Colonel Akashi's Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O.Falt and A.Kujala. Helsinki, 1988 [Далее — «Rr.»].
    35. Материалы финского архива были любезно предоставлены нам А.Куяла.

    Глава I


    1. При разработке планов на будущую кампанию японцы, безусловно, учитывали возможный рост революционного движения в России. Как сообщает Футрелл, уже в середине 1903 г. в меморандуме японского Генштаба было указано на российское социалистическое движение (имелся в виду главным образом Бунд) как на возможного союзника при проведении подрывных операций (Futrell M. Colonel Akashi and Japanese Contacts with Russian Revolutionaries in 1904 — 1905 //St. Antony's Papers. №20. Far Eastern Review. № 4. Lnd., 1967, p.9,). Вместе с тем до начала января 1904 г., то есть до непосредственного кануна войны, по наблюдениям Ч.Инаба, японский Генеральный штаб не имел ясного представления о ведении подобных операций. Конкретные формы план таких действий начал обретать лишь с началом практического сотрудничества Акаси с финнами. — Akashi M. Rakka ryusui. Colonel Akashi's Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O.Falt and A.Kujala. Helsinki, 1988, p.71 (Ch. Inaba). [Далее — «Rr.»].
    2. Из истории русской контрразведки. Сб. документов. /Сост. И.Никитский. М., 1946. С.28 — 29. Отчет об организации и деятельности Разведочного отделения Главного штаба за 1903 г. 11 декабря 1903 г.
    3. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.109. Донесение полицейского надзирателя Руба. Сведения к 12 мая 1904 г.
    4. Rr., р.34.
    5. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1901. Оп.229. Д.385. Л.1 - 2.
    6. Rr., р.34 - 35.
    7. Циллиакус сдержал свое слово и даже, как считают Ч.Инаба и А.Куяла, участвовал в составлении доклада Акаси (Rr., р.34 — 35). Не исключено, что по просьбе Акаси он писал и справки о состоянии революционного движения в России. Во всяком случае, дополнение ко второму (шведскому) изданию книги Цилли-акуса «Революционная Россия» (вышла в русском переводе в 1906 г.) имеет характер именно такой справки. — См.: Циллиакус К. Революционная Россия. Возникновение и развитие революционного движения в России. /Пер. с нем. К.Жихаревой. Спб., 1906. С.287 - 294.
    8. Rr., р.37.
    9. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Оп.232. Д.9. 4.10. Начальник ФЖУ — в Департамент полиции. 18 февраля 1904. № 3541.
    10. Там же. Д. 150. Л.23 об. - 24.
    11. Там же. 1903. Д. 1955. Л.34 - 35 об.
    12. Rr., р.23 - 24, 35.
    13. Ibid, р.23 - 25.
    14. Ibid, р.38.
    15. Ibid, p.71 (Ch. Inaba).
    16. Ibid, р.38.
    17. Новое время. 1904. 23 авг.
    18 Подробнее см.: Общественное движение на польских землях. С. 180 - 182.
    19. См.: Там же. С.190.
    20. White J. The Diplomacy of the Russo-Japanese War. Princeton, New Jersey, 1964, p. 142.
    21. Pobog-Malinomki Wl. Josef Pilsudski. 1901 - 1908. W ognii Rewolucju. W-wa, 1935, s.217.
    22. Rr., p.72 (Ch. Inaba).
    23. Ibid. Гэнро — совет старейших государственных деятелей, ближайших советников императора, рекомендации которого по всем вопросам внутренней и внешней политики подлежали безусловному выполнению правительством.
    24. Pobog-Malinowski Wl. Op. cit., s.218; Общественное движение на польских землях. С.190 — 191.
    25. См.: Вотинов А. Японский шпионаж в русско-японскую войну 1904 - 1905 гг. М., 1939. С. 129.
    26. Каторга и ссылка. 1927. № 2 (31). С. 168.
    27. Lerski J. The Polish Chapter of the Russo-Japanese War //Transactions of the Asiatic Society of Japan. Tokyo, 1959, vol.7, p.78.
    28. См.: Купчинский Ф.П. В японской неволе. Очерки из жизни русских пленных в Японии в г.Мацуяма на острове Сикоку. Спб., 1906. С.192 — 193; КН. Около японцев. (Из дневника пленного офицера) //Исторический вестник. 1908. Т.112. № 6. С.949.
    29. Подробнее см.: Общественное движение на польских землях. С.191 - 219.
    30. Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т. 17. С.49.
    31. О.Фэлт не исключает, что он уже тогда был допущен японцами к секретной военной информации. — Fait О. Collaboration between Japanese Intelligence and the Finnish Underground during the Russo-Japanese War//Asian Profile. Hong Kong, 1976, vol. 4, № 3, p.211.
    32. Ibid.
    33. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Оп.232. Д.9. 4.10. Л.54 - 55. Перевод статьи К.Циллиакуса из подпольного издания «Новости войны» от 24 января 1905 г.
    34. Смирнов В.М. Революционная работа в Финляндии (1900 — 1907 гг.) //Пролетарская революция. 1926. Ns 1 (48). С.124 — 128.
    35. По данным А.Куяла, эта конференция работала в начале сентября 1903 г. - Rr., p.90 (A.Kujala).
    36. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1903. Д. 1955. Л.9 об.
    37. Там же. Л.5,10 - 10 об., 20 - 20 об.
    38. Там же. Л.10 об.
    39. Там же. Л.9 об. - 10.
    40. Rr., р.37.
    41. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1903. Д. 1955. Л.27.
    42. Valtionarkisto. Antti Hackzell Collection, 3, № 29. Полковник Шредель — директору Департамента полиции. 16 ноября 1904 г. № 60.
    43. Rr., р.38.

    Глава II

     

    1. Akashi M. Rakka г/usui. Colonel Akashi's Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O.Falt and A.Kujala. Helsinki, 1988, p.40. [Далее — «Rr.»].
    2. Что касается руководителя другой фракции РСДРП, В.И.Ленина, то, как сообщал Циллиакус Плеханову в начале августа 1904 г., подготовительные документы к конференции он направил и ему (АДП. Ф.1093. Оп.З. Д.273 /без нумерации листов/). Вступил ли большевистский лидер в переписку с Циллиакусом, неизвестно. Во всяком случае, его имя в Полном собрании сочинений Ленина не упоминается ни разу.
    3. Rr., р.98 - 99, р.100 - 101 (A.Kujala).
    4. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.1. 4.2. Л.346 - 347. A.M. Гартинг — директору Департамента полиции. 31 мая/ 13 июня 1904 г. № 165.
    5. Здесь и далее все даты даются по ноьому стилю.
    6. На деле предложения Циллиакуса были гораздо шире. В письме Плеханову от 8 мая 1904 г. он излагал целый план, реализация которого должна была привести к свержению самодержавия или по крайней мере к созданию такой ситуации, когда «русский Да-лай-Лама» (Николай II) попытается «перейти к другой системе управления». Основной упор Циллиакус делал на необходимость проведения вооруженных демонстраций в условиях ожидавшихся новых поражений царизма. Упомянутый Плехановым манифест против войны значился в письме лишь в качестве своеобразной «программы-минимум» предстоявшей конференции. — См.: Архив Дома Плеханова. Ф.1093. Оп.З. Д.273 (без нумерации листов).
    7. Социал-демократическое движение в России: Материалы /Под ред. А.Н.Потресова и Б.И.Николаевского. Т.1. М,—Л., 1928. С.332 — 333.
    8. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.1. 4.1. Т.2. Прод.1. Л.202 об.
    9. Там же. Л.202 - 202 об. Еще до приезда Циллиакуса, сообщал Ратаев, в Амстердаме шли интенсивные переговоры эсеров с представителями ППС, в ходе которых поляки предлагали им объединить усилия для проведения террористических актов («например, взрывов поездов, переправляющих на театр военных действий амуницию, снаряжение и военные припасы»), «дабы нанести самодержавию более чувствительный удар». — Там же. Д.1. 4.1. Т.З. Л.261 об.
    10. АДП. Ф.1093. Оп.З. Д.273 (без нумерации листов).
    11. Rr., р.40.
    12. Ibid, р.57.
    13. Волковичер Я. Партия и русско-японская война. //Пролетарская революция. 1924. № 12 (35). С. 119 - 121. В своей «Истории российской социал-демократии» Л.Мартов утверждает, что еще до этого Циллиакус «сделал прямые предложения как Г.В.Плеханову, так и заграничным представителям Бунда вступить в переговоры с агентами японского правительства о помощи русской революции деньгами и оружием», но получил «должный отпор» (см.: История российской социал-демократии /Под ред. Л.Мартова. [Пг.], 1918. С.95). Судя, однако, по поведению Плеханова на этом заседании Совета партии, сообщение Дана явилось для него неожиданностью. (См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 121.) Сохранившаяся в Архиве Дома Плеханова его переписка с Циллиа-кусом также не дает оснований для такого утверждения.
    14. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. T.I. M., 1970. С.542 - 543.
    15. История российской социал-демократии. С.94.
    16. Кораблев Ю.И. Военная работа петербургских большевиков в революции 1905 - 1907 гг. М., 1955. С.22.
    17. См., напр.: Гавршов Б. Военная работа московских большевиков в годы первой русской революции. М., 1950. С.24.
    18. [Дан Ф.] Дорогая цена //Искра. 1904. 10 июля. № 69.
    19. ЦПА ИМЛ. Ф.17. Оп.1. Д.239. Л.1 об. - 2.
    20. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.1. 4.1. Т.З. Л.269.
    21. История российской социал-демократии. С.94.
    22. Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.8. С.170; Т.9. С.155, 152, 155, 156 - 158.
    23. Там же. Т.8. С.174; Т.9. С.135, 157.
    24. Плеханов Г.В. «Строгость необходима...» //Плеханов Г.В. Соч. М.—Л., 1926. Т.13. С.99 — 100. Мотив о неуместности таких «спекуляций» прозвучал и в письме Плеханова в адрес парижской конференции с отказом от участия в ней.
    25. Лент В.И. Поли. собр. соч. Т.9. С. 157.
    26. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. T.I. C.552, 567, 579.
    27. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.150. Л.Г. Л.Ш. Выписка из полученного агентурным путем письма с подписью «Владимир», Петербург, 6 октября 1904 г. к полковнику А В.Святловскому в Мукден.
    28. Там же. Д.150. Л.7, 8. Донесения в Департамент полиции начальников Могилевского ГЖУ от 7 марта 1904 г. № 23 и Витебского ГЖУ от 9 марта 1904 г. № 1144; там же. Д.150. Л.Г. Л.2, 23 - 23 об. Донесения в Департамент полиции помощника начальника Бессарабского ГЖУ от 7 февраля 1904 г. № 161 и начальника Петербургского охранного отделения подполковника Кременец-кого от 23 марта 1904 г. № 4906.
    29. А не Ленин, как предположил П.П.Топеха. — Топеха П.П. Из истории распространения ленинских идей в Японии //Вопросы истории КПСС. 1970. № 9. С.52.
    30. ЦПА ИМЛ. Ф.17. Оп.1. Д.158. Л.1 - 2.
    31. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. T.I. C.535.
    32. Топеха П.П. Указ. соч. С.52.
    33. См.: Волковичер И. Указ. соч. С.120.
    34. ЦПА ИМЛ. Ф.17. Оп.1. Д.246. Л.1.
    35. Комический эффект в этой части стихотворения построен на контрасте. Дело в том, что Бонч-Бруевич никогда не отличался независимостью нрава. Скажем, весной 1904 г., то есть непосредственно перед своим «грехопадением», демонстрируя полную покорность решениям меньшевистской редакции «Искры» и Совета партии («Совета Генерального»), заведующий экспедицией неоднократно и даже с некоторой назойливостью просил указаний относительно того, куда, когда и сколько изданной литературы посылать. О выполнении каждого, пусть самого незначительного поручения партийных лидеров он «совершенно немедленно» (выражение Бонч-Бруевича) докладывал им лично. — См.: АДП. Ф.1093. Оп.З. Д.344 (без нумерации листов). В.Д.Бонч-Бруевич — Г.В.Плеханову. 29 апреля 1904 г.; В.Д.Бонч-Бруевич — в редакцию ЦО. И и 12 марта 1904 г.
    36. ЦПА ИМЛ. Ф.17. Оп.1. Д.215. Л.7 - 8.
    37. Бонч-Бруевич В.Д. Женевские воспоминания (1904 — 1905) //Бонч-Бруевич В.Д. Избр. соч. Т.2. М., 1961. С.327 - 328.
    38. См.: Иосько М.И. Николай Судзиловский-Руссель. Жизнь, революционная деятельность и мировоззрение. Минск., 1976. С.192; Мартов В.А. Россия и Япония перед первой мировой войной (1905 — 1914 гг.). Очерки истории отношений. М., 1974. С.93; Клейн Б.С. Доктор Руссель. Историческая хроника //Неман, 1969. № 1. С.93 - 94 и др.
    39. См.: ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Т.2. Л.352 -355. ЛА.Ратаев — П.И.Рачковскому. 8 авг./27июля 1905 г. № 162; International Institute of Social History (Amsterdam) (IISH). PSR fund. Box 2. № 144 (без нумерации листов). Письмо Н.Русселя неустановленному члену ПСР от 19 февраля 1907 г.
    40. См.: Купчинский Ф.П. В японской неволе. Очерки из жизни русских пленных в Японии в г.Мацуяма на острове Сикоку. Спб., 1906. С.35; Толстопятое А.В. В плену у японцев. Спб., 1908. С.21 и др.
    41. Ольминский М.С. Примиренский ЦК и токийское правительство //«Вперед» и «Пролетарий». Первые большевистские газеты 1905 г. М., 1924. С.32.
    42. См.: Волковичер И. Указ. соч. С. 122.

    43. Бонч-Бруевич В.Д. Указ. соч. С.329.
    44. Запись беседы моей [Г.А.Алексинского] с Плехановым в Женеве, 1915 г. //International Review of Social History. 1981, vol. 26, № 3, p.347.
    45. Rr., p.41.
    46. См.: ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.1. 4.1. Т.З. Л.270 об. - 271 об.
    47. См.: АДП. Ф.1093. Оп.З. Д.273 (без нумерации листов).
    48. Шацилло К.Ф. Русский либерализм. С.235 — 259.
    49. Rr., р.41.
    50. Ibid, р.42.
    51. Тыркова-Вилъямс А. На путях к свободе. 2-е изд. Лондон, 1990. С.193 - 195.
    52. Гарей ПА. Воспоминания социал-демократа. Нью-Йорк, 1946. С.409 - 410.
    53. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.102. Л.5 об., 7.
    54. Там же. Д.1. 4.5. Л.А. Л.6 - 7, 8; 8 об. - 9, 9 об.
    55. Там же. Л.7 - 7 об.
    56. Там же. Д.24. Л.4 — 4 об. И.Ф.Мануйлов — директору Департамента полиции. 3.0 ноября/13 декабря 1904 г. № 291.
    57. Речь идет о 2-й Тихоокеанской эскадре З.П.Рожественского.
    58. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.102. Л.10 - 10 об.
    59. Там же. Л. 11 об.
    60. Там же. Л.11 об. - 12.
    61. Там же. Л.12 об, 14 об.
    62. Там же. Л.11.
    63. Там же. 1909. Оп.239. Д.202. Л.20 об. - 21 об.
    64. Там же. 1904. Оп.232. Д.2258. Л.64 - 64 об.
    65. Там же. Д.1. 4.1. Т.2. Л.153 об.
    66. Там же. 1904. Д.28. Л.50.
    67. Там же. Л.1. И.Ф.Манасевич-Мануйлов — директору Департамента полиции. 29 нояб. 1904 г. № 264.
    68. Там же. Л.12 — 29; Изнанка революции. С.6 — 8.
    69 ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.204 об.; там же. 1904. Д.1. 4.5. Л.А. Л.25.
    70. Valtionarkisto. Antti Hackzell Collection. 3. № 29.
    71. Меньщикое Л. Русские охранники в Финляндии // Минувшее. Вып. 1-й. Русский политический сыск за границей. 4.1. Париж, 1914. С.231.
    72. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.204 об. - 206 об.; 39.
    73. Rr., р.44.
    74. По сведениям Заграничной агентуры, Гапон прибыл в Женеву 12 февраля 1905 г. (ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.1. 4.1. Л.60 об.), а упомянутая встреча Акаси с Циллиакусом и 4айковским состоялась между 22 января («кровавым воскресеньем») и 17 февраля (убийством великого князя Сергея Александровича). К тому же по приезде за границу Гапон далеко не сразу «попал к эсерам», как это утверждает в своих воспоминаниях Н.К.Крупская (Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине //Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. В 5-ти тт. Т.1. М., 1984. С.278). В первые дни своего пребывания в Женеве он жил на квартире П.Б.Аксельрода, по словам Ратаева, «почему-то» числился «за социал-демократами» (ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Л.60 об.) и лишь затем переехал к эсеру Л.Э.Шишко. Не обошли вниманием Гапона и деятели российского политического розыска. Ратаев, сообщавший директору Департамента полиции о данном им поручении агентуре «попытаться сблизиться» с Гапоном, вскоре с удовлетворением отметил, что Гапон находится «в сфере» ее «влияния и связей». — ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Л.72 об., 107. Л.АРатаев — директору Департамента полиции. 7/20 февр. 1905. № 29; 23 февр./8 марта 1905. №40.
    75. Революционная Россия. 1905. № 59. С. 1,2.
    76. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Л.36 об. Л.А.Ра-таев — директору Департамента полиции. 27 янв./9 февр. 1905 г. № 24.
    77. См.: Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. Т.2. С.22.
    78. Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.9. С.279, 279 - 280. В этой связи следует отметить и кардинальное отличие оценок партии эсеров, прозвучавших на II и III съездах РСДРП. Если в резолюции 1903 г. эсеры характеризовались как «буржуазно-демократическая фракция», чья деятельность наносит вред даже «для общедемократической борьбы против абсолютизма» (Второй съезд РСДРП. Июль — август 1903 г. Протоколы. М., 1959. С.431 ), то в 1905 г. речь уже шла о них как о «крайнем левом крыле мелкобуржуазной демократии» (цит. по: Ленин В.И. Поли, собр. соч. Т.10. С.184), с которым возможны «практические соглашения» (Третий съезд РСДРП. Апрель — май 1905 г. Протоколы. М., 1959. С.456).
    79. Луначарский А.В. Воспоминания о Владимире Ильиче Ленине. М., 1984. T.I. C.278.
    80. Ленин В.И. Боевое соглашение для восстания и образование Боевого комитета //Ленинский сборник. М,—Л., 1929. T.V. C.93 — 94.
    81. Третий съезд РСДРП. Апрель — май 1905 г. Протоколы. М., 1959. С.379.
    Для сравнения приведем еще один относящийся к этому же времени отзыв о Гапоне. Его автором явился безымянный член Заграничного комитета Бунда, с которым Гапон встречался в Женеве 17 марта 1905 г.: «4еловек он очень неинтеллигентный, невежественный, совершенно не разбирающийся в вопросах партийной жизни. Говорит с сильным малорусским акцентом и плохо излагает свои мысли, испытывает большое затруднение при столкновении с иностранными словами (напр.: «Амстердам» произносит так: «Амстедерам»...). Оторвавшись от массы и попав в непривычную для него специфически интеллигентскую среду, он встал на путь несомненного авантюризма. По всем своим ухваткам, наклонностям и складу ума это социалист-революционер, хотя он называет себя соц.-дем. и уверяет, что был таким еще во время образования «Общества фабрично-заводских рабочих». Ни о чем другом, кроме бомб, оружейных складов и т.п., теперь не думает. Есть в его фигуре что-то такое, что не внушает к себе доверия, хотя глаза у него симпатичные, хорошие... Человек он, несомненно, наблюдательный, умеет узнавать людей и знает психологию массы. Кроме того, он хитер, себе на уме и прошел школу дипломатического искусства (правда, довольно элементарного, поскольку оно нужно было ему в борьбе с полицией)». — К биографии Талона. (Из Женевского архива Бунда.) — Минувшие годы. 1908. Июль. С.39 — 40.
    82. Петров Н.П. Записки о Талоне //Всемирный вестник. 1907. № 2. С.17.
    83. Донесения Евно Азефа. (Переписка Азефа с Ратаевым в 1903 — 1905 гг.) //Былое. 1917. № 1(23). С.223.
    84. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Л.115 об. - 116.
    85. Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.9. С.280.
    86. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Л.105 об. - 106. По данным А.Куяла, через несколько дней, 19 марта, Циллиакус почти дословно повторил сказанное Азефу в одном из Ъвоих частных писем. — Rr., р.149 — 150 (A.Kujala).
    87. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Л.106 об.
    88. Valtionarkisto. Архив Финляндского жандармского управления. 3. № 16. Циркуляры от 12 февраля, 1 и 7 марта 1905 г.
    89. Такие приглашения получили эсеры, РСДРП-большевики («Вперед») и меньшевики («Искра»), ППС, СДКПиЛ, ППС-«Пролетариат», Латышская СДРП, Бунд, Армянская с.-д. рабочая организация, «Дрошак», Белорусская громада, Латышский с.-д. союз, Финляндская партия активного сопротивления, Финляндская рабочая партия, Грузинская партия социалистов-федералистов-революционеров, Украинская революционная партия, Литовская с.-д. партия и Украинская социалистическая партия. — См.: Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.10. С.180 — 181.
    90. Там же. С. 181.
    91. IISH. PSR fund. Box 1. № 18 (без нумерации листов). Протокол собрания Заграничного комитета (ЗК) ПСР. 7 апреля 1905 г.
    92. Третий съезд РСДРП. С.379.
    93. АДП. Ф.1093. Оп.З. Д. 1022 (без нумерации листов).
    94. IISH. PSR fund. № 758/11/b (без нумерации листов).
    95. Ibid.
    96. Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.10. С.181.
    97. Владимир Ильич Ленин. Биографическая хроника. М., 1970. Т.1. 1870 - 1905. С.45.
    98. Третий съезд РСДРП. С.385. Выступление делегата от Саратовского комитета РСДРП Г.И.Крамольникова («Мосальского»),
    99. Азеф доносил Ратаеву, что конференция проходила с 3 по 10-е число. — Донесения Евно Азефа. С.225.
    100. ПСР, ППС, Дашнакцутюн, Финляндской партией активного сопротивления, Грузинской партией социалистов-федералистов-революционеров, Латышским с.-д. союзом и Белорусской громадой. По сведениям Акаси, авторами этой декларации были Е.К.Брешко-Брешковская («great В.»), ГА.Гапон («father G») и «agent F», вероятно Виктор Фурухельм, делегат от Финляндской партии активного сопротивления. — Rr., p.66.
    101. Революционная Россия. 1905. 25 апр. № 65. С.1 — 3.
    102. Rr., р.45.
    103. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.49 об.
    104. Там же.
    105. Rr., р.46.
    106. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Д.1. 4.1. Л.182 об.
    107. Rr., p.66.
    Сходные данные сообщил Ямагата в телеграмме от 20 апреля и Ут-суномия. Со ссылкой на своего информатора-«поляка» он утверждал, что участники конференции договорились организовать «военное восстание», которое должно начаться в июне этого года в Петербурге. — Ibid, р.65.
    108. Ibid, p.66, 62.
    109. /Sit О. Collaboration between Japanese Intelligence and the Finnish Underground during the Russo-Japanese War //Asian Profile. Hong Kong, 1976, vol.4, N 3, p.206.
    110. По мнению Ч.Инаба, эта просьба была инспирирована Акаси, натолкнувшегося на временное нежелание военного руководства Японии делать подобные выплаты. — Rr., p.76 (Ch. Inaba).
    111. Ibid, p.59, 63, 64.
    112. Ibid, p.69, 82, 161 (Ch. Inaba, A.Kujala).

    Глава III

     

    1. 1905. Материалы и документы. М., 1927. С.225. (Воспоминания К.Циллиакуса); Первая боевая организация большевиков. С.265 - 266.
    2. 1905. Материалы и документы. С.226 — 227.
    3. IISH. PSR fund. Box № 1. № 18 (без нумерации листов). Протокол заседания ЗК ПСР от 6 августа 1905 г.
    4. Петров Н.П. Записки о Талоне //Всемирный вестник. 1907. № 2.
    С.22; ЦПА ИМЛ. Ф.72. Оп.З. Д.422. Л.5. - Смирнов В.М. «Джон Графтон». Тройственный союз между «активистами», эсерами и японцами. (По финляндским источникам). Неопубл. рукопись.
    5. Крупская Н.К. Воспоминания о В.ИЛенине. T.I. C.281.
    6. Павлов И. Из воспоминаний о «Рабочем союзе» и священнике Талоне //Минувшие годы. 1908. № 4. С.100 — 101. 1.

    7. А.С. Из заграничных встреч //Русское богатство. 1909. 1. С. 190.
    8. Цит. по: 1905. Материалы и документы. С.226 — 227.
    9. Там же. С.237; Крупская Н.К. Воспоминания о В.И. Ленине. Т.1. С.281.
    10. Valtionarkisto. USA tk 19, XXI, folder 1, p.2, 5. М.Р.Гоц Н.В.Чайковскому. 12 августа 1905 г.
    11. Там же.
    12. ЦГАОР СССР. Ф.102. Оп.2. Д.34. Л.92 об.
    13. Там же. Л. 112 об.
    14. Там же. Л. 103 об. - 104, 115.
    15. Там же. Л.118 — 121 об. Письмо Ратаеву от 17 июня 1905 г.

    16. См.: Николаевский Б. История одного предателя. Террористы и политическая полиция. М., 1991. С.129 — 130. Предположение С.М.Познер о планах Ратаева устроить совместно с Азефом «грандиозную провокацию» с доставкой оружия в Россию (см.: Первая боевая организация большевиков. С.275), таким образом, не находит подтверждения в источниках. Недостоверной представляется и версия Циллиакуса, который в своих воспоминаниях провал экспедиции «Джона Графтона» пытался объяснить исключительно предательством Азефа (см.: там же. С.267 - 268).
    17. См.: Первая боевая организация большевиков. С.267.
    18. ЦПА ИМЛ. Ф.72. Оп.З. Д.422. Л.9.
    19. Как уже указывалось, в мемуарах Циллиакуса, изданных в 1912 г., была изложена прямо противоположная точка зрения на этот счет.
    20. ЦПА ИМЛ. Ф.72. Оп.З. Д.422. Л. 10.
    21. Akashi M. Rakka ryusui. Colonel Akashi's Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O.Falt and A.Kujala. Helsinki. 1988. P.161 (A.Kujala) [Далее — «Rr.»]; ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.48 об. - 49; 61.
    22. Rr., p.46.
    23. Изнанка революции. СЮ; ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.61.
    24. Там же. Л.48 об. - 49.
    25. Там же. Л.50; Rr., р.46.
    26. Ibid.
    27. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.69 об.
    28. Позднее записка Циллиакуса целиком была воспроизведена в брошюре «Изнанка революции» //Изнанка революции. СЮ — 11.
    29. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.69 об. - 70.
    30. Там же. Л.80 - 82 об.
    31. Там же. Л.98 - 106.
    32. Там же. Л.169 об.; 175 - 175 об.; 76, 232.
    33. Rr., р.47 - 49.
    34. ЦПА ИМЛ. Ф.72. Оп.З. Д.422. Л. 13 - 14; ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Оп.233. Д.450. Т.2. Л.А. Л.54. Заведующему политической частью Департамента полиции П.И.Рачковскому от начальника ФЖУ Ю.Э.Фрейберга (26/13 октября 1905 г.).
    35. Rr., р.46 - 47.
    36. Ibid.
    37. Futrell M. Northern Underground. Episodes of Russian Revolutionary Transport and Communications through Scandinavia and Finland. 1863 - 1917. Lnd., 1963. P.69; Rr., p.49.
    38. Futrell M. Op. tit., p.67.
    39. Ibid, p.70; Rr., p.49. Участвуя во всех этих подготовительных мероприятиях по отправке оружия в Россию, Акаси действовал совсем не на пустом месте. По данным А.М.Гартинга, тогда — агента Департамента полиции в Германии, зимой 1904/05 г. японцы имели в Западной Европе сеть доверенных лиц, занимавшихся организацией контрабандной отправки в Японию машин, оборудования, медикаментов и продовольствия. Масштабы этой контрабанды были столь внушительны, что в Петербурге подумывали о начале «полицейского» крейсирования русских военных кораблей где-то «вне европейских вод». - ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.24. Л.55 — 56. А.М.Гартинг — директору Департамента полиции. 26 января 1905 г. № 8.
    40. Rr., p.49.
    41. Futrell M. Op. cit., р.71; ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Оп.233. Д.450. Т.2. Л.А. Л.28 — 28 об. Копия донесения вице-консула в Гернсее Х.В.Стикланда в МИД. Передано П.И.Рачковскому 7 сентября 1905 г. № 121.
    42. Futrell M. Op. cit., р.70, 72. Rr., p.49, 50.
    43. Крупская Н.К. Воспоминания о Ленине. С.281.
    44. Дашков Ю. Ф. У истоков добрососедства. Из истории российско-финляндских революционных связей. М., 1980. С. 14 — 15.
    45. Переписка В.ИЛенина и руководимых им учреждений РСДРП с партийными организациями. 1905 — 1907 гг. М., 1982. Т.2. Кн.2. С.224 - 225.
    46. Цит. по: Первая боевая организация большевиков. С.55.
    47. Valtionarkisto. Adolf Tdrngren Collection. Буренин — А.Тёрнгрену. 9 июля 1905 г.; Переписка В.И.Ленина и руководимых им учреждений РСДРП. Т.2. Кн.2. С. 128.
    48. Буренин утверждал, будто собеседники известили его о том, что «пароход нагружен и должен идти к берегам Финляндии, но принять его там некому» (цит. по: Первая боевая организация большевиков. С.55). На самом деле загрузка «Джона Графтона» еще даже не была начата, а провал организации его встречи в России выяснился лишь в августе. Не думаем, однако, чтобы эта ложь мемуариста была преднамеренной. Передвигая эти события на более ранний срок, он хотел подчеркнуть своевременность и значимость своих усилий по организации приемки оружия, на деле запоздалых и совершенно бесплодных.
    49. Переписка В.И.Ленина и руководимых им учреждений РСДРП. Т.2. Кн.2. С.128.
    50. Об этой поездке Буренин известил Тёрнгрена телеграммой от 22 июля. — См.: Дашков Ю. Ф. У истоков добрососедства. С.59.
    51. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. Оп.2. Д.34. Л.109. Азеф - Ратаеву. 22 марта 1905 г.
    52. Партия в революции 1905 г. М., 1934. С.324.
    53. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Оп.233. Д.80. 4.27. Л.116.
    Это анонимное письмо, адресованное «Гартману» в Женеву и написанное «химическими чернилами», было перлюстрировано Департаментом полиции. Его авторство установлено нами.
    54. Партия в революции 1905 г. С.325. Н.Е.Буренин — В.И. Ленину. 7(20) августа /1905 г./. Под «программой», вероятно, следует понимать манифест о создании собственной партии, над которым в это время работал Гапон при ближайшем участии Ленина и кого-то еще из ЦК РСДРП (об этом Буренин упоминает в цитированном письме Ленину). Свои предложения по содержанию этого манифеста в обмен на некоторые услуги нарождавшейся партии летом 1905 г. Талону высказывали и эсеры (см.: IISH. PSR fund. Box l. № 18 (без нумерации листов). Протокол заседания ЗК ПСР от 6 августа 1905 г.). Таким образом, соперничество революционных партий за влияние на Талона и i;ro «Рабочий союз», начавшееся еще в феврале 1905 г., продолжалось и в августе. Очевидно, что у Талона были свои интересы в этой игре.
    55. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Оп.233. Д.80. 4.27. Л. 116.
    56. Ленинский сборник. 1929. T.V. C.538 — 539.
    57. Там же.
    58. Kujala A. The Russian Revolutionary Movement. P.270.
    59. Переписка В.И.Ленина и руководимых им учреждений... С.120.
    60. Первая боевая организация большевиков. С.82 — 83.
    61. Там же. С.175, 283.
    62. Эту несогласованность Н.Е.Буренин в своих воспоминаниях объяснил кознями «активистов» (Первая боевая организация большевиков. С.277). По версии же В.А.Поссе, сопровождавшего Гапона в этой поездке, в Финляндии ему удалось переговорить с неким членом ПК РСДРП, разговором с которым Талон остался очень недовешен. «Подвели меня, негодяи», — заявил он. //Поссе ВА Воспоминания (1905 — 1907 гг.). Пг., 1923. С.32. Как бы там ни было, с тех пор и до конца своих дней Гапон сохранил крайне неприязненное отношение к социал-демократам и всячески избегал контактов с ними. См.: Грибоеский В.М. Загадочные документы Талона. (Из личных воспоминаний) //Исторический вестник. 1912. Март. С.955.
    63. Rr., p.50; Futrell M. Op. cit., р.72 - 73.
    64. Futrell M. Op. cit., р.73.
    65. Ibid, р.75; 76 - 78. Rr., p. 50 - 51.
    66. Согласно суммарным данным генерала Фрейберга, к концу октября 1905 г. с обломков «Джона Графтона» и из тайников на побережье Финляндии и островах было извлечено 9670 винтовок «Веттерлей», около 4 тыс. штыков к ним, 720 револьверов «Веб-лей», около 400 тыс. винтовочных и около 122 тыс. револьверных патронов, около 192 пудов (порядка 3-х тонн) взрывчатого желатина, 2 тыс. детонаторов и 13 футов бикфордова шнура. — ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Оп.233. Д.9. 4.10. Т.2. Л.119 -119 об. Начальник ФЖУ генерал Фрейберг — командиру Отдельного корпуса жандармов. 21 октября 1905 г., №2526.
    67. Первая боевая организация большевиков. С.56, 78.
    68. Futrell M. Northern Underground, p.79.
    69. Изнанка революции. С. 19.
    70. Futrell M. Op. cit., р.79.
    71. Valtionarkisto. USA tk 14. 201, V-a.
    72. Там же. 200, XXTV h, f. I. Заведующий Заграничной агентурой — П.И.Рачковскому. 30/17 ноября 1905 г. № 101.
    73. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1909. Оп.239. Д.41. Ч.З. Л.10 об. Подполковник Балабин — в Департамент полиции. 2 января 1907 г. № 274.
    74. Сухова Е.К. Пограничная стража и контрабанда в России начала XX в. //Вогаросы истории. 1991. № 7/8. С.237.

    Глава IV.

     

    1. Akashi M. Rakka ryusui. Colonel Akashi's Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O.FSlt and AKujala. Helsinki, 1988. P.48,53 [Далее — «Rr.»].
    2. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1904. Д.28. Л.69 об.; Изнанка революции. СЮ — 11.
    3. Участие Деканозова в закупках оружия для Закавказья прямо подтверждается и одним из мемуаристов. — См.: Затерянный А.Г. Мятеж на. Западном Кавказе. (Картинки кавказской революции) //Исторический вестник. 1911. № 11. С.657.
    4. Rr., р.50.
    5. Ibid.
    6. Высший подъем революции 1905 — 1906 гг. Ноябрь — декабрь 1905 г. М., 1956. Ч.З. Кн.2. С.703.
    7. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Оп.233. II отд. Д.450. Т.2. Л.9. В.Н.Ламздорф — Д.Ф.Трепову. 22 сентября 1905 г.; там же. Л.10. Телеграмма посланника в Гааге Чарыкова в МИД. 2 сентября 1905 г.
    8. Там же. Л.94. В.НЛамздорф — Д.Ф.Трепову. 2 ноября 1905 г.
    9. Там же. Д.450. Т.4. Л.126. Копия с донесения Генерального консула в Лондоне от 9 февраля 1905 г. (на французском языке).
    10. Затерянный А.Г. Указ. соч. //Исторический вестник. 1911. № 11. С.665.
    11. Высший подъем революции 1905 — 1907 гг. М., 1956. Ч.Ш. Кн.2. С.786 - 787; ЦГАОР СССР. Ф.124. МЮ. 1906. Оп.44. Д.1259. All.
    12. Революция 1905 — 1907 гг. в Грузии. Сборник документов. Тбилиси. 1956. С.771 - 772; ЦГАОР СССР. Ф.12'4. МЮ. 1906. Оп.44. Д. 1974. Л. 141 об.
    13. ЦГАОР СССР. Ф.102. ДП 00. 1905. Оп.233. II отд. Д.450. Т.4. Л.126 об.; Революционное прошлое Тбилиси. Тбилиси, 1964. С.81; Революция 1905 — 1907 гг. в национальных районах России. М., 1955. С.511.
    14. См.: Каландадзе В., Мхеидзе В. Очерки революционного движения в Гурии. Спб., 1906. С.83.
    15. ЦГАОР СССР. Ф.124. МЮ. 1906. Оп.44. Д.1259'. Л.10 об. - 11 об.; Там же. 1974. Л. 141 об.
    16. Там же. Д.1259. Л.11.
    17. См.: Каландадзе В., Мхеидзе В. Указ. соч. С.83; Кириллов B.C., Свердлов A.JI. Григорий Константинович Орджоникидзе (Серго). М., 1986. С.22 и др.
    18. ЦГАОР СССР. Ф.124. МЮ. 1906. Оп.44. Д.1974. Л.66.

    Заключение

     

    1. Akashi M. Rakka ryusui. Colonel Akashi's Report on His Secret Cooperation with the Russian Revolutionary Parties during the Russo-Japanese War. Selected Chapters translated by Inaba Ch. and edited by O.Falt and A-Kujala. Helsinki. 1988. P.83 (Ch. Inaba) [Далее -«Rr.»].
    2. Цит. по: Иосько М.И. Николай Судзиловский-Руссель. Жизнь, революционная деятельность и мировоззрение. Минск, 1976. С.207.
    3. Rr., р.63. Посол в Австрии Н.Макино — Комуре. Март 1905 г. № 75.
    4. Rr., р.82.
    5. Ibid, р.4.
    6. Высший подъем революции 1905 — 1907 гг. Ч.З. Кн.2. С.702.
    7. Rr., p.83 (Ch. Inaba).

    Приложение

    Доклад И.Ф. Манасевича-Мануйлова П.И. Рачковскому

    Русская разведка и контрразведка в войне 1904-1905 гг. // Документы Составитель И.В.Деревянко
    Предисловие

    Раздел I. Работа служб разведки и контрразведки в 1904-1905 гг.
    Раздел II. Агент-двойник (дело Хосе Гидиса)
    Раздел III. Дневник японского разведчика
    Комментарии

  • Дневник солдата в Русско-японскую войну
    Шикуц Ф.И.

    фото
    Аннотация издательства: В предлагаемых записках автор, находящийся на службе в рядах действующей армии на Дальнем Востоке во время Русско-японской войны, делится впечатлениями и описывает ежедневные события, начиная со своего прибытия в Мукден в сентябре 1904 г. и до возвращения во Владивосток из японского плена в конце 1905 г. Книга издается с переводом на современную орфографию.

    От редактора

    Автор настоящего «Дневника» поступил на военную службу по набору 1892 года и был зачислен рядовым во 2-й драгунский С.-Петербургский полк. По прошествии трех лет службы в полку он был командирован на два года в С.-Петербург, в офицерскую кавалерийскую школу, на берейторские курсы. По окончании последних, автор был произведен в звание берейтора и, уволившись в запас, поступил по вольному найму на должность берейтора в 1-ю бригаду 36 пех. дивизии, где обучал правильной верховой езде конных ординарцев и желающих штаб — и обер-офицеров. В конце 1897 года автор вновь зачислился на действительную сверхсрочную службу в 51-й драгунский Черниговский полк и пробыл на ней до 1901 г. 1 июня 1904 г., во время мобилизации он призван был в ряды войск, назначенных на театр военных действий, и зачислен старшим конным ординарцем в 286 пех. Кирсановский полк, с каковым полком и был отправлен в манчжурский поход.

    За боевые отличия он был награжден всеми четырьмя степенями знака отличия Военного Ордена, а по возвращении из плена, во время представления государю императору в санитарном поезде, в Царском Селе, 20 февраля 1906 г., был произведен в корнеты, и в этом чине продолжает службу в одном из уланских полков.

    Издавая «Дневник» Ф. И. Шикуца, я, как издатель и редактор, считаю долгом заметить, что в выборе материала я ограничился только временем пребывания автора на войне и в плену и потому закончил печатание его на дне прибытия автора в Россию. В этих пределах «Дневник» напечатан [4] мною почти целиком, с весьма незначительными сокращениями, причем в редакционном отношении, я только старался сгладить некоторые встречавшиеся шероховатости стиля и, насколько возможно, весь текст оригинала оставлял без всяких изменений.

    Что касается оценки «Дневника» по существу, то я думаю, что, обладая высокими достоинствами правдивости и краткости в изложении, он будет прочитан интересующимися войной лицами с огромным интересом.

    В. Пржевалинский.

    С.-Петербург. 4 августа 1909 г.

    Часть I
    На полях Манчжурии

    22 сентября 1904 года, в 6 часов вечера, к вокзалу станции Мукден прибыл наш воинский поезд. Поезд остановился, и солдаты начали, было, выскакивать из него, но немедленно же получился приказ: не выходить из вагонов, так как нас переведут сейчас на запасный путь. Все выскочившие вновь заняли свои места, и поезд тронулся. Поманеврировав взад и вперед, он, наконец, остановился у платформы.

    Воспользовавшись свободной минутой, я, прежде всего, поспешил осмотреть стоявшие невдалеке санитарные поезда. Приблизившись к ним, я услышал стоны раненых. Тяжело было слушать эти жалобные, исполненные страданий и муки, стоны и вопли... Волей-неволей каждому из нас приходила в голову мысль, что, быть может, через несколько дней и нас так же повезут, израненных и изувеченных, и другие люди так же, как и мы сейчас, будут смотреть и жалеть нас и так же затем покорно пойдут на поле битвы, как и мы в настоящее время... С тяжелым душевным настроением вернулся я к своему вагону, а стоны раненых все время не выходили из моей головы...

    Но вот вскоре раздалась команда выгружаться. Быстро стали выносить и вытаскивать все из вагонов. Я приказал запрягать лошадей в коляску, денежный ящик в лазаретную линейку и в патронную двуколку, а также оседлать всех верховых лошадей. Когда все было сделано, я подошел к заведующему хозяйственной частью и доложил, что все готово; он, в свою очередь, доложил об этом командиру полка.

    Командир полка скомандовал 1-й роте: «Слушай, на караул! Под знамя!» Музыка заиграла, и, когда знамя заняло свое место, мы тронулись походным строем со станции Мукден прямо на поле брани.

    Стало очень темно, и пришлось зажечь фонари. Пехота пошла впереди, а мы — за ней следом.

    Я ехал с ординарцами во главе обоза. Вдруг, слышу, [6] сзади передовые номера кричат: «Стой! Стой!...». Я подъехал и вижу, что лазаретная линейка свернула с дороги влево и попала в глинистую вязкую грязь; лошади не в силах были сдвинуть ее с места, и только при помощи народа нам с большим трудом удалось вывезти ее на дорогу. Мы тронулись дальше. Продвинулись немного вперед, как вновь раздался крик: «Стой!» Оказалось, что у той же линейки в темноте зацепился за тумбу валик и обломился. Сейчас же заменили другим валиком, пристегнули постромки, и мы опять тронулись в путь. Но не успели мы проехать и нескольких сажен, как опять кричат: «Стой!» На этот раз оказалось, что на пути стоял солдат, который остановил нас и объяснил, что он поставлен тут для того, чтобы никого не пропускать по этой дороге, так как из-за ям, канав и невылазной грязи по ней нельзя ездить. Волей-неволей пришлось повернуть, и мы поехали вправо, по другой, указанной солдатом, дороге. Я выехал вперед, чтобы осмотреть дорогу. Вдруг вижу, навстречу мне бежит оседланная лошадь; я ее поймал, и оказалось, что это была лошадь нашего полкового казначея. Вскоре, прихрамывая, подошел и сам казначей, который объяснил, что в темноте он наехал на какую-то канаву, лошадь прыгнула, но неудачно, и он полетел в канаву, а лошадь убежала назад. Казначей вновь сел на свою лошадь, и мы повели за собой обоз и ординарцев дальше. Дорога и тут была невыносимая: приходилось в темноте срывать бугры и заваливать канавы, и неоднократно помогать лошадям вытаскивать из грязи застрявшие повозки. Наконец, с горем пополам, мы добрались до бивака. Обоз разбили в ветлах, лошадей привязали к коновязям, по порядку №№, справа и слева поставили дневальных, и я пошел к командиру полка доложить о благополучном прибытии; но оказалось, что командир полка еще не возвратился от генерала Куропаткина, и поэтому адъютант первого батальона приказал мне ехать навстречу командиру, чтобы указать ему дорогу и место нашего расположения.

    Я сел на коня и поехал. В темноте сбился с дороги и, вдобавок, попал в какую-то яму; конь повалился набок, а я, хотя и соскочил с него, но сильно выпачкался в глине. После [7] этого я повел уже коня в поводу, скоро вышел на дорогу, где встретил командира, и вместе с ним вернулся на бивак. Кухня приготовила ужин, мы поужинали, напились чаю и легли отдыхать. Ночью было очень холодно и сыро.

    23 сентября.
    — Утром поднялись чуть свет. Вскипятили чай, попили его с сухарями, напоили и накормили лошадей.

    Мне было приказано назначить ординарцев в командировки: одного — в штаб корпуса, двух — в штаб дивизии, двух — бригадному командиру и по одному — в каждый батальон нашего полка, так что при командире полка осталось со мной еще 5 человек и полковой штаб-горнист.

    Все это было мной скоро исполнено, и я, подседлав лошадей себе и командиру, подвел их к палатке. Было часов восемь утра. Командир полка вышел, поздоровался с солдатами, поздравил с первым походом и скомандовал полку: «Под знамя». Сняв фуражки, мы перекрестились и пошли под звуки походного марша на юго-запад.

    Пройдя несколько верст, сделали маленький привал; отдохнули немного и опять двинулись в путь. Перешли полотно железной дороги, повернули влево и через 4 версты пришли на бивак, где уже стоял Мценский полк, одной с нами дивизии.

    Солдаты поставили рядами палатки, а мы, конные ординарцы и обозные, разбили за полком коновязи, расседлали коней и поставили их в высоком гаоляне. Вскоре поспел обед; мы пообедали, напились чаю, а через 2 часа напоили лошадей и задали им корм; вместо овса, кормили ячменем, который был куплен еще дорогой до Мукдена, а за неимением сена, накосили чумизы и риса.

    После обеда я объезжал командирских лошадей, готовя их к завтрашнему дальнему походу. К вечеру из гаоляна построили себе шалаш, в котором и легли спать. Ночью опять было холодно, и все спали, не раздаваясь.

    24 сентября.
    — Утром, еще до рассвета, мы все уже были на ногах; напоили и накормили лошадей, затем для себя согрели чай, напились чаю и стали седлать лошадей. Я пошел к командиру полка, чтобы узнать, какую лошадь приготовить [8] для него, но он сказал, что лошадей седлать не надо, так как сегодня будет дневка. Я приказал расседлать лошадей и почистить снаряжение и оружие. Вскоре нам выдали сухари, крупу, сахар и пр., что нам полагалось, а для лошадей в последний раз дали овса, так как во всей Манчжурии его нигде не сеют, и добыть его уже негде было.

    После обеда мне приказали ехать к генералу Б., объездить новокупленную им в Сибири лошадь. Я поехал, объездил его лошадь, а, вернувшись, объездил еще по разу и командирских лошадей. Затем я позвал кузнеца подкрепить подковы некоторым лошадям, с чем и провозился до темной ночи. После ужина мы легли спать в своем шалаше, только на этот раз я лег уже, раздевшись, даже сапоги снял. Но лишь только я заснул, как меня разбудили и позвали к полковому адъютанту. Он сказал, что нужно назначить двух конных ординарцев в пешую охотничью команду, которая выступает в 3 часа ночи для осмотра впереди лежащей местности. Вернувшись, я назначил ординарцев и лег было опять спать, но через несколько минут меня вновь позвали передать полковнику маленький электрический фонарик; я передал и опять лег, поспал немного, как вдруг опять будят, чтобы выдать ординарцам, которые поедут с охотниками, продовольствие и фураж на двое суток. Я выдал и опять лег. Уснул я очень крепко и вдруг слышу, крича!, что поздно и надо вставать. Оказалось, что приехал заведующий охотничьей командой и сердился, что ординарцы проспали. Так и не дали как следует уснуть; устал ужасно...

    25 сентября.
    — Утром согрели чай, попили с сухарями и только что оделись, как послышался сигнал собираться и строиться в походную колонну; я стал седлать сперва лошадь полковника, а затем — свою. Подседлав свою лошадь, я хотел подъехать к лошади командира, но ее уже не оказалось на месте: пока я седлал свою лошадь и садился на нее, кто-то раньше меня увел ее к командиру; видя это, я поспешил туда, и, когда подъезжал к командиру полка, он уже садился на лошадь. Но лишь только он поднялся на стремя, как вдруг лошадь взвилась на дыбы, дала свечку и свалилась вместе с полковником на землю, причем придавила ему ногу. [9]

    Я сейчас же подбежал к нему и помог подняться. Поднявшись, командир выругал меня за то, что лошадь опрокинулась, но я туг не был виноват, так как конюх, пехотный солдат, подал лошадь без меня, причем так туго подтянул ей заднюю подпругу, что лошадь и дохнуть не могла, почему и упала.

    Полковник рассердился и не сел на свою лошадь, а сел на мою, а я — на его.

    Полк уже ушел, но мы его сейчас же нагнали. Командир полка послал меня к бригадному, спросить, кто охраняет обоз 2 разряда и через какое время обозу двигаться за боевыми частями. Я поскакал и передал, что мне было приказано. Генерал ответил, чтобы обоз держался в 6 верстах от своего полка, а охрана назначена от второй бригады. Получив ответ, я полевым галопом поскакал обратно; вдруг мой конь споткнулся, и я, полетев через голову, угодил прямо в лужу и весь выпачкался. Поймав коня и обтерев, насколько возможно было, грязь, я стал продолжать прерванный путь, а в голове моей проскользнула мысль: «Ну и не везет же мне: на первых же порах все попадаю в ямы; видно, не миновать мне и настоящей ямы, т. е. могилы». Подъехав к полку и доложив ответ генерала командиру полка, я присоединился к своим товарищам ординарцам, и поехал дальше с ними. Прошли мы верст 5, и перед нами открылось непроходимое болото: вода разлилась по оврагам и по дороге. Мы сделали привал. Солдаты натаскали гаоляновых снопов и загрузили ими воду, чтобы можно было проехать артиллерии и пройти пехоте. Все это было сделано быстро, и мы благополучно перебрались через эту грязную желтую лужу и пошли дальше.

    Проехали какую-то лужайку, а за ней — небольшую возвышенность с кустами и китайскими могилками. Начальство сошло с коней. В это время проезжала 10 артиллерийская бригада. Спускаясь с возвышенности, лошади побежали рысью; вдруг одна лошадь, на которой сидел ездовой солдат, упала; солдат успел соскочить в сторону, но на лошадь наскочило орудие и переломило ей обе задние ноги. Ее быстро заменили другой лошадью и поехали дальше. Дойдя до деревни [10] Пендиандза, остановились биваком на ночлег. К вечеру поднялся сильный ветер, пошел дождик, стало очень холодно; лошади не стоят спокойно, вертятся во все стороны. Пехотные солдаты поставили для себя палатки, но у нас их не было, и мы кое-как, с трудом, соорудили для себя шалаш и переночевали в нем.

    26 сентября.
    — Воскресенье. Утром встали, по обыкновению, очень рано, — чуть светало; напоили и накормили лошадей и позавтракали сами. Нам объявили, что будет дневка, и всем людям православного исповедания приказано было исповедоваться и причаститься. Я тоже пошел на исповедь, но меня вскоре позвали к полковнику. Он приказал мне подседлать лошадей, себе и мне, и его коня подать к палатке бригадного командира, что я немедленно же и исполнил.

    Но полковник поехал не верхом, а в коляске, а я повел его лошадь вслед за ним, в поводу. Мы направились к тому месту в поле, где собралось много высших начальников. Когда мы приблизились, все сели верхами на лошадей и поехали осматривать впереди лежащую местность, чтобы выбрать подходящие боевые позиции, на случай появления противника.

    Командир нашего полка был нездоров и, кроме того, у него болела нога от ушиба, полученного им 25 сентября, когда упала лошадь и придавила ему ногу; поэтому наш бригадный генерал предложил ему остаться на первой же выбранной позиции и ждать их возвращения. Мы остались и принялись рассматривать карту этой местности.

    Спустя немного, полковник и говорит мне:

    — Шикуц, как ты думаешь, не разбегутся наши солдаты при первой встрече с японцами?

    Я ответил, что русские войска никогда не уступят японским, а он мне отвечает на это:

    — Да ведь разбежался же полк 54 дивизии, когда ранили командира полка; так и побежали все назад.

    Тогда мне захотелось пошутить, и я сказал:

    У нас не разбегутся, ваше высокоблагородие, так как нас с вами не убьют: я такое «слово» от вражьих пуль знаю. [11]

    Полковник усмехнулся и проговорил:

    — Ну, дай Бог, если ты правду говоришь.

    Через несколько минут после этого разговора вернулись все начальники, и мы поехали к своим частям. Тем и кончился день нашей дневки.

    Вечером легли спать уже с охраной кругом: везде были поставлены сторожевые посты.

    27 сентября.
    — Утром поднялись по обыкновению рано, убрали палатки, подседлали лошадей и через несколько минут услышали команду: «Под знамя! На молитву! Шапки долой!» Все сняли шапки, помолились, и затем полк двинулся в боевом порядке: охотники и дозоры — впереди и по бокам, так как все предполагали, что сегодня же придется встретиться с нашим врагом.

    Мы дошли до деревни Шиулиндзя и, остановившись тут, услыхали первый сильный гул орудийных выстрелов.

    Скоро последовало распоряжение занять позиции и укрепить их. Мы быстро принялись за работу и нарыли окопов, редутов, а также и закрытий от вражеских снарядов для орудий.

    Китайцы в своих фанзах, все, как один человек, тотчас же затопили свои печи, и дым от них очень высоко стал подниматься над деревней. Это они делали для того, чтобы японцы издалека видели, что у этой деревни находятся русские войска. Таким образом, враг знал, где у нас расположены боевые военные силы и наверняка наводил свои орудия, если только было близко до цели. Но на этот раз, несмотря на сигналы, ничего не произошло: мы всю ночь простояли наготове, без сна, а если кто и прикорнул в окопе, то был залит водой, так как ночью пошел дождь, и все окопы наполнились водой.

    28 сентября.
    — Утром, часов в 9, получен был приказ выступить вперед, к дер. Сандиандза. Мы быстро собрались и двинулись в путь. Впереди слышалась канонада и, по-видимому, шел сильный бой. Пройдя несколько верст, нам навстречу стали попадаться кое-где идущие и едущие раненые; иногда встречные солдаты вели в поводу раненых артиллерийских и казачьих лошадей; мимо нас, отступая, [12] прошел какой-то полевой госпиталь. Словом, видны были следы жаркого боя.

    Дошли мы на место поздно, когда солнце было уже на закате. Лишь только мы остановились, как к нам подскакал офицер с просьбой о помощи генералу Г., говоря, что они уже два дня дерутся без отдыха и без пищи; наш командир обратился к бригадному за разрешением послать подкрепление, но тот без разрешения корпусного командира не мог сделать никакого распоряжения. В это время другой офицер был послан к 285 Мценскому полку. Командир того полка погорячился и сам послал один батальон на помощь, о чем и доложил генералу Б., но тот за это страшно рассердился: «Как, — говорит, — вы осмелились это сделать без моего приказания?! Пошлите вернуть ваш батальон назад!». Но вернуть было уже поздно, так как батальон успел вступить в бой и отлично выручил товарищей.

    Наш полк стал рыть окопы. За работу принялись усердно, несмотря на то, что сегодня не получали обеда; при выступлении, кухни не пошли за нами, так как предполагалось вступить в бой, и им велели доставить обед только вечером, когда будет достаточно темно; но в темноте они сбились с дороги и попали в другую часть, где не ели уже два дня; там, конечно, проголодавшиеся солдаты набросились на наши кухни, и к нам прибыли одни порожние котлы; но так как кухни накормили голодающих товарищей, хотя и другой части, то виновникам ошибки ни от начальства, ни от солдат нашего полка неприятностей не было. Одна только офицерская кухня прибыла к нам с пищей; но большинство офицеров было занято в разных местах, и только некоторые свободные, а также и командир полка поели из кухни, остальное же докончили мы. Ночью никто не прилег до самого рассвета, а мы, ординарцы, и лошадей всю ночь в руках продержали.

    29 сентября.
    — Утром все были готовы к бою и с большим напряжением ждали японцев. Командир полка собрал батальонных и ротных командиров и передал им распоряжение, что нам велено наступать на впереди стоящую деревню. Он объяснил всем, кому и как двигаться, какого [13] держаться направления, и стал показывать на карте соответственные места. В это время раздался оглушительный орудийный выстрел. Все вздрогнули, перекрестились и подумали, что вот, началось, быть может, роковое для каждого боевое дело. Но, оказалось, что это была ошибка: бомбардир, наводчик 10-й артиллерийской бригады, разряжая орудие, нечаянно произвел выстрел. К счастью, все обошлось благополучно, и только двух солдат воздухом с ног сшибло.

    Командир полка приказал начать наступление. Было часов 9 утра. Охотники и дозоры вышли вперед, четвертый батальон рассыпался в цепь, а остальные пошли колоннами позади. Только что успели мы подойти под деревню и стали окапываться, как по передовым частям открылась ружейная и пулеметная пальба японцев, и в это же время, как на грех, на горизонте появились и наши кухни, и патронные двуколки. Некоторые из нас подумали: «Ну, слава Богу, кухни едут! Поедим как-нибудь!». Но не успели мы и глазом мигнуть, как японцы их тоже заметили и открыли по ним убийственный артиллерийский огонь. Ужас, что было тогда! Рев, стон, свист, гул, земля столбами пыли кверху поднималась. Все снаряды летели над нашими головами, как из наших 16-ти орудий, так и из японских, потому что японцы, приняв наши кухни и патронные двуколки за нашу артиллерию, направили на них огонь. Вскоре, однако, кухни скрылись, кто куда, и благополучно вернулись обратно. Тогда противник начал брать цель ближе и ближе и почти моментально перенес огонь к нашим окопам. Полковник сошел с лошади и отдал ее мне, а сам сел в окоп. В это время около него, не далее как шагах в десяти, разорвался снаряд, лошади вырвались и разбежались, а я от сотрясения воздуха упал на землю. Когда я вскочил на ноги, то увидел, что полковник поднялся из окопа и смотрит на меня: в это время, как нарочно, возле него ударился в землю и взорвался другой снаряд. Полковник упал в окоп, у меня зашумело в ушах, но я скоро овладел собой и бросился к окопу; смотрю, полковник сидит на земле и только изумленными глазами смотрит на меня:

    — Ты, — говорит, — жив?

    — Жив, — отвечаю я. [14]

    — Да как же это? У твоих ног снаряд разорвался!

    А я ему в ответ:

    — Да ведь и у ваших ног тоже разорвался снаряд!

    После этого враг перенес огонь на нашу батарею. Воспользовавшись затишьем, наши войска стали наступать на деревню и завязали с неприятелем горячую перестрелку.

    Когда войска наши вошли в деревню, то японцы опять перенесли весь свой огонь на нас. Ужас, что было тогда! Полковник послал меня передать приказание 14 роте зайти влево за деревню, и я попал в адский огонь. Удивительно, как меня не убило и не ранило тогда!..

    В деревне поймали одного хунхуза, который флагами показывал японцам, где находились наши солдаты, и они наверняка разбивали наших. После уничтожения хунхуза враг не стал так метко стрелять по нас.

    Стало темно, а за темнотой в скором времени прекратился и сам бой. Я вернулся к полковнику и доложил обо всем, что видел.

    Вскоре, после прекращения боя, полил дождь. Раздались оглушительные раскаты грома, молния прорезывала темный покров ночи, и после ослепительных вспышек ее темнота казалась такой непроглядной, что в двух шагах ничего не было видно.

    Часов в 11 было приказано всем командирам полков явиться к бригадному генералу Б. Наш командир и я поехали к тому месту, где должен был находиться бригадный генерал.

    Дождь не унимался, гром и молния и оглушали, и ослепляли нас, и в этой непроглядной тьме командиру почему-то показалось, что мы едем не туда, куда нужно. «Да знаешь ли ты дорогу?» — спрашивает он меня; я отвечаю, что знаю. Едем дальше. Вдруг он останавливается и начинает меня ругать: «А еще разведчик 1-го разряда, и значок носишь на груди, а сам ничего не понимаешь». Я ответил, что мы едем верно, но он закричал: «Врешь, дурак! Молчи, если не знаешь!.. Болван». Я замолчал. Командир повернул коня и поехал влево; я, конечно, за ним. Ехали-ехали и доехали до деревни, в которой дрались. [15]

    При блеске молнии мы увидели разбросанные по земле вещи, винтовки и трупы наших товарищей. Тогда полковник и говорит: «Да, Шикуц, ты прав, не ты, а я сбился с дороги». На обратном пути мы наехали на наши первые окопы и уже отсюда еле добрались по невылазной грязи до генерала Б. Здесь все уже были в сборе и ожидали приезда нашего командира.

    Генерал получил приказ, чтобы ночью, незаметно от японцев, отступить, и стал показывать на плане, где и как кому двигаться; чтобы лучше рассмотреть карту, зажгли фонарики; кроме того, некоторые солдатики закурили китайские трубки; я тоже забрался в канаву и закурил папироску из китайской махорки. В это время неприятель заметил свет от фонарей или от неосторожно зажженной спички (ночью свет папироски и то виден далеко), да как запустит по нас орудийный залп! Хорошо еще, что случился перелет, и снаряды упали в озеро, но и без этого залп произвел у нас полнейший переполох. Лошади повырватись из рук, а стоявшие солдаты и начальствующие лица попадали кто куда: иные в канавы, иные попали прямо в озеро, так как было темно, и ничего не было видно.

    Японцы выпустили по нас три залпа, не причинив нам, однако, большого вреда, так как поранили только двух наших ординарцев и убили одну лошадь.

    По прекращении пальбы мы сейчас же разъехались по своим частям и начали отступать. Шли всю ночь, а дождик не переставал и без милосердия лил, как из ведра.

    В начале сегодняшнего боя произошел у нас и комический эпизод. Когда охотники пошли вперед, то прапорщик запаса, бывший помощником пешей охотничьей команды, шел очень бодро и неоднократно говорил: «Мы их разобьем вдребезги! Эй, вестовой! Давай-ка сюда мою бутылочку, я хвачу для смелости». Так повторялось несколько раз и с обязательным прикладыванием к бутылочке «для смелости». Но когда японцы открыли сильный артиллерийский огонь, то прапорщик, закричав: «Да ведь это не война, а смертоубийство!» — моментально сорвал с себя погоны, шашку, фуражку и, бросив все на землю, убежал за бугорок. Все думали, [16] что он помешался.

    30 сентября.
    — Утром мы дошли до деревни Шиулин-зы. Здесь нас встретил командир корпуса, поздравил с боевым крещением и поблагодарил за первую отличную боевую службу. Мы остановились за деревней. Там уже были построены походные госпитали, и было в них много раненых и умерших от тяжелых ран; им же мы сдали и наших раненых. После сдачи мы пошли дальше, и нам объявили, что мы будем теперь в резерве. Когда мы дошли до деревни Пендсанд-зы, остановились и расседлали лошадей, я немедленно же сварил два котелка чая: один себе, а другой — полковнику и адъютанту; вскоре же подоспели и кухни с обедом. Подали сигнал к обеду, и наши солдатики бросились с бивака к кухням; я тоже побежал туда, но не успел набрать в котелок борща, как ко мне подбежал полковой горнист и говорит: «Беги скорее к командиру полка». Я сейчас же передал свой котелок артельщику, чтобы он оставил мне борща, и побежал к командиру полка. Не успел я добежать до него, как раздался сигнал тревоги. Солдаты начали ругаться, так как 3 дня уже не ели ничего горячего, да и теперь, как говорится, из-под носа обед увертывался; но на их ругань никто не обращал внимания: и здесь и там раздавалась команда: «Стройся в колонну!».

    Солдаты спешно бегут, кто порцию в зубах держит, кто котелок с борщом торопливо несет, кто уже сел на землю и спешит на скорую руку поесть, но, на его горе, борщ очень горяч, и есть его быстро невозможно.

    Я скоро подал коня полковнику, и мы поехали вперед, а за нами двинулся и полк.

    Пошли немного вправо от той дороги, по которой сюда шли. Долго мы двигались в боевом порядке, и стало уже темно, когда, наконец, остановились и сделали привал. Через несколько времени подвезли кухни, и тут уж мы успели поужинать. Моего котелка я уже не нашел и поел с товарищами. Но только что мы поужинали, как подъехал казак с распоряжением, чтобы мы повернули влево к какой-то деревне и дожидались там нового распоряжения.

    Мы поднялись и пошли в указанном направлении, но в [17] темноте пробродили всю ночь и не нашли искомой деревни; перед рассветом остановились привалом, так как все сильно устали. Каждый ткнулся в землю, кто как мог, не выпуская из рук винтовок, а мы еще и лошадей в руках держали. Было очень плохо, сыро и холодно, и мы еле дождались белого дня. Когда же рассвело, то оказалось, что мы всю ночь кружились около той самой деревни, которую искали, и остановились недалеко от нее.

    1 октября.
    — Утром мы выступили в боевом порядке, так как получено было приказание двигаться в сторону неприятеля, на деревню Куслимту. Пройдя в этом направлении верст семь, мы заметили впереди себя какие-то мелкие беспорядочные колонны. Когда мы рассмотрели их, то оказалось, что это идут гурьбами китайцы, китаянки и их дети, тащат свое имущество и гонят скот: ослов, мулов, свиней и пр. Маленьких детей китайцы несли на коромыслах, в корзинах, побольше — сами шли, шли также пешком и китаянки. Но жалко было смотреть на этих несчастных женщин, так как ноги их с детства уродуются, и они носят такие маленькие башмаки, которые вряд ли полезли бы на ногу пятилетнего европейского ребенка; они шли с палками, чтобы ветер не сшиб их с ног, так как ноги их, по слабости своей, не выдержали бы даже небольшого ветра. Я ехал с полковником рядом и сказал ему, указывая на китайцев:

    — Верная примета, что сегодня будет бой в том месте, откуда бегут, спасая свою жизнь и имущество, эти китайцы.

    — Да, — проговорил полковник, — несчастные, бедные люди! Все-то их обижают!...

    И только лишь проговорил он эти слова, как начали раздаваться раскаты орудийных выстрелов. Наша бригада, двигаясь сперва на дер. Куалимпу, потом повернула на дер. Шиулиндзу, затем опять на Куалимпу, и стали мы подходить уже к деревне, как пошел сильный дождь и моментально превратил землю в невылазную грязь. В это время к нам подъехал офицер из 6 корпуса и передал приказание корпусного командира, чтобы поспешить на помощь Юхновскому и Епифановскому полкам. Мы быстро прошли через дер. Шиулиндзу и лишь только вышли на другую сторону, как [18] видим, что эти два полка отступают, и солдаты бегут, кто и как попало. Японцы, видя их бегство и смятение, стали осыпать бегущих снарядами, которые начали достигать и наших частей. Полковник послал меня вернуть 3-й и 4-й батальоны нашего полка, которые были впереди и левее нас. Я поскакал карьером, передал приказание и поскакал обратно. Но не успел я проскакать и ста шагов, как был осыпан снарядами и спереди, и сзади, и сбоку; чтобы сколько-нибудь укрыться от них, я вскочил в группу ветел, где были китайские могилы, быстро соскочил с лошади и сел за высокой могилой под деревом. Пока я сидел, ко мне собралось много беглецов из разбитых полков: кто без винтовки, кто без вещей, а один солдатик прибежал в одном сапоге. Я его спросил:

    — Что ты в одном сапоге, ранен, наверное?

    — Нет, — говорит, — не ранен, а, бежавши, в грязи увяз, еле выскочил, сапог там и остался, да и винтовку там же бросил.

    Я велел было ему идти за винтовкой, но он так меня выругал, что небу жарко стало:

    — На что она мне нужна? Мало их у нас, что ли?..

    Как только притихла орудийная пальба, я стал продолжать свой путь.

    Полк наш пошел через деревню Куалимпу. В этой деревне был винный, или, вернее, ханшинный завод и несколько магазинов и мелких лавок. Все бежавшие солдаты набросились на завод, напились до положения риз и принялись грабить дома, лавки и магазины. Китайцы начали было сопротивляться, но солдаты, в возбуждении бегства и опьянения, стали стрелять по ним. В это время через эту деревню проезжал наш корпусный командир, генерал от инфантерии С., и одна из пуль чуть не задела его; тогда стали кричать, что в деревне хунхузы и стреляют по генералу; тот погорячился и приказал бить всех хунхузов. Тут уж пьяные солдаты принялись избивать беззащитных китайцев, не разбирая ни пола, ни возраста. Я доложил нашему командиру полка обо всем происшедшем, он, в свою очередь, доложил генералу, и тогда тот приказал послать одну роту выгнать пьяных мародеров. От нашего полка была послана на [19] усмирение 12-я рота. Я сам видел, как несколько детишек были проткнуты штыками и выброшены через окна на улицу; одна женщина искала спасения на крыше, но безжалостные солдаты и там достали и прокололи ее штыками. Душа содрогается при воспоминании об этих зверствах! Чего только там не было! Боже мой, женщины и дети кувыркались на улицах, поднимались, снова падали и плакали, кричали, стонали, молили о пощаде, но пощады не было, даже в бездыханные трупы солдаты втыкали штыки и бросали их в озеро или, вернее сказать, в пруд, который находился возле завода. Когда повыгнали из деревни этих злодеев, то у каждого из них оказались за плечами узлы и мешки, в которых был разный хлам: шелк, чесуча, женские и детские платья, а один захватил даже мешок с женской обувью, которая так мала и уродлива, что решительно никому на свете, кроме китаянки, не может быть годна.

    Мы остановились на ночлег недалеко от этой деревни. Дождь не переставал. К нам присоединился эскадрон 52 драгунского Нежинского полка, который до нас стоял в этой деревне 5 суток, и очень хорошо отозвался о жителях этой деревни, говоря, что они очень добрые, смирные и никогда хунхузов там не замечалось. Всю ночь мы провели наготове, не раздеваясь, и с оружием в руках.

    Для офицеров мы сделали из гаоляна шалаш. Полковник, войдя в него, велел подать две лошадиных попоны, одну, — чтобы под стелиться, а другую, — чтобы укрыться. Я подал и остался в шалаше, послушать офицерские разговоры.

    — Да, — проговорил полковой адъютант, — многие из нас в прошлый Покров кутили, а в настоящем году в России за нас другие кутят, а мы здесь даже чаю напиться не можем, кухни не доставили пищи, вьюки не пришли, а у солдатиков нет даже и сухарей...

    Я в это время подошел поближе и попросил разрешения сварить для них чай. Полковник разрешил, но с тем, чтобы не было видно огня. Я взял 2 котелка, пошел в деревню, вскипятил чай и принес один котелок им, а другой себе оставил. Принес им также и 4 сухаря, которые нашлись у меня [20] в кобуре у седла. Они выпили по кружке солдатского чая и говорят:

    — Не совсем хорош! Чесноком воняет и на зубах хрустит, да и маловато. Нельзя ли еще один котелок сварить?

    Желая исполнить их просьбу, я подал им и свой котелок: они посмотрели и говорят:

    — Что он такой серый и густой?

    — Воду из колодцев выбрали, — ответил я, — и всю взмутили, поэтому она и белая, как из лужи.

    Они усмехнулись и сказали:

    — Ну, ладно, сойдет для праздничка Покрова. Другие прибавили:

    — Вот так праздничек Покрова Пресвятой Богородицы! Задал нам перцу, век не забудем его!

    2 октября.
    — Утром, когда стало совсем светло, командир полка собрал батальонных командиров и поехал с ними осмотреть места, где и как проехать, чтобы выбрать удобную позицию. Когда мы подъехали к позиции Епифановского полка, японцы заметили нас и начали засыпать снарядами, но, благодаря перелету, не причинили нам вреда и скоро прекратили пальбу. Мы вернулись в деревню Северную Безымянную, куда к нам подошел и весь наш полк. Враг вновь открыл по нас артиллерийский огонь, но мы укрылись за деревней и за стенами китайских фанз.

    Скоро мы нарыли окопов и, заняв позицию, стали ожидать наступления японцев. Но ни они, ни мы в этот день не наступали.

    Наша артиллерия расположилась в лощине, позади деревень Северная Безымянная и Доалентунь. Командир нашего полка был назначен начальником этого боевого участка и потому поехал осмотреть, как поставлена артиллерия, и мне велел ехать вместе с ним; одной роте он приказал идти для охраны батарей.

    Одна батарея была поставлена в лощине, за озерком, за группой сосенок, а другая — немного впереди и влево, в гаоляне, который хорошо закрывал ее.

    Рота, назначенная для охраны батареи, выйдя из деревни, очутилась на открытом месте, неприятель тотчас заметил [21] ее движение и открыл по ней артиллерийский огонь, но огонь был очень редкий и, кроме того, с сильным перелетом снарядов.

    Полковник приказал мне провести роту оврагом. Только что отскакал я несколько сажен, как на меня градом посыпались снаряды. Я соскочил с лошади и бросился в глубокий и узкий овраг, где и прилег к земле, притаив дыхание. Кругом снаряды так и рвутся, а конь, мой добрый конь, спустился в овраг и стал щипать траву. Минуты через две неприятель прекратил стрельбу, и я поднялся на ноги и выглянул из оврага. Смотрю, ко мне бегут два санитара с носилками и фельдшер с. сумкой. Бросились ко мне и спрашивают, во что ранен, «Бог миловал, пока ни во что», — ответил я. «А нас, — говорят, — полковник послал к вам, говорит, что или убит, или ранен в овраге мой ординарец Шикуц», Когда я вернулся к полковнику, он очень удивился тому, что ни одна граната не задела меня.

    В это время приехал к нам генерал-майор, командир 2-й бригады 55 дивизии и передал приказание открыть огонь с наших батарей по неприятельской батарее. Полковник опять послал меня к нашим батареям, чтобы те открыли стрельбу по деревне Чанляпу, где стояла японская артиллерия. Когда я доложил об этом командиру батареи, то в ту же минуту раздалась команда и наши бомбы полетели к японцам.

    Я, желая посмотреть, как работают наши орудия, слез с коня и стал смотреть, немного заткнув руками уши; но конь мой не стоял на месте и все уходил в левую сторону; тогда я взял коня и хотел сесть на него и уехать обратно в полк, но лишь только я поднял ногу в стремя, как раздался оглушительный взрыв и треск, конь мой исчез, и я упал. В голове шумело, в глазах мутилось... Но я скоро очнулся, вскочил на ноги, взглянул на наши орудия и — о, ужас! — переднее орудие лежит на боку, одно колесо разбито вдребезги, а кругом валяются убитые и раненые артиллеристы; на том месте, где я стоял минуту тому назад и откуда оттащил меня мой конь, земля от разрыва снаряда была взрыта, и на ней образовалась большая яма. Опомнившись, я перекрестился и поблагодарив [22] Бога за столь чудное спасение, пустился бегом к своей части. Когда я прибежал к полку, то коня моего уже успели поймать и держали под уздцы, а командир полка с адъютантом стояли невдалеке от него и разговаривали о чем-то. Подойдя к ним, я доложил полковнику, что приказание его на батарею мною благополучно передано. Полковник, увидав меня живого и даже не раненого, очень удивился и обрадовался: «Ты, жив?! А я, увидя, что лошадь пришла без тебя, думал, что уж не увижу тебя в таком молодецком виде. Счастливец, Шикуц! Дай Бог нам всем такое счастье, чтоб снаряды кругом рвались и никого не убивали!...». А у самого слезы так и блестят на глазах.

    Весь день простояли мы около этой деревни. Я с ординарцами устроил под толстой стеной закрытие, куда мы натаскали соломы, поставили лошадей и сами поуселись, кто как мог: кто дремал, кто спал. Полковник, адъютант и еще один батальонный командир поместились вместе с нами. Обеда никто не получил, только вечером привезли нам сухариков на вьючных ослах. Мы сварили чаю, напились сами и напоили наших начальников.

    Всю ночь мы провели в тревоге, каждую минуту ожидая какого-нибудь происшествия. Китайцы, на день попрятавшиеся от смерти в погребах, ночью повылезли на землю и просили, чтобы им разрешили варить кушанья, так как днем им было воспрещено топить печи, чтобы они дымом не могли давать знать японцам о нашем месте нахождения. Просьбу их удовлетворили, но потом велели им совсем убраться из деревни к Мукдену, чтобы они не смущали солдат, а то последние часто принимали их за хунхузов и нередко убивали.

    3 октября.
    — Утром нашему полку было приказано передвинуться немного вправо, за кирпичный завод, и наступать на деревню Южная Безымянная. Полк начал двигаться вправо, как вдруг видим, везут обед. Все обрадовались; но оказалось, что это кухни Епифановского полка. На наше счастье, нам все же выдали на каждые два человека по одному котелку борща с китайской капустой, потому что Епифанский полк 1-го октября был сильно разбит и людей в нем [23] осталось мало: в иной роте всего только по несколько человек. Закусив немного горячим, или, как говорят, заморив червяка, мы стали продолжать наше передвижение и делали перебежки частями, чтобы противник не заметил нас и не открыл огня. Пока мы делали перебежки и выравнивались в боевую, линию, к нам подъехал казак и подал донесение о том, чтобы не стрелять по впереди лежащей местности, так как она занята 288 Куликовским полком. Прочитав донесение, полковник все-таки велел продолжать передвижение как можно незаметнее и со всеми предосторожностями. Таким образом, мы дошли до густого и высокого гаоляна. Командир полка с адъютантом и я поехали верхами вперед и, вдруг, видим: в гаоляне стоят какие-то странные, высокие зарядные ящики. Стали их рассматривать в бинокль, но ничего не могли разобрать. Я попросил у полковника бинокль и тоже стал смотреть и заметил, что кто-то там как будто то встает, то опять садится; в другом месте тоже кто-то шевелился... Я передал бинокль полковнику, и он увидал в него то же самое и был очень удивлен, так как казак только что донес ему о занятии этой деревни русскими.

    Я попросил, чтобы меня пустили осмотреть эти странные предметы поближе, но полковник не соглашался, говоря, что этот обман нарочно устроен японцами, и дал свое согласие только по просьбе адъютанта С., но советовал мне быть крайне осторожным. Я выхватил из ножен шашку и поехал к тому месту, где стояли кажущиеся ящики. Вдруг слышу слабый голос: «Земляк, спасите!.. Земляк, спасите!». Голос был слабый и глухой, точно из-под земли, и кричавшего нигде не было видно. Но неожиданно я заметил его движение: он махал фуражкой, что издали мы и приняли за вставание и опускание человека.

    Увидя его. я обрадовался, но он был в таком положении, что, глядя на него, сердце кровью обливалось, и слезы невольно потекли из глаз. Он сидел на гаоляне; левая нога, которую он держат зубами за привязанную к ней веревочку, и левая рука были перебиты; лицо было страшно бледное, и во рту виднелись какие-то белые лохмотья. Он объяснил мне, что, кроме него, тут есть еще много таких; иные отстали, [24] иные уползли вперед; он тоже уполз с ½ версты от того места, где его изувечило, только благодаря тому, что упирался правой ногой и левой рукой в землю, а разбитую ногу подтаскивал зубами за веревочку. Многих его товарищей перебили в окопах 1 октября.

    Я поехал дальше и увидел в овраге еще двух чуть живых и не могущих говорить солдатиков; смотрю дальше: у китайских могилок, в ямочке, сидят еще 4 человека, пригнувшись друг к другу. Они стали просить меня спасти их. Я быстро повернул коня и поскакал доложить полковнику о том, что я увидел. Сейчас же были посланы носилки и фельдшера, которые и подобрали этих несчастных. Один из них сказал, что тут же где-то должен быть их израненный ротный командир, который ночью был еще жив, так как стонал недалеко от них.

    Я поехал дальше, в надежде найти еще кого-нибудь из забытых на поле битвы раненых.

    Проехав немного вперед, я увидел, что среди гаоляна стоят наши 4 зарядных ящика и тут же лежат 28 убитых лошадей в хомутах, а кругом — трупы солдат в разных позах, кто вверх, кто вниз лицом, кто боком, кто в одиночку, а в некоторых местах — целыми кучами, друг на друге. По-видимому, они стреляли под прикрытием трупов своих же товарищей, и рядом с убитыми умирали и сами славной и почетной смертью.

    При виде всего этого, в моей душе что-то дрогнуло, похолодело, и сделалось страшно, жутко и тяжело. Я тронул коня вперед, но и конь, точно понимая, где он находится, начал беспокойно фыркать и неохотно трогался с места. Я оглянулся назад и увидел, что наши войска приближаются ко мне, но находятся еще верстах в двух позади меня. Я проехал еще немного вперед и наткнулся на самую ужасную картину, при виде которой у меня, от охватившего меня ужаса, по всему телу пробежали ледяные мурашки и кровь в жилах застыла... Передо мной тянулись по земле наши окопы, переполненные трупами солдат 220-го пехотного Епифановского полка. Они лежали грудами, в самых страшных беспорядочных позах, как сваленные кучами дрова на тесных [25] дровяных дворах. Остановившись здесь немного, я поехал было дальше, но лишь только я перебрался за окоп, как мой умный добрый конь внезапно бросился в сторону и назад, и в то же мгновение на меня посыпался со всех сторон град взвизгивающих и свистящих пуль. Они летели и сзади, и справа, и слева. Мой конь не требовал понукания, он летел во весь дух, не обращая внимания на встречавшиеся по пути препятствия. Вдруг он вздрогнул всем телом и, сделав еще несколько скачков, грохнулся о землю и заржал каким-то неестественным, душу надрывающим голосом. Он захотел приподняться, но уже не смог и только жалобно застонал и повалился на бок. Что было дальше с моим другом, неоднократно спасавшим мне жизнь, я не видел, так как, не думая уже ни о чем, я пустился бежать без оглядки за видневшийся невдалеке бугорок. Забежав за него, я оказался уже в безопасности от неприятельских пуль. Оглянувшись в сторону наших войск, я увидел, что к этому же бугорку были посланы два орудия, чтобы прикрыть отступление наших частей; но лишь только артиллеристы хотели повернуть орудия дулами к неприятелю, как наши солдаты пустились наутек. Командир полка соскочил с лошади и вместе с прочими офицерами старался шашками и криком остановить убегающих. Ротный командир капитан Р. схватил свалившийся с плеч дождевой плащ и. размахивая им в воздухе навстречу бегущим, стал бить им убегающих солдат. Но все старания их не привели ни к чему, и все разбежались в разные стороны. Видя это, и прибывшие орудия дали тягу, так как оставаться без пехотного прикрытия им было невозможно. Когда прекратилась стрельба японцев, я побежал к полковнику и доложил ему, что коня моего убили, а я каким-то чудом остался цел и невредим. Увидя меня живым, он обнял меня, поцеловал и, заплакав, стал благодарить меня: «Большое, — говорит, — тебе спасибо! Ты спас мой полк! Если бы японцы не открыли по тебе огня, я повел бы полк дальше и был бы разбит; теперь же только ранено несколько нижних чинов и 1 офицер. Хотя и не жаль бы было этой орды!... Видел ты, как разбежались во все стороны?... О, Господи! Да что же с ними делать на войне, когда они, не видя даже врага, [26] бегут от одних выстрелов!... Что же будет, когда придется драться врукопашную?! Да разве их заставишь? Они разбегутся все и нас бросят на произвол судьбы».

    После этого мы отступили к кирпичному заводу, где нас уже ожидали разбежавшиеся солдаты. Было темно. Выслали дозоры, поставили впереди посты и послали охотников в секрет, а затем уже и сами расположились ночевать. Для полковника устроили шалаш в кучке ракиток, а мы, ординарцы, попривязывали лошадей к деревьям и, кто лежа, кто сидя на земле, стали в полголоса разговаривать обо всем пережитом за этот день. Мне дали лошадь офицера, которого сегодня ранили. Прошло некоторое время, вдруг, слышим, на левом фланге нашего полка раздались редкие выстрелы, а за ними и залп. Полковник скомандовал: «В ружье!». Команда эта мигом была исполнена, и все ждали приказания стрелять, но полковник молчал. Взяв меня с собой, он поехал на тот фланг, где поднялась стрельба. Оказалось, что наши стреляли по своим же и убили 6 человек. Случилось это таким образом. Посланные вперед чего-то испугались и бросились бежать назад; наша цепь в темноте приняла их за японцев и открыла по ним огонь. Один добежал было до окопов, крича: «Свои! Свои!» — но тут же был заколот штыками.

    Этим печальным происшествием и закончился день 3 октября.

    4 октября.
    — Утром я попросил разрешения у полковника съездить к моей убитой лошади, чтобы взять с нее седло и мои вещи. Долго полковник не соглашался отпустить меня, но, наконец, разрешил, велев только взять с собой еще двух ординарцев и не ехать, а идти пешком. Я взял ординарцев, и мы пошли к тому месту, где лежал мой убитый конь. За ночь бродячие собаки успели уже попортить его. Осмотрев коня, я увидел, что весь зад его был разбит пулями. Мы сняли с него седло, уздечку и хотели закопать в землю, но, к сожалению, не захватили с собой лопаток. Отсюда мы прошли к убитым артиллерийским лошадям, сняли с них 2 новых хомута, а я захватил еще валявшуюся на земле шашку, и мы благополучно вернулись на свой бивак или, вернее, на [27] свою боевую позицию.

    К вечеру полковник со своим штабом перешел с этого места на кирпичный завод; сам он поместился в фанзе, а мы — в горне, где китайцы выжигали раньше кирпичи; лошадей поставили в яме, из которой бралась глина. За фанзой было небольшое озеро. Вечером, как только стемнело, нам привезли обед, которого мы уже три дня не получали. При виде горячей пищи все точно ожили, поели, как следует, а некоторые с голодухи объелись и заболели животами, но, впрочем, вскоре же и оправились от болезни. В этом кирпичном горне, к нашему удовольствию, чая можно было варить сколько угодно, так как не было видно света от огня.

    5 октября.
    — Сегодня начали копать окопы, ложементы и землянки для помещений. Обед, хлеб и порции стали привозить вечером, когда смеркнется, чтобы враг не заметил и не открыл по кухням огня. Боя не было.
    6 октября.
    — Утром ходили за кормом для лошадей в сторону неприятеля, где лежали убитые артиллерийские лошади и стояли зарядные ящики. Набрали чумизы, сняли 2 хомута и, взяв еще несколько вещевых мешков с убитых солдат, благополучно вернулись к своим. По возвращении, я, во главе с ординарцами, стали просить полковника разрешить нам вывезти из гаоляна наши зарядные ящики, но полковник, опасаясь заложенных мин, не разрешил этого. Вечером я сопровождал его в штаб дивизии, находившейся в дер. Куалимпу, той самой, которую грабили 1 октября наши пьяные солдаты. Назад мы вернулись пешком, ведя лошадей в поводу, потому что везде были ямы и канавы, и командир боялся свалиться с лошадью в них. Таким образом, мы дошли благополучно до кирпичных заводов.
    7 октября.
    — В 11 часов дня японцы заметили наши войска за работой над землянками и открыли по ним артиллерийский огонь. Выпустили более ста снарядов, но лишь ранили несколько человек нижних чинов и разбили несколько винтовок, стоявших в козлах за работавшими.
    8 октября.
    — Сегодня я сопровождал полковника, ездившего вместе с генералом Ф., исполнявшим за болезнью бригадного командира Б. его обязанности, в дер. Куалимпу [28] на ханшинный завод для осмотра и распределения большого количества гаоляна, чумизы, гороха, кукурузы и пр. зерна, найденного на заводе солдатами. Там же, в угольном мусоре, нашли 20 шт. пудовых банок с керосином, который отдали нашему полку и артиллерии; кроме этого, в навозе нашли еще ящик с одеждой и разным китайским богатством; все эти вещи были разобраны солдатами.
    9 октября.
    — Сегодня командир полка ходил со мной пешком осматривать выкопанные окопы и бойницы, а также, чтобы указать места, где нужно было нарыть волчьих ям на случай, если бы неприятель вздумал наступать на наши позиции. Вечером писали список отличившихся в боях, и меня записали первым.
    10 октября.
    — Сегодня я получил 3 письма из великой и дорогой для меня родины; два из них от товарищей, а одно — от сестры. Сел я за фанзой, прочел письма и, хотя некоторые известия и были приятны, но, в общем, письма навеяли на меня тяжелую грусть. Вспомнились недавно еще проведенные с ними дни, и стало на душе так тяжело, что захотелось плакать. Но почему-то стыдно стало предаваться грусти, и я, чтобы развлечься, поспешил пойти за чумизой для лошадей и за дровами, чтобы погреться и сварить чай; за этим делом я и развеял свою грусть.
    11 октября.
    — Утром, после уборки и завтрака, я оседлал свою лошадь и проездил ее. Командир полка велел мне проездить и его лошадь. Оседлав его лошадь, я проехал за деревней к тому месту, где стояли зарядные ящики, но их уже не оказалось там: они, были увезены в эту ночь японцами. Я хотел было проехать дальше, но меня заметили и дали по мне несколько выстрелов. Я быстро повернул влево, чтобы спрятаться за бугорок, но тут неожиданно попал на позиции другого полка. Меня задержали, и когда я задержавшим назвал мой полк и свое звание, они не поверили мне: из-за моих берейторских погон они приняли меня за какое-то подозрительное лицо и под конвоем отправили в наш полк. Здесь все выяснилось, но за то, что я самовольно поехал в такое опасное место, да еще на лошади полковника, мне досталось от него порядочно; но все-таки, под конец, он похвалил [29] меня за то, что я ничего не боюсь.
    12 октября.
    — Утром, после чая, я устроился за фанзой, на доске, писать ответы на присланные мне письма. Вскоре к нам в полк приехал священник и полковой казначей для выдачи суточных денег. За получением денег приехало еще несколько человек офицеров. Неприятель, очевидно, заметил эту кучку, да как пустит по ней 6 снарядов! Счастье наше, что все снаряды перелетели через головы и попали в озеро за кирпичным заводом, отчего, кроме переполоха, вреда нам не сделали. Один только снаряд разорвался в воздухе, и несколько шрапнельных пуль попали в фанзу и побили чайную посуду, а одна пуля пробила вьючное седло командира полка, которое лежало возле фанзы, недалеко от лошади его.
    13 октября.
    — Сегодня ходили очень далеко в поле собирать чумизу для лошадей, которую и складывали затем в скирды на зиму или, вернее, на то время, когда на полях ее уже более не будет. Часов в 5 вечера приехал заведующий оружием и доложил, что без вести пропал солдат, который был при обозе I разряда, с вьючной лошадью командира полка. Солдат этот был у нас в полку 9 октября, приносил белье командиру и в тот же день ушел обратно в обоз. В полку думали, что он в обозе, а там, видя, что он не явился, решили, что он, вероятно, оставлен при полку, поэтому о нем и не докладывали до сегодняшнего дня. Сейчас же были посланы люди для розыска, которые сегодня же и нашли его в овраге с распоротым животом; внутренности его валялись в канаве, но деньги его, 4 р., были целы; при нем же уцелела и винтовка его за плечами, из чего можно было заключить, что его убили местные китайцы за какое-нибудь насилие над ними.
    14 октября.
    — На рассвете к нам привезли 8 мортирных пушек и поставили в овраге, под деревней, чтобы вечером разбить и до основания сжечь дер. Чанлянпу, так как в ней расположились и укрепились японцы. Часов с 10 утра из японских батарей началась сильная канонада по всему нашему фронту и по батареям 6-й артиллерийской бригады, которая была у нас на правом фланге, т.е. между деревней [30] Шиулиндзу и кирпичным заводом.

    Противник начал уже было пристреливаться, но вскоре перенес огонь влево и стал делать сильный перелет, так что своими снарядами доставал до деревни Куалимпу и разбил там два передка от орудий и ранил несколько лошадей и людей. В это же время открыли огонь и все наши батареи. Ужас, что было тогда! Гул от орудий, вой шимоз, треск рвущихся снарядов, пыль от разрыва вражеских ядер!... Через несколько минут этого страшного боя наши батареи заставили замолчать неприятельские, и вслед за ними — и сами прекратили огонь.

    Вечером к нам приехали казаки и несколько офицеров из штабов корпуса и дивизии. С ними вместе прибыли поручик С. и вольноопределяющийся Б. 51 драгунского Черниговского полка. Все они зашли к нашему командиру полка, пили у него чай и расспрашивали, как лучше пробраться до дер. Южная Безымянная. Услышав об этом, я стал просить у командира полка, чтобы он отпустил меня с ними на разведки. Но он не согласился, говоря, что еще будет время отличиться, так как нам самим придется делать разведки. В 9 часов вечера началась бомбардировка дер. Чанлянпу из мортирных пушек. Мы все вышли смотреть, как будет загораться деревня. Долго ничего не было видно, кроме огненных столбов от разрывов падавших бомб. Но вскоре, в темноте ночи, стало разгораться зарево от двух загоревшихся фанз. Японцы быстро, однако, потушили пожар, и все небо опять почернело.

    После этой стрельбы наши охотники вместе с капитаном Н. и другими офицерами пошли атаковать деревню Южная Безымянная.

    Говорят, тут была горячая схватка, дрались всю ночь, и лишь под утро, закричав «Ура!», наши взяли деревню штурмом. Потеряли мы лишь несколько нижних чинов да ранили в живот капитана Н, Утром его принесли на носилках к нам в полк, а от нас отправили в Мукденский госпиталь.

    15 октября.
    — Утром командир полка приказал солдатам вырыть ему землянку сбоку кирпичного горна и сделать потолок потолще, чтобы не мог его пробить снаряд, а нам — вырыть [31] глубокую канаву за фанзой для стойла лошадям. Весь день мы работали, но не успели докончить своей земляной конюшни.

    Вечером получили приказ, чтобы из мортирных орудий выпустить 160 бомб по деревне Чанлянпу и уничтожить ее до основания. Была ужасная, чудовищная ночь! Наша мортирная батарея разбивала японскую дер. Чанлянпу, а японцы — нашу дер. Южную Безымянную, которую только вчера взяли штурмом наши охотники.

    Поднялся оглушительный грохот. 8 мортир беспрестанно извергали гром и молнию, и казалось, что земля стонала и дрожала под ногами, а тут еще вспыхнули два пожара от неприятельских снарядов. Хорошо еще, что нашим охотникам вечером приказано было очистить дер. Безымянную и занять сел. Вуджуин, почему японская батарея не причинила нам никакого вреда, но зато несчастные китайцы понесли огромные убытки, так как все селение было буквально уничтожено.

    16 октября.
    — Сегодня с утра принялись заканчивать конюшню и к вечеру окончили; сделали из перекладин стойла на 14 лошадей. Солдаты тоже окончили землянку; осталось лишь поставить печь, и можно было бы переходить на новоселье, но это уж отложили на следующий день. Но, к сожалению, нам не пришлось стоять здесь до завтра. Только что все поутихло, и кто уже спал, кто сидел возле лошадей и, согнувшись, храпел, как вдруг подъехал казак и подал полковнику пакет с распоряжением, чтобы сегодня же ночью мы перешли в дер. Шиулиндза, верст за 5 вправо от нашего места. Ординарцы стали ругаться: «Вот так поработали и пожили в фанзе!». Мы ведь предполагали, что, когда полковник перейдет в землянку, то мы займем его освободившуюся фанзу, да нашим мечтам не пришлось осуществиться, почему и без ругани не обошлось. Но рассуждать было некогда. Приказано было сделать передвижение как можно тише, незаметно для противника. Хотя и жаль нам было оставлять наши труды без пользы, но делать было нечего, и мы скоро собрались и поехали вместе с полковником вперед, а за нами двинулся весь полк. Всю эту ночь мы провели, не слезая с [32] лошадей: то ездили по новой позиции и расставляли роты, согласно диспозиции, то выбирали места поудобнее для боевой обороны. Мы предполагали, что японцы скоро перейдут в наступление, и готовились встретить их.

    Мы поместились с полковым штабом в деревне, в фанзе без окон и дверей и только с одним котлом и теплым каном, на котором было хорошо спать, так как сверху, хотя было и холодно, но зато снизу хорошо согревало. Жаль только, что нельзя было долго спать.

    17 октября.
    — Утром рано командир полка поехал со мной осматривать новую позицию, чтобы хорошенько ознакомиться с ней. Кроме меня, он взял с собой еще двух ординарцев-казаков, которые были прикомандированы к нам для посылок. Объехав позицию и осмотрев впереди лежащую местность, полковник указал места, где нужно было сделать окопы и землянки для людей; после этого мы вернулись обратно.
    18 октября.
    — Днем, часов в 11, с японских батарей началась артиллерийская пальба. Немного погодя, наши стали отвечать им, но перестрелка, не причинив никому вреда, скоро прекратилась с обеих сторон. Часов в 10 вечера у нас послышалась сильная ружейная перестрелка. Полковник закричал: «Шикуц! Подавай лошадей!» Я быстро подал ему коня, он сел, поехал, а за ним и я со всеми остальными ординарцами. Оказалось, что перестрелка началась по недоразумению. Охотники открыли стрельбу, неизвестно по кому: кому-то что-то почудилось, и начали стрелять. Ни раненых, ни убитых, ни с той, ни с другой стороны не найдено. Мы вернулись благополучно в фанзу и, не расседлывая лошадей, и не раздеваясь, легли отдыхать. Дежурные и дневальные не спали всю ночь.
    19 октября.
    — День прошел спокойно, без стрельбы, и мы с командиром полка и начальником штаба дивизии ездили по позициям, своей и артиллерийской. Проездили почти до самого вечера. Ночь тоже прошла спокойно, хотя мы из предосторожности и не раздевались. Ночью полил дождь, и поднялся сильный ветер. Лошади наши, стоявшие под открытым небом, стали беспокоиться и не стояли на месте, [33] часто отрывались от коновязи, бродили по двору и дрались с другими лошадьми, почему нам, в конце концов, пришлось продержать их всю ночь в руках.
    20 октября.
    — Часов в 12 дня к нам привезли обед для солдат; приехало одновременно 16 кухонь. Их скоро заметили японцы и засыпали шимозами. Кухни, конечно, понеслись во весь дух, куда попало, и скоро скрылись из виду. Неприятель успел поранить двух лошадей и разбить один котел, но все же мы кое-как пообедали. После обеда приехал казначей выдавать жалованье офицерам. Некоторые из них прибыли сами, а за остальными посланы были 2 ординарца. Из-за этого началось движение по позициям полка, которое не ускользнуло от внимания противника, и он открыл огонь, причем оказалось двое убитых и трое раненых.
    21 и 22 октября.
    — Вчера все было спокойно, а сегодня у нас праздновался полковой праздник. Собрались офицеры и по 10 человек нижних чинов от каждой роты полка. На площади поставили столик, пришел священник, отслужил обедню, благодарственный молебен о здоровых и панихиду о воинах, на бранном поле убиенных, и обо всех умерших. По окончании богослужения командир полка поздравил присутствовавших с полковым праздником и пожелал всего хорошего на многие лета и победы над врагами. Угощения никакого не было, потому что его негде было достать.

    Сегодня я получил два письма: одно из Москвы — от сестры, и очень радостное, а другое — из г. Тамбова, очень печальное. Но и печаль, и радость, — каждое известие с далекой родины очень дорого и мило, и я тотчас же сел писать ответы на родину своим родным и знакомым. Чтобы поздравить нас с полковым праздником, во время обеда приехали к нам начальник дивизии, генерал Б., с начальником штаба; наш полковник и я с двумя казаками сопровождали их по позиции. По осмотре позиции, генерал Б. с начальником штаба ухали в штаб, а мы с полковником отправились в дер. Вуджуин, чтобы раздать отличившимся охотникам 5 георгиевских крестов. Командир полка сам навешивал на грудь героев кресты и целовал каждого в щеку. Потом собрались офицеры, и я подал им две бутылки вина, которые им следовали [34] за полковой праздник. После этого мы поехали обратно в свою деревню.

    Вернувшись, полковник и говорит мне: «Вино-то им дали, а закуску и забыли захватить. Вот головка сыра, коробка сардин и кусок копченого окорока — все это нужно отослать им». Я попросился у полковника отвезти закуску сам. «Что ж, — говорит, — можешь, если желаешь; но только будь поосторожнее, не обнаруживай себя и не езди на посты». Я захватил закуску, сел на другую лошадь, отдыхавшую до обеда, и скоро очутился у охотников. Когда я подал офицерам закуску, они стали выпивать и меня угостили коньяком. Один из них, подпоручик Р., очень храбрый офицер, выпив сам, говорит мне: «Пей, ординарец, да и пойдем захватим японца в плен». Конечно, я согласился, и мы, взяв с собой бинокли и ружья, да человек 6 охотников похрабрее, пошли. Шли мы недолго, потому что японцы находились близко от нас. Чтобы лучше рассмотреть, где расположился их пост, я забрался на дерево, а остальные пошли дальше. Не успел я еще рассмотреть что-нибудь, как раздались выстрелы, и мимо меня засвистали японские пули. Одна, ударившись в дерево, с рикошета попала мне в подбор сапога. Я с испуга свалился на землю, но очень удачно, так как было невысоко от земли.

    Смотрю, — наши три солдата бегут обратно. Я спрашиваю их: «Где же остальные?» Они отвечают, что все ползут обратно по гаоляну. Тогда, видя, что попытка наша овладеть японцем не удалась, я пустился бежать в деревню, взял коня и благополучно вернулся в полк. К вечеру, смотрю, несут на двух носилках одного солдата и офицера, того самого, который угощал меня коньяком. Он объяснил мне. как у них все это произошло; оказалось, что, когда я уехал обратно в полк, они снова вернулись к японцам попытать счастья, но японцы их уже подстерегали и сильно поранили; волей-неволей им пришлось отступить; и хорошо еще, что их успели вынести из огня 4 охотника, а то бы нам больше не видеть их живыми. Офицер был тяжело ранен 4 пулями: 2 пули — в грудь, 1 — в руку и 1 — в левую ногу; охотник тоже ранен был двумя пулями. [35]

    Сегодня ночью в двух местах завязывалась перестрелка, но скоро прекращалась.

    23 октября.
    — Командир полка, узнав о вчерашнем происшествии, поехал со мной в дер. Вуджуин, узнать все подробности. Когда он услышал, что и я принимал там участие, то стал пробирать меня, и здорово мне досталось от него на орехи!

    В это время к охотникам прибыла конно-охотничья команда Бузулукского полка и взвод Оренбургских казаков для несения сторожевой службы и постановки застав между деревнями Шиулиндзя и Вуджанин. Заставу поставили у фанзы, на дороге, возле дер. Вуджанин. Впереди этого места был небольшой сосновый лесок и в нем — высокие китайские могилы.

    Командир полка объехал позиции и приказал всем быть повнимательнее, в особенности ночью, потому что японцы были очень близко и могли внезапно сделать на нас нападение. После этого мы вернулись в свою деревню; конные ординарцы и караул были там тоже настороже. Часов в 11 ночи послышалась сильная стрельба из винтовок. Мы все были наготове и ждали какой-нибудь команды. Командир полка приказал подавать ему коня, как вдруг к нему подлетел казак и с растерянностью доложил: «Ваше высокоблагородие! Поскорей уезжайте отсюда! Нас японская кавалерия объезжает! Всех нас с постов сбила!». Полковник прогнал его и послал ординарцев передать всем нашим ротам, чтобы они не уступали и бились до последней капли крови. После этого мы поехали с ним на позицию. По дороге нам встретились человек 20 конно-охотничьей команды Бузулукского полка, которые доложили полковнику, что их с постов и застав согнали японцы, что японцев очень много, и сильная кавалерия обходит деревню со всех сторон. Не обращая внимания на эти донесения, полковник погнал их на свои места, и сам поехал с ними. Стрельба стала утихать. Мы подъехали к нашим охотникам, которые все еще стояли на своих местах и были в недоумении от быстрого исчезновения японцев; они даже не верили этому и ожидали какого-либо ловкого обмана со стороны неприятеля. Кругом слышался лай, вой и визг [36] одичавших собак, которых в этой местности бродило великое множество.

    На расспросы командира полка, кто и в каком месте видел неприятеля, охотники ответили, что они сами никого не видели, но открыли огонь по указанию казаков; всех японцев отбили, и, наверное, в леске, около могил, будут найдены убитые и раненые.

    Из-за темноты ночи мы не пошли разыскивать раненых и убитых и простояли всю ночь наготове в сильном напряжении. Кроме лая и воя собак, ничего не слышали, и японцы больше не наступали.

    24 октября.
    — Утром, когда совсем прояснилось, и туман поднялся, мы пошли осмотреть лесок и подобрать японских раненых. Что же мы увидели, когда подошли поближе?... В одном месте лежали две раненые собаки, в другом — три убитых, дальше еще попались две убитых и четыре раненых, там — еще и еще, но нигде не нашли убитых или раненых японцев.

    Произошло все это таким образом. Казаки стояли в главной заставе сзади, Бузулукские охотники — спереди, в секретах и на постах. Так как ночью с коней ничего не видно, то они спешивались и, пригнувшись к земле, следили в темноте за горизонтом, не появится ли гам какое-нибудь передвижение. Надо заметить, что в этой местности собаки водились в ужасном количестве, и можно было нередко встретить стаи из полусотни и более собак; вот эти-то собаки, бегая в роще и прыгая с могилы на могилу, и привлекли внимание охотников, которые, видя в темноте массу скачущих силуэтов, приняли их за неприятельскую кавалерию и, открыв огонь, дали знать на заставу, а казаки донесли нам и нашей охотничьей команде.

    25 октября.
    — День был покойный, и перестрелки не было. Сегодня к нам приезжал начальник штаба дивизии узнать подробности позавчерашнего ночного происшествия, так как ему было уже донесено, что японская кавалерия делала наступление, но была отбита и удалилась.
    26 октября.
    — Сегодня получили за полковой праздник угощение: по две китайских груши, по 1/8 махорки (русской [37] «Дунаева»), по 12 кусков сахара, по 1 ф. ситного хлеба и на 6 чел. — один фунт копченой ветчины, а водку обещали выдать на отдыхе, когда будем в резерве, после 30-го октября. Вечером, часов в 9 1/2, раздалось на левом фланге несколько ружейных выстрелов, и получилось донесение, что ранен в руку командир 11 роты штабс-капитан Г., который, словно предчувствовал, что будет ранен, и, ссылаясь на свою болезнь, хлопотал об освобождении его от службы в действующей армии. Признавая его способным нести боевую службу, ему все отказывали, но теперь он достиг-таки своего, и сегодня же был отправлен в мукденский госпиталь.
    27 октября.
    — Утром командир полка поехал со мной по позициям и заехал в 11 роту узнать, как случилось, что японцы ранили их ротного командира. Фельдфебель и солдаты объяснили, что вечером, когда привезли ужин, и первая часть, поужинав, сменила вторую, которая тоже пошла ужинать, фельдфебель стал расставлять посты, и вдруг раздался выстрел и крик ротного командира: «Ой! Ой! Меня ранили японцы!». Когда они подбежали к нему, ротный рассказал им, что когда он проходил по тропинке к постам (чего он раньше никогда не делал), то к нему подбежали несколько японцев и, выстрелив в него, убежали. Дав несколько выстрелов в том направлении, куда, по указанию ротного, убежали японцы, солдаты прекратили стрельбу и заняли свои места, а ротного командира отправили на перевязочный пункт.

    После обеда прибыли две пешие охотничьи команды Кромского и Борисоглебского полков в помощь нашей, а также и для ознакомления с этой местностью, так как их полки должны были вскоре сменить нас на этой позиции. Как я предполагал, что ночью будет тревога, так как прибыли новички, — так и случилось: ночью новоприбывшие охотники открыли стрельбу и уверяли, что приближались японцы, но были ими отбиты и прогнаны.

    28 октября.
    — Командир полка ездил со мной в дер. Вуджулин. Там мне один охотник дал два шелковых носовых платка и сказал, что он нашел закопанные в земле три слитка серебра весом, в общем, в 26 фунтов. Полковник пошел [38] к офицерам, а я остался держать лошадей возле костра, у которого охотники варили себе обед и чай. Здесь я видел, как наши новоприбывшие охотники тащили из фанз все оставленное китайцами имущество, как-то: сундуки, шкафы и даже из кумирни вытащили «богов» с «боженятами», и все это жгли на огне. Я начал было объяснять им, что это нехорошо, но на меня посыпалась такая ругань, что я не рад был, что вмешался. «Разве, — говорят, — ты не православный, что заступаешься за китайских идолов? Ты, значит, тоже нехристь!» и т.д.

    Через несколько минут вышел полковник, и мы поехали обратно.

    Вечером полковник мне приказал, чтобы недежурных лошадей расседлать, так как к нам прибыло 6 человек донских казаков, и сегодня, если куда понадобится, будем их посылать. Было уже часов 10 вечера, пошел небольшой дождик, и стало очень темно. Только что я успел передать приказание, чтобы расседлали лошадей, как послышалась редкая одиночная стрельба. Я побежал доложить об этом полковнику, но он мне ответил: «Ничего, это новые охотники что-нибудь выдумали или опять собак испугались».

    Тем временем, однако, приготовили лошадей, и всем велено было быть наготове. Мы с командиром вышли послушать перестрелку. Трескотня была ужасная, стреляли, казалось, все, и ничего нельзя было разобрать, но все выстрелы слышались из наших винтовок, а японских не замечалось. Только, было, полковник приказал подавать лошадь, как подлетел казак и говорит, что 2 батальона японской пехоты наступают на дер. Вуджулин. Мы вскочили на лошадей и выехали на дорогу. Смотрим, бегут два солдата. Полковник остановил их:

    — Куда вы и зачем?

    — Больные, ваше высокоблагородие, ротный командир отпустил!

    Едем дальше, смотрим: еще то 2, то 3 попадаются.

    — Вы куда? — спрашивает полковник.

    — Живот болит, ваше высокоблагородие. Полковник всех и вернул назад, так что, пока доехали [39] до места, то набрали таких встречных человек до 30-ти, и это по дороге на расстоянии каких-нибудь 3 верст.

    Приехали мы в деревню и видим: сидят наши в окопах, головы спрятали за вал, а стволы винтовок выставили кверху и сами безостановочно стреляют. А со стороны противника тихо: ни одна неприятельская пуля не прожужжала мимо нас. Полковник приказал остановить стрельбу. Все утихло, и он стал спрашивать, кто видел, что 2 батальона японцев наступали? «Да вот, — отвечают, — охотники Кромского полка видели». Стали спрашивать их, как они видели, где и по какому месту двигались японцы, или по какой дороге и какими колоннами? Кто говорит: я видел столько-то, шли здесь; другой говорит: я видел 2 роты, вот тут шли и т.д. Все говорили, кто как хотел. Вдруг выскочил один солдатик и, желая отличиться перед командиром полка, доложил: «Я, ваше высокоблагородие, больше всех видал! Когда они шли, то я у многих фонарики видал, они, ваше высокоблагородие, вот туг прошли», — добавил он, указывая на гаолян. Мы стали всматриваться и увидели, что, действительно, что-то мелькало, вроде огоньков, но что именно — разобрать было совершенно невозможно. Мы подошли ближе и увидели, вместо фонарей, каких-то светящихся жуков, которые, когда сидят, то не светят, а как полетят, то издают какой-то фосфорический свет, который наши охотники и приняли за неприятельские фонари.

    29 октября.
    — Утром прибыл к нам осматривать позицию командир 5 корпуса и начальник 54 пехотной дивизии. Они должны были сменить нас 30 октября, а мы назначены были в резерв. Осмотрев позиции, они уехали обратно. День и ночь прошли спокойно, и никакой тревоги не было.
    30 октября.
    — С утра мы с лихорадочным нетерпением ожидали, что вот-вот придет Мокшанский полк сменять нас. Полк прибыл к вечеру, но до темноты сменяться было невозможно, так как нас заметили бы японцы.

    Солдаты Мокшанского полка расположились около нашей деревни, а начальство их — в фанзах, из которых мы вышли к лошадям; но только что хотели мы выезжать и вести на смену новые войска, как вдруг раздались зловещие выстрелы, [40] и привезли донесение, что дивизия японцев наступает на нашу позицию. Минут через 5 привезли второе донесение: японские орудия идут по дороге на дер. Вуджулин. Сейчас же эти донесения посланы были в штаб корпуса, и оттуда получилось распоряжение, чтобы смены не производить, а новоприбывшими войсками усилить позицию. Новые войска пошли за нами поближе к дер. Вуджулин, а мы в это время думали: вот так сменились! Отдохнули в резерве!

    Подошли мы к деревне, заняли позиции и ждем, что-то будет; но кругом было тихо и спокойно. Ночь была очень холодная, и мы все сильно продрогли. Простояли мы так всю ночь, и ничто не нарушило ночной тишины. Наши охотники напрасно постреляли, даже собак нынче не убили.

    31 октября.
    — Утром вернулись в деревню начальники и стали советоваться, как донести о вчерашнем происшествии в штаб корпуса. Так как ночью были посланы два донесения, что идут японцы в количестве 1 дивизии, то волей-неволей нужно было объяснить, как и чем кончилось их наступление. По совету командира Мокшанского полка, решено было донести так, что будто бы японская дивизия действительно наступала; китайцы донесли им о прибытии новых войск, они и хотели выбить их из позиции, да наткнулись на нас, и мы их отбили; подобрав убитых и раненых, японцы отступили. Так и донесли в штаб корпуса, а оттуда получили большую благодарность за то, что 2 полка целую японскую дивизию победили. Нам приказано было смениться, и мы ночью отошли незаметно назад за деревню, и стали ждать дня.

    Все были радостно настроены, молились и крестились, благодаря Бога за то, что благополучно отстояли на передовой линии, и теперь можем идти в резерв на отдых.

    1 ноября.
    — Часов в 9 утра весь наш полк собрался к деревне Пендиандзи. Позавтракали, отдохнули, а мы с командиром полка поехали в штаб 54 пех. дивизии доложить о благополучной смене. Вернувшись оттуда, повели полк с музыкой по дороге в дер. Байтапу, где мы должны были стоять в общем резерве. Вскоре пошел дождик, хотя и небольшой, но из-за сильного и очень холодного ветра так [41] больно хлестал в лицо, что невозможно было глаз открывать. Пройдя верст 7, сделали привал. Дождик перестал, но ветер еще более усилился, и пошел снег. Стало морозить. Из-за холода мы слезли с лошадей и вели их в поводу. Музыканты играли марш. Таким образом дошли мы до станции Суетунь. Тут к нам подскакал подполковник Ч. 51 драгунского Черниговского полка и, подъехав к командиру полка, предупредил его, что здесь близко японская позиция, и что музыка наша может обнаружить местонахождение войск. Музыку прекратили. Увидя меня, подполковник узнал меня, поздоровался и выразил удивление, почему я служу в пехоте, а не в кавалерии, так как он помнил меня с тех пор, как я служил с ним вместе в 51 драгунском полку: я объяснил причины и, пожелав ему всего хорошего, поскакал догонять свой полк. Перейдя полотно железной дороги, мы повернули влево и увидели высокую китайскую башню, которая стояла в дер. Байтапу. Когда мы пришли на место, то стало уже смеркаться, и было очень холодно. Сейчас же раскинули палатки и начали пить чай. Нам, конным ординарцам, приказали поместиться в деревне. Мы пошли и стали проситься у китайцев, чтобы они отворили ворота, но они не соглашались, тогда солдаты выломали гаоляновые ворота и вошли сами. Я приказал очистить двор и поместить в нем лошадей. Сами же мы заняли одну половину фанзы, а китайцам отдали другую.

    Вонь в фанзе была невыносимая, изо всех углов пахло чем-то отвратительным, но, несмотря на это неудобство, переночевали вместе с китайцами, хотя и не раздеваясь.

    2 ноября.
    — Нам приказали перейти на другой двор, а в нашем устроили околоток для больных. Мы перешли в крайнюю фанзу, где оказалось место только для лошадей, хотя и под открытым небом, но возле стены, где все-таки было затишье от сильного ветра.

    Фанза была битком набита китайцами; их согнали всех в один угол, и мы кое-как переночевали вместе с ними.

    3 ноября.
    — Сегодня пошел сильный дождь со снегом, дул резкий ветер, и притом очень холодный, так что лошади не стояли и вертелись во все стороны. Командир полка обратил [42] внимание на то, что лошадям было неудобно стоять, тем более, что тут были и две его лошади, и он приказал сделать для них сарай и покрыть сверху гаоляном. Но как его сделать и на какие деньги купить материл?... Я пошел спросить денег на покупку его, но полковник ответил, что денег на постройку разных временных шалашей не отпускают. «Сделай как-нибудь, из кое-чего. Видишь, как делают солдаты землянки: и лес есть для потолка, и кирпич для печек, а денег тоже не дают». Делать нечего, надо было строить сарай, и я приказал всем ординарцам поехать и привезти для сарая леса. Ординарцы живо поехали в другую деревню, разломали две фанзы и привезли таких славных жердей, что лучше и не надо. Принялись за работу. Возле толстой глиняной стены сняли в глубину слой земли на пол-аршина, так что до верха стены стало 4 арш.; потом, отступя от стены на 4 аршина, врыли 3 столба, на эти столбы положили толстую жердь, которая заменила нам балку; затем, положили несколько жердей одним концом на стену, а другим — на балку, так что получились поперечины, и на них уже наложили хвороста и гаоляна, а поверх насыпали навоза. Таким образом, сделали хорошую конюшню, за что полковник, осмотрев ее, похвалил меня и велел передать всем ординарцам «спасибо».
    4 ноября.
    — Утром, когда я вышел из фанзы и посмотрел на двор командира полка, который находился рядом с нашей фанзой и отделялся от нее толстой глиняной стеной, я заметил, что маленький кирпичный сарайчик, находившийся во дворе полковника, разобран за ночь. Очевидно, кому-то понадобились кирпичи для устройства печки в землянке.

    Тогда полковник поставил часовых возле наших фанз. Вся деревня была разделена на 4 части, по 1 части на каждый полк, и какому полку принадлежали какие фанзы, тот уже своих не трогал, а если встречалась в чем-либо надобность, то ходили добывать в чужом участке. Иначе поступать было невозможно. Было приказано делать землянки и печки, следовательно, нужны были двери, окна и прочий строительный материал, денег же на него не отпускалось; поневоле солдаты ходили и ломали целые деревни, хотя не [43] раз попадались на этом и отвечали по закону, но отвечали, собственно, не за то, что ходили на добычу, а за то, что попадались на месте преступления.

    Тогда солдаты ухитрились поступать иначе и, не трогая жилых помещений, где жили офицеры, стали разбирать кумирни и т.п. здания, за которые никто не ловил и не наказывал.

    5 ноября.
    — Сегодня наши хозяева, китайцы, уехали от нас в город Мукден и фанзу оставили в наше распоряжение. Мы оклеили окна новой бумагой и всю фанзу почистили. К нам поставили караул, который охранял деревню и квартиру командира полка.
    6 ноября.
    — Утром, часов в десять, наш 1-й батальон пошел на дежурство в дер. Шаландзи, на поддержку Орловскому полку. Вечером я возил донесение об этом в штаб 6-го сибирского корпуса, в дер. Тхоусяньтунь, находящуюся от нас верстах в двенадцати.
    7 ноября.
    — К нам привели сто лошадок монгольской породы, очень маленьких и худых, предназначавшихся для охотничьей конной команды. Командир полка, послал меня осмотреть, в каком виде находятся лошади и как им устроить коновязи на открытом воздухе. Так как я 10 лет прослужил в кавалерии и 2 года учился в кавалерийской офицерской школе, то считался специалистом по этой части.
    8 ноября.
    — Сегодня я с ординарцами ездил за 9 верст в поле собирать гаолян для топлива; так как казенного топлива не выдавали, а близко уже не было, — весь был подобран, то всем приходилось ходить и ездить далеко. Собирают и складывают в запас на зиму.
    9 ноября.
    — Сегодня в 9 часов утра я объезжал командирскую лошадь, а в 12 часов все генералы и полковники с адъютантами нашей дивизии и 10 артиллерийской бригады ездили осматривать дороги и впереди лежащую местность, находящуюся в стороне от железной дороги. Вернулись в 6 ч. вечера.

    Ночью была слышна большая артиллерийская стрельба около станции Суетунь. Говорили, что побили много японцев. [44]

    10 ноября.
    — Утром, в 10 час. наш 2-й батальон пошел сменить первый батальон. Я послал с ними двух ординарцев для ознакомления с местностью, на тот случай, что если придется посылать с донесением, то чтобы они знали дорогу. Сегодня на обед варили китайские бобы, но никто не мог их есть: уж очень они вонючие и мылистые, и все вылили обед вон.
    11 ноября.
    — Днем командир полка послал меня со своей лошадью в штаб дивизии, куда сам должен был приехать в коляске и, пересев на лошадь, ехать с начальником дивизии на ту позицию, куда ходят наши батальоны на дежурство. Я сел на его лошадь, а свою отдал вести в заводе другому ординарцу и поехал в дер. Тхоусянтунь. Когда я выехал в деревню, то увидел, что навстречу шел корпусный командир с князем М., своим адъютантом. Я коня подобрал по-кавалерийски и поехал мимо генерала. Когда я поравнялся с ним, он крикнул мне: «Здорово, молодец!» Я ответил и остановился напротив него. Он спросил, чей такой конь, какого полка? Я ответил на все вопросы. «А почему у тебя такие погоны?». Я объяснил, что погоны берейторские, за окончание офицерской кавалерийской школы. Тогда он спросил меня, где я раньше служил и отпустил меня, сказав: «Молодец! Спасибо! Поезжай с Богом!» Я повернул коня и поскакал в штаб дивизии, где ожидал приезда своего командира полка. Сюда уже собралось много начальников частей нашей дивизии. Они долго советовались о чем-то в канцелярии штаба и никуда не поехали. Таким образом, я простоял до вечера и вместе с полковником вернулся домой, в дер. Байтапу.
    12 ноября. —
    — Утром было приказано всем готовиться к смотру, так как ожидался приезд главнокомандующего армией генерала Куропаткина. Всюду поднялась чистка, уборка, в лагерях подмели и все привели в должный порядок. Наш полк выстроился, а рядом с нами выстроились и другие полки, стоявшие в этом же месте.

    Ждали главнокомандующего из Мукдена — по большой Мандаринской дороге, но он выехал совсем с другой стороны, из деревни Юсаньтунь. Скомандовали «смирно», музыканты [45] заиграли встречу, и смотр начался с нашего полка, с левого фланга.

    Осмотрел, поблагодарил за молодецкий вид и сказал: «Братцы, нужно победить нашего врага, только тогда и поедем домой, а то нас жены не примут, засмеют нас все». Солдаты грянули: «Постараемся, ваше высокопревосходительство!» То же повторилось и в других полках, и главнокомандующий уехал к себе под громогласные крики солдатского «ура».

    13 ноября.
    — Часов в 10 утра к нам приехал ординарец с донесением от корпусного командира, генерала С. О чем было донесение, он объяснить не мог, но у меня явилось подозрение, не хочет ли он взять меня к себе в ординарцы. Так оно и вышло: подзывает меня к себе полковник и говорит, что генерал С. просит его выслать ему такого человека, который мог бы выезжать лошадей под верх, но не назвал, кого именно. Командир полка и говорит: «Кого бы ему послать?» Тогда я доложил, что корпусный видел меня на лошади командира и спрашивал про мое занятие до войны, а потому не думает ли он взять меня к себе. Полковник ответил, что он меня не отдаст, а пошлет другого. Но когда послали другого, то его через день же вернули с запиской, чтобы выслать меня. Не знаю, что ответил корпусному полковник в запечатанном письме, но только мне сказал, чтобы я шел к доктору и заявил ему, что болен; а я как раз в то время действительно болел и даже прихрамывал от ревматизма.
    14 ноября.
    — В 10 часов утра наш 3-й батальон пошел на смену 2-го батальона на дежурство. Я сходил к старшему врачу О. Тот осмотрел меня, дал порошки и втирание для ног и освободил на два дня от езды.
    15 ноября.
    — Сегодня весь день я не выходил никуда по службе и все время пролежал на китайском кане. Пользуясь свободным временем, я написал три письма: в Москву, в Орел и в Тамбов.
    16 ноября.
    — Получен приказ по 6-му Сибирскому корпусу, чтобы все представленные к знаку отличия Военного Ордена явились завтра, 17 ноября, в штаб корпуса, в деревню Тхоусянтунь, к 2 час. дня. А о тех, кто по случаю [46] ран отправлен в Россию, должны быть представлены списки.
    17 ноября.
    — Сегодня наш полковник уехал к корпусному командиру раньше нас, в коляске, а я со всеми отличившимися отправился вслед за ним верхом, хотя все пехотные шли пешком. Когда мы выстроились во дворе штаба, корпусный командир вышел, поздоровался и поздравил нас с наградой — знаком Св. Георгия, после чего, подойдя к нашему полковнику, что-то говорил с ним и указывал на меня пальцем. Полковник пожал плечами и сказал, что «он может большую пользу принести в боевом деле; теперь у нас формируется конно-охотничья команда, и он может там быть хорошим заместителем офицерской службы». Командир корпуса лично пришпиливал всем на грудь Георгиевские кресты. Когда очередь дошла до нашего полка, я, как стоявший крайним фланговым, первым подошел к нему; он навесил крест и говорит: «Желаю тебе заслужить все 4 степени». «Постараюсь, ваше высокопревосходительство!» После этого он расспросил меня, какой я губернии, женат ли, и когда я ответил, что холост, он остался доволен и заметил: «Это очень хорошо, потому что все женатые — трусы».

    Когда мы вернулись домой, то командир полка поздравил меня и, сказав, что он произведет меня в зауряд-прапорщики, дал мне 10 р. на угощение товарищей.

    18 ноября.
    — Сегодня весь день все гуляют. Офицеры тоже получили награды, угощали своих солдат и кутили сами. Музыка играла весь день.
    19 ноября.
    — День прошел спокойно. 4-й батальон пошел в дер. Шаландзи сменить 3-й батальон. Вечером, часов в 10, командир полка отправился к бригадному командиру, генерал-майору Б., а я, проводив его, вернулся обратно, лег спать и крепко заснул. Не помню, сколько времени я спал, вдруг слышу, крик и шум по всему двору, и голос полковника: «Шикуц! Давай скорее лошадь!» Я соскочил, как угорелый, и не мог понять, в чем дело, и побежал к полковнику, чтобы узнать, одна ли лошадь ему нужна, или и мне ехать с ним. Когда я спросил его, он только повторил приказание: «Скорее давай лошадь! Ведь тревога!» Я бросился седлать лошадей. Ночь была темная, лошади не стоят, а командир [47] все кричит: «Скорее давай коня, мне надо к полку ехать!». О, господи! Вот горячка-то поднялась!... Подал я ему коня, а своего еще не успел оседлать. Пока я седлал своего, все уехали. Я наскоро оделся, захватил все, что надо, и догнал командира полка. Он тогда вдруг напустился на меня, почему я опоздал, и вот из-за этого он хлыст свой потерял и не знает, где он теперь. Полк выстроился походной колонной, все крестятся, молятся, думая, что прямо идут в поход, на боевую позицию. Потом слышим, раздалась команда: «Полк, смирно! Господа офицеры!». Видим, подъезжает генерал Б., командир 1-й бригады, и здоровается с солдатами: «Здорово, молодцы! Спасибо за молодецкий и скорый выход по тревоге», — и сам поехал дальше. Слышим, в следующем полку повторил то же самое, и солдаты так же, как и мы, ответили: «Здравия желаем!» и «Рады стараться!». Тогда он скомандовал: «Полки, по палаткам, на свои места, марш!». И все разошлись и разъехались по своим местам.
    20 ноября.
    — Было отпущено по чарке водки за скорый выход по тревоге. Я получил сегодня два письма с родины. Ночью слышалась стрельба на передовых позициях.
    21 ноября.
    — День был покойный: ездили за гаоляном в поля, а я проезжал лошадей и случайно встретил генерал-майора Ц., бывшего командира 51 Черниговского полка, в котором я служил под его начальством. Он узнал меня, поздоровался, поздравил с Георгием, который висел у меня на груди с двумя медалями: одна — за коронацию, а другая — за спасение погибавших. В полку разнесся слух, что много японцев побито и взято в плен во время вчерашней перестрелки.
    22 ноября.
    — Получили полушубки и очень много нового шинельного сукна для портянок. Я тоже получил кусок в 8 верш, длины и во весь кусок ширины и, докупив у другого солдата 8 вершк., отдал сшить себе теплые сапоги, какие шьют из черной бурки.
    23 ноября.
    — Сегодня весь день провозился с гаоляном. По приказанию командира полка, нужно было проверить на весах, сколько весит каждый пучок гаоляна, приготовленного для похода каждому солдату для варки чая в дороге. В [48] некоторых ротах оказалось, что были пучки по 10 ф., по 8 и по 12 фунтов, попадались и по 6 ф., а было приказано, чтобы во всех пучках было по 10 ф. Сегодня же получали валенки.
    24 ноября.
    — Я позвал кузнеца перековать командирских лошадей и заодно перековал и свою. Ночь прошла покойно.
    25 ноября.
    — Сегодня ночью у нашего казначея украли из его палатки, в нестроевой роте, денежные письма на сумму 900 рублей. Вор пока не обнаружен. Деньги обещают выдавать, вычитая из жалования казначея. Ночью слышна была с двух сторон артиллерийская стрельба.
    26 ноября.
    — Сегодня праздник Святого Георгия, почему всех нас, георгиевских кавалеров, пригласили на обед в деревню Юсуньтунь.

    Со всего 6-го корпуса набралось очень много георгиевских кавалеров. Был парад и молебствие, на котором присутствовало много генералов, полковников и обер-офицеров. После молебна прошли церемониальным маршем, а затем — в большие балаганы, на обед. На обеде каждый получил 1 булку, 1 ф. колбасы, %о водки, 1 бут. пива, 1 ф. мяса, рисовый суп и потом — чай. Играла музыка четырех полков, пели песни, начальников на «ура» поднимали, а некоторые солдатики так напились, что тут же и передрались.

    27 ноября.
    — Получены казачьи седла для охотничьей конной команды. Мне приказано было показать «пехотным драгунам», как следует седлать лошадей, потому что многие никогда и не видели, как седлают лошадей, и подседлывали задом наперед. Провозился с ними весь день до вечера. Ночь прошла покойно.
    28 ноября.
    — Сегодня показывал правила, как становиться в конном строю в две шеренги, как ровняться и рассчитываться для слезания и влезания и на отделения. Потом указал правила посадки и управления лошадью. Все слушали со вниманием, но когда я скомандовал: «Садись», — то многие полетели, кто куда. Кто сам упал, у кого лошадь упала, у кого «козла дала» и всадника сбросила на землю, а некоторые со страха не могли даже и попробовать приема. Ночью слышна была стрельба близ дер. Ломатунь. [49]
    29 ноября.
    — Часов в 9 утра было приказано подать лошадь командиру полка. Он собирался ехать со всеми штаб-офицерами своего и Мценского полка и с командиром бригады к начальнику дивизии, с которым уже все вместе должны были отправиться для осмотра позиции, которую нам предстояло занять 1 декабря. Я подал коня полковнику, и сам поехал за ним. Таким образом, мы проездили весь день до поздней ночи; были на позиции, осмотрели окопы, редуты и даже дорогу, по которой удобней пройти с обозом и кухней.
    30 ноября.
    — Весь день готовились к походу. Сдавали в цейхгауз ненужные вещи, более нужные получали на руки, и упаковывали вьюки, кобуры и вещевые сумки, а также получили жалованье. Я тоже получил за месяц 2 р. 25 коп. Так незаметно кончился наш резервный месяц.
    1 декабря.
    — Сегодня с утра стали собираться в поход. Оседлали коней, пешие и конные, с полной амуницией, выстроились в походную колонну. Вдруг видим, подъехал ординарец Орловского полка и передал командиру полка донесение. Прочитав записку, полковник сказал нам, что поход отложен до завтра и скомандовал: «По палаткам!». Все разошлись по своим землянкам, а мы вернулись на свой двор, в котором уже не было сарая: мы его разобрали, весь материал сложили вместе с разными полковыми вещами и хотели перевезти на новую позицию, где и предполагали выстроить новый сарай. Но исполнить это не пришлось нам.
    2 декабря.
    — Утром, в 9 часов, приехал к нам штаб Севского полка и стал занимать наши помещения, причем все. что принадлежало к землянкам, принимали по списку, как то: двери, окна, печки и все, что было при фанзах. Они, в свою очередь, должны были все сдать нам, что было на позиции, где мы их сменим. В 2 часа пополудни мы выступили в поход. Солдаты несли на себе все вещи, валенные сапоги, ватные одеяла и по одному пучку гаоляна для варки чая и обогревания себя на первых порах, пока не привезут гаолян на лошадях. После месячного отдыха солдатики шли очень бодро и весело. Но под конец все-таки совсем приустали, хотя расстояние было всего верст в 20. Когда пришли на место [50] и стали сменяться, сделалось уже совершенно темно. За этой сменой так и прошла вся ночь. Одни выходили из окопов, а наши залезали в них и становились в порядке.
    3 декабря.
    — Утром, когда рассвело, мы стали расставлять лошадей за деревней. Деревня оказалась совершенно уничтоженной, уцелела только одна фанза для полковой канцелярии да кумирня. Мы, ординарцы, заняли землянку без дверей и без печки, потому что Севский полк, уходя, все разрушил. Лошадей поставили под закрытием стены и, кроме того, в овраге, так что лошади были укрыты от снарядов, но не от холода, ибо стояли прямо под открытым небом.
    4 декабря.
    — Весь день я проходил с командиром полка по редутам, для ознакомления с позицией и расположением на ней частей нашего полка: где какая рота заняла окопы, и где какие находятся землянки. Часов в 5 вечера японская артиллерия обстреляла нашу позицию, но вреда никому не причинила, так как давала большой перелет.
    5 декабря.
    — Днем японская батарея все время стреляла по деревне Сахепу, рядом с нашей позицией, где стоял Мценский полк. К нам тоже попало несколько шимоз, но с перелетом на реку Шахе, которая была за нашей позицией в 500 шагах. Ночью была ружейная перестрелка: охотники имели стычку с противником, но потерь не было, и все обошлось благополучно.
    6 декабря.
    — День праздника Св. Николая Угодника и у нас ротный праздник 14 и 16 рот. Прибыл полковой священник отслужить обедню и молебен. После молебна корпусный командир с начальником дивизии и адъютантом прибыли на позицию, с ними и все наше начальство, и все отправились на ротный праздник. Я тоже пошел, так как всегда ходил с полковником. Пришли в редут № 9, где стоял 4 батальон. Стали в глубоком и широком овраге, за Высокой сопкой, и священник отслужил здесь обедню, после которой все присутствовавшие стали подходить к кресту. Военный фотограф снял группу со всех. Но окончании богослужения начальство пошло в землянку батальонного командира подполковника Ф., где пробыли не больше часа, выпили и закусили там, а я зашел к фельдфебелям и тоже выпил и закусил [51] с ними. После этого все вышли и пошли окопами в деревню Сахепу, где стоял Мценский полк. Обошли редуты и вышли с другой стороны позиции, на реку Шахе. Идем потихоньку домой и слышим — играет хор музыкантов нашего полка: было приказано играть музыкантам ради праздника. И только лишь кто-то из нас проговорил: «Как бы японец не разыграл орудиями лучше», — как вдруг начата раздаваться орудийные выстрелы, и по всему нашему расположению посыпались снаряды. Все войска полегли в окопах, мы тоже присели за обрывистой сопкой, и из-за нее нам видно было, как рвались снаряды, то вправо, то влево, то позади, то впереди нас. А потом неприятель вдруг навел орудия на нашу фанзу, где была канцелярия и квартировал генерал Б. и наш полковник. Всю фанзу моментально разбили, и наше начальство говорило: «Хорошо, что мы здесь стоим, а не в фанзе, а то бы нас там всех поколошматили; хотя там и должен быть кто-нибудь, да, может быть, Бог спасет каким-нибудь чудом». Так оно и вышло: кроме часового, там в это время никого не было, потому что, когда заиграла музыка, то все поспешили к ней, чтобы ближе послушать ее. Оставались там только 3 лошади телефонщиков, и из них одну убило, да так ее разорвало, что половину туловища ее нашли выброшенным через стену. Часового, стоявшего у знамени, засыпало землей, но он. опомнившись, сполз в землянку, где было знамя, и просидел в ней все это страшное время. Когда враг прекратил стрельбу, начальство пошло дальше окопами, и так дошли до реки Шахе, где стояли наши орудия. Командир 6 Сибирского корпуса приказал всем батареям открыть огонь по японской позиции. И тогда поднялся гром от наших орудийных выстрелов, земля стонала и дрожала от ударов; и тут мы, кажется, здорово поколотили врага, так что он не мог даже отвечать на наш огонь и после этого три дня молчал, пока не оправился.
    10 декабря.
    — Сегодня с утра стали ожидать прибытия командующего 3-й армией генерала барона К. Часов в 11 поприезжали все наши генералы и начальники штабов для встречи его и ждали с нашей стороны, но он приехал со стороны деревни Сахепу и пошел осматривать Мценский полк. [52]

    Конечно, все тотчас же узнали об этом по телефону и пошли туда. Когда командующий осмотрел мценцев и пришел к нашему полку, полковник отрапортовал ему о благополучии полка, и он поздоровался с ним, а потом, увидев меня, стоявшего сзади с орденом Св. Георгия и с медалями, подошел ко мне, поздоровался со мной и спросил, как я заслужил крест. Я ответил, что крест получил за отличие 3-го октября, когда обнаружил сильную неприятельскую засаду и спас полк от больших потерь. Командир полка подтвердил мои слова, и тогда он поцеловал меня и сказал: «Молодец! Желаю тебе все степени Георгия получить». Затем командующий осмотрел наш полк, говорил с некоторыми солдатами, и потом мы его проводили пешком, за реку Шахе, где он сел верхом на лошадь и уехал в следующий корпус.

    11 декабря.
    — Сегодня прибыла партия запасных для пополнения рядов в ротах на место убитых. Им сделали разбивку по ротам, сколько в какой не хватало, и заместили ими недостающие ряды.
    12 декабря.
    — День прошел спокойно, но ночью была сильная перестрелка наших охотников с японскими, У нас одного убили и двух легко ранили.
    13 декабря.
    — Днем, после обеда, японская артиллерия обстреливала наши позиции, и один снаряд разорвался около землянки 4 взвода 12 роты. Одного унтер-офицера убило в голову, а другому все тело, от пояса к низу, сорвало, и он скоро умер; разбило также несколько винтовок, стоявших возле землянки в козлах.
    14 декабря.
    — Сегодня была прекрасная погода, и я делал проездку лошадям. Лошади стали было худеть, так как им давали мало корма, всего по 2 снопа чумизной соломы и по 2 котелка гаолянового зерна. У нас за утесом всегда варят чай солдаты и для костра носят из полей гаолян с головками. Я стал обрезывать головки с зернами и давать лошадям, и от этого они скоро поправились.
    15 декабря.
    — Утром, часов в 10, я вышел к кострам нарезать головок гаоляна для лошадей. Смотрю, наш командир полка и командир 2-й бригады идут возле утеса и о чем-то разговаривают. Когда они подошли ближе, я скомандовал: [53] «Встать, смирно!» — тем солдатам, которые сидели и варили здесь чай.

    Генерал этот, как оказалось, был прислан на смену нашему генералу Б., и вся наша бригада должна была смениться, но полк наш не соглашался уйти с позиций и желал простоять здесь весь месяц, Мценский же полк согласился, потому что мценцы не получали обеда из кухни, а варили в котелках, в окопах. Им нельзя было подвозить кухни, так как японцы сейчас же разбивали их, по причине более открытой позиции полка.

    16 декабря.
    — Сегодня приехал начальник дивизии, добрый такой старичок, всегда ходит с палкой, а когда взбирается на гору, то подпирается ею. Обошли с ним позиции, объявили Мценскому полку, что завтра ночью их полк сменит Куликовский, а они пойдут в резерв на отдых.

    Потом стал он прощаться с начальством, а я стоял за полковником, и он мне тоже подал руку и говорит: «Ну, и ты прощай, георгиевский кавалер. Я, — говорит, — считаю героев, лучше губернаторов, и надеюсь, что ты сможешь в нужное время заменить офицера».

    17 декабря.
    — С утра открылась стрельба с японских батарей; сперва обстреливали Путиловскую сопку, а затем стали бросать снаряды до дер. Кудядзя, где стоял наш обоз 1-го разряда. Три шимозы попали в самую деревню, не причинив, однако, никакого вреда.
    18 декабря.
    — Сегодня наши батареи выпустили несколько снарядов и замолчали; японцы на эти выстрелы не ответили.
    19 декабря.
    — После уборки лошадей напились чаю, позавтракали, и я уселся писать письма; некоторые уже написал и стал укладывать в конверты, как вдруг земля вздрогнула, и около нашей землянки с оглушительным треском разорвался снаряд. Я выскочил посмотреть, что случилось, и вижу, что снаряд разорвался на том месте, где солдаты перед тем варили себе чай. Солдат уже не было, и только двое из них валялись невдалеке от места разрыва. Подбежав к ним, я увидел, что они были живы, и их, по-видимому, только оглушило взрывом. Одновременно со мной подбежали [54] еще несколько человек, и мы унесли их к себе в землянку, где они скоро очнулись. Когда снаряд разорвался, то землей их отбросило в сторону, отчего они немного ушиблись и порядочно-таки испугались.
    20 декабря.
    — Утром был мороз и сильный ветер, поднимавший большую пыль. После уборки и завтрака я хотел отправить письма, и только что я собрался идти в канцелярию, как вдруг прибегает денщик командира полка и говорит: «Скорей к барину идите». Я наскоро оделся и побежал к полковнику. Он и говорит мне: «Поздравляю тебя с производством в зауряд-прапорщики. Но смотри, будь поосторожней, не лезь зря и не попадайся японцам! А теперь сходи и позови ко мне начальника охотничьей команды». Я пошел туда, где стояли охотники, приблизительно верстах в полутора от нас. Спустившись пониже, в лощину, и, идя скорыми шагами, я стал уже подходить к фанзе начальника охотничьей команды, и только что хотел свернуть с дороги, на которой стояла кухня, и солдаты бежали за обедом, как в эту минуту возле упала шимоза. Все солдаты попадали, лошади убежали, а котел с задними колесами, сорвавшись от крутого и быстрого поворота, опрокинулся и упал на землю. Ужас и страх овладели мной: я думал, что всех перебило, но не успел еще хорошенько прийти в себя, как все встали и бросились в окопы. Раненых оказалось только двое, и то легко, и одной лошади оторвало кончик уха; мне один осколок попал в ножну шашки и отбил кусок ножны, а другой попал в обшлаг левого рукава и чуть задел рубашку, и больше ничего. Я вбежал в фанзу, доложил поручику О., что его просит к себе командир полка, и мы вместе пошли обратно. По дороге я невольно подумал: «Долго ли человеку до смерти?» Сегодня командир полка произвел меня в прапорщики, и сегодня же смерть чуть было не произвела меня в покойники.
    21 декабря.
    — Возил на почту телеграммы и, сдавая их, сдал и свои письма. Сегодня же был приказ о моем производстве. Слава Богу! Вот и дослужился! Жалованье, суточные и столовые — всего буду получать 103 р. в месяц. К вечеру японцы сильно обстреливали Путиловскую сопку, а наши батареи в ответ японским стреляли по Троухайской [55] сопке.
    22 декабря.
    — Сегодня день очень солнечный и теплый. На позициях молчали и наши, и японцы.
    23 декабря.
    — С утра я получил приказание от командира полка передать свою обязанность старшего ординарца другому унтер-офицеру, а также сдать и все состоящее у меня по описи имущество. В 2 часа дня была сильная стрельба с обеих сторон. Ночью японцы освещали наши позиции прожектором с Хоутхайской сопки, но стрельбы не было.
    24 декабря.
    — С утра было приказано всем нам быть наготове к встрече противника, так как, по слухам, японцы предполагали сделать на нас наступление под праздник Рождества Христова. Вечером приказали прийти Кромскому полку к нам на помощь. Они пришли, и их послали на передовую позицию. В это время охотники подняли тревогу, и началась стрельба. Я, по приказанию полковника, передал двум ротам распоряжение усилить редут № 9 и пошел вперед, где была стрельба. Отошел с версту и слышу, кто-то шелестит в гаоляне; затем, смотрю — вышли на дорогу двое людей и идут прямо на меня. Кто-то из них говорит: «Только смотри, не бежать!» Я пригнулся к земле и вижу, что они взяли ружья на руки. Я узнал в них русских солдат и закричал, зачем взяли наизготовку? В этот момент один из них выстрелил, и нуля просвистела мимо меня. Я подбежал к ним, а они чуть было штыками не закололи меня.

    — Какого полка? Почему вы здесь?

    — Кромского. Мы заблудились, потеряли своих товарищей и не можем найти их.

    Но они не заблудились, а просто убежали назад, когда услышали стрельбу впереди. Я их вернул и привел в полк, и когда их спросили, почему они выстрелили в меня, они сказали, что думали, что идет японец. Всю ночь до утра мы простояли в окопах, но японцы не наступали, а только постреляли немного.

    25 декабря.
    — Утром мы увидели, что на Хоутхайской сопке у японцев стоит флаг, и японцы кричат по-русски: «Ура!» Некоторые из нас, по случаю праздника, вернулись на заднюю линию. Я зашел поздравить с праздником командира [56] полка. Он спрашивает меня, почему я не надеваю офицерскую форму.

    — Ты, — говорит, — получил 100 рублей на обмундировку?

    — Нет еще, не получал.

    Тогда он дал мне 25 рублей и велел ехать в Мукден, купить все, что нужно, а когда получу амуничные, то должен буду возвратить ему занятые деньги обратно. Я, взяв деньги, выбрал вестового и поехал с ним в Мукден, но, по случаю праздника, все русские лавки были заперты, и я остался ночевать в городе.

    26 декабря.
    — Сегодня лавки тоже были заперты. Тогда я пошел по городу погулять, чтобы ознакомиться с Мукденом и посмотреть, какие у китайцев лавки, но ничего порядочного не видел. От встреченного мной одного георгиевского кавалера я узнал, что Порт-Артур взят японцами, но это хранилось в секрете, и не велено было никому говорить об этом, пока не получится подтверждение известия из России. Вернувшись с прогулки, я поехал обратно в полк. Было часов 6 вечера. По дороге я заехал в дер. Татарзятунь, где была наша канцелярия и стоял обоз 1-го разряда, чтобы получить, если есть, письма. Там я заехал к полковому адъютанту. В это время у него была пирушка, и я был приглашен на нее, но я скоро отделался и уехал на позицию.
    27 декабря.
    — Сегодня получен приказ по дивизии о зачислении меня на должность помощника начальника конно-охотничьей команды, и к вечеру же я вступил в должность. Когда стемнело, я с 1-й полусотней охотников пошел на разведку. Благодаря богу, ничего не случилось, хотя, как оказалось, японцы стояли недалеко от нас, но стрельбы не открывали. В 12 часов ночи нас сменил начальник нашей охотничьей команды со 2-й полусотней.
    28 декабря.
    — С утра ездил на станцию Суетунь, чтобы повидать там своих товарищей, бывших сослуживцев 51-го драгунского полка, желая показать им, что я успел уже получить георгиевский крест и чин зауряд-прапорщика, но никого там не застал, так как полк ушел в набег с генералом [57] М. в тыл японцам, к г. Инкоу. Вечером я пошел с полусотней в сторожевое охранение, расставил посты в окопах Смоленского дивизиона и на китайских могилах, выслал секрет к большому дереву, стоявшему немного впереди, а сам вернулся к заставе, к остальным солдатам. Не прошло 5 минут, как ко мне бегут мои секреты и говорят, что идет много японцев. Я скомандовал «в ружье», взял с собой тех, которые убежали из секрета, и пошел к тому месту, где они видели японцев. Но их не оказалось там.
    29 декабря.
    — Разнесся слух, что отряд М. много японцев забрал в плен, сжег их склады, попортил линию железной дороги и отбил орудия и обозы, одним словом, солдаты стали толковать, что скоро будет мир, потому что у японцев уже ничего нет: ни съестных припасов, ни одежды. Днем была артиллерийская стрельба, но без вреда. Моя смена с 12 час. ночи до утра прошла благополучно.
    30 декабря.
    — Сегодня, после обеда, взяв с собой три человека и подзорную трубу, я пошел рассмотреть днем, где стоят японские посты. Таким образом, я дошел почти до того места, где многие указывали, что здесь находится японская засада. Я осторожно стал подаваться вперед, и вдруг на меня посыпались пули. Я спрятался в канаву. Было еще светло. Я взял пучок гаоляна, надел на него папаху и высунул из канавы. Моментально же посыпались пули в папаху. Тогда я выждал темноты и под ее покровом благополучно вернулся в команду. На разведку ходил с 12 часов ночи до утра, отстоял благополучно.
    31 декабря.
    — День был хороший, теплый; было солнечно, и со стороны японцев покойно. К ночи мы стали готовиться к встрече японцев и Нового года. По этому последнему случаю собрались компанией, выпили немного и закусили. Сегодня с вечера идти в разведку нужно было моему командиру, но, по случаю Нового года, он предложил мне идти с первой сменой, а он уж сменит меня со второй. Я взял свою полусотню и отправился в поле. Расставил посты, секреты, обошел все линии своих постов и с остальными сел в заставе. В 11 ½ час. вечера наши войска запели «Боже, царя храни», и нам в тишине ночи было хорошо слышно это пение. [58]

    Вдруг слышим, японцы стали кричать что-то непонятное и затем закричали: «Банзай! Банзай!»... Наши уже кончили пение, а японцы все еще продолжают кричать, и вышло как-то очень смешно, хотя и непонятно. Когда они перестали кричать, я взял двух хороших охотников и пошел по тому направлению, где были слышны их крики. Ночь была туманная, был иней и мороз, и немного снега. Когда я далеко прошел от своих постов, тогда оставил на дороге одного охотника для наблюдения за пройденным путем и охраны его от охвата, а с другим направился дальше. Отойдя еще большее расстояние, я, чтобы не попасть в ловушку, оставил тут и другого охотника, а сам пошел или, вернее, пополз дальше. Снег от мороза сильно скрипел, и я, таким образом, дополз до тех окопов, где у нас японцы осенью взяли 24 орудия. Окопы эти были глубокие, и я, пройдя еще немного вперед окопом, остановился и стал прислушиваться к звукам ночи. Слышу, где-то раздается какой-то подозрительный скрип. Желая узнать, что это такое, я взобрался на вал и высунулся, было, из окопа, но не успел я еще и разглядеть что-либо, как по мне раздался выстрел, и пуля просвистала мимо меня. Я соскочил в окоп, упал, зацепился за что-то и, словно в чаду от охватившего меня страха, закричал во всю мочь: «Ура! Ура!» — и стремглав бросился бежать. В это время японец схватил меня за полу шинели; я шашкой успел ударить в его сторону и при этом отхватил кусок полы своей шинели, благодаря чему и спас свою жизнь. Вырвавшись, таким образом, из рук японца, я опять пустился бежать, а оставленный мной охотник, слыша мои крики «ура», сам тоже начал во все горло орать: «Ура, ура!». Добежав, таким образом, до своих товарищей, мы открыли перестрелку, во время которой у нас убили одного солдата Федорова и ранили двух. Но все-таки мы не отступили, а выждали присланную нам поддержку и тогда прогнали японцев назад.

    1 января 1905 года.
    — День Нового года прошел благополучно. Японцы на Хоутхайской сопке опять выкинули свои флаги и кричали: «Банзай!», — а ночью освещали наши позиции прожектором. Наша конная команда сменилась нашей же, вновь сформированной пешей охотничьей командой, [59] состоящей из ста человек, которые и заняли наши места.
    2 января.
    — С утра началась сильная артиллерийская стрельба. У нас убило одну лошадь и двух ранило. К вечеру прекратили стрельбу, а мы лошадей перевели в более безопасное место.

    Ночью была тревога. На передовой линии завязалась небольшая перестрелка, но без жертв с нашей стороны, а к утру полк наш сменился, и мы пошли в резерв, в деревню Юсоньтунь. Пешая охотничья команда наша осталась на позиции.

    3 января.
    — Утром, как только стало светло, мы были уже на ногах, и пошли в дер. Татарзятунь, находившуюся на полпути до деревни Юсоньтунь. Здесь мы сделали привал, сняли с лошадей тяжелые вьюки, сложили их в одно место и, оставив при них дневальных с 5 больными лошадьми, поехали с остальными в дер. Тхоусянтунь, где должно было быть наше конное учение. Приехав на место, мы остановились на большой колонной дороге и стали ждать временно назначенного к нам для обучения правильному конному строю подъесаула С. 10 Оренбургского казачьего полка. Он не заставил нас долго ждать и скоро приехал. Поздоровался, показал кое-какие кавалерийские приемы манежной езды и отпустил, приказав завтра к 9 часам собраться опять на этом же месте. Мы поехали назад, забрали наши вьюки и затем отправились в дер. Юсоньтунь. Там мы нашли готовые землянки, но очень холодные и почти все без дверей, без окон и с разломанными печками. Наш солдат, когда уходит с какого-нибудь места, то считает почему-то своей обязанностью все перепортить и переломать, как будто бы, оставляет это место не своим же товарищам, а неприятелю. Для лошадей мы заняли конюшни, устроенные в глиняных стенах нашего двора, а сами поместились в землянках, т.е. охотники и я, поручик же наш поселился в ближайшей фанзе, в деревне. Вечером пришел полк, и у меня в землянке поместились еще два прапорщика, Ч. и З. Первую ночь от холода еле пережили, но зато было покойно и тихо.
    4 января.
    — Утром, в 8 ½ часов, я скомандовал всем идти [60] на конюшню, снять все вьюки и подседлать лошадей. Все это было скоро исполнено; я вывел эскадрон со двора, построил в эскадронном порядке и проверил, правильно ли оседланы кони, а также, нет ли больных лошадей. Осмотрев все и сделав расчет по порядку, по взводам, по два, — для влезания и слезания и по отделениям, — я послал доложить командующему эскадроном поручику О., что эскадрон готов. Он пришел, поздоровался и мы, сев верхом, поехали на место нашего учения. Там мы производили учение по 1 и по 2 и делали повороты отделениями по всем направлениям и кавалерийским правилам, хотя и не совсем так, как настоящие кавалеристы, но все-таки довольно хорошо. Ночь прошла тихо.
    5 января.
    — Утром, как и вчера, поехали на ученье. К нам приехал наш эскадронный командир подъесаул С. Через ½ часа нашего занятия к нам подошел командир нашего 6-го корпуса со своим адъютантом и свитой. Так как наше ученье производилось возле деревни Тхоусяньтунь, где стоял штаб корпуса, то генерал, гуляя, и подошел посмотреть на наше ученье. Поздоровавшись с нами, он сказал, что нам нужно догнать в ученьи охотников всех прочих охотничьих команд, которые начали занятия еще с декабря прошлого года. Заведующий командой поручик О. и я сказали ему, что постараемся подтянуть наших молодцов, так как я настоящий кавалерист. Тогда генерал произнес: «Да! Мне говорил ваш полковник Н. о вас». И протянул мне руку, сказав: «Пожалуйста, позаймитесь поусерднее, я буду вам очень благодарен», — и, простившись, ушел к себе в штаб, а мы после учения уехали домой. После обеда я подал рапорт о зачислении ко мне в качестве казенной прислуги рядового Бури-лова, который, хотя уже и был при мне, но без зачисления до сего времени. Ночь прошла весело: играли в карты, и я выиграл 38 рублей.
    6 января.
    — Сегодня, по случаю праздника, у нас было богослужение. На нем присутствовал весь полк с офицерами. Во время литургии к нам подошли начальник дивизии и бригадный командир. По окончании богослужения генералы со всеми поздоровались и поздравили с праздником, после [61] чего начальник дивизии объявил всем, что наша 72 дивизия поступает в общий резерв главнокомандующего и будет отдыхать впредь, до распоряжения. По случаю праздника, на эскадронное учение не ездили, а вечером устроили маленькую выпивку и играли в карты. Спать легли в 4 часа ночи.
    7 и 8 января.
    — Вчера и сегодня дни проводили однообразно: то же эскадронное учение, уборка и кормежка лошадей и прочее.
    9 января.
    — Утром — учение, а вечером к нам приезжал прапорщик Л. и рассказал о стычке их с японцами. Дело было так: охотничья команда Борисоглебского полка с двумя офицерами захотели проползти до того места, где стояли японские посты и где меня японцы под Новый год чуть было не захватили за полу шинели. Они тоже хотели поступить так же, как и тогда, и надеялись на более лучший исход, но вышло иначе. К одному офицеру приехал в гости брат. Ну, конечно, не обошлось без выпивки, и в голове у всех кружилось. Когда офицер проводил своего брата, то надумал с другим офицером той же охотничьей команды напасть врасплох на японцев и захватить в плен часового, а, если удастся, то снять и весь пост. Сказано — сделано. Взяв команду, двинулись в путь. По дороге расставили часовых и с частью команды пошли вперед. По всей вероятности, шли, не обращая внимания на серьезную опасность и без особенного соблюдения мер предосторожности, почему и были замечены противником около тех окопов, где чуть, было, меня не поймали. Японцы открыли по ним огонь, и с первых же выстрелов оба офицера пали убитыми вместе с несколькими своими охотниками. Команда, видя, что офицеры убиты, в паническом страхе обратилась в бегство, не попытавшись даже унести трупы своих начальников и товарищей. На эту тревогу подоспела пешая команда нашего Кирсановского полка, которая должна была сменить Борисоглебскую на 2-ой смене. К тому же времени японцы прекратили перестрелку, и наши охотники со всеми предосторожностями пробрались вперед, и к утру успели подползти к погибшим героям и благополучно вынести трупы их. Один из офицеров был убит на месте моментально, но другой, раненый несколькими [62] пулями в ногу и руку, прополз до окопов, где и спрятался в них. Его нашли уже мертвым, в сидячем положении, держащим в руке револьвер. Предполагают, что он мог бы быть спасен, если бы был вскоре найден, но от потери крови он лишился сознания и в таком положении замерз.
    10 января.
    — Утром был сильный ветер и снег, но, не смотря на это, в 9 часов утра мы выехали на ученье. При заездах «повзводно», «направо», «кругом» левый фланг быстрым аллюром налетел на занесенную снегом канаву, и штук 6 лошадей упали в нее. Одна лошадь так неудачно упала на бок, что перебила ногу рядовому Д. пополам, а другая вывихнула ногу себе в путовом суставе. Остальные отделались легкими ушибами. Раненого сейчас же отправили в госпиталь, да и сами мы скоро окончили ученье и поехали к себе в дер. Юсоньтунь. Ночью слышалась артиллерийская пальба на правом фланге, почему мы предположили, что генерал Г. перешел в наступление.
    11 января.
    — Сегодняшний день ничем не отличался от вчерашнего: те же занятия, та же уборка и то же учение. Впрочем, есть и новость. Среди солдат распространился слух, будто генерал Г. со своей армией на правом фланге наголову разбил японцев, захватила массу оружия, боевых снарядов, фуража и проч. и взял очень много в плен. Говорят, что японцы стали даже просить мира и пощады у русских, потому что у них ничего не осталось для продолжения войны: ни оружия, ни патронов, ни снарядов, ни фуража, ни одежды, словом, совершенно растрепаны и разбиты. Многие этим слухам не придавали значения, но были и такие, которые глубоко верили всем этим известиям. Сегодня я получил 100 р. на обмундировку.
    12 января.
    — С утра, как и всегда, было конное ученье. После обеда я делал ученье спешенным охотникам по конному для лучшего понимания и усвоения конных построений. Слухи о том, что японцы просят мира, среди солдат усиливаются, а один предутадчик уверял даже, что мир будет заключен к 20 января с. г., и что если его предсказание не сбудется, то он согласен простоять известный срок под ружьем с полной выкладкой, и таких угадчиков было немало. [63] Сегодня я писал письма и послал родным деньги. Ночь прошла спокойно.
    13, 14 и 15 января.
    — Все эти дни прошли однообразно. Кроме конного ученья, принялись изучать еще и сигнализацию флагами. Разговоры о мире усиливаются с быстротой молнии. Сегодня, 15 января, на наше ученье приходили командир корпуса, начальники дивизий, бригадные командиры и командиры полков, нашего и Мценского, и смотрели на наши занятия. Они признали, что команда наша успела догнать своими приемами прочие команды, которые начали учиться за месяц раньше, за что и похвалили нас. После занятий осматривали лошадей и седла, и прочее снаряжение, и говорили, что выдано на каждую конно-охотничью команду для покупки лошадей и прочего снаряжения по 15 000 руб., а все-таки и лошадки плохонькие, и снаряжение никуда не годно.
    16 января.
    — Ночью был получен приказ нашей бригаде выступить на правый фланг, в армию генерала Г. Наш полк утром же собрался и ушел в дер. Тасядепу, верст на 25 от нас, а мы остались на месте, заниматься дальнейшим обучением. Сегодня мы занятий не производили, по случаю выступления полка в поход. Вместе с полком было взято из конной команды 16 человек охотников для несения ординарческой службы. После обеда занимались сигнализацией флагами.
    17 января.
    — День прошел, как всегда. Изучение сигнализации флагами подвигается вперед очень туго. После занятий я случайно зашел в землянку, где стояли солдаты нашего полка, и увидел там массу разбросанных боевых патронов. Я зашел в другую — и там оказалось то же самое. Тогда я велел своим охотникам обыскать все землянки и собрать разбросанные в них патроны, которых, таким образом, набралось более 30 тысяч. Мы их нагрузили на арбу и отправили в полк, за что я получил благодарность от командира полка.

    Наших охотников и лошадей перевели на довольствие в Борисоглебский полк, и мы должны были все получать из Борисоглебского обоза 2-го разряда, который стоял в дер. [64] Татарзятунь. Я натурой получал только хлеб, а все остальное покупал на свои деньги вместе с поручиком О. Ночью была слышна сильная артиллерийская и ружейная стрельба возле Путиловской сопки и дер. Сахепу.

    18 января.
    — Сегодня конного ученья не было, и наш эскадронный командир С. был у нас в гостях. Тут же собрались начальники команд Епифановского и Мценского полков, и мы с поручиком О. хорошо кутнули. немного поиграли в макао, и я проиграл 12 руб. Потом все они собрались и поехали в Байтапу, а я пошел в свою землянку и лег спать. Но только что я разделся и уже лег на свою постель, как невдалеке раздались 3 ружейных выстрела, потом еще несколько, и что-то пронеслось мимо моей землянки. Я моментально вскочил на ноги, быстро оделся и выбежал из землянки. Смотрю, стая собак убегает от выстрелов и где-то, не вижу, а только слышу, свистки: «Трррт, трррт», — и крик: «Что вы делаете? Вы убить меня хотите!». Тут я увидел скачущих ко мне офицера и ординарца. Я быстро вернулся в землянку, наскоро набросил пальто и, надев шашку, выскочил узнать, в чем дело. Заметив меня, офицер подскочил ко мне и стал кричать пьяным голосом: «Что вы здесь людей убивать, что ли, вздумали!? Я вас под суд отдам!». Я сперва, было, опешил, но потом вижу, что налетевший на меня поручик сильно пьян и лезет на меня с конем, а сам чуть не падает. Тогда я обратился к нему с вопросом: «Господин поручик! Кто вы такой? И куда вы должны ехать?» — «Я еду с поручением к генералу JL, а вы меня хотели убить! Вы изменник! Я вас застрелю!» И он начал копаться рукой возле кобуры с револьвером. Эти слова взорвали меня. Я моментально схватил его коня под уздцы и так круто повернул налево, что поручик, как сноп, полетел на землю. Я в то же время крикнул: «Охотники, ко мне!» — и снял с него револьвер и шашку. Тогда, видя, что дело принимаете серьезный оборот, поручик стал просить меня, чтобы я поговорил с ним один на один. Но я в ответ сказал, что дам ему 6 человек охотников и его вместе с ординарцем отправлю к генералу Л., так как он сам заявил первоначально, что едет к нему с поручением. Тут поручик еще более смягчился, хмель, [65] по-видимому, стал улетучиваться из головы, и он сделался очень вежлив и стал опять просить дать ему поговорить со мной наедине. Я пригласил его в свою землянку, и тогда он обратился ко мне со словами: «Господин прапорщик! Я очень виноват перед вами в том. что позволил себе оскорбить вас. Простите меня великодушно, и пусть этот инцидент останется между нами. Ни к какому Л. я ни еду, и сказал вам это так, сгоряча. А теперь позвольте в знак дружбы выпить по маленькой и забудемте об этом случае, невольно познакомившем нас друг с другом при таких печальных обстоятельствах», — и, сказав это, он приказал своему ординарцу принести коньяка и закуски.

    Когда коньяк и закуска были на столе, мы устроили такую мировую, что он еле-еле залез на лошадь и поехал в Байтапу. После его отъезда я узнал, как все это случилось. В нашей местности развелось очень много бродячих собак, которых после ухода полка стало еще больше, так как полк оставил после себя массу разных отбросов, в особенности около кухонь. Наши охотники и вздумали открыть по собакам огонь и наделали такой скандал с офицером. Конечно, я наказал стрелявших по собакам и 4-х из них, более виновных, поставил под ружье. Часов в 11 ночи приехал поручик О. и был очень доволен моим поступком и долго смеялся над тем офицером, которому, наверно, было не до смеха.

    19 января.
    — С утра ездили на занятия и делали уже полное эскадронное учение: спешивались «обыкновенным порядком» и «усиленно, для боевой обороны», пускали «в карьер» (т.е. «в атаку»), причем у нас двое охотников упали, но благополучно, не причинив себе серьезных ушибов, и только упустили коней. После обеда делали передаточную почту: сигнализировали флагами на расстоянии 2-х верст, но еще очень непонятно, так как плохо выучились.
    20 января.
    — Сегодня, после эскадронного ученья, к нам присоединили еще 3 эскадрона и составили, таким образом, кавалерийский полк. К нам приехал подполковник К. 10 Оренбургского казачьего полка для производства полкового учения. Он стал командовать, но первые же движения оказались очень плохи. Он приказал нам подтянуться и, простившись [66] и распустив нас по домам, уехал к себе.

    После обеда я с поручиком О. ездил в дер. Байтапу за жалованьем. Я получил 66 руб. 56 коп.

    21 января.
    — С утра мы поехали на эскадронное учение, где занимались только один час, а затем из нас по-вчерашнему составили полк. Нужно признаться, что если бы кто-нибудь со стороны глядел на наше ученье, то ему и в голову не пришло бы назвать нас полком, а разве только какой-то конной ордой, потому что при поворотах или при заездах у нас все путалось и сбивалось в самую беспорядочную толпу.

    Долго нас гоняли, но, наконец, распустили, и мы с песнями поехали по дороге к дер. Юсоньтунь.

    Лошади были сильно уморены, и потому мы их поставили нерасседланными, а через 2 часа, когда они совсем высохли, мы их расседлали и, напоив, дали гаолянового зерна. Сами мы уже пообедали и принялись за сигнализацию флагами. Вечером к нам приезжали в гости 2 эскадронных командира; один был наш подъесаул С., а другой — М., оба 10 Оренбургского казачьего полка. Все вместе хорошо кутнули и играли в карты. Ночь прошла почти без сна.

    22
    , 23, 24 и 25 января. — Все эти дни я водил команду на занятия один, так как мой заведующий командой не выходил ни на какие занятия. Солдаты теперь стали говорить, что мир будет 1 февраля, потому что 20 января по какой-то неизвестной причине не состоялся.
    26, 27
    , 28 января. — Сегодня, отпустив команду с эскадронного ученья под начальством вахмистров, мы, по приглашению эскадронных командиров, поехали к ним в гости, где и прогуляли до поздней ночи. Время прошло весело: выпивали по-казачьи, закусывали по-драгунски и играли в карты, как охотники. Казаки проводили нас затем до нашей дер. Юсоньтунь.

    Спать пришлось немного. Скоро меня разбудили, и я, было, встал и хотел уже готовиться ехать на ученье, как вдруг мне подали записку от эскадронного командира: он писал, что 27 и 28 января ученья не будет. Тогда я лег на другой бок и снова уснул и проспал до 2-х часов дня, когда [67] меня разбудили, и я пошел на занятие с флагами.

    29 января.
    — Нам приказано как можно усерднее заняться сигнализацией. После обеда мы сигнализировали флагами, а вечером — зажженными фонарями. Прошел слух, что скоро будут экзамены всем сигнальщикам, и той команде, которая будет хорошо и скоро передавать и понимать сигнальные депеши, будет выдано в награду 100 р. Под влиянием этого слуха, наши охотники принялись усерднее заниматься изучением сигналов. Сегодня сигнальную линию с флагами расставили на две версты, но выходило плохо; когда же вечером стали сигнализировать фонариками, то результаты получились лучше: сигнальные огни далеко видны, и сигналы делались разборчивей. Ночь у нас прошла благополучно, но с позиций доносилась артиллерийская и ружейная стрельба.
    30 января.
    — После обеда расставляли сигнальные линии от дер. Юсоньтунь до дер. Байтапу. Депеши получались правильно. Вечером фонарями спрашивали своего эскадронного командира, какие завтра будут занятия, и получили от него ответ сигналами же, что завтра кавалерийского учения не будет, а будут испытания сигнальщикам, для чего собраться к 9 часам утра в дер. Тхоусянтунь, где находится штаб 6 Сибирского корпуса.
    31 января.
    — Утром сделали репетицию своим сигнальщикам и затем отправились на экзамены. На испытании оказалось, что не все хорошо передают депеши, но зато были и такие охотники, которые очень хорошо могли сигнализировать. По окончании испытания нам сказали, что назначенные призовые вознаграждения выдадут тогда, когда люди докажут на деле пользу своих знаний, а пока приказали подзаняться получше. Видя, что обещание не исполняется, солдаты начали роптать, что это обман, что наши деньги, наверно, зажилили, пропили, а нам только приказывали: работай, трудись день и ночь на пользу высшего начальства, — и так плохо стали заниматься, что и те, кто хорошо передавал депеши, перестали заниматься и не хотели исправиться.
    1, 2, 3 февраля.
    — Первые два дня отдыхали, а на [68] третий — на ученьи производили усиленное спешивание и делали примерную оборону от наступления врага. Когда скомандовали: «Цепь, вперед и ложись!» — у кого-то произошел нечаянный выстрел. К счастью, все обошлось благополучно, и пуля никого не задела, но было только очень странно, что пуля пролетела около уха многих лиц. Например, после выстрела я чувствовал и говорил другим, что пуля пролетела мимо меня, около самого уха, а другой, стоявший против меня, уверял, что пуля пролетела мимо его головы, а третий, находившийся сбоку от меня, тоже заявлял, что он ясно слышал свист пули около его уха. В общем, оказалось, что пуля пролетела возле каждого уха. Это случилось, вероятно, потому, что при внезапном выстреле этой непрошеной гостье поклонились почти все.
    4, 5, 6 и 7 февраля.
    — Дни тянутся до того однообразно, что и описывать нечего. Успехи охотников стали много хуже, и они совершенно не хотят стараться.

    Вчера, 6 февраля, получил посылку из Москвы: прислали табака, конфет, спичек и т.п.

    Сегодня я занимался с охотниками возле моей землянки, вдруг к нам подъезжает неизвестный человек в полушубке и с красным крестом на рукаве. Сперва я принял его за доктора. Подъехав, он поздоровался и спросил, где находится квартира ген. Стесселя. Я сказал, что Стессель — в Порт-Артуре, а здесь такого нет. «Виноват, — говорит, — я ошибся, я хотел сказать, где квартира генерала Линевича?». Тогда я указал направление, по которому ему следовало ехать, и он поехал. После его отъезда я стал тревожиться:

    «Уж не японский ли это шпион?» — мелькнуло у меня в голове, и я сейчас же послал 6 человек охотников догнать и привести его обратно. Охотники полетели и за 1 или Г/2 версты нагнали его и привели к нам. Еще издали я видел, как они возвращались к нам, и мне показалось очень странным, что мои охотники ехали кучей впереди, а шпион ехал сзади, совершенно свободно. Когда они подъехали к нам, я сильно пробрал за это старшего, указав ему, что если бы они напали на ловкого шпиона, то он одним револьвером мог бы свободно убить их несколько человек, остальные бы разбежались, [69] и шпион благополучно улизнул бы у них из рук. Осмотрев незнакомца, я не мог решить один ничего, и потому отвел его к заведующему, который был болен и никуда не выходил. Там незнакомец объяснил нам, что он доброволец санитарного отряда и был в Мукдене и едет в 1-ю армию, в подвижной госпиталь. При этом он показал нам письма, писанные в Мукдене и адресованные в 1-ю армию, белье, которое он вез чуда, и отпускной билет. Тогда мы убедились, что это свой человек и, извинившись за причиненное беспокойство, отпустили его. Сегодня с передовой линии слышится сильная артиллерийская и ружейная пальба. За последнее время она часто слышалась, но все маленькая, а теперь, по-видимому, происходило что-то серьезное.

    8 февраля.
    — Сегодня, по случаю моих именин, занятия не было. Ко мне приехали некоторые офицеры наших охотничьих команд, немного подвыпили и играли в карты. С позиций по-вчерашнему доносились звуки артиллерийской и ружейной перестрелки.
    9 февраля.
    — С утра, по обыкновению, было конное учение, а после обеда — занятия с флагами. Сегодня я выслал 100 руб. в Москву на имя сестры.
    10 февраля.
    — Сегодня нашим эскадронам был окончательный экзамен конного учения, и наш эскадрон отличился лучше всех, за что я с поручиком получил благодарность от корпусного командира. После обеда я получил 100 рублей военно-подъемных и 21 руб. 75 коп. суточных. В отдалении перестрелка всю ночь не унималась.
    11 и 12 февраля.
    — Эти два дня занятий не было; мы чинились, мылись, исправляли амуницию, словом, — все приводили в порядок. Сегодня пришел с правого фланга наш полк и занял старые землянки. В мою землянку собралось 5 человек зауряд-прапорщиков, и много было тут разговора о военных делах минувшего и настоящего, и выпивки за счастливое будущее. Все прапорщики у меня же и переночевали.
    13 февраля.
    — С утра дует сильный ветер из-за Байкала, со снегом, отчего весь день было очень холодно. Солдаты говорят, что это «дует русский ветерок». [70]
    14 февраля.
    — Утром получили приказ немедленно выступить на помощь на левый фланг, так как там с 10 февраля идет ожесточенный бой. В 11 часов дня мы уже выступили в поход и шли форсированным маршем до 12 час. ночи. По дороге нам нигде не попалось ни одной деревни, которая не была бы разрушена и сожжена мародерами, и поэтому пришлось ночевать в ущелье, между гор, под открытым небом. Никто, конечно, не мог как следует отдохнуть, и все кое-как подремали до утра. Так как предсказания о мире не исполнились, то солдаты перешли к другой крайности и стали говорить, что наш русский белый царь не принял японских уполномоченных и велел казнить всех, кроме одного, которого и отпустил обратно к «японскому Микаде» для того, чтобы тот передал ему, как Россия отвечает на предложение о мире. Пока мы не возьмем «Японию и Токио», до тех пор о мире чтоб никто не смел и заикаться. А с позиции, словно в подтверждение этих слов, доносился гром от орудийной перестрелки, и по небу, подобно вспышкам зарницы, пробегали отблески от орудийного огня.
    15 февраля.
    — Было еще темно, когда мы поднялись на ноги и тронулись в путь. С каждым шагом, с каждой пройденной верстой, все слышнее и слышнее доносилась трескотня ружейной перестрелки и адский грохот орудийных снарядов. Порой, точно громовые удары, раздавались артиллерийские залпы и на минуту заглушали собой ружейную трескотню. С приближением к позиции мы стали встречать массу раненых, которых несли и везли в полевые госпиталя. Нам приказано было перейти еще один перевал, налево, к дер. Подзявы, и занять позицию, на которой было уже много выбитых из строя. Мы прибыли туда на закате солнца и сейчас же послали пехоту в бой. Мы, конные охотники, пока остались ночевать под высокой сопкой; как прошла эта ночь, нетрудно догадаться. Спать было совершенно невозможно, и мы всю ночь провели на ногах, а гром от орудийных залпов, беспрерывная трескотня винтовок, гул, рев и вой летящих снарядов и свист от их разрывов сливались в какой-то адский хаос. Все это было в одно и то же время и торжественно, и страшно, и ужасно! Каждый взрыв снаряда уносит десятки [71] человеческих жизней, а их ежеминутно разрывалась масса. И сколько в эти минуты гибло жизней людей молодых, полных сил и здоровья, жаждавших этой самой жизни!... Какой-нибудь ничтожный осколок снаряда — и шедшие в бой с надеждой остаться живыми и, вернувшись на родину, рассказывать о всех этих ужасах и о геройской смерти погибших, падают бездыханными на трупы своих же товарищей с тем, чтобы через минуту быть самим заваленными новыми и новыми убитыми... И незаметна будет славная смерть этих героев, положивших жизнь свою за дорогую им родину, и только дома, где они оставили свою семью, своих жен, детей, только там пожалеют их, будут плакать и вспоминать о них...
    16 февраля.
    — Утром мой командир заболел и сдал мне свою команду охотников. Мне приказали сменить казаков 8 Сибирского казачьего полка и занять все летучие посты почтовых станций возле самой позиции. Боже мой, какой был тут ужас!... Раненых несли безостановочно, и они непрерывно кричали, стонали, и все это сливалось в какой-то мучительный вой... Трупы же убитых бойцов сбрасывались вниз, по крутому склону высокой сопки, и они, стремглав падая, по много раз перевертывались в воздухе, пока, наконец, не достигали до дна ущелья, где и наваливались друг на друга в огромную и даже грандиозную кучу.

    Я пошел доложить полковнику 10 Восточно-Сибирского стрелкового полка, что мы заняли летучую почту, и там, на позиции, увидел громады мертвых тел, валявшихся и на горе, и под горой, и в оврагах. Волосы дыбом поднимались, глядя на эту картину! А ночью что было!!... Солдаты по гребням гор камнями отбивали нападение японцев, кололи их штыками, били прикладами, а они, как муравьи, лезли наверх, схватывались с нашими солдатами и, сцепившись, вместе сваливались вниз с горы. Массы убитых японцев валялись кругом, как дрова, беспорядочными кучами.

    17 февраля.
    — Сегодня было то же самое, что и вчера: те же стоны, те же ужасы. Подойдет подкрепление, отобьет немного назад японцев, оставив и своих с половину мертвыми, [72] а они, глядишь, опять лезут и лезут неустрашимо наверх...
    18 февраля.
    — Сегодня на меня возложили новую обязанность: следить, чтобы боевые патроны всегда были в достаточном количестве. В эту ночь опять патронов не хватило, а заведующего патронами убили, и пришлось отбиваться камнями и прикладами. Не знаю, как я справлюсь с двумя делами: и за 6 постами нужно зорко следить, а тут еще и патроны на шею навязали. Днем я поехал по позициям, разузнать, много ли патронов осталось, и в дороге у меня ранили лошадь в копыто; она упала, а я полетел в глубокий овраг, в котором была масса трупов наших солдат. Я еле-еле выкарабкался из него. Осмотрев ящики с патронами, я убедился, что патронов осталось очень мало, но зато кругом валялась масса трупов убитых солдат, и я распорядился собирать патроны с убитых. Они лежали во всевозможных позах: кто вниз, кто вверх лицом, кто на боку, — словом, как попало, друг на друге, целыми кучами, в том окоченелом состоянии, в каком они были спущены с вершины сопки. Днем их, конечно, убирали и хоронили в одной общей могиле и под одним крестом.

    Сегодня весь день шел сильный и ожесточенный бой, а с наступлением ночи он еще более усилился. Наши отбили пять бешеных атак неприятеля, причем японцы понесли громадный урон, и к утру бой начал слабеть.

    19 февраля.
    — Сегодня на рассвете японцы перестали лезть напролом на наши позиции и ограничились только стрельбой издали, да обстреливали весь день артиллерийским огнем. Их снаряды стати поражать через позицию и бить по нашей батарее и по деревне Подзядзы, где разбило снарядом землянку штаба нашего корпуса, но, слава Богу, никого там не убило.

    После этого приказано было саперам сделать землянку за сопкой, где опасность была меньше. Ночью опять был такой же ожесточенный бой.

    20 февраля.
    — Утром бой затих совсем, и мы все обрадовались, что победили врага и прогнали его обратно, почему все стали кричать: «Ура! Ура! Наша взяла!». Противник [73] отступил, и я вместе с другими пошел посмотреть японские позиции. И, Боже мой, какую же картину мы увидели! Без ужаса вспомнить невозможно! В лощинах, в окопах, на косогорах и на сопках столько было навалено убитых японцев, что буквально нельзя было никуда ступить ногой, чтобы не наступить на чей-либо труп.

    Тут наши солдаты много набрали оружия и вещей. Я тоже принес 3 винтовки, шашку, бинокль, котелок и баклагу с вином. Когда мы возвращались обратно, то натолкнулись на раненого японца; он был еле живой, и мы стали его поднимать, но когда он открыл глаза и увидел, что его берут русские, то начал кусаться зубами, визжать, кричать и не давался нам; насилу мы дотащили его к себе.

    День был не так страшен, ходили подбирать убитых и зарывали их. После обеда хотели перейти в наступление, но почему-то не перешли. Стояли всю ночь на старой позиции.

    21 февраля.
    — С утра и до вечера было тихо. Изредка раздавались орудийные выстрелы, и все думали, что противник не в силах более бороться с нами, и потому японцы ушли, и мы скоро погоним их назад к Лаояну.

    Но не так вышло, как мы предполагали. К вечеру пришел приказ, чтобы ночью как можно скорее отступить на Мукденские императорские могилы, потому что враг обошел нас с правого фланга и идет на Мукден, чтобы отрезать нам путь отступления. О, Господи, что тут было тогда! Никто не верит, говорят, что это ошибка, и что вернее всего, что надо наступать, а не отступать: но когда мы дождались ночи, то убедились, что действительно надо поскорее уходить. Всюду запылали громадными кострами склады запасов фуража и провианта, и в багровом свете их зарева солдаты с ожесточением стали уничтожать свои землянки. Мне приказано было собрать патроны и представить их в склад 5-го корпуса, для чего мне прислали 10 арб. Пока мы их нагружали, стало уже темно, а когда тронулись в путь, то одна из арб попала в овраг и опрокинулась, лошадь убилась, а помогать было некому, и я так и оставил эту арбу с китайцем в овраге. Потом я получил распоряжение остаться на старом месте, где мы стояли с охотниками в последнее время, и [74] ждать, пока не пройдут все войска, и только тогда следовать за ними в арьергарде и прикрывать их отступление. Начали проходить войска, но очень медленно, и все думали, что будет перемена приказания. Меня послал генерал Б. проверить и узнать, все ли войска ушли с позиций вниз. Пока я обходил эти проклятые сопки и горы, го войска уже спустились с них, и ни одного русского солдата не оставалось наверху, и только я один переползал с одной сопки на другую. И так мне стало жутко, что я один очутился среди тысячи трупов наших братьев, что от одной этой мысли у меня мороз по коже пробегал, и так и казалось, что вот-вот японцы схватят меня; или вдруг чудилось, что мертвецы шевелятся, подымаются и идут; то вдруг слышался душу надрывающий стон раненых... Просто не понимаю, что делалось тогда со мной, какой-то кошмар наяву видел я, и громадных нравственных усилий стоило мне проползти все эти ужасные места. Но зато, когда я стал спускаться с горы, то, вероятно, от поспешности оборвался и полетел кувырком вниз. Слава Богу, нигде не попал на камень, и по снегу, как на санях, скатился до самого низа и даже не ушибся; потом добрался до лошадей, собрал свои посты и поехал с ними по направлению к войскам. Тут уже и наши склады загорелись, и мы тогда поняли, что дело бесповоротно проиграно, и враг наш стал победителем. Солдаты начали тащить из склада, что только хотели: сухари, сахар, табак, а также и водку, которой была непочатая бочка; но из-за водки многие, не раненные, но опьяневшие, в руки потом японцам попались.

    Так мы шли всю ночь, без отдыха, до деревни Шихуйчен, где сделали привал.

    22 и 23 февраля.
    — Утром, на рассвете, мы подошли к деревне, где были интендантские склады. Сделали привал, покормили лошадей. Корма тут не жалели. Кругом валялись по земле гаоляновое зерно, чумиза, крупа, рис, сухари, консервы, табак, папиросы, спички, — словом, бери, чего хочешь, если только не лень нести, а то все равно через час все будет сожжено. И тут наши солдаты набрали всего, насколько только силы хватило, но не надолго, и мало-помалу по дороге вес повыбрасывали, так как в походе каждый лишний [75] фунт составляет большую тяжесть. Недолго пробыли мы в этой деревне и двинулись дальше, а вслед за нашим уходом запылали и подожженные нами склады и вся деревня.

    Так мы продолжали двигаться двое суток, без отдыха, делая лишь кое-где небольшие привалы, и только пройдя деревню Хуйхе, мы остановились поздно вечером на отдых биваком. Хотя отдых этот и был плох, потому что было сыро и нельзя было уходить из рядов, тем не менее, несколько солдат запрятались за полевые борозды и спали там в самых разнообразных: позах. Я нашел какую-то большую пещеру в земле, оказавшуюся маленькой баней, и мы, 5 человек, настлав на пол гаоляна, переночевали на нем. точно на перинах; было мягко и тепло, хотя воздух, как вообще в банях, был и не особенно хорош, тем не менее, наша ночевка всем понравилась.

    24 февраля.
    — Утром мы поднялись, напились чаю, поели консервов, накормили и напоили лошадей и стали рассуждать о том, что нас ожидает сегодня. Собралась здесь почти вся 1-я армия, все сбились в кучу, стояли зря, как вдруг поднялась тревога, и стали говорить, что японцы в 2-х верстах от нас и наступают с большой скоростью. О, Господи! Что только было тогда! Скомандовшш: «Двигаться дальше!» Все обозы и артиллерия пошли вперед, а пехота — за ними, двум же охотничьим командам, в том числе и нашей, приказано было перейти реку Хуйхе и задержать противника, пока не пройдут наши войска и артиллерия. Мы вскоре были за рекой Хуйхе и уже прошли несколько вправо, к деревне, как к нам прискакал казак и донес, что рядом, в соседней деревне, подошли 2 полка японской пехоты и один полк кавалерии. Не входя в деревню, мы остановились под ее прикрытием и выслали разведчиков осмотреть, действительно ли там находятся японцы и много ли их. Как раз с той стороны дул чрезвычайно сильный ветер, так что из-за пыли невозможно было держать глаза открытыми. Спустя немного, к нам подъехал разъезд казаков и сообщил, что японцы хотят окружить нашу деревню с западной стороны и делают уже перебежки. Я скомандовал поставить лошадей за деревней, за берегом реки Хуйхе, и стал готовиться к встрече [76] противника. Ко мне подъехал командир конно-охотничьей команды Тарусского полка штабс-капитан В. и спросил, где наш старший офицер поручик О., на что я ответил, что он уехал к генералу с докладом об обходе японцами этой деревни и еще не возвратился. «Тогда мы с вами, — сказал штабс-капитан, — должны защищать Царицынский полк, пока он не пройдет со своим обозом». Я выбежал из деревни и вижу — впереди бегут японцы, а позади них стоит уже горная артиллерия и готовится обстреливать дорогу, по которой должны идти части Царицынского полка. Я скорей вернулся назад, и мы все, штабс-капитан В. и еще один зауряд-прапорщик, вместе с командой забежали за деревню и залегли в китайских могилах, откуда и начали обстреливать японцев. Японцы, открыв по нас огонь, продолжали наступать перебежками, и то их вовсе нет, то, как из земли, вылезут и бегут на нас. Потом видим, что японцы идут уже колоннами, да еще и кавалерия их скачет на другой конец деревни. Мы сделали еще несколько залпов и бросились к лошадям за деревню, а там коноводы уже кричат и машут нам руками: «Скорее! Скорее! А то отобьют японцы!». И действительно, кавалерия их быстро двигалась вперед, но мы не растерялись и дали по ней несколько залпов, чем принудили ее спрятаться за деревню. Воспользовавшись этим временем, мы быстро сели на коней и ускакали за реку и ущелье, за высокую сопку.

    Слава Богу, что наши войска успели пройти, потому что сами-то мы уберемся, раненых у нас было всего человек 5, да один куда-то пропал вместе с лошадью; вероятно, его или убили, или отрезали и захватили в плен, когда он ездил на разведки.

    Но, оставляя деревню, мы потеряли дорогу, по которой ушли наши полки, а по настоящей дороге ехать было невозможно, так как она была уже занята японцами.

    Тогда мы взяли себе в проводники китайца, и он нас повел по таким горам, что не только ехать на лошадях, но даже и в поводу вести их было трудно, а к тому же, на вершинах гор ветер был до того резкий и сильный, что сбивал с ног и засыпал глаза песком. [77]

    К вечеру мы перевалили самый опасный перевал и нагнали наши войска. Обеда у нас не было и для лошадей корма — тоже; но у нас были консервы и сухари, и мы стали есть консервы, а сухари отдали лошадям. Сделав большой привал, поехали дальше, и всюду встречали нас пожары наших богатых запасов. Таким образом, часов около 11 ночи, мы добрались до бивака, и, хотя никто не раскидывал палаток, но, кто мог, ложился прямо на холодную землю и засыпал мертвым сном. Некоторые хотели сварить чаю, но не оказалось ни капли воды, так что даже бедных лошадей нечем было напоить. Войска было много, все шли по одной дороге и отдыхали почти на одном месте, и потому передовые войска моментально выпивали всю воду, и позади идущим полкам уже ничего не доставалось.

    25 февраля.
    — Утром, чуть свет, меня позвали к генералу Б., и он приказал мне взять человек 30 охотников и, вернувшись назад, к японцам, рассмотреть, где они находятся, так как говорят, что они очень близко от нас, всего верстах в двух. Я взял охотников и выехал на первую гору, но японцев оттуда не видел. Я переехал еще один большой перевал, высмотрел, насколько возможно было, всю местность и расставил посты для наблюдений, но японцев пока не было видно. Вдруг слышу, где-то пошла частая стрельба, точно из пулеметов. Мы поскакали вперед, но нигде стреляющих не видели, и тогда я послал донесение генералу Б., что японцев не видно, и где-то за перевалом, на юге, идет сильная перестрелка. Сами же мы остались наблюдать дальше.

    Вдруг видим, недалеко от нас, из ущелья скачут наши солдаты на обозных лошадях, некоторые бегут пешком, побросав винтовки, и все с испуганными лицами и кричат: «Кавалерия!... Японская кавалерия окружила нас!...». Мы тотчас же бросились туда, и за одной горой видим, стоит обоз какого-то полка, повозки и патронные двуколки его горят пламенем, а около суетятся человек 10 японских кавалеристов. Тут же в стороне бродят и брошенные солдатами быки, которых гнали при обозе.

    Когда мы подскакали к обозу, то захватившие его японские кавалеристы, видя, что им не справиться с нами, ускакали. [78]

    Оказалось, что этот обоз, отстав от своих и, заблудившись ночью в горах, остановился в ущелье на ночлег. Всю ночь жгли костры и полагали, что японцы далеко. Но японцы шли по пятам, и один из их кавалерийских разъездов напал на него. Не разобрав действительной силы неприятеля, наши быстро раскидали головни костров по обозу, чтобы сжечь его, и сами бросились наутек. Обоз загорелся, загорелись и патронные двуколки, и от этого началась такая трескотня, точно стрельба из пулеметов.

    Я приказал 3-м нашим охотникам гнать быков в наш полк, и был очень доволен своей удачей, как вдруг, смотрю, ко мне на помощь спешит полуэскадрон нашей команды с поручиком О.; но лишь только он подъехал к нам, как примчался ординарец с криком: «Скорей, скорей уезжайте, а то нас с запада японцы обступают и скоро отрежут отступление!...». Пока я собирал с постов охотников, О. со своей командой ускакал уже, неизвестно куда. Я приказал гнавшим скот бросить его и присоединиться к команде, после чего мы все и поехали туда, где стоял наш полк, но его там уже не застали: он тоже ушел куда-то вместе с обозом.

    С горы видно было все поле, покрытое отступающими войсками, и все шли какими-то беспорядочными кучами, и кого ни спроси, никто ничего не знал не только что о чужом полке, но и свои-то роты растеряли, и все старались только поскорее уходить, уходить и уходить.

    Собрав свою команду, я поспешил туда, куда двигалась громадная серая масса отступающих войск. Проехав вперед версты три, я увидел необыкновенное и ужасное зрелище — панику отступавших, среди пожаров, обозов и войск. В паническом страхе все зачем-то бегали, суетились, кричали, орали, бранились, молились, одни запрягали повозки, другие выпрягали их, словом, происходил какой-то хаос бессмысленной сутолоки движения. Иные, стараясь спасти что-нибудь из необходимых вещей, спешно накладывали их в запряженную повозку; другие, желая спасти только себя, торопливо обрывали и обрезали постромки, выпрягали из повозок лошадей и удирали на них, тут же бросая свое оружие. Иной солдат, сидя на повозке, немилосердно погонял [79] лошадей и, для облегчения их, выкидывал по дороге нагруженные на повозку вещи. В одном месте разбивали посылки, присланные из России солдатам и офицерам, выбирали из них вещи, какие получше, водку, колбасу и проч. съестные припасы, а ненужное вес бросали на землю. Некоторые пьяные солдаты кричат: «Эй, народ! Подходи, бери чего надо!...». Но никто не обращает на эти крики внимания, и каждый спешит только бежать и бежать подальше от японцев. Чтобы не видеть этих безобразий, я вместе с охотниками поехал дальше, но всюду было то же самое, и всюду горели громадные интендантские склады. Там без седока несется по полю оседланная лошадь, там скачет лошадь в хомуте, там опять мчится с мотающимся под брюхом седлом, там, глядишь, навьюченный осел лежит в овраге вверх ногами, в другом месте попадаются 2 распряженные лазаретные линейки с ранеными, которые охают, стонут, кричат от боли и бессилия, потому что кучера выпрягли лошадей и ускакали на них, неизвестно куда. Доктора и сестры милосердия, спасая свою жизнь, тоже ушли и оставили их на произвол судьбы. Смотрю, в одном месте куча пьяных солдат обступила двух сестер милосердия и кричат, что это японские шпионы, и начали обыскивать их, нет ли у них каких-нибудь бумаг. Я подскакал к ним и приказал им оставить сестер в покое, и, хотя трудно что-нибудь сделать с пьяной толпой, но, к счастью, они меня послушались, и я вывел сестриц на Мандаринскую дорогу. Как их звали, я не помню, хотя они и называли мне себя, но в то время не до того было. Желая объехать эту беспорядочную массу, я поехал вперед, но объехать было не так-то легко, так как она была бесконечна, и повозки двигались в один ряд, а где — в два и даже в три, одна за другой, без малейшего интервала. И если у кого-нибудь ломалась повозка или почему-либо останавливалась лошадь, то ее моментально убирали в сторону от дороги, и тогда уже не было никакой возможности опять въехать в ряды, а нужно было ждать, пока вся движущаяся масса пройдет вперед. Тогда солдаты садились верхом на лошадей, если только они могли еще волочить ноги, и удирали по полю, бросая повозки на месте, с чем бы они ни были. Проехав дальше, смотрю, [80] стоит толпа обозных и строевых солдат, которые окружили трех штатских. Оказалось, что это ехал маркитант со своим товаром; тут у него было много коньяка, водки, рома, ликеров и проч. дорогих вин и закусок, а лошади, выбившись из сил, стали и не могли тронуться с места. Тогда маркитант подозвал солдат и говорит им: «Бери, пей, душа мой, пусть японец не доставался, душа мой!». И солдаты не заставили себя просить и моментально расхватали все спиртные напитки, так что некоторым даже не хватило. Тогда те, которым не досталось ничего, набросились с криками на другие повозки маркитантов: «Давай все, что у тебя есть!» — и даже поколотили его за то, что он неохотно отдавал остальное. Напившись водки, солдаты перешли в драку, а некоторые начали даже стрелять, из-за чего в других местах подумали, что это наступают японцы, и паника еще более усилилась. Я поехал влево, поближе к железной дороге, думая найти где-нибудь свой полк.

    Около двух часов пополудни мы остановились, дали корма коням и, закусив сами имеющимися у нас консервами, стали продолжать прерванный путь, предварительно выслав направо и налево несколько человек, чтобы разузнать, где находится наш полк, или, по крайней мире, по какой дороге он прошел. Мои охотники поехали по назначению, а мы на время остались на месте, чтобы выждать их возвращения. Но из 16 человек ко мне вернулись только двое, а 14 пропали, неизвестно где. Делать было нечего, поехали дальше без них. Повернув к железной дороге, мы услышали ежеминутные жалобные тревожные свистки паровоза. Оказалось, что ехало два поезда с ранеными, один за другим, и очень медленно. На них налезла масса солдат, и в вагоны, и на вагоны, и на площадки, и на ступеньки, и даже на буферах, словом, — кто, где мог, там и цеплялся, да еще кричат: такой-то полк, сюда! Шум и крик сливались во что-то невообразимое. Тут я увидел одного нашего солдата и от него узнал, что полк пошел на Телин. До Телина было не очень уж далеко, но я все-таки не направился туда, так как лошади сильно устали, и мы ночью не могли найти дороги, а потому заехали переночевать в одну большую деревню, вроде местечка, называвшуюся [81] Ил. Тут мы и заночевали в овраге, около деревни. Здесь же стояли обозы разных корпусов и обоз с понтонными лодками и мостом. Всю ночь мы не могли заснуть от холода и жгли костры под берегом, в овраге, кипятили себе чай и грелись сами, и так, с горем пополам, провели эту ночь.

    26 февраля.
    — Утром, чуть свет, я объявил команде, что мы идем на Телин, и приказал готовить лошадей. Напоив их, мы отправились в путь. Невдалеке, в овраге, мы увидели лежащей молодую красивую и большую лошадь в хомуте; она была до того измучена, что мы не могли поднять ее на ноги, и так там и оставили ее. Приехав в Телин, мы не нашли нашего полка, хотя кое-где попадались наши солдатики, и стоял обоз с кухнями нашего полка, но никто не видел, чтобы наш полк проходил вперед. Тогда я заключил, что полк должен быть сзади; повернул охотников и поехал назад, расставив своих людей цепью, в надежде где-нибудь наткнуться на него. Проехав верст 5, я услышал где-то далеко артиллерийскую пальбу. Потом вижу, в куче обоза, в полевом экипаже, едут наши корпусный командир и начальник штаба с адъютантом, и все дремлют, так как было еще рано, часов 10 утра. Еду дальше, смотрю, едут 4 патронные двуколки Мценского полка, и на одной из них сидит командующий полком полковник М. Увидев меня, он спросил, не встречался ли мне где-нибудь его полк. «Я, — говорит, — заболел, а теперь и догнать полк не могу.» Я, конечно, ответил, что не видел, и, в свою очередь, спросил, не попадался ли им наш полк. Он сказал, что наш полк недалеко и должен быть там, где идет бой. Узнав это, я рысью поспешил туда, и вижу, идет какая-то батарея и обоз. На одно из орудий забрался какой-то пехотный поручик, не знаю, какого полка, так как на погонах не было №№, но петлички и околыш — красные. Вдруг, откуда ни возьмись, из-за меня выскочил какой-то артиллерийский генерал и закричал на этого поручика: «Вы кто такой? Откуда? Почему залезли на орудие? Ранены, что ли?». Тот ответил, что не ранен, а устал и ищет свой полк. Генерал ужасно рассердился и еще пуще набросился на него: «Да как вы смели на орудие забираться! Когда [82] вы не ранены, то вон отсюда! Ишь, роту потерял, так и на орудие забрался! Стрелять, говорит, буду! Что за беспорядки?!». Поручик соскочил — и давай бог ноги! Дальше я не знаю, чем все это кончилось, так как я поскакал на звуки выстрелов и скоро был на месте, где нашел свой полк, и даже всю 72 дивизию. Тут же был и Мценский полк, который разыскивал встретившийся мне полковник М. на патронных двуколках. Оказалось, что он не полк искал, а сам убежал от боя, который тут действительно шел и на котором присутствовал даже сам генерал Куропаткин и распоряжался нашей 72 дивизией. Японцы хотели сбить наших и захватить обоз, но это им не удавалось. Командир нашего полка полковник Н. неустрашимо летал все время по всей линии, и, Бог миловал, он не был даже ранен, а между тем, наших там легло немало. Меня с командой в 18 человек охотников и 2-х ординарцев выслали на разведки, правее железной дороги, чтобы следить за тем, где собираются японцы, и тут у меня ранили одного ординарца и двух охотников. Генерал Куропаткин сам смотрел на дорогу, по которой шел всякий сброд: обозы, лошади, ослы, солдаты всех сортов, между ними были и такие, которые тащили за плечами огромные узлы разного хлама, и без винтовок. Это случалось, когда солдаты набирали разных вещей из обоза, или, ограбив китайцев; и так как все это нести было тяжело, то они, жалея бросать узел с награбленным добром, бросали сперва патронташ с патронами и патронные сумки, а затем, так как идти все-таки было тяжело, бросали уже и винтовки, а штык затыкали за пояс, и так шли дальше. Неся ношу и слыша выстрелы, им мерещился обход японцев, и тогда, побросав свои сокровища, они удирали без оглядки, но, опомнившись, им стыдно было бежать со штыком без винтовки, и они бросали и штык, а взамен брали палку. Когда нет никого, такой беглец идет и палочкой подпирается, и ему легче идти, а если кто новый попадается навстречу, то он начинает хромать, будто бы ранен в ногу, и опирается на палку, как на костыль. Такими судьбами они пробирались даже до Харбина, откуда их высылали по этапу в свои части, и начиналась опять та же история. [83]

    Наш полк и несколько сборных рот дрались до ночи и простояли всю ночь, отбивая атаки японцев.

    27 февраля.
    — Сегодня мы отступили назад и влево, в огромные сопки, овраги и ущелья, где тоже по пути были схватки с японцами. Тут к нам присоединились два батальона Мценского полка и Тарусский, и Куликовский полки нашей дивизии. Мы заняли вершины сопок, а в лощину были посланы на разведки один эскадрон драгун 52 Нежинского полка и 1 сотня казаков. Моя часть охотничьей команды тоже была послана на разведки. Всю ночь мы следили, куда направлялись японцы, а они все передвигались направо, к железной дороге.

    Немало мы наголодались тут, так как сухари все вышли, мяса нет, кухни не подходят, и для лошадей фуража не было, и купить его в горах негде было. Жителей тут очень мало, да и те совершенно разорены и их выгоняли в Телин. На наше счастье, нам удалось взять у проходившего обоза 26 мешков сухарей, когда я ездил к одному нашему бывшему в засаде батальону, чтобы знать, куда нужно будет ехать на случай, если бы пришлось давать знать об отступлении. Могло случиться, что никто из нас не знал бы дороги к батальону, и он мог быть отрезан неприятелем. Этими сухарями мы отчасти подкрепили свои силы; все сухари были разделены на весь полк, и на роту досталось меньше двух мешков, но для лошадей ничего нельзя было добыть. Тогда мы стали щипать с сопок сухую траву возле кустиков и ею кормили их. Хорошо бы было во время ночного холода подкрепиться горячим чаем, но огня нигде разводить было нельзя, чтобы не открыть себя неприятелю.

    28 февраля.
    — Утром, еще до рассвета, наш полк передвинулся вправо, навстречу к японцам, и занял позицию. Меня послал командир полка высмотреть, где хотят наступать японцы и в каком направлении идут.

    Я взял с собой 8 человек хороших охотников и, переехав 2 больших хребта, по долине доехал к деревне Суетунь, где увидел, что японцы на одной сопке устанавливают свою батарею, а пехота их идет колоннами и поднимается на высоты сопок. Наша батарея обстреливала неприятеля, но неудачно. [84]

    Нам со стороны видно было, как японцы обманывали наших артиллеристов. Дело было таким образом: наблюдатели-артиллеристы, видя, что японцы находятся на сопке, указывали, куда наводить орудия; на самом же деле там было только несколько человек японцев, которые, совсем в стороне от своих войск, то пробегали по сопке вниз, то, вновь поднявшись, спускались опять; сильная же пехота их шла безо всякого вреда низом под нашими выстрелами, и наши, поддаваясь обману, зря обстреливали свободную сопку. Мы, было, проскочили вперед, но японцы открыли по нас огонь, и тогда мы повернули и пошли по лощине назад. Но тут мценцы, не узнав нас и приняв нас за японцев, дали по нас залп, и только, благодаря тому, что был глубокий овраг, в который мы успели спуститься, нам удалось спастись от русских пуль. Отсюда мы послали к мценцам одного охотника с предупреждением, что это едут свои, и тогда они прекратили стрельбу. Вернувшись, я доложил, что японцы находятся гам-то. Тогда наши батареи начали попадать удачнее и порядком положили неприятеля. По возвращении, охотники стали готовить в овраге обед в котелках; у одного охотника нашелся маленький запас сушеной капусты, а у других — консервы, и изо всего этого они для меня приготовили очень вкусный обед. Я предложил командиру полка и адъютанту покушать нашего обеда, чему они очень были рады, но только они сели обедать, как невдалеке от нас что-то прожужжало и шлепнулось. Мы сперва не поняли, что это такое, но вскоре ударилась невдалеке и 2-я шимоза и разорвалась, к счастью, с перелетом. Тогда мы поняли, что неприятель открыл огонь по нас с той батареи, которую я заметил при начале ее установки, немедленно было послано донесение корпусному командиру, что японцы поставили орудия, и снаряды их достигают нас. Ординарец поехал в Телин, но корпусного штаба не нашел там и вернулся обратно ни с чем. Тогда послали 3-х ординарцев с донесениями об одном и том же, и они кое-как разыскали его и получили приказ, чтобы мы ночью незаметно отступили. Ординарцы, привезшие приказ, говорили, что видели часть нашей охотничьей команды с поручиком О. в деревне, к северу за Телином. [85]

    Мне приказано было до ухода нашего полка с позиции строго наблюдать за движением неприятеля, и я с командой простоял незаметно всю ночь. Когда стало рассветать, мы увидели японцев очень близко от нас. Они открыли по нас огонь, на который и мы тоже ответили. За это время полк наш успел отступить к Телину, и за нами был прислан казак с приказанием, немедленно же отступить вслед за полком.

    1 марта.
    — Утром, по дороге к Телину, я нагнал наш полк. Впереди ехал начальник дивизии. Я скомандовал: «Смирно!». Он поздоровался и сказал: «Большое спасибо, молодцы, за славную сторожевую службу!». И, подав мне руку, спросил: «Что же у вас мало охотников?». Я доложил ему, что со мной 22 человека. Но тут полковник ответил за меня, что с 25 февраля большая часть команды с заведующим где-то пропала, а я с маленькой командой справлялся за всех и везде очень хорошо. Тогда генерал еще раз подал мне руку и поблагодарил меня.

    В Телине еще были целы склады и запасы. Мы поехали туда, набрали корма лошадям, консервов, сахара, сухарей, риса, одним словом, что кому было угодно; потом подошел весь полк и тоже набрал запасов, и вскоре после этого все эти склады запылали. О, Господи, какая была трескотня! Горели большие скирды чумизы, гаоляна, жмыхи, крупа, мука, сухари, соленой рыбы около 100 бочек, — всего и не перечтешь. Патроны — и те были сожжены. Сперва хотели, было, здесь держаться и дальше неприятеля не пускать, но потом почему-то передумали, и нам приказано было перейти через большой мост. Вскоре же, после нашего перехода, этот мост взорвали. Взрыв был ужасный, и его слышали на далекое расстояние.

    Пройдя за мостом верст 6. мы нашли нашего заведующего командой в деревне, с обозом и санитарными линейками. С ним было 63 человека охотников с разными пойманными чужими лошадьми, хотя своих четырех не было: ушли куда то.

    Ну, слава Богу! Теперь легче будет нам всем вместе, но все-таки заведующего сильно пробирал командир полка, говоря: «Корпусному командиру доложу, под суд пойдете! Как [86] вы смели пропадать шесть дней!?». «Я, — оправдывался заведующий, — все искал полк и не мог найти его». Здесь мы сделали небольшой привал и пошли дальше; шли до поздней ночи, а за нами громовыми раскатами взрывались железные мосты. На ночь остановились в деревне Чилчигову, где кое-как и переночевали до рассвета.

    2 марта.
    — Утром, чуть свет, мы уже были в пути и шли, как самые задние, в арьергарде. За нами все рвали и сжигали: мосты, сторожевые будки, железнодорожные станции... Ночью остановились на одном месте в ущельях, и выбрали позиций. Туг мы простояли 3 и 4 марта, думая встретиться с японцами, но не пришлось их видеть. У нас прошел слух, что будто японцы пошли обходом на Харбин.
    5 марта.
    — Утром снялись с позиции и пошли назад, к Гунжалину и Сапенги. Долго мы шли. Обеда нынче тоже не было: уже 8 дней не видели кухонь и варим в котелках, что придется. Прошли реку и около города Коуяджана сделали привал. Тут купили кое-чего, сварили обед и чай. В этом городе есть много китайцев христиан-католиков. Они носят крестики и даже показывали нам иконы на полотне; одна из них была Рождество Христово, а другая — Вербное Воскресенье. После отдыха мы опять шли до ночи и остановились возле 3 фанз; с версту от нас было еще 4 фанзы, это была дер. Тойминза. Мы расположились, было, в овраге, но командир полка приказал перевести нас вперед, к противнику. Там оказалась глубокая лощина с кустарниками, что было для нас очень кстати, так как мы привязали к ним своих лошадей и так простояли всю ночь. Прошла она покойно, и было только холодно.
    6 марта.
    — Утром, часов в 9, мы снялись с бивака и начали отступать. Пройдя верст 6, мы остановились, так как нам было приказано задерживать наступление противника, пока все войска не отойдут подальше. У нас было 8 орудий, наш полк и 2 батальона Мценского полка.

    Часов в 5 позиция была занята и устроена. Вскоре кто-то донес генералу Б., что японцы очень близко и приближаются в количестве 6 эскадронов. Тогда мне приказали ехать на разведки, и капитан Генерального штаба дал мне схему. Я [87] взял 38 чел. конных охотников и поехал к дер. Синдагову, где мы только что оставили наш бивак. Там мне сказали, что японцы находятся верстах в 5 от нас. Я подумал, что если они за 5 верст, то это ничего: мы их не допустим к себе; но не прошло и нескольких минут после моего размышления, как по нас откуда-то открыли огонь, да не за 5 верст, а версты за три. Мои охотники вдруг повернули назад, и давай бежать!.. Я начал, было, кричать: «Куда вы?! Куда вы?!» — но они, точно бешеные, улепетывают от меня, так что со мной осталось только 7 человек.

    Впереди нас был довольно глубокий и широкий овраг. Мы скорее спустились туда и стали стрелять по деревушке, которая была недалеко впереди, перед оврагом. Видя, что не все убежали, но часть осталась и открыла огонь по японцам, мои охотники понемногу опомнились и вернулись ко мне. Все мы спешились, засели в овраге и залпами стали бить по деревушке. Смотрю, японцы начали выскакивать из нее, то по одному, то кучками. Я сейчас же послал донесение, что японцы выгнаны, хотя и не все еще, и просил дать мне взвод пехоты. Но мне прислали целую роту под командой капитана Г. Еще до прибытия роты мы успели уже выгнать японцев и занять эту деревню. Все расположились в овраге, и капитан Г. вдруг доносит, что 6 эскадронов японцев атакуют нас, и выдержать атаки нельзя. Не зная ничего о его донесении, я тоже донес, что «японцы из деревни выбиты, и я занял эту деревню. Японской кавалерии видел всего 4 разъезда, по 6 и по 8 человек. Они собрались и двинулись к железной дороге. Я слежу за их движением». Послав это донесение, я расставил посты и сам с тремя охотниками поехал к железной дороге. Было уже темно. Проехав немного, слышу, кто-то кричит по-русски, недалеко, позади нас, т.е. с нашей стороны. Я крикнул: «Что тебе надо?!» Тот переспрашивает: «А кто вы будете?!» Я ответил: «Русские, а ты кто?» «Я — казак 10 Оренбургского полка, 5-й сотни, заблудился, ездил с донесением к генералу Б.» Ну, думаю, свой, если знает, как зовут нашего генерала, и говорю ему: «Подъезжай ко мне и на всякий случай держи винтовку в правой руке. Едем к железной дороге, а потом я укажу тебе, куда надо ехать к твоей [88] сотне». Он, было, поехал, но когда я направился на юг, к японской стороне, то казак наш вдруг повернул коня и дал тягу. Так как ночь была темная, и я не разговаривай из нежелания обнаружить себя противнику, то он принял нас за японцев. Увидя, что он поскакал от нас, мы, в свою очередь, приняли его за переодетого японца и решили поймать его. Скоро мы стали настигать его; он на лету кричал и три раза выстрелил в нас, но впотьмах ни в кого не попал, и тут же слетел кубарем в канаву вместе с лошадью и закричал: «Ой! Ой! Ой!» Ничего не зная, что с ним, мы подъехали к канаве, а он кричит оттуда: «У меня мать, жена, дети! Отпустите душу на покаяние! Пожалейте!». Мы его взяли и привели к себе на заставу, а оттуда отпустили в его сотню, указав ему дорогу. Вся ночь прошла в сильном нервном напряжении.

    7 марта,
    — На рассвете мы заметили японские разъезды, подбиравшиеся к нам оврагом. Мы вовремя встретили их огнем и прогнали на юг. Я написал донесение обо всем происходившем ночью и о появлении японского разъезда, и к нам прислали еще две охотничьих команды Кромского и Епифановского полков. Мы с епифановцами поехали к той деревне, где собирались японские разъезды, и хотели незаметно охватить их и взять в плен, но проклятые китайцы сидели на крышах и, заметив наше приближение, вероятно, донесли о том японцам, и японцы из-за этого успели ускользнуть, и за деревней, по оврагу, пробраться до железной дороги. Мы заехали в деревню, где только что стояли японцы, и там нашли вареный и выброшенный на землю рис, который японцы приготовили, было, себе на завтрак, и один воткнутый возле огня штык. Объезжая деревню Синдагову, мы сорвали в ней японский флаг — белое полотно с красным кругом, означавшим, что деревня эта занята японцами.

    Вскоре японские разъезды стали показываться около железной дороги. Тогда мы вернулись к себе на заставу. Я взял своего вестового и 2-х охотников Кромского полка, прапорщик тоже взял 3-х охотников, и мы все опять поехали к железной дороге. Было часов 12 дня. Ничего не подозревая, мы ехали свободно; но лишь только мы подъехали к дороге на более близкое расстояние, как из железнодорожной [89] выемки по нас раздались ружейные выстрелы. Мы, конечно, кто как мог, бросились обратно в лощину. За нами, жужжа и свистя, летели пули, но ранили только одну лошадь. Тогда мы возвратились к своей заставе и, взяв с собой большее число охотников, вернулись обратно, к железной дороге, выбили японцев из засады и прогнали их на юг. Ночью наши посты особенно внимательно наблюдали за неприятелем и не дали японцам высмотреть наши арьергардные силы, которых было слишком мало; и хотя китайцы с нашей стороны, быть может, и перебегали к японцам, но, вероятно, не могли подробно объяснить, какие у нас войска и где они стоят.

    8 марта.
    — Утром все было спокойно. Японцы неоднократно пытались со всех сторон разузнать наши арьергардные силы, но мы их не допускали близко. Я написал и послал донесение о благополучном и удачном отражении японских разъездов бригадному командиру и командиру нашего полка

    Таким образом, все обстояло у нас благополучно, и одно лишь было плохо, что мы несколько дней не получали из кухонь горячей пищи. Наши кухни шли впереди нас, верст за 20 или за 30, с обозом, из опасения, чтобы враг не захватил их, как это случилось в других полках. Приобрести что-нибудь от китайцев тоже нельзя было, ни за какие деньги, так как мы от самого Мукдена шли все время в арьергарде, и у китайцев к нашему приходу уже ничего не оставалось: все отчасти покупали, отчасти же грабили впереди идущие войска. Забирали все: кур, свиней, яйца и даже ослов, мулов и лошадей. Кур, свиней и пр. съедали, а на ослах, мулах и лошадях удирали поскорее в Харбин. Дорогой их продавали или бросали за негодностью и набирали новых. Встречается, например, китаец с арбой, в которую впряжены 2–3 лошади или мула, безразлично, солдаты, если не было вблизи офицера, тотчас выпрягали их и ехали, как на своих, к Харбину. Бывало так, что пехотинец, не зная ухода за лошадью, навьючивал на нее массу всякого хлама, и притом обматывал вокруг разными веревками и так туго их закручивал, да еще сам поверх садился, что лошадь через сутки гибла, а он [90] брал у китайцев другую и с ней проделывал то же самое. Это продолжалось до тех пор, пока солдат не стали ловить и отправлять в комендантскую, а комендант, набрав их целыми партиями, отправлял по своим частям. Я потому упомянул об этих проделках, что мне пришлось покупать съестные припасы, и я ничего не мог купить. Раз прислали мне 10 руб. на фураж и довольствие, и кое-как мне удалось купить свинью на мясо солдатам, но они все были недовольны этим и говорили: «Дайте нам лучше деньги на руки, а мы уж сами все купим, как для лошадей, так и для себя». Но я, зная, что они не купят, а если что найдут у китайцев, то возьмут у них насильно, даром, а мне скажут, что купили — в этих просьбах отказывал. Когда иногда узнаешь об этом и начнешь их пробирать, то они говорят, что китаец не хотел брать с них денег и дал им все это «с благодарностью». Конечно, все это была неправда, но по рассказам всегда выходило именно так. На самом же деле — идут в деревню, которая поближе, разыскивать якобы японцев, выгоняют китайцев из фанз и берут все, что им надо, после чего уходят. Если же китаец начнет противиться или упрекать, то его же и приколют, говоря, что он хунхуз, шпион и проч.

    Вечером я получил предписание от генерала Б. и благодарность за хорошие разведки и задержание противника. Нам приказано было продержаться еще как-нибудь одну ночь, так как завтра, в 6 час. утра, арьергард будет продолжать отступление, и нам велено отступить через 3 часа после их выхода, т.е. в 9 час., и незаметно двигаться по большой колонной дороге, поближе к железнодорожному полотну.

    9 марта.
    — Ночь прошла благополучно, без больших тревог. Японские разъезды то и дело появлялись на горизонте и разъезжали около деревень Ладогову и Сандогову, но на рассвете скрылись за перевалом. Часов в 7 ушла наша рота, которая была прислана к нам на помощь, а часам к 9 прибыл к нам на смену 5-й эскадрон 52 драгунского Нежинского полка. Они заняли наши посты, а мы поехали догонять свой полк.

    Когда мы выехали на большую дорогу, по которой прошли почти все наши армии, то ужасно было смотреть на [91] нее: на каждом шагу лежали дохлые лошади, быки, ослы, мулы, которые без воды, без правильного ухода и от страшного изнурения падали, как мухи. Мы доехали до станции железной дороги. Подожженная нашими войсками, она вся была объята пламенем. Там мы ничего не нашли, кроме бобовых жмыхов. Мы взяли по одному кругу на каждую лошадь и поехали дальше. Проехав возле полотна железной дороги верст пять, сделали привал в дер. Элдехеза, где сварили чай и обед и накормили лошадей. После обеда, напоив лошадей, стали продолжать прерванный путь. Дорога сама указывала, куда ушли наши войска, так как почти на каждой версте лежала какая-нибудь падаль: то лошадь, то осел, то мул, а также и рогатая скотина. По этой дороге дошли мы до деревни Ченгондзя, где была расположена биваком наша бригада.

    10 марта.
    — Утром, на рассвете, мы тронулись в поход вместе с полком. Спустя некоторое время, нам приказано было расставить маяки до г. Каоляна, для указания двигающимся вслед за нами войскам надлежащей дороги при ее разветвлениях. Я расставил маяки и поехал к городу, где вместе с капитаном К. выбрал и наметил, кому какую фанзу занимать: генералам, полковникам, штабам и по одной фанзе для офицеров на каждый батальон. После этого разбили всю местность на бивачные участки. Вскоре стали прибывать части и занимать назначенные им места для бивака. Мы с заведующим поместились в фанзе, а команда — возле полка, в кустарничках. Весь день и вся ночь прошли благополучно.
    11 марта.
    — Сегодня у нас дневка. Послали за кухнями, которых, наверно, никто не видел с 23 февраля. Тут стали появляться и некоторые, потерявшиеся при отступлении, офицеры, и множество нижних чинов. Их пригоняли по этапу со ст. Гунджулин и других пунктов. К вечеру приехал казначей выдавать жалованье, суточные и столовые, которые не выдавали с января месяца. Многие, как и я, думали, что получим много денег, но наши ожидания не оправдались: оказалось, что денег не было, так как денежный ящик корпусного казначейства был взят японцами при отступлении от Мукдена; из России еще не успели выслать, ну, и выдавали [92] поэтому на самое необходимое, понемногу. Но все-таки дневка была веселая: разжились водочкой и закуской, выпивали и говорили о пережитых днях и о родине. Одному солдату всыпали 50 розог за мародерство, хотя не очень сильно, а больше для примера другим. Сегодня же явился мой денщик, который также пропадал с вьюком, неизвестно где, с 23 февраля. Его прислали тоже по этапу, но благодаря тому, что он ничего не растратил, а еще и приобрел, ему ничего не было: он привел одну лошадь, бежавшую из-под Мукдена. Благодаря тому, что явился мой вьюк, я переменил белье, почистился и вымылся.
    12 марта.
    — Утром получили приказ отступить на север и, заняв позицию, укрепить ее и держаться на ней до тех пор, пока не пройдут части, которые были сзади и охраняли нас. Слухов теперь целая тьма: одни говорят, что японские силы подходят с юго-востока, другие, что неприятель уже подошел к Харбину, третьи, — что он уже занял Гирин, четвертые, — что балтийская эскадра разбила японский флот, а есть и такие, которые утверждают, что японцам нельзя уже дальше двигаться, так как русские все уничтожают при отступлении, вернее же всего, что никто ничего не знает.

    Мы скоро собрались и отправились по назначению. Конно-охотничья команда пошла немного на юг, разузнала, что японцев нет, и, вернувшись в полк, заняла сторожевое охранение версты на две к югу от полка. Расставили посты и, для связи, разъезды. Ночь была очень холодная, но все ночевали на боевой линии.

    13 и 14 марта.
    — Два дня простояли мы еще на этих позициях. Днем посылали разъезды к югу, чтобы следить за противником. Я сам ездил с 30 охотниками и узнал, что японцы находятся около угольных копей, верстах в 25 от нас; вечером, вернувшись, я доложил об этом бригадному командиру, за что он поблагодарил меня. Ночью опять мы охраняли полк сторожевыми постами, но ничего не заметили, кроме идущих и едущих в нашу сторону китайцев со своим скарбом. Это была верная примета, что японцы тоже надвигаются вслед за нами к северу.
    15 марта.
    — С утра очень много шло и ехало китайцев [93] и китаянок с детишками, которые гнали перед собой домашний скот: свиней, ослов, мулов и пр. Часов в 9 нам было приказано отступать на север, к городу Мамакай. Полк и артиллерия скоро собрались и ушли. Через 2 часа после них и мы снялись с постов и пошли в арьергарде, охраняя свои части от неприятеля. Таким образом, мы дошли до деревни Соупангой, где и переночевали на биваках. Ночью было холодно, а к утру пошел снежок, хотя и небольшой, но зато нас сильно донимал холодный северный ветер.
    16 марта.
    — Утром рано снялись с бивака и стали отступать к Мамакаю. Днем было солнце, снег растаял, и стало тяжело идти, потому что образовалась скользкая и липкая грязь. Вечером пришли к Мамакаю. Тут было уже много войск другой дивизии, они заняли места для бивака с южной стороны, а нам пришлось еще пройти город и стать с западной стороны. К ночи мы кое-как устроились. Ночевать было очень плохо: шел сильный снег с ветром, мороз крепчал, так что даже во дворе лошади не могли стоять спокойно. Мы спали в крупорушечном сарае, где ужасно воняло бобовым маслом и чесноком.
    17 марта.
    — Утром снялись с бивака и пошли к Гунджулину, но он был еще очень далеко от нас. Говорят, что там устраивают хорошие укрепления, на которых мы должны будем сразиться с врагом и защитить город Харбин.

    Мы перешли реку Худжехе; тут нам приказано было остановиться и пропустить мимо себя обозы и штабы разных корпусов, почему мы и простояли здесь около 4-х часов.

    Мимо нас проехал командир нашего корпуса со своей свитой и сотней казаков и конно-охотничьей командой. Раньше он ездил с обозом, но между Мукденом и Телином японцы отбили почти весь обоз, и он спасся каким-то чудом в лазаретной линейке, и после этого взял себе для охраны сотню казаков. Подъехав к нам, генерал поздоровался, потом подошел к одному охотнику и спросил его:

    — Сколько у тебя патронов?

    — 180, ваше высокопревосходительство! — затем подошел еще к некоторым с тем же вопросом, и те ответили то же, что и 1-й, а один сказал, что у него 50 патронов. [94]

    — Почему так мало?

    Охотник объяснил, что расстрелял их по японцам.

    — Ого, значит молодец! — похвалил генерал и отошел к дороге, где в это время проходил обоз Борисоглебского полка. Заметив какого-то конюха, который ехал с вещами, вроде санитарных, он остановил его.

    Ты какого полка?

    — Борисоглебского, в. в. пр.

    — Сколько повозок у нас?

    — 3 шт., в. в. пр.

    — А сколько у тебя патронов?

    — У меня нет патронов, в. в. пр.

    — А где же ты их все растерял?

    — Дорогой, в. в. пр. Все потеряно, даже винтовку, и то потерял,

    — А за плечами у тебя какая же?

    — Это, в. в. пр., мне другую дали.

    — Как же это так случилось? Где?

    — Да в тот самый день, когда в. в. превосходительство с нами двое суток из-под Мукдена утекали.

    — Молчать, дурак! Не рассуждай! Позвать заведующего обозом!

    — Я здесь, ваше высокопревосходительство, — высунувшись вперед, отозвался с толстым брюшком штабс-капитан, по-видимому, притом немного подгулявший.

    — Вы заведуете обозом?... Я бы вам советовал поступить в роту, а то у вас зауряд-прапорщики ротами командуют, а вы с тремя повозками ездите! Где у вас денежный ящик?

    Штабс-капитан замялся, но ему на помощь явился тот же обозный конюх, говоря:

    — Наш денежный ящик и обоз вместе с вашим обозом, денежным ящиком и вашей большой коляской японец отбил, так что у него все и осталось, когда вы поехали в лазаретной линейке.

    Гут уж все присутствующее офицеры тихонько захихикали, а корпусный генерал не на шутку рассердился и приказал: [95]

    — Пошлите этого дурака в строй. Пусть там его дурь вытрусят из головы! — и сам сел на лошадь и уехал дальше.

    После его отъезда все долго хохотали над умным ответом глупого малого.

    Вскоре после этого мы и сами двинулись дальше и прошли еще верст 20 и остановились биваком около дер. Сенпентунь. Солдаты разбили палатки, а мы стали во дворе и заняли фанзу. Ночью пошел снег и дождь.

    18,19 и 20 марта
    . — Три дня простояли на одном месте. За это время к нам прибыло еще несколько отсталых, ушедших, однако, чуть не до самого Харбина. К нам их доставили по этапу. У каждого из них было по вьюку всякого хлама, награбленного у китайцев. Кое-что поотобрали от них и роздали другим, что подходило к одежде, а остальное отдали бедным китайцам дер. Сенпентунь. Так как мы службы не несли, то я воспользовался свободным временем и написал 5 писем в Россию и послал 10 руб. своей крестнице. В общем, время прошло незаметно и весело.
    21 марта.
     — Утром получили приказ сняться с бивака и вернуться назад за город Мамакай, так как японцы отстали очень далеко от нас, верст на 60. Скоро мы собрались и пошли в обратный путь, хотя сильно не хотелось этого. Сразу же появились заболевающие и отсталые, т.е. слабые, которые, между тем, при отступлении от Мукдена все время бежали впереди нас на несколько верст. Мне приказали расставить по дороге маяки. Я уехал, а мой заведующий командой заболел волосяным ревматизмом и остался в госпитале, при обозе 2 разряда. Когда мы дошли до г. Мамакая, то было уже темно, и я думал, что здесь будем ночевать, но мы прошли еще версты 3 и только тогда остановились около деревни Сеохетунь, где и расположились на ночлег биваком.
    22 марта.
     — Утром все быстро поднялись, так как из-за холода ночью никто не мог спать, да к тому же еще и с лошадьми было много беспокойства. Мы поставили их во дворе, огороженном пучками гаоляна, и к этим пучкам привязали лошадей, но пехотные солдаты брали эти пучки себе на костры и все их уничтожили, из-за чего нашим охотникам пришлось держать лошадей в руках. [96]

    Часам к 10 полк выстроился в походную колонну и двинулся в путь. Никто из нас не знал, куда мы идем. Оказалось, что мы шли к деревне Подзелин, сильно разбросанной, так что фанза от фанзы стояла на 500–600 шагов одна от другой. Часам к 12 мы пришли к этой деревне и распределили фанзы ее, по несколько штук на каждый батальон. Мы заняли один двор с двумя фанзами; к нам поместили и музыкантов. И тут нам объявили, что мы будем стоять здесь на отдыхе некоторое время.

    23 марта.
    — Сегодня все устраивались, как кому было удобнее, мылись, купались и приводили как себя, так и лошадей и оружие в порядок.

    Узнав, что мы на отдыхе, к нам после обеда приехал наш заведующий командой, поручик О., вылечившийся от волосяного ревматизма, и полковой казначей для выдачи жалованья и суточных. Я тоже получил много денег, за февраль и за март: жалованье, суточные и дровяные. Сегодня я получил 17 писем и очень был рад, что они не пропали в Мукдене. Много было в них приятного, было и печального немного, но все они показались мне очень радостными.

    24 марта.
    — Проспал я сегодня так, как ни разу не спал за всю кампанию: до 9 часов! Раздетым, на теплом кане спалось так хорошо и сладко, что просыпаться просто грех было. Но проснуться все-таки было необходимо, потому что мне нужно было послать домой и деньги, и письма. Часа в 2 к нам приехали три китайских мандарина, т.е. офицера, из них один подполковник. Они были в гостях у наших офицеров и пригласили всех нас к себе в деревню Чандиопя, находящуюся недалеко от нас. Несколько человек офицеров изъявили согласие. Командир полка разрешил взять с собой полковую музыку, и 30 человек охотников. Мы скоро собрались и поехали. Когда мы стали подъезжать к деревне, то увидели, что там были развешаны русские и китайские флаги, а у ворот шпалерами стояли китайские солдаты, и некоторые из них играли на каких-то длиннейших трубах в 2–3 арш. длины. Когда мы подъехали к ним, они все стали кланяться нам и что-то вскрикивали, потом ввели нас в какую-то большую крепость, внутри которой стояли покоем три [97] фанзы. Когда мы вошли в фанзу, то увидели, что полы в ней застланы циновками, а каны — коврами, а на них установлены четыре маленьких столика и на каждом столике красовалось по бутылке вонючей ханши (китайская водка), и лежали конфеты, пряники, вареные яйца, цветочный хороший чай и посуда всевозможных сортов и форм. В фанзе находилось несколько китайских офицеров, и все они нам представились: после них, смотрим, идут из другой половины фанзы женщины и тоже кланяются каждому из нас: сперва берут под козырек, которого у них, конечно, не могло быть, а затем подают руку, и так все 7 женщин, после чего все они и удалились на свою половину.

    Пили мы, кто что хотел: водки пили мало, потому что, хотя она была и лучшего качества, но все-таки вонючая: чай был действительно хорош, сахар — китайский. Музыка играла на дворе, и много китайцев из ближайших деревень пришло послушать ее. Потом заставили мы некоторых солдат плясать и петь песни, за что китайский татаде-капитан, т.е. большой или, вернее, старший офицер, вынес нашим музыкантам на блюдечке 10 руб. Тогда мы, в свою очередь, дали 15 руб. китайским солдатам. После этого все простились и уехали обратно. Китайские офицеры провожали нас верхами, а с ними — человек сто пеших китайских солдат с флагами и четырьмя иерихонскими трубами, на которых играли все время. Но игра их не могла никому понравиться, так как напоминала собой нестройный рев нескольких ослов. По дороге нам было нужно проезжать через одну китайскую деревню; когда мы к ней подъехали, то к нам выбежало несколько плачущих китайцев, упали перед нами на колени и что-то говорили китайским офицерам. В это же время мы увидели с другой стороны деревни бегущих русских солдат. Нас это заинтересовало, и мы обратились к переводчику за разъяснением; оказалось, что наши солдаты грабили их. Посланные нами охотники живо их поймали и привели к нам. Это были солдаты Епифанского полка. Пока их ловили, мы въехали в деревню и увидели, что в фанзе все было перевернуто вверх дном, а на дворе лежали куриные головки, и между ними — даже две гусиные. Солдаты пришли в деревню, [98] взяли кое-что из одежды, наловили кур, забрали яйца, не забыли также и двух гусынь вместе с их полунасиженными яйцами. Курам и гусям моментально поотрубали головы и потащили к себе, а яйца забрали в сумку, предполагая сделать из них яичницу.

    Когда мародеров привели к нам, то куры и гуси были уже наполовину ощипаны, а в одном разбитом гусином яйце виднелся наполовину сформировавшийся гусенок. Один из грабителей, сильно перепугавшийся, даже винтовку бросил, когда наши охотники ловили его. Мы сложились и хотели уплатить китайцам за их убытки, но они денег не приняли, по всей вероятности, китайские офицеры не велели принимать им.

    Странно было то, что, когда некоторые наши офицеры побили этих грабителей и сказали, что они пойдут под суд, китайцы упали на колени и просили простить их, и даже согласились взять деньги. Нам очень было неловко от всего этого, и невольно казалось, что все китайцы, а в особенности офицеры, думают: «Ну, нечего сказать, хороши русские солдаты! А еще христиане!»

    Простив, по настоянию китайцев, мародеров-солдат и прогнав их в загривок из деревни, мы продолжали путь, и все доехали до нашей стоянки, где китайские офицеры простились с нами и уехали к себе со своими солдатами.

    25 марта.
    — Сегодня утром, по случаю праздника Благовещения, прибыл на своем «Могучем» наш полковой священник и отслужил обедню. Я также был у обедни. После обедни заготовили список отличившихся в бою под Мукденом и Телином и еще в некоторых других стычках. Меня записали на 3 степень Георгия за 6, 7 и 8 марта. Отличия мои в декабре, январе и феврале как-то пропали. Правда, дела еще было много впереди, война не кончена, успею еще отличиться, но все же и обидно было. Сегодня же был получен приказ из штаба корпуса, чтобы все команды корпуса собрались к 4 час. дня к деревне Лянимяу. Приказ был быстро исполнен, и мы все прибыли в эту деревню. Отсюда мы, под общей командой есаула С., выехали на разведки на правый фланг, в Монголию, на реку Ляохе, где, по донесениям, собирается [99] будто бы масса хунхузов под начальством японских офицеров и намеревается нас обойти. Вот мы и должны были разведать эту местность. Мне было поручено выступить вперед на 5 верст и осмотреть квартиры для команд в большой деревне Каньдиофань. Я взял свой разъезд и поехал рысью, т.е. переменным аллюром. Доехав до деревни, я выбрал несколько фанз и дворов для лошадей, но тут подскакал ординарец от С. и передал, что отряд здесь не будет ночевать, а поедет дальше. Я собрал своих квартирьеров, и мы поехали, по указанию ординарца, к деревне Коллулай, где, выставив со всех сторон сторожевое охранение, переночевали.
    26 марта.
    — Утром рано сняли посты и поехали дальше. Мне сказал есаул С., чтобы я остался в арьергарде и снял по дороге схему и записал названия всех ближайших к дороге деревень. Я все это исполнил, и мы, продолжая путь в юго-западном направлении, приехали в дер. Калядзяй, где и остановились на ночлег. Я был в арьергардном охранении. Ночь прошла благополучно, хотя никто не спал до самого утра, так как мы имели дело с хунхузами, которые во всякое время могли внезапно напасть на нас.
    27 марта.
    — Утром я снял некоторые посты, которые на день считал лишними, так как местность была без деревьев, везде открытая, ровная, и далеко было все видно. К вечеру меня сменила команда Тарусского полка; я забрал своих охотников и поехал к начальнику отряда, где был и наш заведующий командой. Там образовался резерв главных наших сил и штаб нашего отрядного начальника. Некоторые команды были высланы вперед, в летучий разъезд, для обнаружения хунхузов или японцев. Ночью я отдыхал хорошо, лошади были расседланы, и люди спали раздевшись.
    28 марта.
    — Утром начальник отряда приказал сменить те разъезды, которые были около реки Ляохе, верст за 15 от этой деревни. Бросили жребий, кому ехать, и он достался нашей команде. Мы должны были идти на самое опасное место, на юг, туда, где, как говорят, хунхузы переправляются через реку Ляохе, в деревню Эрхотунь. Наш поручик хотел, кажется, заболеть, да уж было поздно и совестно. Команду [100] разбили на два полуэскадрона, и он, как старший, послал меня в более опасное место, говоря: «Вы — кавалерист и хорошо знаете кавалерийскую службу, поезжайте, пожалуйста, туда, а я, тем более больной, буду в таком-то месте; если что случится, я, по донесению, немедленно же помогу вам», — и он поручил мне отыскать то место, где хунхузы переправляются через реку Ляохе в Монголию. Я выехал со всеми предосторожностями, взяв с собой 16 рядов, т.е. 32 человека охотников. По дороге я записывал все деревни на схеме себе в книжку, заезжал в них и спрашивал, нет ли хунхузов. Приехав в одну деревню, я спросил старого китайца: «Ходя! Чеко шима минза пуза», т.е.: «Товарищ! Как зовут эту деревню?» Он сказал: «Пуцегову». «Ходя! Хунхуз Пуцегову ю? Мию?'«, т.е.: « Хунхузы в Пуцегову есть? Нет?» Он понял меня и ответил: «Ю, ю, талехо, талехо Эрхотунь Ченчегову тата ю, лянга байго», т.е.: «Есть, есть, далеко-далеко, в Эрхотуне и Ченчегову много есть, до 200 чел.» Но когда к нам подошли молодые китайцы, то на тот же вопрос они ответили: «Миюла, миюла», т.е.: «Нет, нет». И тот же старик при них не решился повторить своих слов и повторял вслед за другими: «Мию, мию».

    Я повернул коня и поехал дальше. По дороге попались еще две деревни, и все были Пуцегову. Встречные китайцы с любопытством смотрели на нас. Проехав еще около 3 верст, мы увидели большую китайскую крепость, а в ней виднелось четыре фанзы. Я, думая, что это Эрхотунь, подъехал к ней с вестовым, чтобы спросить, как зовут эту деревню, но смотрю, ворота заперты, а через высокие стены торчит много китайских голов. Я спросил, как зовут эту деревню, на что мне ответили: «Путунда, путунда», — и из-за стен показалось еще больше китайских голов. Я спросил: «Ходя, хунхуз мию?» Они что-то косо на меня посмотрели и говорят: «Мию Питунда». В это же время я заметил из бойницы ствол ружья. Пока я переговаривался, охотники ушли вперед, и я поехал догонять их; но лишь только я повернул к ним, как по нас посыпались выстрелы; мои охотники бросились было бежать, но я вовремя успел удержать их, скомандовав: «Направо, кругом, к кумирне, марш! К пешему строю готовсь!». [101]

    Все моментально спешились и, поставив лошадей за кумирней, бросились к стенам. В это время стрельба усилилась, но вреда нам не наносила, так как мы стояли вплотную у стен. Тем не мене, у нас уже был один раненый, его ранили в ногу с первыми выстрелами, и я оставил его с лошадями. Мы тоже открыли огонь залпами, и пошла перепалка. Хунхузы осмелели и стали было показываться на стенах, но мы как дали залп, они моментально и попрятались за стены, и только из бойниц наугад стреляют по нас. Я закричал: «Бей во всю!» Некоторые из охотников, по-видимому, струсили и говорят, то тот, то другой: «Я поеду за помощью». А я говорю: «Не надо». И крикнул: «Ребята! Взять во что бы то ни стало крепость!». Один молодец, охотник, бросился на стену и увидел, что хунхузы за ней бегут и прячутся уже за другую стену. Тогда он прыгнул внутрь крепости и отворил нам ворота, которые были изнутри подперты бревном, и мы ворвались в крепость. Но ко второй стене нас не допускали, сильно отстреливаясь из окон и угловых бойниц. Вдруг видим: из одной бойницы торчит ствол ружья очень необыкновенной толщины. Я бросился к этой бойнице, а за мной еще два охотника, Сергеев, который первым перепрыгнул через стену, и ефрейтор Толкачев, храбрые солдаты. Я подпрыгнул и, ухватившись за ствол ружья, хотел выдернуть его из бойницы, но в этот момент из него раздался выстрел, и сам стрелявший убежал. Тогда Толкачев и Сергеев подняли меня на руках, и я вытащил это гигантское ружье из бойницы. В это время с другого угла дали по нас несколько выстрелов. Меня Бог миловал, но Толкачеву попали в грудь, навылет. Его подобрали охотники и хотели было уходить, но я наскоро рассмотрел в дверную щелку, что хунхузы куда-то бегут назад, за фанзы, и крикнул своим охотникам, чтобы часть их забежала за стену, к заднему выходу. Они бросились туда, а хунхузы уже выскакивали через окна и выбегали потайными ходами, и тут опять поднялась с ними горячая перестрелка. Я поставил нескольких охотников за углами, чтобы им можно было незаметно стрелять по бегущим, а с остальными бросился в середину. Тогда хунхузы уже окончательно кинулись наутек, кто как мог: кто прыгал через стены, а кто [102] убегал через потайной ход. Сергеев подлез под ворота второй стены и открыл нам их. Мы вбежали во двор, по углам которого стояли бойницы, и кинулись к ним. Бойницы были с подмостками, и на них лежало по 2 и по 3 трупа хунхузов. Остальные, бросив свое оружие, убежали. Тут мы взяли 16 больших ружей, 6 шт. охотничьих дробовиков, 8 японских ружей старого образца, с медными красными пулями, и 2 ружья какой-то непонятной системы; 4 очень тяжелых тесака и 12 шт. шестов с острыми кинжалами на концах, вроде пик; ящик пороху и много патронов большого калибра, 16 кожаных сумок с зарядными припасами, 11 патронташей, вроде бурских, и во дворе около 80 лошадей, 14 арб, 18 хороших мулов, 16 шт. рогатого скота и несколько ослов. По двору были разбросаны карты, домино, кости и прочие принадлежности для игр; в фанзе, на столах, нашли расставленными всевозможные сладости и закуски, и было много ханши (водки). Пока мы рассматривали кое-что, во дворе бывшие по углам в это время часовые закричали: «Едут! Едут!». Но неизвестно кто. Я скомандовал всем приготовиться, думая, что это хунхузы или японцы, так как издалека не разберешь, да и темновато становилось, было уже около 7 часов вечера. Но, оказалось, что это подъехала к нам конно-охотничья команда Куликовского полка из 36 чел. с одним офицером. Приехав к нам, офицер объяснил, что он шел сменять разъезд Кромской охотничьей команды, но, услышав перестрелку, поспешил к нам на помощь. Но все уже было кончено, и мы с ним стали рассматривать во дворе разные вещи, как вдруг опять слышим крики: «Едут! Едут!». Мы выскочили, думая, что на этот раз вернулись хунхузы, но оказатось, что это была команда, составлявшая летучий разъезд Епифановского полка, который мы должны были сменить. Услышав перестрелку, разъезд сам явился на помощь к нам. По дороге сюда он видел беспорядочную конную орду, подъезжавшую было к этой деревне, но при виде его все бросились на юг, к неприятельской стороне.

    Посоветовавшись все вместе, мы решили взять с собой оружие, пики и проч. вооружение, а также порох и другие огнестрельные припасы, отбитые у хунхузов, запрячь две [103] арбы, одну — для раненых, а другую — для оружия, и все это, вместе с четырьмя пленными хунхузами, отправить под конвоем к начальнику отряда, в дер. Каледзяй, а с остальными охотниками окружить деревню и утром обыскать ее получше. Но, опасаясь быть окруженными, в свою очередь, той ордой, которую видел Епифановский разъезд и которая в любое время могла вернуться значительно усиленной, мы решили на ночь отступить к дер. Пуцегову, т.е. версты за 3 ½ отсюда, и уже оттуда наблюдать за этой деревней. Мы так и сделали, и расположились на ночь, предварительно выставив сторожевые посты. Ночью было видно, что у китайской крепости появлялись какие-то огоньки, вроде фонариков, которые двигались взад и вперед. Но ночью мы не решились наступать, потому что силы наши, и без того небольшие, еще убавились, так как несколько человек пришлось отправить в конвой с ранеными, пленными и оружием, да, кроме того, нужно было держать охрану, и мы решили отложить все дело до утра.

    29 марта.
    — Утром, лишь только стало светать, мы, все три команды, собрались и поехали к крепости, чтобы сделать там подробный обыск. Когда мы приблизились, то увидели на крепостной стене стоящего хунхуза. Заметив нас, он моментально скрылся, а через несколько минут из-за крепости поскакало 6 хунхузов по направлению к югу. Когда мы окружили крепость и вошли во двор, то там почти ничего не нашли из оставленного нами накануне. Хунхузы за ночь почти все перевезли неизвестно куда. Мы долго обыскивали и нашли только несколько зарядных сумок и патронташей, два свистка и в обмазанной глиной корзине порох и еще кое-какой хлам. Солдаты при обыске стали рыться в разном мусоре и нечаянно подожгли одну фанзу. Мы хотели было потушить огонь, но побоялись, потому что кое-где были маленькие взрывы. Собрав всю команду, мы вернулись в дер. Пуцегову, чтобы посоветоваться, как нам донести теперь о том, что мы все ночью прозевали и упустили из рук. В это время раздался сильный взрыв, а за ним немедленно и еще два взрыва. Выскакивая, мы думали, что это стреляет японская батарея, незаметно подъехавшая к нам, когда мы отходили [104] к Пуцегову. Но, когда мы взглянули по направлению к крепости, то увидели над ней высокие столбы всевозможной пыли, дыма и пламени. По-видимому, был взорван пороховой погреб. Пожар, начавшийся при нашем отъезде, распространился по крепости и дошел до порохового погреба. Узнав причину взрыва, мы хотели вернуться в фанзы, но в это время заметили несущуюся к нам с севера какую-то кавалерию, около сотни. Мы, было, скомандовали «в ружье» и «занять места для встречи неприятеля», предполагая, что это объехал нас противник и появился у нас с тыла. Но когда кавалерия приблизилась, то мы увидели, что это летят к нам наши, и действительно, оказалось, что это прибыл наш начальник отряда со своей сотней. По приезде его, мы опять поехали к крепости, осмотреть, что там случилось. Оказалось, что под одной фанзой был пороховой погреб, который своим взрывом уничтожил ее до основания и даже задел половину и другой фанзы, сбив все на сторону. Начальник отряда приказан закопать трупы убитых хунхузов и очень жалел, что нет ни одного пленного, так как те 4 хунхуза, которых мы отправили к нему ночью, по дороге хотели совершить побег и бросились с моста в воду. В них, конечно, посыпались выстрелы, а так как они были связаны между собой косами, то стали тонуть, и все потонули. Оружие доставили в целости, а из 14 лошадей двух самых лучших упустили. Начальник отряда благодарил меня за распорядительность и храбрость и велел ехать в дер. Эрхотунь, чтобы выследить, нет ли и там такой же шайки хунхузов или каких-нибудь японских разъездов. Я немедленно собрал своих охотников, которых осталось у меня 18 человек, и отправился в путь. К дер. Эрхотунь мы прибыли поздно ночью; было очень темно, вступать в деревню, не разведав ее, было опасно, почему я и расположился на поле, в лощине, и всю ночь мы наблюдали за деревней, охранив себя постами и держа лошадей в руках; но все обошлось благополучно.
    30 марта.
    — Утром я послал два разъезда осмотреть деревни, которые были недалеко от нас, и только по возвращении разъездов мы, по всем правилам, въехали в деревню Эрхотунь. [105]

    Тут мы отыскали брод через реку Ляохе, которым обыкновенно переправляются в Монголию. Хунхузов и японцев не было видно, а большая часть китайцев, опасаясь наступления, перебрачась со своими семействами в Монголию. Для ночлега я, из осторожности, опять выбрал место в поле и вечером незаметно выехал из деревни.

    31 марта.
    — Утром я послал донесение начальнику отряда обо всем, что я мог разузнать и что только китайцы переправляются через реку Ляохе в Монголию, но ни хунхузов, ни японцев не видно. С донесением я послал трех охотников, так как местность была опасная, и втроем ехать было надежнее, чем одному. Со мной осталось 15 человек. На ночь я выбрал новое место стоянки, немного подальше, чтобы китайцы не заметили нас и не донесли японцам или хунхузам, что всегда можно было ожидать от них. Ночь прошла хорошо, но мною приняты были все меры предосторожности; курить свободно нельзя было, а пищу варили днем в деревне, в фанзах.
    1 апреля.
    — Сегодня утром прибыли обратно мои молодцы, которых я посылал с донесением. Они привезли мне приказ вернуться назад к отряду. Я собрал охотников и благополучно вернулся к своей старой деревне, где находился начальник отряда со своим штабом. По прибытии туда я удостоился массы благодарностей от начальника отряда и других офицеров, и мне был обещан крест 2-й степени.
    2 апреля.
    — Утром получили приказ вернуться по своим полкам, так как наше место займет 51 драгунский Черниговский полк, и мы часов в 7 уехали назад. По дороге произошел такой случай. Я, взяв с собой 12 человек охотников, поехал с ними в головном разъезде и ехал в расстоянии одной версты от всего отряда. Выехав из одной деревни, мы заметили, что в стороне, на бугорке, стоят чьи-то лошади и казаки, и офицер-топограф снимает карту местности. Когда они нас заметили, то, приняв нас за японский разъезд, скорее сели на лошадей и моментально скрылись. Мы, в свою очередь, признав их за скрывающихся японцев, бросились вслед за ними в погоню. Но когда доехали до того места, где они снимали карту, то по оставленным ими вещам узнали, что [106] это были действительно наши казаки с топографом, и вернулись на свою дорогу, а через некоторое время и топограф с казаками появились продолжать свое дело, узнав в нас русский разъезд. Когда же мы проехали еще верст 6, то услышали уже, что где-то кричат: «Здравия желаем, ваше высокопревосходительство!» — и затем этот крик повторился, но где кричали, нам из-за бугорка не было видно. Выскочив из-за него, я увидел, что наши войска занимают новые позиции, и командующий 2-й армией генерал К. объезжает их в сопровождении своей свиты. Я тогда со своим разъездом приостановился и, дождавшись отряда, присоединился к своей команде, где передал поручику О., что близко находится командующий 2-й армией. Тогда мы оправились, подтянулись и молодцевато прошли мимо генерала, как раз стоявшего у нас на пути. Он поздоровался с нами, похвалил за бравый вид и за уничтожение хунхузов. Он уже знал, как была разбита эта шайка, и пожал руку поручику О. и мне. После этого мы проехали дальше, к дер. Кандиофань, и здесь сделали привал, во время которого сварили себе обед из кур, купив их дорогой по 25 коп. за штуку: пришлось по одной курице на каждого два охотника. После трехчасового отдыха мы поехали дальше, в штаб 6 Сибирского корпуса, куда и прибыли часов в 8 вечера и поместились при полку в нашей старой фанзе.
    3 апреля.
    — Утром меня позвали к командиру полка, чтобы я лично объяснил ему, как я взял крепость хунхузов. Я все подробно объяснил, и он очень благодарил меня и сказал: «Большая вам благодарность за 12 лошадей, которые присланы вами, а также и за две арбы; у нас в обозе много не хватает лошадей и повозок, и это как с неба свалилось. Теперь вы получите 2-ю степень Георгия; 3-я уже в приказе отдана, да не рискуйте очень своею жизнью, а то Бог знает, что, может быть, могли ведь и вас так же ранить или убить, как Толкачева». Тогда я доложил ему, что меня хотят взять в Монголию, для тайной разведки, на несколько дней, по приказанию корпусного командира. Предполагалось ехать с подъесаулом Г., который пожелал меня взять с собой, как опытного разведчика, да, кроме того, я был уже там и знаю, [107] где есть переправа через реку Ляохе. Командир полка сказал, что мы завтра идем на передовую линию в Сипингай, и он меня не пустит, так как нам самим нужно будет делать разведки и вылазки, и написал записку генералу Б., чтобы меня не брали из полка. После этого я простился с полковником и написал реляцию отличившихся девяти человек. О себе упомянуть тоже не забыл и подал списки через есаула С. в штаб корпуса.
    4 апреля.
    — Утром было приказано нашей бригаде выступить в 8 часов в местечко Сипингай, чтобы сменить там первую стрелковую бригаду и занять их позиции.

    Мы двинулись в путь, а нашей конно-охотничьей команде было приказано выйти на 2 версты вперед, в авангардном порядке, и на пересечениях дорог оставлять маяки для указания направления, куда прошли впереди идущие войска.

    Мы пошли дорогой, которая была хотя и дальше, но хорошая, а генерал повел свою бригаду ближайшей. Пехота, обозы и кухни пошли вслед за нами. Часов в 12 полил такой дождь, что через 10 минут насилу вытаскивали ноги из грязи. Таким образом, дошли до реки Шахедза и с большим трудом переправились через нее, так как вода после дождя очень быстро прибывала, и берега были такие топкие, что некоторые лошади попадали и завязли в грязи, так что пришлось вытаскивать их веревками. Артиллерия и обозы сделали большой круг, чтобы переправиться через мост. Так мы прошли Сипингай и остановились в дер. Шооншоузо, где и сменили 19-й и 20-й стрелковые полки.

    5 апреля.
    — С утра лил дождь. Нас послали в разъезды по передовой линии. Я ездил осмотреть впереди лежащую местность и обратил внимание на то, что между нашим правым флангом и стрелковым левым имеется пустое пространство, никем не занятое. По возвращении, я доложил об этом генералу Б., и тот приказал занять это место нашей команде.

    Пока я ездил по позиции и возвратился обратно, поручик О. успел уже заболеть, и занимать опасный пост с командой пришлось мне одному.

    Был уже вечер, и стало совершенно темно, почему я не [108] успел расставить посты, и всю ночь пришлось разъезжать взад и вперед, делая разъезды то до нашего правого фланга, то до стрелкового левого. Я разделил команду на 4 разъезда, и разъезд за разъездом сновал взад и вперед, чтобы как-нибудь не пропустить неприятеля.

    6, 7 и 8 апреля.
    — Утром я занял пустое пространство между флангами дугообразной линией сторожевых охранений на расстоянии пяти верст. Сделал 3 заставы и от каждой заставы выставил посты. Ночью для связи высылал разъезды, а днем на крышах фанз ставил часовых для наблюдения за деревнями, занимаемыми нашими заставами и называвшимися одним именем Шооншоудзо. Таким образом, мы простояли тут до 9 апреля без всяких приключений. Японцы не показывались, и лишь изредка бродили вокруг мародеры разных частей войск, стоявших позади нас в резерве.
    9 апреля. —
    — Сегодня, часов в 11 дня, ко мне прибегают три китайца, падают на колени и говорят: «Салдуза чушка кантрами, тоу тоуза карапчи, пилюля давайла лянго ма лая, капитан Шанго!» — т.е.: «Солдаты свинью убили, картошки украли, подзатыльников надавали, на двух лошадях прибыли, начальник хороший!» — и просили меня заступиться за них. Я сел на коня и с тремя охотниками поехал с ними в их деревню Сейтанга, находящуюся сзади от нас в 1 ½ верстах.

    По дороге мы увидели двух нагруженных мешками лошадей и идущих рядом с ними четырех солдат. Когда их задержали, я осмотрел мешки, и в них оказались три убитых поросенка, две курицы, мешок чумизы и мешок картошки. Они сказали, что все это они купили у китайцев, а китайцы твердят одно и то же: «Карапчи пилюли давайда» — т.е.: «Украли и били». Но, кроме этого, китаец указывал еще на свой халат и на солдата, говоря: «Карапчи, карапчи»... Я осмотрел остальные мешки с чумизой и нашел в них два халата, штаны и платок. Вытащив их из мешка, я спросил солдата: «А это зачем? Тоже кашу варить?». «Никак нет, это китайцы нам так дали, а мы продадим китайцам же в другом месте, потому что деньги на Пасху нам нужны, вот они и подарили»... «Врешь, — говорю, — они тогда не пришли бы ко мне жаловаться». Тогда один из них начал было объяснять: [109] «Нас батарейный командир послал для праздника приготовить»... Но его перебил другой: «Нечего путать командира, ведь мы ушли тайком, он ничего не знает. Мы лучше уплатим, сколько стоит». «Ну, — говорю, — платите!» Китайцы утверждают, что все это стоит 20 рублей, а у солдат было всего 15 руб., тогда я взял эти 15 руб. и отдал китайцам в уплату за свиней, а картошку, чумизу и халаты возвратил им обратно и солдат отпустил; это были солдаты 10 артиллерийской бригады 5 батареи. Доносить на них я не стал и поехал в свою деревню. По дороге смотрю, в соседнюю деревню приехали солдаты на 2-х парных подводах и 30 лошадях верхом и забирают чумизу, гаолян, горох, словом, все, что ни попадало под руку. Но оказалось, что когда они все, что надо было, забрали, то китайцу дали на подпись готовый счет на 68 рублей; китаец, ничего не понимая, подписал, а они ему вместо 68 руб. дали 3 руб. и уехали. Тогда китайцы подбежали ко мне, плачут, кланяются и, показывая на солдат, объясняют, в чем дело. Я их остановил и потребовал объяснения. Но старший фейерверкер С. заявляет, что он уплатил сполна 68 рублей, китаец же говорит, что получил только 3 рубля. Тогда я собрал 5 человек китайцев и, дав им 6 человек охотников в конвойные, всех послал к батарейному командиру, куда они должны были вести фураж. Видя, что дело принимает плохой оборот, мародеры стали просить прощения и у меня, и у китайцев и уплатили им недоданные 65 руб.

    Это была только одна из многих мошеннических проделок наших солдат, но, к сожалению, не все они ловились подобным образом.

    Ночь прошла благополучно, без всяких тревог, а китайцы, в благодарность за оказанную им помощь, прислали моим охотникам кур и яиц.

    10 апреля.
    — Часов в 12 дня ко мне прибежали китайцы и кричат: «Капитан Шанго! Салдаза пушанго карапчи!» И один из них показал мне свою избитую физиономию с размазанной по ней кровью. Все они пальцами указывали на южную сторону. Из китайских слов я понял, что солдаты их ограбили и избили, но, судя по указанию на юг, я подумал, [110] что это сделали японцы, и живо приказал моим охотникам быть готовыми, а сам стал смотреть в ту сторону в бинокль и увидел, что идут девять русских солдат и прямо на нашу деревню. Все несут что-то за плечами. Когда они заметили, что мы стоим возле деревни и ждем их, то стали расходиться в разные стороны и хотели убежать, но я приказал своим охотникам догнать их и привести на заставу ко мне, что и было немедленно исполнено. Когда их привели, то у них в мешках оказалось: у одного — зарезанные куры, у другого — 5 уток, из которых две уже задохлись, у других — яйца и разный хлам (халаты, платки и пр.), а у остальных — свиное, не опаленное еще мясо. Они убили свинью и разделили ее на 4 части, а один нес еще большой горшок бобового масла. Видя, что дело плохо, они согласились уплатить китайцам и стали собирать деньги, но набралось у них всего 7 рублей. Этих денег было мало, и я, передав деньги моим 12 охотникам, приказал им доставить при записке мародеров и жалобщиков китайцев к генералу Б. Мародеры принадлежали Люблинскому полку.

    Приказание мое было исполнено в точности, и охотники привезли мне от генерала Б. записку, в которой он благодарил меня за оказание помощи бедным китайцам и за поддержание порядка в моем районе.

    11 апреля.
    — Утром рано, едва только рассветало, я услышат где-то три одиночных выстрела, затем еще два, и тогда понял, что они раздавались из деревни, находящейся на юге от нас. Не разобрав еще, чьи это выстрелы, я подумал, что. вероятно, японцы подобрались к нам. Я скомандовал: «По коням садись!» — и сам, сев на коня, поскакал с охотниками по полю оврагом к деревне. Только что стали мы подъезжать к ней, как раздались еще три выстрела, и теперь я уже по звуку узнал, что это стреляют русские. Подъехав ближе, мы увидели, что четыре солдата бегают за свиньей и стреляют в нее из винтовок. Свинья визжит и кувыркается, так как она была уже ранена, и одна нога перебита. Я закричал на них: «Что вы делаете? Брось, не смей стрелять!». И хотя они и неохотно послушались меня, но, видя, что со мной была команда охотников, покорились и прекратили охоту за [111] свиньей. Ко мне прибежали китайцы, старухи и дети и, плача, крича и кланяясь, повели меня во двор, где я увидел двух небольших убитых свиней и трех зарезанных кур. Я спросил мародеров, какого они полка, и оказалось, что это люди пешей охотничьей команды 34 пехот. Минского полка. Я спросил их, для чего они так сделали, и куда ходили, что оказались тут. Они ответили, что их послал прапорщик Г. приготовить чего-нибудь к празднику Св. Пасхи. Но я уже знал, что они все так говорят и лгут, ссылаясь на своих начальников. А потому, написав донесение генералу Б., я отправил под конвоем и мародеров, и жалобщиков китайцев, вместе с убитыми свиньями и зарезанными курами, к бригадному командиру.

    Кур и свиней положили на арбу, мародеров поставили за ней, а конвой расположился с боков и сзади и, таким образом, все двинулись в путь. Бригадный командир отправил мародеров под конвоем в полк, а свиней и кур приказал заведующему кухней принять по весу мяса по 5 руб. за пуд.

    По возвращении ко мне охотников, к нам пришла на смену пешая охотничья команда и одна рота 164 Закаталъского полка, который сегодня ночью сменил наш полк на позиции. Нам приказано было смениться завтра, т.е. 12 апреля.

    12 апреля.
    — Утром, к 8 часам, я собрал всю команду в занятой мною деревне для того, чтобы отправиться к полку в резерв, к городу Мамакай. Китайцы, узнав, что мы уезжаем, сильно жалели о нас.

    В 9 часов мы оставили свою сторожевую службу у Шоо-шоудза и тронулись в путь. Пройдя полдороги, мы сделали привал. Вечером, часов в 8, мы прибыли на старое место, но полка уже не застали; он перешел на новую стоянку, в деревню, отстоящую верст на 5 к северу от этого места. Мы повернули влево и благополучно прибыли в полк, где и расположились в двух небольших дворах; сами мы заняли две фанзы, в которых удобно поместились и, раздевшись, легли спать.

    13 апреля.
    — Утром, после уборки лошадей, мы поехали в обоз I разряда за фуражом, но там его не оказалось. Тогда [112] я послал 20 человек при ст. унтер-офицере купить фураж, а остальным приказал получше устроить двор для лошадей и поставить их по порядку, как должно быть по-кавалерийски, что и было прекрасно исполнено.
    14 апреля.
    — Сегодня у нас исповедывались те, кто не успел раньше, а потому и наша конно-охотничья команда тоже была у исповеди. Наш полковой священник служил в 10 артиллерийской бригаде, где тоже многие исповедывались. На исповедь мы ездили верхом, так как туда было верст 7.

    После исповеди мы с поручиком О. и заведующим обозом 1 разряда поручиком К. ездили закупать фураж, причем захватили с собой охотников и обозных. Фуража купил много и очень дешево: гаоляновое зерно — по 60 коп. за пуд, а чумизная солома — по 1 коп. за сноп; по справочной же цене гаоляновое зерно стоит 1 р. 20 к. за пуд и чумизная солома — по 5 руб. за сотню снопов.

    15 апреля.
    — С утра мне приказано было взять 30 чел. охотников верхом и вместе с поручиком К. поехать по деревням, забрать купленный вчера и еще не забранный фураж, и прикупить еще на несколько дней, потому что поблизости купить будет не у кого, так как все деревни около дороги были уже объедены. Да, кстати, приближалась Пасха, и надо было устроить так, чтобы в первые дни нам не пришлось покупать фуража. Вечером я получил жалованье за апрель и две посылки из Москвы от сестер, чему я был очень рад, так как теперь было чем разговеться, и разговеться российским кусочком, присланным из родной семьи, из рук дорогих сестер. Все это наводило меня невольно на мысль, почему это я так далеко от родной семьи, и нет мне возможности разговеться в домашнем кругу моих родных... В одной посылке были присланы: водка, закуска, конфеты и много русских папирос, а в другой были белые кителя, три пары новых погон, портупея, темляк, кушак, фуражка, иконочка Иверской Божьей Матери и часы, которые мне были очень нужны: в эту же посылку было вложено и письмо, и, развернувши все присланное мне, я далеко-далеко унесся мечтами в тот далекий край, откуда пришли мне эти вещи, к тем лицам, [113] которые любили меня, покупали и упаковывали все присланное мне на далекий театр войны.
    17 апреля.
    — Сегодня с утра весь полк начал готовиться к завтрашнему великому и радостному дню Светлого Христова Воскресения. Хотя и нечем было его хорошо отпраздновать, но все-таки каждый стремился, насколько возможно, торжественней встретить этот праздник всех праздников. Но, как на грех, получился очень нас опечаливший приказ: нам приказали перейти в другую деревню, а наше место уступить 220 Епифановскому полку. Все неохотно стали собираться, потому что здесь все уже прибрались, и все уже было готово для встречи праздника, а в другой деревне нужно было все наново устраивать. Но делать было нечего, и мы перешли в назначенную нам деревню. В ней было всего 4 фанзы, которые и заняли наши начальники, а нам пришлось поместиться в палатках. Я расположился во дворе, вместе с охотниками. Там был полуразвалившийся сарайчик, в котором я отгородил палаткой угол для себя и устроил из камня, которым китайцы выжимают бобовое масло, столик и на нем установил, покрыв его предварительно циновкой и палаткой, все присланное мне из Москвы угощенье, а самое главное — бутылочку «монопольки» с белой головкой и 3 штуки яиц, которые были даны на охотничью команду китайцами. Спасибо, что они дали нам яиц, а то к Пасхе яйца продавались по 8 руб. сотня, так что в полку солдатам досталось по одному яйцу на каждые три человека, а у нас на каждого охотника по два яйца. Жаль только, что не было белого хлеба, взамен кулича. Приготовив все, что было возможно, я растянулся, да на новоселье так крепко заснул, что чуть было не проспал всю заутреню, и застал только конец ее. так что едва успел похристосоваться со священником. По окончании богослужения командир полка пригласил к себе всех офицеров и прапорщиков разговеться. Мы все собрались, похристосовались, выпили, закусили, а в это время полковая музыка играла туши, марши, попурри и др. веселые пьесы, чтобы, насколько возможно, развеселить собравшееся общество. Но многих она не могла развеселить, так как. несмотря на веселую музыку, в голову лезли не веселые [114] мысли, а наоборот — грустные вспоминания. Почти каждый думал: «Эх, война, война! Зачем ты нас держишь в этой дальней Манчжурии! Так ли бы справлялся нами этот великий праздник в России, в кругу родных, в кругу друзей! А здесь...». Да и там, дома, у многих невесело: у многих отняты мужья, отцы, братья, о которых теперь еще больше нашего скучают а, может быть, и плачут, глядя на незанятое место у пасхального стола, не зная, жив ли тот, кто должен его занимать; может быть, он уже убит, или, весь израненный, стонами встречает и провожает этот великий день, или еще хуже, изувеченный и искалеченный, не в силах даже и стонать, и лежит живым мертвецом, не сознавая торжества наступающего дня. С такими тяжелыми мыслями в душе все вскоре простились с нашим добрым командиром и разошлись по своим палаткам.
    17 апреля.
    — Вернувшись в мой сарайчик, я пригласил к себе своего заведующего поручика О. и, похристосовавшись с охотниками и поздравив их с праздником, уселся с ним за импровизированный столик; еще выпили и закусили, поболтали кое о чем, и он ушел к себе, а я лег спать. Но не спалось мне, в голову лезли неотвязные мысли.

    Немного погодя, мне принесли письмо с дорогой родины от сестер и 9-летней племянницы, сиротки, воспитывавшейся раньше у меня. Они поздравляли меня с праздником, звали на праздник к себе, и очень жалели, что меня нет с ними, а где-то далеко, на Дальнем Востоке, проливаю кровь за отчизну! Я прочел это письмо, и невольно слезы затуманили глаза, сердце мучительно сжалось, и мне безотчетно хотелось рыдать и хоть этим облегчить свою грусть и тоску, но, вспомнив почему-то слова песни: «... пей, тоска пройдет!», — я пододвинулся к столику и, как и многие, быть может, в моем положении, стал выпивать и закусывать, чтобы поскорее отуманить голову... Но не успел я еще и выпить, как ко мне на помощь пришли мои товарищи, два зауряд-прапорщика, в гости; компания собралась веселая, и я было развеселился, да не надолго. Гляжу, входит поручик О. и говорит:

    — А вы знаете новость? [115]

    — Какую?

    — А вот какую! — и показывает мне приказ, в котором говорится, что утром, 18 апреля, мы должны в полном составе выступить в отряд генерала М. для несения передовой разведочной службы, со всем имуществом и вьючными лошадьми. Вот так клюква! Вот так отдохнули и провели весело праздничек! Но делать нечего, нужно было распорядиться, чтобы к утру все было готово. Мы собрали охотников, объявили им о полученном приказе, о его содержании и приказали, чтобы все было в полной исправности. Заведующим нашей командой было выдано всем жалованье. К вечеру собраны были все охотники, находившиеся для ординарческой службы при штабах корпуса и дивизии, так что, в общем, составилась команда из 100 человек.

    18 апреля.
    — Утром, перед выездом в поход, я хотел сдать свои деньги казначею, но его не оказалось, и я сдал их в количестве 270 руб. заведующему обозом I разряда капитану Г. и просил его. если меня убьют, то отправить их моей сестре П. в Москву. Пока я хлопотал с деньгами, лошади были напоены и накормлены, и мы, напившись сами чая и позавтракав, были уже совершенно готовы к походу.

    Я скомандовал седлать лошадей и, когда лошади были оседланы, вся команда выстроилась в эскадронную шеренгу, справа налево, и я пошел доложить заведующему, что все готово. Тут же подошел к нам и командир полка, поздоровался и пожелал счастливого успеха в разведочной службе и счастливого пути. В 8 часов мы тронулись в путь.

    Сильный ветер дул прямо в лицо и не давал свободно сидеть в седле. Так мы дошли до Сипингоя, где сделали привал, отдохнули, выкормили лошадей и, напившись чаю, в 3 часа пошли дальше в дер. Соонсоудзе. Там мы ночевали, но не раздеваясь, и даже едва ли кто спал, потому что было близко от неприятельской позиции, к тому же мы не знали, где именно он может находиться. Вместе с тем, ночь была темная и местность для нас совершенно незнакомая. Ночевали со всеми предосторожностями: вокруг всей деревни были расставлены посты, которые зорко наблюдали, чтобы японцы не напали на нас врасплох. В таком напряженном [116] состоянии мы провели всю ночь.

    19 апреля.
    — На рассвете мы расседлали лошадей, чтобы дать им возможность отдохнуть и полежать без седел. Ночью было опасно расседлывать, так как, в случае какой-нибудь тревоги, в темноте легко могла произойти суматоха и паника, не то, что при дневном свете: оседлать можно в один момент. Напившись чая и позавтракав, мы в 9 часов собрались в путь и поехали в г. Чулешу, где должны были присоединиться к отряду генерала Т. В Чулешу мы прибыли к 4 часам дня. Генерал вышел к нам, похристосовался и, пожелав нам успеха в сторожевой службе, приказал переночевать в городе, а завтра ехать в деревню Эршелемпу, где мы должны будем поступить под начальство подполковника К. 10-го Оренбургского казачьего полка и нести сторожевую и разведочную службу. На ночь мы поместились во дворе, где стояла конвойная сотня генерала Т. Я, поручик О. и вольноопределяющийся Д. расположились втроем в маленькой фанзе и переночевали благополучно, а я за китайской свечкой даже написал два письма в ответ на полученные мной 17 апреля, и лег спать, не раздаваясь, при полной боевой амуниции. Солдаты спали при лошадях, под охраной часовых и дневальных.
    20 апреля.
    — Утром, часов в 8, мы выехали с проводником казаком в деревню Эршелемпу. Казак вел нас разными оврагами и лощинами, чтобы незаметно пройти от внимательных наблюдений японцев. Так мы дошли до главной заставы, где находился подполковник К., и явились к нему. Он приказал нам сегодня отдохнуть, а завтра занять сторожевую линию и приняться за разведочную службу у деревни Эршелемпу. Мы поместились в одной фанзе с начальником отряда подполковником К. К вечеру приехали к нему 5 казачьих офицеров, которые занимали сторожевые посты и делали разведки.

    Начальник позвал их к себе и объявил, что завтра нужно сделать набег на японскую заставу у деревни Дальний Эршелемпу. Этих деревень под названием Эршелемпу очень много на расстоянии 60 верст. Затем подполковник К. объяснил, что завтра утром, в 8 часов, мы выйдем с охотниками [117] и полусотней казаков, которые были при начальнике отряда; тех же, кто был на передовых заставах, приказано собрать на Мандаринскую дорогу, в лощину, к 9 часам, т.е. к нашему приезду к этой лощине. Получив приказания, все офицеры уехали по своим заставам, а мы объяснили нашим охотникам, что им нужно будет делать завтра, и что половина команды должна занять заставы, а другая участвовать в набеге на японцев.

    Для того, чтобы безобидно разделить команду пополам, для двух разных целей, мы решили бросить жребий и приготовили два билетика: на одном написали: «Набег на японцев», а на другом: «Застава», — и кому какой билет достанется, тому туда и ехать. При 1-й полусотне остался заведующий командой, как старший офицер, а при 2-й — я. В фуражку положили билеты, и один охотник вынул один для меня, а другой — для поручика О. Мне с моей полусотней досталось идти на заставу, а поручику О. — в набег. Увидя это, он весь побледнел, я же, видя его испуганный вид, предложил ему заменить его и идти с его полусотней в набег, а ему с моей полусотней занять заставы. Но он не согласился, говоря, что я и так уже не один раз заменял его и что ему даже стыдно за это. Так мы и остались при тех полусотнях, с которыми нам пришлось идти по жребию. Вечером легли спать, не раздеваясь. Вокруг деревни стояли охраной казачьи посты.

    21 апреля.
    — Утром рано я вышел к охотникам и отдал приказание, чтобы все были готовы к 8 часам для выступления, и вернулся в фанзу. Гляжу, мой заведующий, поручик О., еще лежит в постели и держится за голову, говоря, что очень голова болит.

    Я, зная его уже хорошо, промолчал. Тогда, немного погодя, поручик О. обращается ко мне и говорит: «Вот, вы, Федор Иванович, желали меня заменить вчера, так, если не раздумали, — пожалуйста, будьте любезны, замените! А то я совсем не могу долго сидеть на лошади при продолжительной езде, у меня ужасно голова болит, а на заставе все-таки легче, и для головы покойнее: нет столько тряски, а то моя голова...». Я, конечно, согласился и сейчас же доложил начальнику [118] отряда о нашей перемене. Он одобрил наше соглашение, и мы вскоре выехали в поход и через час уже были на назначенном месте. Там нас ожидали уже 6 полусотен казаков с офицерами. Поручик остался здесь, на заставе, а я приказал своей полусотне облегчить лошадей, т. е. снять вьюки и оставить их на заставе, для того, чтобы, в случае нужды, лошадям было легче бежать.

    Начальник отряда собрал к себе начальников разъездов и объяснил всем, как кому ехать, по какой местности и в каком направлении. Было сказано так: сбить противника с передовых постов и захватить большую деревню Эршелемпу, которая стояла на Мандаринской дороге. Там была, как предполагают, японская кавалерийская застава. Мне с моими охотниками приказано наступать по Мандаринской дороге, прямо на эту деревню, а казакам: 2 полусотни — с одной стороны, и 2 полусотни — с другой, обойти неприятелю в тыл. и во что бы то ни стало взять эту деревню. Начальник отряда подполковник К. оставил при себе одну сотню казаков в резерве и сказал, что если кому будет нужна помощь, то он из своего резерва вышлет поддержку. Он с резервом шел недалеко и мог видеть все происходившее у нас.

    Лишь только выехали мы из лощины на возвышенное место, как раздались выстрелы, и по нашим разъездам посыпались японские пули, но редкие и безвредные, потому что японские часовые, улепетывая от нас, стреляли прямо с лошадей и на ходу. Таким образом, мы выгнали их из двух деревень и прогнали в деревню, которая стояла на Мандаринской дороге. Заняв вторую деревню, которую только что очистили японцы, я спешил охотников и открыл огонь по дер. Эршелемпу, в которую, отступая, собирались японские разъезды. Но тут прискакал ординарец от начальника отряда и передал приказание наступать на деревню, где засели японцы. Я приказал коноводам держать лошадей, по шести каждому, т.е. усиленным спешиванием, и поставил их за деревушкой, в овраге, а с остальными перешел в наступление пешим строем, хотя лично сам и два охотника, заменяющие ординарцев, ехали верхами, дабы в нужный момент иметь возможность послать донесение. Мы стали перебегать частями [119] под прикрытием лощины, так что японцы, хотя и стреляли, но не могли никого поранить или убить. Но когда мы вышли на более открытое место, то моментально двое были ранены. Тогда я соскочил с лошади и подбежал к бугорку, приказав и всем охотникам также спешить в закрытое место, под небольшой бугорок, и усилить огонь по японской деревне. Деревня эта была уже очень близко от нас, всего шагов около 500.

    Когда все охотники подползли к бугорку, я выглянул, чтобы рассмотреть, где и как удобнее можно будет перебежать дальше. Но лишь только я поднялся, как пуля ударилась мне в правую ногу выше колена и перебила кость. Удар был такой сильный, что я не смог даже вскрикнуть: у меня дух перехватило, и я упал. Видя это, ко мне подбежали два охотника, сняли с меня револьвер и шашку, связали две винтовки револьверным шнуром и портупеей и на этих импровизированных носилках хотели унести меня, но идти нельзя было, так как пришлось бы пройти довольно большое открытое место, где все равно мы все были бы убиты, так как с тяжелой ношей скоро не пробежать это открытое пространство, и я решил остаться на месте и лежа руководить боем, пока к нам на помощь не подоспеют казаки, которые должны были окружить деревню. Но казаки долго не являлись, почему я заключил, что они отбиты, и послал одного охотника за помощью к начальнику отряда. Но лишь только он сел на лошадь, как лошадь была ранена и тут же упала. Тогда другой охотник побежал пешком к коноводам, но не добежал, так как его убили японцы, зашедшие уже с другой стороны и начавшие бить по нас продольным огнем. Тут у нас моментально стали вскрикивать то тот, то другой раненый, и унести меня уже не было никакой возможности. Я закричал, чтобы мне подати мою лошадь, думая уехать как-нибудь верхом. Но только вывели ее из оврага, как она жалобно заржала и упала, потом еще раз поднялась, закружилась и грохнулась бездыханная на землю. Помощи ни откуда не видно, а тут еще слышу крик: «Вот, вот японцы обходят!». Я взглянул и закричал: «Братцы! Спасайтесь скорее, кто может, да и меня возьмите, тащите как-нибудь». Но не [120] успел я и договорить это, как уже ни одного охотника возле меня не было. Все они бросились куда-то назад, и около меня осталось только трое убитых и один раненый унтер-офицер, который хотел, было, помочь мне, но как раз его в это время ранили, и он кое-как уполз от меня в овраг, думая этим как-нибудь спасти свою жизнь. Но было уже поздно, японцы бежали близко от нас и кричали: «Ой! Ой! Гана, гана, гоя, гоя!», т.е.: «Эй! Эй! Вот, вот, они, они!» — и стреляли по убегавшим охотникам. Пули сыпались градом около меня, и я думал, что наступили последние минуты моей жизни, и невозможно описать, какой хаос мыслей закружился в моей голове! Крестясь, я молился: «Христос Воскресе!». Читал «Богородицу», но слова не складывались в молитву, так как в это же время в голову назойливо, с лихорадочной поспешностью врывались воспоминания о моей прожитой жизни: родные, знакомые, полк со всеми товарищами и начальниками, и жажда жизни, страшная жажда все это еще видеть и слышать охватывали все существо мое... Мне было и жалко и страшно умирать, и я хотел молиться и в то же время вспоминал и жалел о том, с чем должен был навеки проститься... Между тем, пешие японцы обежали меня, и никто не заметил меня или же думали, что я мертв. Я сорвал с пальто погоны и бросил их подальше от себя, а ордена отцепил и засунул в карман, так как я неоднократно слышал, что японцы добивают офицеров и мучают ужаснейшим образом, в особенности же казачьих, за кого они могли и меня признать. Я поднял голову и увидел, что несется какая-то кавалерия. Приняв ее за наших казаков, которые должны были объехать эту деревню, я замахал фуражкой, желая, чтобы они заметили меня и спасли, но, при их приближении я узнал, что это была японская кавалерия, которая неслась прямо на наше побоище, и я, наверно, обнаружил себя фуражкой, и скоро буду убит, подумал я, и во мне опять заволновались чувства страха смерти и жажды жизни, и в голове закружились вихрем воспоминания, мешавшие мне даже творить молитву, которую я силился прочесть.

    Вся эта конная орда проскочила мимо меня и понеслась догонять моих охотников. Но они были уже далеко и скрылись [121] за горизонтом. Тогда японцы вернулись назад и стали подбирать оружие, брошенное нашими ранеными и убитыми, подошли к моей лошади, сняли седло и уздечку и взяли еще двух раненых лошадей, стоявших в овраге. Далее, вижу, тащат ко мне двух убитых охотников. «Ну, — думаю себе, — еще одна секунда, и я погиб, погиб от мучительной японской казни!»... И у меня вдруг мелькнула мысль застрелиться. Я потянулся уже рукой за револьвером, который всегда был у моего пояса, но его не оказалось, и я вспомнил, что его не было потому, что его сняли охотники, когда шнуром и портупеей связывали две винтовки для носилок, которые и до сих пор валялись невдалеке. Но когда я пошевелился, то обратил внимание японцев на себя, и они целой толпой бросились ко мне. и один из них, желая, вероятно, поднять меня, дернул меня за руку кверху, да так сильно, что сдернул меня с места, и моя перебитая нога отшвырнулась в сторону, а я от внезапной сильной боли потерял сознание и не помню, что было потом и как меня унесли оттуда.

    Очнувшись, я увидел, что лежу во дворе той деревни, на которую мы наступали, и тут же лежали 5 убитых и 17 раненых нами японцев, и стояло много японских солдат, а возле меня два офицера и фельдшер с перевязочными средствами. На перебитой ноге все было разрезано: и сапоги, и шаровары, — и сделана уже перевязка. Увидя, что я пришел в себя, оба офицера подошли ко мне и стали что-то говорить и протягивать руку, как бы подавая мне ее; они то протягивали ее мне, то принимали обратно, то вновь протягивали и как-то странно трясли ей передо мной, и я догадался и подал им свою. Они пожали ее и один из них что-то заговорил: «Си-кан, чуй? Шей? Той?», т.е.: «Офицер? Чин? Корнет? Поручик?» Я показал на офицерские погоны, которые были на мундире под пальто, но они и так уже видели их, когда приводили меня в чувство. Потом они указали мне в сторону. Я взглянул туда и увидел моего охотника унтер-офицера Степана Замараева. Он был ранен в левую ногу навылет через кость в то время, когда хотел помочь мне. Слава Богу, что его не убили! Все-таки веселее будет вдвоем, чем одному. Потом нам указали на наших трех убитых, которых хоронили [122] недалеко от деревни. Жаль мне было их всех, но одного в особенности: это был герой нашей команды ефрейтор Леонид Сергеев, кавалер 4 и 3-й степени Георгия, всегда отличавшийся храбростью во всех делах с неприятелем. Остальных двух я не мог разглядеть. Японцы нас тут ни о чем не спрашивали и не обижали, и приказали китайцам сделать из мешков какие-то носилки. Когда носилки были готовы, те же китайцы понесли нас под конвоем из пяти кавалеристов, которые следовали за нами и подавали нам воду, когда от жары и мучений пересыхала глотка. На этих носилках несли недолго. В какой-то деревне запрягли в китайскую арбу двух ослов и на ней повезли нас. Сколько горя, сколько мук пришлось перенести на этой проклятой арбе! Трясла она без милосердия, а так как подо мной ничего не было подостлано, то нога моя билась о доски и удержать ее не было никакой возможности. Она была переломлена и прыгала на досках, как плеть. Я мучился ужаснейшим образом, и, казалось, мученьям моим не будет конца, и я умру, не доехав до места. Я кричал на китайца: «Маманди, маманди!», т.е.: «Подожди, подожди!», — а японцы кричали: «Какойде. какойде!», т.е.: «Поскорей, поскорей!», — потому что было уже поздно, а ехать до города Чентофу, где был японский полевой госпиталь, оставалось еще верст 16. И, чтобы не запоздать до темной ночи в дороге, они торопили китайцев, и я от нестерпимой боли кричал, как безумный. К вечеру кое-как мы доехали до города Чентофу, и до самого госпиталя нас провожала большая толпа китайцев и японцев.

    Когда въехали во двор и стали снимать меня с арбы, то потревожили ногу, и я опять от боли потерял сознание, а когда очнулся, то уже лежал на операционном столе, и около меня возились два доктора и офицер с переводчиком. Последние начали было расспрашивать меня о наших войсках, но доктор, ввиду моей слабости, воспретил им меня беспокоить, и они оставили меня в покое. Я спросил через переводчика у доктора, что с моей ногой. Он мне ответил, что у меня сильный перелом ноги с раздроблением кости, а на вопрос мой, неужели моя нога будет отрезана, доктор, покачав головой, заметил, что сегодня ничего нельзя сказать [123] определенного, но завтра будет известно, так как, если будет сильный жар, то придется ногу отрезать, потому что иначе может приключиться «антонов огонь» — и смерть. Повыше перелома мне сделали подкожное впрыскивание, перевязали ногу, вложили ее в лубки и проволочную форму и отнесли меня в фанзу, где положили на разостланных двух одеялах на китайском кане. Лежать было очень твердо, и я попросил, чтобы мне дали матрац, но мне отказали, говоря, что на матраце переломленная нога не может хорошо и ровно лежать. Я лежал в фанзе один, а для ухаживания за мной приставили двух санитаров. О, господи! Как я мучался, лежа на этом твердом кане, но больше всего меня страшила мысль, что мне могут отнять ногу. Что буду я делать без ноги?... На что я буду годен?... И всю ночь я не мог уснуть от боли и от разных дум. Меня до такой степени устрашала эта мысль, что я и молился, и даже дал обет пройти на костылях от того места, где меня освободят из плена, до Москвы, для поклонения Иверской Божьей Матери, и так, не смыкая глаз, я дождался белого дня. [124]

    Часть II
    В плену у японцев

    22 апреля.
    — Утром ко мне пришли два доктора и стали измерять температуру, щупали пульс, но перевязки не делали, говоря, что ее будут делать завтра, и тогда скажут, можно ли не отрезать ногу, или для сохранения жизни необходимо будет отрезать ее. И я опять стал молить Бога, чтобы не отрезали ногу и чтобы Бог вразумил меня, что мне делать! Жаль ногу, но и жаль в то же время умереть из-за нее, если бы, в самом деле, ее пришлось отрезать, а я не допустил бы докторов до этой операции. После докторов ко мне приходили пять японских офицеров, и один из них — генерал-майор. Они очень хвалили меня и моих охотников за то, что мы долго бились: «Казаков, — говорят они, — мы скоро отбили; а вот вас долго не удавалось! Часа два мы провозились с вами». Затем, пожелав мне скорого выздоровления, они ушли. Температура у меня была 39,16. На завтра должна быть ампугация моей ноги... Я опять всю ночь молился, и много всяких мыслей роилось в моей голове. Ведь вот, произвели меня за храбрость в прапорщики, получал хорошее жалованье, награжден Георгием, и теперь, из-за одной несчастной пули, пропало все!... Опозорен я совсем!... Я, которого считали храбрецом, попал в плен!... И должен буду томиться в позорной японской неволе!... И хотя японцы меня уверяли, что у них пленным живется хорошо, и показывали мне карточки, как гуляют пленные, но я не верил им и считал это обманом. Они показывали мне номера газет или, вернее, вырезки из телеграмм, в которых говорится, что у нас очень плохо в России, что там идут больше беспорядки, кругом забастовки, убивают начальников, отчего я вдвойне жалел дорогую родину...
    23 апреля.
    — Утром мне дали завтрак, но я не мог его есть, так как его приготовлял китаец, и от завтрака воняло чесноком. Тогда мне дали два сырых яйца и кружку молока. Головы я поднять не мог и пил из чайничка, через дудочку, [125] лежа, так как доктор приказал мне не шевелиться; да и без докторского приказания я от одной боли не мог бы пошевелиться.

    В 10 часов меня положили на носилки и понесли в операционную, где собрались 4 докторами когда я увидел их, то у меня сердце так и сжалось, и я не мог выговорить ни одного слова. Я понял, что это собралась комиссия, которая будет делать ампутацию моей ноги, и я не вытерпел и, как ребенок, заплакал, не будучи в состоянии удержать себя, хотя и стыдно было мне выказывать перед врагами свою слабость. Мне стали предлагать успокоительных капель, но я не хотел принимать их, думая, что это усыпительное средство, но немного погодя я и сам успокоился. Мне разбинтовали ногу, стали осматривать ее и сказали, что сегодня резать не будут, так как жар уменьшился. О, Господи! Какая радость!... И доктор предупредил меня, что если я поберегу ногу несколько дней, т.е. не буду шевелиться, то, быть может, ее у меня и не отнимут. Жар спал, хотя опухоль была еще очень велика. Мне опять сделали подкожное вспрыскивание выше перелома и, осторожно забинтовав ногу, отнесли на прежнее место. Ночью я немного уснул, но скоро проснулся, так как во сне увидел, что я дерусь с японцами, и нечаянно пошевелился, закричал от боли и проснулся. После этого заснуть уже не мог до утра.

    24 апреля.
    — Доктор приходил проведать меня и велел давать от жажды красное вино кисло-сладкого вкуса. Днем посещали меня японские офицеры и угощали папиросами, а один из них дал мне 10 шт. сигар. Я хотел, было, отказаться, но они очень просили принять, не как подарок, а как угощение из любезности. Тогда я взял и папиросы, и сигары.

    К вечеру опять приходили доктора осмотреть меня и смерить температуру, и передали мне, что опасность почти миновала. Жар стал спадать, и теперь стало 38,07°, чему я был очень рад. Ночью спал мало, боясь пошевелиться, и спросонок опять повредить ноге.

    25 апреля.
    — Утром приходил доктор и с ним два японских кавалерийских офицера. [126]

    Часов в 10 меня хотели нести в операционную, но тут доктор остановил носильщиков и сделал мне перевязку на месте, потому что, если класть на носилки да на операционный стол и обратно, то можно повредить как-нибудь ногу, и она может соскочить с правильной постановки. После перевязки я немного успокоился и уснул, так как мне стало много легче, т.е. не так страшно, что у меня отнимут ногу, ибо явилась, хотя маленькая, надежда на выздоровление. Если как-нибудь не поврежу ее сам, то, хотя в ноге толку будет и мало, но все же нога будет собственная, а не какая-нибудь деревяшка или клюка. Я стал понемногу принимать пищу, хотя она была мне очень противна, всегда воняла каким-то китайским или японским запахом. Денег у меня было 27 руб., и я на них покупал консервы и ананасы, которыми и поддерживал свои силы. Часто мне приходило в голову, что вот наши перейдут в наступление, отобьют город Чентофу и выручат меня. Но на мои вопросы., нет ли боя, не наступают ли русские, мне отвечали, что русские не могут наступать, а если и перейдут в наступление, то и в таком даже случае не помогут мне и ни в коем случае не освободят меня из плена, так как нас скоро должны отправить дальше, как только мне будет лучше.

    26 апреля.
    — С утра приходил доктор и обрадовал меня тем, что, по его мнению, жар совсем уменьшился, и просил меня не волноваться и не думать много ни о чем, так как при такой тяжелой ране, как у меня, это очень вредно. Перед вечером приходил японский дивизионный врач в чине майора, и с ним было человек пять докторов и несколько офицеров. Он тоже говорил мне через переводчика, что ничего опасного у меня нет, и что скоро меня отправят дальше, к Мукдену. Я стал просить доктора, нельзя ли мне остаться здесь, пока я совсем не оправлюсь, а на самом деле думал, не будут ли наши наступать и, быть может, освободят меня из плена, но доктор сказал, что, напротив, надо поскорее добраться до Японии, так как там будет лучше, воздух там хороший, есть хорошие ванны и европейские кушанья, чего здесь не может быть. И они ушли от меня.

    Ночью я спал лучше, хотя очень болела спина от неподвижного [127] лежания в течение пяти суток, да еще на твердом кане.

    27 апреля.
    — Я просил сегодня разрешения как-нибудь сообщить в полк о том, что я жив и сильно раненый нахожусь в плену, но мне отказали, говоря, что отсюда писать нельзя, а можно будет послать письмо лишь из Мукдена, которое пойдет через Японию, Англию и Россию в Манчжурию.
    28 апреля.
    — Утром, часов в 10, меня носили в операционную комнату, где доктора сделали перевязку и подкожное вспрыскивание, и долго щупали ногу, чтобы найти пулю, которая где-то застряла. Они очень удивлялись, что пуля с рикошета ударилась в ногу боком, перебила кость и не прошла навылет, а, между тем, ее нигде не могут найти. И стали предполагать, что она осталась в середине кости, а если это правда, то ногу, безусловно, нужно будет отнять. Отнимать ее в настоящее время не представлялось необходимости, так как сильного жара не было. Делать нечего: пули не нашли, и резать ногу не надо, и они вновь забинтовали ее, как можно лучше, и сказали мне, что завтра отправят меня к городу Ковгоджону, верст за 30 отсюда, и что там мне будет лучше. Доктор просил у меня на память мои новые офицерские погоны, но я не соглашался, потому что только одна пара на мундире и осталась. Но доктор через переводчика сказал, что он очень хорошо за мной ухаживал, и так удачно вышло, что и ногу не приходится отрезать: это прямо чудо, а потому ему очень бы хотелось приобрести мои погоны. Странно мне все это было!.. Но я сказал, что подумаю, и когда меня будут отправлять, тогда я подарю ему их, чему доктор остался очень доволен и прислал мне три пачки российских папирос хорошего сорта. Ночь вся прошла в разных думках, и я мечтал, что когда меня понесут, то, быть может, где-нибудь наш разъезд налетит на нас и отобьет меня у японцев.
    29 апреля.
    — Утром, чуть свет, на наш двор набралось очень много китайских кули, и они на все голоса галдели, как гуси. Я знал уже, что они понесут нас, но недоумевал, почему их так много, так как я думал, что понесут только [128] меня и унтер-офицера Замараева, которого я до сих пор еще не видел, ибо он помещался отдельно от меня, в другой фанзе. Через несколько минут пришел доктор и санитары и положили меня на носилки. Доктор на прощанье дал мне свою карточку, а я дал ему погоны, за которые он очень меня благодарил и что-то передавал на словах фельдшеру. Меня вынесли из фанзы на двор, и там я увидел Замараева и 22 носилок с ранеными японцами, в числе которых были и те 17, которых ранили наши охотники 21 апреля. Скоро подошли китайские кули, по 4 человека к каждым носилкам, и, подняв, потащили нас вереницей, друг за другом. Несли они очень скверно, так как шли не в ногу и ужасно трясли и раскачивали. Пройдя некоторое время по ровной местности, они стали переходить через какую-то речушку, и один китаец как-то поскользнулся и упал. Носилки перекосились на бок, и получился такой толчок, что моя нога соскочила с подкладки и причинила мне страшную боль. Я начал кричать, так как боль была невыносимая, даже дух захватывало, но китайцы не поняли и пустились бегом нагонять впереди шедших товарищей, и я все кричал, а они не обращали внимания. На мое счастье, мой крик услышал фельдшер и, подбежав ко мне, тоже не мог понять, в чем дело, а я от сильных мучений не мог удержаться и зарыдал, указывая на ноги. Тогда он поднял ногу и начал ее тянуть. О, господи! Как только я перенес те муки! Я весь дрожал и не был в состоянии от боли выговорить ни одного слова, но он кое-как поправил ногу и, положив ее на место, отлупил всех четырех китайцев по физиономиям, чтобы они несли аккуратнее. Мы пошли дальше и дошли до какой-то большой деревни, где китайцы сделали привал и стали закусывать, а нам фельдшер дал консервы из сухой рыбы и риса, после чего скомандовал: «Хейта кули койло!» Все взялись за свои носилки и пошли дальше. У моих носилок было только три кули, того же, который упал и через которого я перенес столько мучений, не было. Так как он был виновником всего происшествия и, наверно, предчувствовал, что ему за это достанется, то во время отдыха сбежал. Фельдшеру пришлось нанимать другого; кое-как наняли и пошли дальше. По дороге нам нигде [129] не попадалось японских войск, и лишь изредка, кое-где, были видны разъезды, да в одной деревне стояло около батальона пехоты.

    В одном месте я увидел большое пространство, на котором в одну линию было выложено много ветел, и я, глядя на них, подумал: вот где у них укрепления и заграждения! В этих окопах, наверно, скрываются и их войска. Но там никого не было, что меня не мало удивило. И вдруг я заметил совершенно в стороне другие окопы, в которых были установлены орудия большого калибра, 6–8-дюймовые, и так искусно замаскированы, что спереди буквально ничего нельзя было заметить и предположить, что в этом месте может быть скрыта артиллерия. И только, когда нас проносили мимо этих окопов, то я заметил отверстия для входа солдат и для пролета снарядов. Тогда я понял, что те ветлы были только обманом для русских, для того, чтобы они принимали их за место действительных окопов и направляли огонь в эту сторону, не нанося, конечно, никакого вреда противнику. При этом фальшивые укрепления были выше и дальше настоящих, чтобы получался при стрельбе перелет. Немного дальше нам еще попались укрепления и тоже в этом же роде.

    К вечеру нас донесли до города Ковгоджона. Но так как госпиталь тут был переполнен японцами, то нас отправили еще за 6 верст, в деревню Чужоньтунь, где нас и поместили. Тут много фанз было приспособлено для больных и раненых, и было много докторов. В этой же деревне обучали молодых верховых лошадей для строевой кавалерии и артиллерии. Для первой — учили рядами, т.е. шеренгами, во взводном порядке, и поворачивались по отделениям и повзводно, а также заезжали налево и направо; для второй — объезжали в передках от орудий. Вечером мне делали доктора перевязку и выправляли ногу и тоже удивлялись, что пули нигде не заметно, да и выходного отверстия нет. Меня поместили в одной фанзе с Замараевым и шестью японцами, но не с теми, которых ранили наши охотники, а с другими, тех же поместили в другой фанзе, от нас через дорогу.

    Ночь провел очень плохо, так как не мог уснуть, вследствии сильной боли в ноге. [130]

    30 апреля.
    — Пришли доктора и стали рассматривать, куда могла засесть пуля. Качая головами, они удивлялись, как могло случиться, что нет никакого следа пули, и если предположить, что она осталась в середине кости и внутри ее опустилась к коленке, то тогда было бы очень опасно и пришлось бы отнять ногу; но она подает надежды на выздоровление, чего не могло бы быть, если бы пуля была в середине. Температура хотя и повысилась, но это лишь по случаю 30-верстного перехода. Нас кормили так: утром давали 2 яйца, 3 раза молока и 2 раза мясных консервов, а для питья мне давали кисло-сладкое красное вино. Сегодняшнюю ночь я провел лучше вчерашней, даже уснул, хотя очень боялся, чтобы японские солдаты не задушили нас, когда никого из санитаров не было в фанзе около нас. Я думал, что они злятся на нас, так как очень злобно посматривали в нашу сторону, но им не велели нас задевать, да и языка мы друг друга не понимали.
    1, 2 и 3 мая
    . — Все эти три дня прошли одинаково. Кормили так же, т.е. утром 2 яйца и кружку молока, в обед немного консервированного мяса и молока, и белые сухари «хритон», а вечером мясо и молоко. Чай давали утром, в обед и вечером, по кружке, без сахара. Но я попросил санитара, и он купил мне у китайцев сахарного песка и папирос. Так как русских денег не брали, то я отдал бывший у меня мексиканский доллар доктору, а он дал мне за него один рубль японскими бумажками. На эти-то деньги я и покупал все, что мне было необходимо. Перевязку делали каждый день и прикладывали компресс: каким-то спиртом смачивали вату и накладывали ее на том месте ноги, где была переломлена кость.
    4 мая
    . — Утром приходили три доктора, из них один посещал нас в первый раз; это, оказалось, был старший врач, с двумя звездочками на обшлагах рукавов. После них нас посетили два офицера-кавалериста; потом приходили солдаты посмотреть на нас. Посмотрели, поклонились и ушли.

    Мне с Замараевым захотелось сварить себе чего-нибудь горячего, потому что вареного тут ничего нельзя было есть, кроме риса; мы и купили у китайцев на 30 коп. картофеля. [131]

    Замараев кое-как почистил его и сварил целых два котелка, и мы с таким аппетитом поели, что у меня схватило живот, и я кричал, как сумасшедший, и не мог уснуть всю ночь. За мной и доктор, и фельдшер немало ухаживали, но ничего не помогало, и только к утру мой живот кое-как успокоился, и я, наконец, уснул и даже очень крепко. Но тут случилось со мной большое несчастье: я увидел во сне, что я убежал из плена, и будто до нашей позиции оставалось очень мало, и за мной гнались японцы; боли я во сне не чувствовал, но и бежать не мог, так как мне было очень тяжело, как будто бы ветер мешал мне подвигаться вперед. Я хотел оглянуться, чтобы посмотреть, кто меня догоняет, закричал во все горло, и проснулся; оказалось, что я свалился с матраца на бок, на правую переломленную ногу. О, господи, что за боль я почувствовал! Тут уж я и не спросонок заорал во всю глотку. Но сейчас же прибежали санитары, фельдшера, и кое-как поправили ногу. Скоро прибежали и доктора: было уже утро, и все проснулись, разбуженные моими криками, и никто уже не спал больше.

    5 мая
    . — Как только ко мне пришел доктор, меня положили на носилки и понесли через дорогу в операционную фанзу.

    О, боже мой! Как я кричал от боли и думал, что теперь уж, наверно, мою ногу отрежут, потому что она совсем вывернулась и согнулась между коленом и бедром, где был перелом, и я потерял сознание. Когда я очнулся, то я лежал уже на операционном столе, и возле меня суетились пять человек докторов, а вокруг стола столпились медицинские ученики и санитары. Я посмотрел на них и спросил: «Что, мне ногу будут резать?».

    Мне ответили, что еще неизвестно. Тут стали меня держать за руки и за голову, потом разбинтовали, что-то посмотрели, пощупали, оттерли ватой, чем-то смоченной, сделали подкожное вспрыскивание и стали искать пули, но из-за опухоли ничего не нашли. Потом стали выправлять и вытягивать ногу... Боже мой! Откуда я мог взять столько силы, что вынес такие ужасные мучения! Я кричал не своим голосом, вырывался, а меня держали, точно медведя, за все здоровые [132] части тела. У меня даже пот выступил, и я лежал весь мокрый, словно облитый водой.

    Осмотрев меня, мне сделали перевязку и забинтовали гипсом всю ногу и даже до половины туловище, по самую грудь, так что я не мог пошевелиться ни в какую сторону и только имел возможность поворачивать голову направо и налево, и чуть-чуть наверх, и еле-еле шевелил левой ногой. По окончании гипсования, меня положили к стенке, а с другой стороны подложили доску, и я лежал, как в гробу. Лежать было очень плохо, спина и без того сильно болела, а тут еще хуже стало, так как под спиной был гипс, и высоко, и плотно наложенный. Но, слава Богу, что хотя ногу-то не отняли.

    6 и 7 мая
    . — За эти два дня я много выстрадал. Нога болит невыносимо, стреляет так, что чуть глаза из орбит не выскакивают, а тут еще везде гипс жмет: и бока, и живот, и грудь, а уж спине хуже всех досталось. Право, каким выносливым создан человек, что он в силах выносить подобные мучения!

    Сегодня доктор объявил мне, что завтра меня отправят дальше, к Телину.

    8 мая
    . — Утром, часов в 10, китайские кули были готовы для переноски больных и раненых, а в том числе и нас. Всего набралось с нами около 100 человек. Немного погодя, пришли доктора и, осмотрев меня, или вернее сказать, сделанную из меня гипсовую статую, попрощались с нами; нас положили на носилки, а некоторых, кто поздоровее, — на арбы, и подали команду: «Кайро, кайро!» И нас понесли на юг, к Японии. Вечером, часов в 8, нас принесли в деревню Чинджигау и поместили на ночлег как раз в той же фанзе, в которой мы ночевали 1 марта при отступлении наших войск от Телина. Тяжело было смотреть на все то, что мы оставили, и сознавать, что все это так недавно принадлежало России, а теперь уже в руках японцев! Посмотрел я на железную дорогу и на взорванный нами мост возле деревни, и тут же стояла однопарная повозка русской армии с разбитым колесом... И так грустно мне стало, когда я поглядел на нее, как будто она была живое существо, и раненая брошена без помощи, [133] и в таком печальном виде стоит и с упреком смотрит на нас. А в это время японцы, показывая мне на нее пальцами, говорили с насмешкой: «Россиян, россиян». Я ничего не сказал на их замечание, но про себя подумал: «Знаю я, что она русская, и потому-то она и дорога, и мила мне, и если бы я мог, то подбежал бы к ней, как к какому-нибудь товарищу, которого не ожидал уже больше встретить».

    Ночью я лежал в одной фанзе с тремя ранеными японскими офицерами. Они очень вежливо обращались со мной и предлагали мне водки, но я от нее отказался, так как мне строго воспрещены были спиртные напитки.

    Спал эту ночь очень мало, из-за холода.

    9 мая.
     — Утром, часов в 8, нам дали завтракать. Мне, дали 2 яйца, кружку молока и пачку белых сухарей (по-японски — «хрипон»). После завтрака к нам пришли кули, положили на носилки и понесли нас до Телина по той самой дороге, по которой мы так недавно еще отступали. Даже следы нашего отступления были целы: то попадалась сломанная телега, то железо от сожженного обоза, даже одна походная кухня стояла без колес в грязи, возле дороги. Пройдя дальше, мы видели, как обучают молодых лошадей кавалерийской и артиллерийской службе. Кроме этого, нам по дороге встречалась масса больших транспортов: обозы, арбы и японские маленькие двуколки, — они везли кто фураж, кто провиант, а некоторые — и огнестрельные припасы; когда нас поднесли к Телину, где взорван наш железнодорожный мост, мы увидели, что по реке то и дело снуют взад и вперед китайские джонки, а на них везут шпалы и разные припасы, а возле самого моста строят путь на каких-то деревянных быках. Железный мост весь быль изуродован и взорван в пяти местах.

    Когда нас принесли в Телин, то кули остановились на улицах базара, чтобы что-нибудь купить себе из съестного. Китайцы увидели нас и, желая посмотреть на русских пленных, кругом обступили наши носилки несметным числом; некоторые выражали жалость, что можно было заметить по их печальному выражению лица, но некоторые, злобно посматривая на нас, смеялись над нами, говоря: «Русски пушанго; [134] карабчи ломайла, кантрами пилюля давайла, шибко знаком мию мию», а указывая на японцев, говорили: «Шибко татада, шибко знаком, ломайла карабчи мию мию татада шанго, шанго», т.е.: «Русские нехорошие, воруют, разрушают, убивают, бьют, не дружатся, а японцы очень хорошие, познакомились, не разрушают, не воруют, очень хорошие». Грустно мне было выслушивать их справедливые упреки, а еще грустнее признавать, что все это говорят они правду, и теперь ничего нет удивительного, что они высказывают это нам, беспомощным, беззащитным единицам русского воинства, в которых они видят виновников полного своего разорения. Что бы я мог сказать в свое оправдание? Разве бы они поверили, что я всегда жалел и защищал их? И я молчал. А впрочем, говорили они так, быть может, не потому, что японцы очень уж гуманно обращались с ними, а потому, что они у них теперь в руках. Ведь говорили же они и нам, что «русски шибко шанго, шибко знаком», а между тем, их в это время обирали, как липку.

    Скоро раздалась команда: «Кайро, кайро!», — и кули подхватили нас и потащили на вокзал, в наш бывший госпиталь, где мы еще так недавно распоряжались, как у себя дома; теперь там кое-что уже изломано, и валялись кучи разных обгорелых материалов и припасов провианта. Когда нас внесли в помещение госпиталя, то доктора и прислуга подошли к нам и сказали: «Россиян ой ни ероси кайро Харбин и синджо мофу мокура», т.е.: «Очень хорошо, что русские ушли в Харбин и подарили нам одеяла и матрацы». Нас положили вместе с японскими ранеными. Вскоре пришел доктор, осмотрел мою гипсовую повязку и сказал: «Ероси, ероси, скосе итай», — т.е.: «Хорошо, хорошо, немного болит», — ушел от нас. Потом дали нам на обед консервы тушеного мяса русского приготовления.

    10, 11 и 12 мая.
     — Утром приходили два доктора, которые и вчера были, и один старший, посмотрели на раненых и ушли.

    После их ухода ко мне и Замараеву очень лезли японские солдаты, как раненые, так и здоровые, и не давали нам покоя. То и дело подходили к нам с переводными книжками [135] и расспрашивали о разных пустяках, и до такой степени доняли меня, что я не вытерпел и оттолкнул от себя одного из них. Тот обозлился и стал грозить мне кулаком, другие тоже соскочили и бросились ко мне, так что около нас собралась целая толпа, и все смотрели на нас очень косо и показывали кулаки. Тогда я закричал, чтобы меня кто-нибудь избавил от наступающей толпы, так как, зная, что мы не в состоянии сопротивляться, они могли наделать нам больших неприятностей. На наши крики пришли дежурный доктор и фельдшер и стали спрашивать, в чем дело. Но я их не понял, да и они меня тоже, а эти нахалы в свое оправдание, указывая на меня, говорят: «Уц! Уц!», — объясняя этим, что я ударил одного в грудь кулаком. Когда привели переводчика, я рассказал, в чем было дело, и тогда нас перевели в другую комнату и поставили к нам караул из 6 человек. Двое часовых следили за нами и не пускали к нам никого, кроме докторов или иного начальства, которое часто приходило смотреть нас, и прислуги, за нами ухаживавшей. Перевязки мне не делали никакой, так как на мне все еще был гипс: в таком положении я пробыл еще два дня, 11 и 12 мая.

    13 мая
    . — В 10 часов утра нас положили на носилки и понесли на станцию железной дороги для отправки в Мукден. На станции пришлось долго ожидать поезда. Наконец, поезд был подан, но оказалось, что весь он состоял из угольных платформ. Нас положили на одну из них и поставили к нам часовых. Японских раненых на этот поезд набралось 22 платформы; кто мог сидеть, тех помещали по 16 чел., а лежачих — по 6 человек на каждую платформу, и через несколько минут поезд тронулся. Я все время посматривал по сторонам на те знакомые мне места, где мне и многим моим товарищам по оружию пришлось вынести много горя и мучений, и где многие нашли здесь место вечного успокоения. Когда мы подъехали к Мукдену, то вся атмосфера была наполнена каким-то зловонием, как будто вся земля кругом была пропитана кровью и своим гниением заражала воздух. Кое-где виднелись крестики православных воинов, но много крестов было уже уничтожено китайцами.

    А поезд, громыхая, все подавался вперед и. наконец, [136] пронзительно свистнув, остановился у платформы станции Мукден. К нам сейчас же подошли санитары и, взяв нас, унесли на носилках в госпиталь. Меня поместили в офицерскую палату, где было 7 человек японских офицеров. На обед давали то же, что и прежде, в других госпиталях, т.е. яйца, молоко и консервы русского приготовления. После нашего обеда пришел доктор, выстукал, что-то написал и ушел. Тут уже все было в русском вкусе, как было оставлено русскими при отступлении их к Харбину: почти все постройки, вокзал, госпиталя и частные дома, — все было целое, и в госпиталях были те же русские кровати, одеяла, простыни и все, что принадлежало госпиталю. Ночью я спал очень плохо, нога сильно болела, да и я был сильно расстроен.

    Нам объявили, что завтра нас отправят в Лаоян или прямо в Дальний, к морю.

    14, 15, 16, 17 мая.
     — С утра приходил доктор, посмотрел, выслушал, смерил температуру, и оказалось, что мне, в таком состоянии здоровья, нельзя продолжать дальнейший путь, и доктор приказал перенести меня в другой госпиталь. Когда меня перенесли туда, то я увидел там двух русских солдат: один был без руки, а другой — без ноги и почти без жизни. Он был такой худой, такой страшный и так неистово кричал, что без слез на него невозможно было смотреть и слушать его мучения. У него было три раны в левой ноге, повыше колена, и у самого бедра, так что и отрезать было невозможно, да и лечению нога не поддавалась и почти вся обгнила, и он обязательно должен был умереть. Мучился он так с 25 февраля и ужасно кричал: то «Ратуйте!» (спасите), то «Убейте, зарежьте!», после чего, потеряв сознание, молчал недолгое время и опять принимался кричать. Таким образом, мы провели здесь и 15, 16, и 17 мая.
    18 мая.
     — За все дни пребывания моего в Мукдене кормили нас каким-то отвратительным супом из консервированного мяса. Мясо было хотя и хорошее, но его очень мерзко приготовляли. Лечить — тоже ничем не лечили, только давали красного вина для утоления жажды. В 11 часов нас отправили к Лаояну, а с нами был отправлен и безрукий солдатик [137] Макаров. Когда меня положили опять на угольную или балластную платформу, то, по моей настоятельной просьбе, меня оставили на носилках. Они были с ножками, как у кровати, и на толчках поэтому не так трясло; кроме того, на них было мягко лежать и лучше видна местность, лежавшая по обеим сторонам железной дороги.

    Все было готово к отъезду, и кондуктор японец дал свисток к отправлению. Паровоз рявкнул, и поезд тронулся. Я усиленно смотрел на те места, где так недавно был жаркий кровопролитный бой, и в моем воображении, как живые, встали те многие русские герои, которые храбро защищались и сложили здесь свои головы.

    По дороге мне видна была очень хорошо вся ближайшая местность, и я вспоминал знакомые места, где приходилось биться и переносить страшную нужду и горе: станция Суетунь, на которой и возле которой мне приходилось очень часто бывать, была почти вся разорена и разбита; река Шахе, где мы стояли 5 месяцев на боевой позиции и положили много трудов над устройством разных укреплений, окопов, редутов, люнетов и фугасов, которые пришлось затем бросить без всякой пользы. Теперь китайцы все уже разрыли и начали сеять гаолян, чумизу и пр. Наконец, мы стали подходить к Лаояну, и при нашем приближении я заметил, что кое-какие постройки были целы, а из большинства разбитых некоторые уже исправлены, а иные лишь исправляются. Издали видно было водоемное здание, водяной резервуар, высоко стоявший водяной бак, весь обгорелый, и тут же, недалеко, на запасном пути, два русских товарных вагона, оба разбитые: один стоял, а другой лежал на боку, и так было жалко смотреть на него, как будто на живое израненное существо, желающее что-то сказать своему земляку. Скоро поезд остановился, и меня понесли в одну небольшую комнату, где раньше жили русские железнодорожные служащие. Немного погодя, пришел доктор, осмотреть меня, дал какие-то три порошка и ушел.

    Вечером пришел переводчик и начал много болтать; потом слышу, на улице какой-то шум, крик, визг, японские песни, — словом, что-то необъяснимое, словно стаи кур кудахтали. [138] Я спросил переводчика, в чем дело, но он почему-то молчал, а потом сказал, что это празднуют победу над Балтийской эскадрой адмирала Рождественского. Весь русский флот разбит, а остальной взят в плен 14–15 мая. Тут я стал жалеть и защищать свой флот, говоря, что этого не может быть! Он заметил мою печаль и сказал, что некоторые суда успели спастись в нейтральных портах, Шанхае и др. После этого он спросил меня: «У вас есть русские деньги? Покажите мне, — говорит мне переводчик, — какие?». Я без стеснения показал ему, и он стал просить меня для коллекции одну бумажку. «У меня, — говорит, — разных держав есть деньги, только русских нет; дайте, пожалуйста». А у меня были одна бумажка в 10 руб., две — по 5 руб. и одна — в 3 рубля. Я, чтобы отвязаться, дал ему 3 рубля, но он стал просить дать ему 5-рублевую бумажку, но тут уж я решительно отказал, и он, поблагодарив и за 3 рубля, ушел, обещая меня завтра проводить. Но я не видел его больше.

    19 мая
    . — Утром был доктор и сказал, что я могу продолжать путь. В 2 часа подали поезд, меня взяли на носилки и отнесли на вокзал, где положили не на открытую платформу, а в закрытый товарный вагон, на соломенный матрац. Тут, кроме меня, было 5 человек раненых японских офицеров. Видеть местность я, к моему огорчению, не мог и предался размышлению о том, какие страшные последствия даст для России поражение японцами русского флота.

    Вечером на станции Инкоу мне, дали обедать: два яйца и вареного риса в деревянном ящике; в одной его половине был рис, а в другой — какая-то противная, кислая, вонючая зелень — все это было без соли и очень невкусно; к тому же я не знал, как мне приняться за еду: к рассыпчатому рису не дали ложки, а две каких-то палочки, но как есть ими, я даже и понять не мог, и решил есть руками, да к тому же, лежа есть было очень неудобно. Между тем, мои соседи, японские офицеры, очень ловко ели рис такими же палочками и проворно подхватывали ими сыплющиеся крупинки.

    20 мая
    . — Часа в 4 дня поезд пришел в город Дальний. Тут меня осторожно вытащили из вагона и понесли в госпиталь. Пока меня несли туда, я рассматривал вокруг себя город [139] и видел много наших русских домов, заводы с длинными трубами и другие постройки всевозможных стилей. Меня поместили во втором этаже и положили в отдельной комнате. Туда приходили ко мне доктора и фельдшера, но лечить — ничем не лечили. Кормили очень скверно, какой-то сухой рыбой.
    21–27 мая
    . — Семь этих дней моего пребывания в Дальнем прошли однообразно. Кое-когда ко мне приходили японские начальствующие лица и офицеры. Скука страшная, читать нечего; давали мне смотреть альбомы с картинами из Русско-японской войны, но они еще более расстраивали меня, так как во всех этих картинках были насмешки над русскими войсками, и на них изображено, что русские стоят на коленях перед японцами и просят пощады, а на иных — сотни русских убегают от 5–6 японцев, бросая свое оружие; одним словом, самые неприятные для русского человека воспоминания и, притом, увеличенные во сто крат.
    28 мая
    . — Утром пришли доктора, написали что-то на моих санитарных бумагах и сказали мне, что сегодня всех русских и японских раненых отправляют на пароходе в Японию.

    Услышав это, я не знал, какое чувство овладело мною: не то радость, не то печаль. И грустно было, и уж очень хотелось увидеть кого-нибудь из русских, о которых я очень соскучился за это время.

    В 3 часа меня отнесли на вокзал и поместили в вагон. Тут уже было человек шесть русских раненых, пленных, еще с Мукденского боя: трое без ног, один без рук и один без левого бока, потому что, раненый в голову, он оказался разбитым параличом, и затем — мой Замараев, с которым я вместе попал в плен.

    Скоро поезд тронулся и пошел к морской пристани, где и остановился. С парохода Красного Креста к нам вышли хорошенькие японские сестры милосердия, с черными, как смоль, глазами, в белых платьях и белых форменных колпачках; четыре сестрицы очень осторожно взяли меня на носилки и понесли на пароход «Тайримару Сикю Зюдзи», где и положили в каюте. Скоро пароход отчалил от берега, и мне [140] стало грустно. Надо отдать справедливость этим верным труженицам своего долга, добрым сестрицам милосердая, что они хорошо ухаживают за всеми больными, не обращая внимания на национальность, для них все равно, что русский, что японец, они со всеми обращаются предупредительно, ласково, нежно, как хорошая мать с ребенком.

    Ко мне неоднократно приходили доктора, офицеры и прочее начальство парохода, и их всегда провожали четыре и более сестриц. Они давали мне русские книги и разные альбомы, принесли гитару и гармонику, на которых я не умею играть, приносили даже граммофон и играли разные куплеты, хотя я их и не понимал, и кормили очень хорошо европейскими кушаньями.

    29 мая
    . — Пароход шел очень хорошо, почти без качки. Вчера и сегодня я ничего не видел, так как вставать я не мог, а окна были высоко надо мной, и я не мог в них заглядывать. Скучать мне почти не приходилось, потому что то и дело приходили гости: то начальство, то сестры — и постоянно развлекали меня.
    30 мая
    . — Утром, проснувшись очень рано, я стал прислушиваться к ходу парохода и, к удивлению своему, заметил, что пароход стоит на месте.

    Я сперва обрадовался, так как в голове моей мелькнула мысль, уж не преградил ли нам путь наш русский флот, который все считают погибшим? А вдруг часть его уцелела и теперь появилась в этих водах?.. Чтобы убедиться в справедливости моих подозрений, я нажал кнопку электрического звонка, и ко мне сейчас же прибежали сестры милосердия. Я стал спрашивать, почему не идет пароход. Они указали мне рукой на окно и говорят: «Аме кери бонтай кантай татакай икусай Россиян Рождественский нипон Камимура и Того татакай такакай». Я кое-что понял из этих слов. Они обозначали: «Дождь, туман, здесь был бой флота, и много плавает мин; здесь дрались русский Рождественский и японские Камимура и Того». Тогда я понял, почему нельзя было идти: кругом плавали мины, и в тумане, легко было наскочить на одну из них.

    Так мы простояли до 11 часов. Но, наконец, поднялся [141] ветер и, разогнав туман, дал нам возможность идти далее. Пароход снялся с якоря и стал продолжать свой путь, но неприятно покачиваясь уже с боку на бок...

    31 мая
    . — Сегодня качка усилилась, и так начало качать, что терпеть не было никакой возможности; многие уже страдали морской болезнью, а некоторые лежали даже без чувств. Мне было дурно, тошно и сильно болела голова, но все-таки я благополучно вынес эту качку, без морской болезни. У меня сидели сестрицы безвыходно, и так как я сильно страдал головной болью, то они постоянно прикладывали компрессы. Я спросил, скоро ли будет конец этому мучительному плаванию, и мне ответили, что скоро будет остановка около города Дайри, где мы будем высаживаться. И действительно, часов в пять наш пароход заревел своим хриплым свистком и остановился у каких-то, покрытых роскошной растительностью, берегов и отдал якорь.

    Меня вынесли в большую каюту, где перед спуском обмывали, как солдат, так и пленных. Так как я лежал загипсованный, то меня мыли немного, и этому я отчасти был очень доволен, потому что от долгого лежанья у меня появилась масса белых паразитов, в особенности — вокруг гипсовой повязки, где они буквально кишели, и это меня очень стесняло, так как при нашем обмывании присутствовали доктора, и сами сестры обмывали нас. Все прочие легко раненые стояли совершенно нагими, и сестры без стеснения обмывали их. После нашего обмывания меня вместе с другими русскими перенесли и положили в одну из шести больших лодок, которые пристали к пароходу; все лодки были прикреплены одна к другой, а передняя — на буксире у небольшого баркаса. Когда остальные лодки были нагружены больными и ранеными японскими солдатами, баркас дал свисток и, отчалив от борта парохода, повел наши лодки к левому берегу. При отходе нашем от парохода, сестры милосердия, провожая нас, желали нам скорого возвращения на родину, здоровья и пр., приветливо кивая нам своими головками и ласково улыбаясь. Вообще японские сестры милосердия произвели на меня очень хорошее впечатление. От них решительно ничего нельзя требовать большего, так свято и прекрасно исполняют [142] они свой долг милосердия.

    Постепенно приближались мы к японскому берегу, и с приближением нашим, я все более и более восхищался чудным видом поросших тропическими растениями берегов. Это какой-то рай земной, если только он может существовать на земле. Все высокие крутые горы и расположенные на берегу постройки буквально утопали в зелени и цветах. Воздух был замечательно приятный.

    Скоро мы пристали к берегу одного из островов и, глядя отсюда на пароход, казалось, что он стоит на реке, так как расположенные вокруг острова скрывали со всех сторон горизонт моря. Кругом сновали баркасы и лодки и мелкие парусные суда. На берегу толпилась большая масса народа: мужчин, женщин и детей, пришедших встретить прибывших раненых японских солдат, которых было с нами около 200 человек. Тут я впервые увидел японский народ в его оригинальных костюмах. Кто был одет только в кимоно (халат), без рубашки и брюк, а кто — в одних курточках, а то даже и без них, прямо в костюмах Адама, причем вместо виноградного листка употреблялись какие-то полотенца. Но некоторые одеты были по-европейски: шикарные шляпы, манишки, трости и проч. Женщины тоже поражали своей простотой костюма: на иных были легкие полупрозрачные кимоно, без всякого признака нижнего белья, с грудями на распашку до самого пояса; за спиной у некоторых были привязаны детишки, которые, мотаясь на ходу, преспокойно спали, покачивая головами. Как видно, японцы не стесняются друг друга и одеваются лишь на военной службе, и то лишь в строю. Детишки за спиной не мешают женщинам даже стирать белье на берегу моря, хотя мне, так даже смотреть было страшно: того и гляди ребенок вывалится и упадет в воду.

    К нам подошли санитары и понесли по каким-то аллеям в баню; туда же проведены были рельсы, по которым подвозили больных. Меня вымыли, а все вещи дезинфицировали паром, и после этого отправили в госпитальный барак. Тут пришел доктор и, осмотрев, признал меня и еще двух годными к отправке в г. Фукуока, а слабых — в Кукуро. На [143] ужин нам дали борщ из капусты с мелкой рыбой, который мы с аппетитом съели, и не потому, что он был вкусен, а потому, что уж очень соскучились по горячей пище.

    Ночью я долго не мог уснуть: то отчаянно кусали комары, то кричали целые стаи лягушек, и только к утру очень крепко уснул, истомленный длинным путешествием и бессонной ночью.

    1 июня.
    — Сегодня, переночевав первую ночь на японском берегу, в городе Дайри, я проснулся очень рано. Руки, локти, лицо — все было ужасно искусано комарами, до неузнаваемости. По всему телу, остававшемуся неприкрытым одеялом или одеждой, вздулись крупные красные волдыри, которые нестерпимо чесались.

    Спали мы все вместе, в одной комнате, в дощатых бараках, на мягком полу, покрытом японскими циновками, под которыми подложены были очень ровно толстые соломенные маты. Кроватей для больных здесь не существовало, так как бараки эти были временные, для приема проходящих войск, как в Манчжурию, так и обратно.

    Вскоре пришел доктор и осмотрел нас всех. Троих наших спутников признал серьезно больными и отправил в город Кукуро, а мне и еще трем раненым сказал, что завтра нас отправят в город Фукуока, где нам будет очень хорошо, так как там много русских пленных, забранных под Мукденом. После этого доктор ушел и прислал нам какого-то спирта для смазывания комариных укусов.

    Вскоре после ухода доктора пришли какие-то камбионы, т.е. писаря, с переводчиками и переписали нас всех: какого рода оружия, где взяты в плен, и записывали звание, имя, отчество, фамилию, какого полка, какой роты, какой губернии, уезда, волости, села или деревни, и кто как ранен и куда, т.е. тяжело или легко, или совсем не ранен.

    В 12 часов принесли обед, приготовленный из свеклы, редьки, зеленого лука и мелкой рыбицы, вроде нашей хамсы; к обеду дали по куску белого хлеба и по кружке чая без сахара. На ужин давали то же, что и на обед, но уже суп показался не таким вкусным, как в первый раз, хотя он был нисколько не хуже. Не успели мы поесть, как зажгли электричество, [144] и комары, словно по команде, загудели сперва на потолке, а затем целыми легионами, с каждой минутой все ближе и ближе и, наконец, атаковали нас со всех сторон и стали жалить наши руки, щеки, лоб и уши, и всюду, где только могли добраться до тела.

    С началом их концерта на дворе раздался и другой — из миллионов лягушек, сверчков и многих других насекомых; трескотня была невообразимая, и о сне нечего было и думать, и мы, внимая этой музыке, с ожесточением шлепали себя по укушенным местам.

    2 июня.
    — Утром мы все проснулись очень рано, с тяжелой головой от бессонницы, так как комары буквально всю ночь не давали покоя своими укусами, а трескотня лягушек, не умолкая до утра, окончательно бесила меня.

    На завтрак был подан нам чай, немного сахарного песка и по одной булке. Обед и ужин — такой же, как и вчера. Мимо наших бараков ежечасно пролетали поезда и дразнили нас своими пронзительными свистками. Нам было очень неприятно, что доктор не исполнил своего обещания и оставил нас еще на одни сутки томиться в этом проклятом рассаднике комаров и лягушек.

    3 июня.
    — Утром проснулись, по обыкновению, рано, потому что комариные и лягушачьи концерты не умолкали всю ночь.

    В 8 часов принесли завтрак: чай без сахара и по куску белого хлеба. Но у меня остался сахар еще с парохода, а потому я в сахаре не нуждался и даже поделился им со своими ранеными спутниками.

    После завтрака пришел переводчик и заявил, что сегодня в 11 часов нас отправят по железной дороге в г. Фукуока.

    Вскоре пришли санитары с носилками, положили нас на них и понесли к берегу заливчика, к небольшой шлюпке, взятой с попавшего в плен русского крейсера «Урал», на которой и перевезли нас через небольшой пролив к станции железной дороги, расположенной на противоположном берегу. Там, с берега, я посмотрел на проливчик, который мы только что переехали, и увидел на нем много двухтрубных и [145] однотрубных пароходов, массу парусных шхун, лайб, шлюпочек, мелких лодочек: все это кишмя кишело, как в муравейнике, и японцы копошились на них и по берегам, увозя и привозя всевозможные товары и разную публику. На берегу собралась масса народа в самых разнообразных и живописных разноцветных костюмах. Кто одет был по-военному, кто по-европейски с некоторой элегантностью: в хороших соломенных и поярковых шляпах, а иные даже в цилиндрах, но большая часть — — в роскошных японских костюмах, т.е. в богатых шелковых кимоно, в коротких, вроде купальных кальсон, с голыми ногами, на высоких, до двух вершков вышины, скамеечках, или же в соломенных сандалиях, с шикарными тросточками в руках или безобразными большими японскими зонтиками или веерами, которыми постоянно опахивались от нестерпимой жары. Нам тоже дарились веера, но мы равнодушно не могли пользоваться ими, так как нам казалось очень смешным и неестественным видеть мужчину с веером, да к тому же еще военного. Большая часть толпы состояла из простонародья или рабочих в очень оригинальных костюмах или, вернее, почти без них. И никто не стеснялся присутствием их тут чуть не в адамовом костюме, и рядом с ними свободно стояли дурные и недурные японки, и многие из них были очень неряшливо одеты, с полуобнаженными, чуть не до пояса, тощими грудями. Но зато ни одной японки я не видел неряшливо причесанной, и у всех них была своеобразная японская прическа, с лежащими правильными рядами волосами и оригинальными завитушками.

    Отсюда нас понесли через небольшой базарчик, на котором торговали преимущественно одни женщины с выкрашенными черными зубами, что очень портило их лица. Иная — очень хорошенькая японочка, а во рту, вместо зубов, как будто насажаны черные арбузные семечки. Глядя на нее, даже жаль делалось, зачем так безобразят лицо такой хорошенькой женщины? А другая и сама-то по себе безобразна, а уж с черными зубами — прямо ведьма какая-то.

    Оказывается, что женщины, красящие свои зубы, придерживаются древнего японского обычая, требующего, чтобы все замужние женщины красили себе зубы. Но теперь [146] уже многие не придерживаются этого обычая, и уже немало женщин можно встретить с белыми зубами.

    На этом базаре продавалась преимущественно зелень, фрукты и огородные овощи: свекла, редька, редиска и пр.; кроме того, — разная трава, и особенно бросалась в глаза масса миканов гигантской величины, весом от двух до трех фунтов. Это нечто среднее между апельсином и померанцем, с очень толстой кожей, более четверти вершка, по вкусу напоминающее апельсин, но много хуже и кислее. Мне захотелось купить их несколько штук, и я сказал об этом переводчику, который остановил носилки. Я дал ему денег, но он, увидя их, сказал, что эти деньги здесь не примут. Это меня очень удивило: «Как, — говорю, — не примут? Да ведь это японские деньги! Я их нарочно в Дальнем выменял, так как мне сказали, что русские деньги не в ходу в Японии». Но тут переводчик объяснил мне. что это, собственно, не деньги, а контрамарки, заменяющие в Манчжурии деньги, но только в Манчжурии, а не в Японии, так как уплата по этим деньгам будет производиться из русской контрибуции.

    Вот так штука! Вышло так, что я с японскими деньгами, да в Японии же, без денег остался! Это меня прямо в неловкое положение поставило, так как у меня все деньги были разменяны на эти бумажки, крупные и мелкие, начиная от 1 р. и кончая 10 к. Бумажки эти очень походят по виду своему на ярлыки с бутылок, все почти одинаковой величины и только разного цвета, напр.. 10 к. — желтоватого, 20 к. — красноватого, 50 к. — синеватого и 1 р. — серого; на одной стороне изображен дракон, а на другой — какие-то не то китайские, не то японские иероглифы.

    Делать было нечего, деньги не годятся, и мы хотели, было, продолжать путь без покупки, но тут подошел какой-то чиновник, взял одну бумажку, посмотрел и говорит переводчику, что он возьмет эту бумажку на память, а взамен ее даст мне японских денег. Я согласился, конечно, с благодарностью, и он разменял мне 20-копеечную бумажку, а я купил 5 штук маканов по 2 к. за штуку, громадных, как мелкие арбузы. Две штуки я взял себе, а три отдал моим спутникам, и нас понесли дальше на вокзал. Пока мы стояли, на вокзале [147] собралась такая огромная толпа японцев, что мы еле пробрались через нее; они окружили нас, как дикари какие-нибудь, не видевшие сроду людей другой нации.

    По приходе на станцию, японцы положили нас всех, меня и четырех нижних чинов, в особом вагоне, прямо на пол, устланный толстыми соломенными матрацами. Вскоре подошел поезд, наш вагон прицепили к нему сзади, и через несколько минут поезд тронулся. Я попросил переводчика не затворять дверей вагона, и потому, лежа вдоль вагона, на самой середине, и, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону, я мог свободно видеть всю местность, лежащую по обеим сторонам дороги. Поезд шел очень быстро к югу, и с левой стороны передо мной мелькала роскошная растительность: всюду видна была зелень — сосны, кедры, пихты, лиственницы, пальмы, камфорные деревья, лавровые, апельсиновые и много других, названий которых я не знал. Между деревьями мелькали папоротники, а стволы деревьев обвивались, точно гигантскими змеями, каким-то очень гибким деревом, не то виноградными лозами, не то гигантским хмелем. Через переводчика я узнал, что это лианы. В это время лианы изобильно цвели, и мне очень странно было сперва видеть, что вдруг простая сосна, и цветет какими-то необыкновенными цветами. В особенности понравился мне легкий, душистый японский воздух, пропитанный дивным ароматом лесов и цветов.

    На пахотных полях всюду виднелись работающие мужчины, женщины и дети: кто жал, кто косил какими-то крючками, похожими не то на серп, не то на косу; в другом месте только что сеяли рис и что-то пахали в воде, которая была по колено быкам, за которыми шли женщины и дети, сажавшие какие-то зеленые пучки.

    Я спросил переводчика, что это они делают, и он объяснил мне, что это сажают в землю рис. Сеют его сперва густо, как капустную рассаду в рассадниках, и когда он вырастает вершка на два, то его вырывают и рассаживают в землю, наполненную водою. Пока рис не начнет колоситься, то очень любит воду, и потому у японцев на возвышенных местах устроены пруды, откуда проведены канавки на поля, а поля [148] расположены террасами по склонам гор; пройдя по одному полю, вода пропускается на другое, низшее, и таким образом орошались все поля. Когда рис выколосится, то он уже не нуждается в столь обильном орошении, вода выпускается, и он дозревает на сухой земле. Тогда его жнут или косят серпами — косами.

    С другой стороны пути, невдалеке, виднелось море, на котором сновало взад и вперед множество разных пароходов. Около станций, мимо которых мы проезжали и на которых очень мало останавливались, по обеим сторонам пути встречались деревушки. Постройки были очень плохи и так скучены, что по всей деревне стена одного дома соприкасалась со стеной соседнего дома, как будто они все были под одной крышей. Где были двери и где окна в этих домах, невозможно было скоро рассмотреть, так как все стены состоят из рам, которые не отворяются, а раздвигаются, и одна из них служит дверью. Постройки так были близко расположены от дороги, что из вагона я ясно видел всю внутренность комнат. В них особенной мебели не замечалось: шкаф с посудой — и больше ничего, ни столов, ни стульев, ничего не имеется. Пока доехали мы до города Фукуока, мы проехали мимо массы мелких станций, на которых поезда останавливались очень мало; я говорю мелких, потому что в России мы привыкли на станциях встречать много железнодорожных построек, но в Японии их нет; в России мы видим большие вокзалы, в Японии их нет. Да и вообще, глядя на их постройки, путь, паровозы, вагоны, и на состав поезда с его прислугой, кажется, что вся эта железная дорога какая-то игрушка: паровозы — маленькие, вагоны, как товарные, так и пассажирские, и последние в особенности, — красивые, открытые, вроде наших дачных, и тоже миниатюрные, а кондукторы, машинисты и их помощники — все какие-то мальчики от 12–16 лет на вид. На самом деле, они старше, но, так как все они поголовно бреют себе усы, то и выглядят какими-то юношами.

    К 5 часам вечера поезд остановился на станции Хаказаки; наш вагон отцепили, а поезд ушел дальше. Вскоре, пришли санитары с носилками и, положив на них всех раненых, [149] понесли их на вокзал. Меня положили позже всех, и только что понесли меня к дверям вагона, как вдруг сломались носилки и я чуть было не полетел вниз головой; меня подхватили, и я отделался ничтожным ушибом, но и большим испугом, так как если бы меня не успели подхватить, то я свернул бы себе голову или, в лучшем случае, сшиб бы с места ногу. Вскоре принесли другие носилки, более крепкие, и я был перенесен на вокзал. Пока лежал я на вокзале, вокруг меня собралась большая толпа народа. Тут были и старые, и молодые, и между ними было много женщин, которые с очень грустным лицом смотрели на меня, иные даже плакали и тяжело вздыхали. Наверно, у них тоже кто-нибудь из семьи находился на войне, и они, глядя на меня, вспоминали тех, кто, быть может, так же, как и я перед ними, лежит где-нибудь на носилках, израненный и искалеченный и окруженный толпой русского народа.

    Простояв здесь несколько минут, носильщики подняли меня и вместе с моими спутниками понесли в приют военнопленных, внутрь города. Тут я встретил массу русских солдат всех родов оружия: и флотских, и артиллеристов, и кавалеристов, и пехотинцев, словом, кого угодно. Наши носилки поставили около приютской канцелярии, вероятно, для того, чтобы узнать, кого в какой барак нести, так как в этом приюте было очень много бараков. Пока наводили справки, солдаты мигом обступили нас и наперерыв расспрашивали, как действуют наши войска, а также правда ли, что Мукден уже теперь в наших руках, так как у них распространился слух, что Линевич отбил его от японцев. Я сказал им на это, что пока я был в Мукдене, то он был в руках японцев, а что было после, я ничего не знаю, но знаю, что никакого наступления со стороны русских не предполагалось. Увидев матросов, я спросил их, каким это образом с ними случилось такое несчастье, что японцы могли разбить русский флот. Тогда матросы, каждый по-своему, стали оправдывать поражение флота. Один говорит, что японская эскадра не могла бы разбить русскую, но им на помощь явилась английская; по мнению другого, это была не английская эскадра, а американская; другие же уверяли, что немецкая [150] или еще какая-то другая, но только японская была не одна. Меня это удивило, и я спросил, почему это они так думают? А, может быть, и одна? «Как же, ваше благородие, мы их били-били и неужели ни одного судна не разбили?». Один говорит, что он с первых же выстрелов видел, как мы выбили из строя более пяти броненосцев; а другой говорит, что видел три разбитых, словом, — все, видели много разбитых неприятельских судов, и только один из них сказал: «Нечего брехать понапрасну! У страха глаза велики, а наговорить что угодно можно; где же можно было хорошо видеть, когда за волнами и за выстрелами ничего нельзя было разобрать». Тут вернулись носильщики и унесли меня в тот барак, в котором помещались русские офицеры.

    Когда меня принесли в барак, то навстречу ко мне вышли два офицера и тоже спросили, что нового слышно в Манчжурской армии; но я и им ответил то же, что и матросам, говоря, что особенных боев не было, кроме усиленной рекогносцировки, в которой участвовал и я, но очень несчастливо, так как был тяжело ранен в ногу с раздроблением кости и потому попал в плен.

    Тут было пять офицеров: один — капитан X. 1-го Восточно-Сибирского стрелкового полка, без левой ноги; другой — поручик М. 282 Черноярского полка, тоже с переломленной левой ногой; капитан Генерального штаба С., тяжело раненый в голову; 7-го Сибирского казачьего полка поручик П., раненый в бок, и подпоручик Волховского полка И. — с переломленной ногой. Меня поместили вместе с поручиком М. Было уже поздно, и скоро нам подали ужин, состоящий из рыбы, котлетки и жареной картошки, а после ужина — чай, к которому дали по два куска сахара. За ужином, и даже долго после ужина, мы разговаривали о своих пережитых боевых днях. Поручик мне объяснил, что они все взяты в плен в феврале месяце под Мукденом.

    Ужин мне очень понравился, и, по всей вероятности, потому, что мне уже надоел японский стол за эти полмесяца. С этим мнением сходился и поручик, который говорил мне: «Не особенно хвалите, и здесь плохо кормят. Это вам только в первый раз так показалось, а поживете немного — все надоест. [151]

    На ночь наши кровати занавесили зелеными пологами из редкой сетки, вроде марли, чтобы нас не кусали комары. Предостережение это было не лишнее, так как лишь только зажглось электричество, как комары целыми роями закружились около наших кроватей, но проникнуть за полог, кроме нескольких случайных, не могли.

    4 июня.
    — После стольких бессонных ночей эта первая, проведенная спокойно ночь показалась мне блаженством. Комары не беспокоили меня, и я спокойно уснул, да так крепко, что не чувствовал даже укусов и беспрерывного движения белых паразитов, которые кишмя кишели вокруг гипсовой повязки, и откуда их никаким образом нельзя было вывести, так как снять гипс было невозможно. Их там, вероятно, развелись миллионы. Я был в ужасно безвыходном положении: чесаться стыдно и терпеть невыносимо, но, наконец, я не выдержал и решил, что стесняться тут не к чему, так как соседи мои были в таком же положении, как и я сейчас. После завтрака пришли санитары с носилками и отнесли меня в перевязочную комнату. Я обрадовался, надеясь на близость освобождения меня от гипсовой повязки, а вместе с ней и от моих паразитов, которые больше меня беспокоили, чем моя рана. В перевязочной комнате доктор осмотрел мою рану и сказал, что гипс снимать еще рано, а потому меня отнесли обратно в мою каморку. Лекарства мне тоже никакого не дали, так как я сам по себе был совершенно здоров. Но перспектива пролежать в гипсе еще 15 дней меня сильно опечалила. Вскоре после моего возвращения из перевязочной ко мне пришел переводчик и на бланке записал мое звание, имя и пр. Все это делалось для того, чтобы послать одно уведомление консулу для истребования на меня жалованья, другое — в бюро военнопленных в Токио, которое сообщит обо мне сведения в Русское бюро военнопленных в С.-Петербург.

    День прошел очень незаметно, так как каждая свободная минута посвящалась разговору.

    Обед и ужин были очень хорошие. Спать лег опять под сеткой и спал поэтому самым сладким сном. [152]

    5 июня.
    — Сегодня день Святой Троицы, и поэтому у нас было богослужение, совершенное православным священником-японцем в соседнем бараке, рядом с нашей комнатой, почему я очень хорошо слышал прекрасный хор певчих, составленный из наших пленных, и с большим удовольствием слушал его. День прошел обыкновенно, обед был хороший: рисовый суп с кусочком мяса, котлетка с жареным картофелем, а к чаю подали фрукты — апельсины и по пять штук хивин.

    К вечеру умер унтер-офицер от раны в грудь; долго он мучался, бедняжка, высох прямо в щепку! Хоронить его будут завтра, и я очень жалел, что не могу участвовать на похоронах, чтобы иметь возможность посмотреть, как совершается обряд погребения православных воинов, умерших в Японии.

    6 июня.
    — День прошел, как всегда. Я был в хорошем расположении духа, так как ночь провел очень спокойно. Обед и ужин были, по обыкновению, вкусны, но зато жара была необыкновенная.
    7 июня.
    — Утром, после чая я написал два письма на родину. На перевязку меня не носили. К обеду выдавалось офицерам жалованье, но только тем, которые пробыли в приюте больше месяца, мне же, как только что прибывшему, выдавать будут в следующем месяце.
    8 июня.
    — Сегодня священник служил обедню и после обедни зашел к нам, подал нам по просвирке и спрашивал нас о нашем здоровье; он очень плохо говорит по-русски, но все-таки его можно было понять. Одет он, как обыкновенно одеваются русские священники, но волосы стрижет, а бородка — жиденькая, японская.

    Сегодня выдавали жалованье нижним чинам. Старшим унтер-офицерам — по три руб., младшим — по 1 рублю и рядовым — по 50 коп. в месяц, почти вдвое больше, чем они получали в России.

    9 июня.
    — Сегодня наш приют посещал французский консул. Ходил по баракам в сопровождении японских начальников и, обойдя все бараки, уехал, не посетив нас. До обеда был сильный дождь, а после обеда от нас выписались [153] и уехали в крепость, где находится главный приют военнопленных, три офицера: капитан X., поручик П. и подпоручик И., и мы остались втроем. С их отъездом нам стало как-то скучновато.
    10 июня.
    — С утра носили меня в перевязочную, но ничего там не делали, и мои предположения, что меня, наконец, освободят от гипсовой повязки, не оправдались. После обеда туда же понесли поручика М., там ему под хлороформом делали операцию: разрезали и сшивали ногу; она переломлена у него так же, как и у меня, но только неправильно срослась, и одна нога стала короче другой. Что-то будет с моей ногой! Ведь она у меня тоже короче здоровой. Дай Бог, чтобы и мне не пришлось делать операцию, я и так немало уже перенес мучений из-за нее.
    11 и 12 июня.
    — Два дня подряд стоит сильнейшая, невыносимая жара. Вся спина обопрела и на ней появились красные пузырики; лежать на спине нестерпимо, а на бок из-за гипса не повернешься. От духоты и жары даже ночью спать было невозможно, а тут еще проклятые паразиты. Беда, да и только!
    13 июня.
    — Сегодня, около 10 часов утра, приезжал в наш приют японский генерал-лейтенант, начальник какой-то резервной дивизии, маленький, дряхлый седой старикашка; его сопровождало несколько японских офицеров и все наше приютское начальство. Придя к нам, он поклонился, взял руку под козырек и затем подал ее каждому из нас для рукопожатия, как-то забавно растопыривая пальцы руки и, тряся ею «по-русски»; но вышло не так, как бы нужно было, а как-то странно и неестественно. Говорить по-русски он тоже не мог и все передавал через переводчика. Передав нам, что он очень сожалеет постигшему нас несчастью и пожелав скорого выздоровления, японский генерал уехал.
    14 июня.
    — Я утром приказал камбиони сходить к доктору и попросить его, чтобы с меня сняли гипсовую накладку, но доктор ответил, что раньше двух дней снимать нельзя; это меня хотя и опечалило, но все-таки и обрадовало, так как подало мне надежду, что через два дня я обязательно сниму мою укрывательницу паразитов. [154] Сегодня умер один поляк из Плоцкой губернии от ран в боку и животе. К вечеру был дождь.
    15 июня.
    — С утра у нас опять служили обедню. Оказывается, что богослужение совершается в Хакодате еженедельно по воскресеньям. После обедни священник заходил проведать нас. Справившись о нашем здоровье, он записал мое имя в свою памятную книжку для поминовения о здравии, а мне дал на память свою визитную карточку. Зовут его Андрей Метаки, он настоятель православного храма в г. Хакодате и, служа там, приезжает служить и у нас, почему и служит в среду, а не в воскресенье. После обеда отпевали тело умершего вчера солдатика. Обряд погребения совершал французский миссионер, заменивший польского ксендза. Остальное все шло по-старому.
    16 июня.
    — Сегодняшний день ознаменовался страшным ливнем. И так как бараки наши покрыты рисовой соломой, и очень легко, так что мало-мальски большой дождик — — и уже всюду течет, то во время ливня у нас сделалось какое-то наводнение: чуть не все свободно плавало по баракам.
    17 июня.
    — Сегодня по-вчерашнему льет дождь, гремит гром и сверкает молния. Наконец-то я дождался счастливого дня: с меня сняли гипсовую повязку и освободили от нестерпимо мучавших меня паразитов. Нога моя оказалась много короче другой, опухоль, хотя немного и отошла, но все-таки ногу положили в лубки, смазали спиртом и завернули ватой, и я проспал спокойно всю ночь.

    Сегодня вечером японцы побили одного русского солдата за то, что он смотрел сквозь дырочки забора: они думали, что он покупает водку, которую строго воспрещается продавать и покупать; но пленные все же умудряются как-то доставать ее у забора приютского двора, и потому, если они кого поймают с водкой, то очень строго наказывают, в особенности же японцев, продающих водку нашим пленным.

    18 июня.
    — Сегодня нас перевели в другую, более просторную комнату, где раньше помещались те три офицера, которые переехали в крепость. Мы в ней поместились очень свободно: я — влево от входа, а М. — вправо. Вечером, после ужина, завесившись пологами, мы собрались спать; я [155] взял еще почитать перед сном книгу, как вдруг вижу, какой-то солдат вошел к нам и, ничего не говоря, подошел ко мне и стал поднимать сетку полога. Я испугался и закричал, думая, что он пьяный, но тут оказалось гораздо хуже: это был не пьяный, а сумасшедший. Он был взят в плен в Порт-Артуре, и когда он попал в наш приют, то наши солдаты умудрились украсть у него все его деньги, которых было у него 76 руб. Эта кража денег так повлияла на него, что он сошел с ума и всюду стал искать свои деньги. Подняв сетку, он устремился на меня своими безумными глазами, и закричал: «Мои деньги! Русские! Кто мог их взять у меня?»... К счастью, скоро прибежали его товарищи и увели его. Если бы не они, то, Бог знает, что могло бы быть.

    Как это ни кончилось благополучно, однако я при испуге нечаянно перевернулся и повредил себе больную ногу. Боже мой, как я нестерпимо мучался и страдал от невыносимой боли и вновь начал опасаться, что мне будут делать ампутацию ноги.

    19 июня.
    — Всю ночь я спал очень плохо, так как нестерпимо болела нога, и только к утру уснул, утомившись бессонно проведенной ночью. Доктор, осмотрев ногу, сказал, что лопнул молодой хрящик, наросший на переломе ноги, но вреда серьезного от этого не может быть. Сделав перевязку, он не велел шевелиться, чтобы хрящик мог срастись как следует, и, простившись, ушел.

    Но трудно даже представить себе, как тяжело исполнять приказание доктора «не шевелиться»: жара была ужасная, пот так и обливал все тело, и я весь покраснел от прения, словно вареный рак.

    20 июня.
    — День опять удушливо жаркий. Ни один листок не шелохнется.

    Сегодня пленные ходили на прогулку, и три человека были поражены ударом. После обеда наш приют посетило Общество японских женщин. Они проходили по всем баракам и раздавали раненым разные игрушки, цветы и проч. Приходили они и к нам в барак и подарили мне тоненький круглый графинчик, внутри которого был вложен громадный клубок, с красиво вывязанными на обоих полюсах шелковыми [156] нитками двумя звездами. Весь интерес этого подарка заключался в секрете, каким образом этот огромный шарообразный клубок мог быть просунут внутрь графинчика, горлышко которого имело очень маленькое отверстие. М. подарили роскошно цветущую банку фукции.

    Всех было 18 взрослых посетительниц и три маленьких девочки. Они у нас долго стояли, много кланялись, а иные, глядя на нас, плакали, вспоминая, вероятно, своих мужей, отцов и братьев.

    Нам говорили, что это все вдовушки тех японцев, которые убиты на войне.

    21 июня.
    — Сегодня жара невыносимая, а тут еще и нога ужасно болит, и пошевельнуться из-за нее нельзя. Мне делали какое-то втирание и посыпали пудрой обопрелые места.
    22 июня.
    — Дни и ночи стоит жара, так что и ночью от духоты спасенья нет. Сегодня русские пленные ходили в город и многие вернулись очень пьяные. Ночью у одного матроса украли 45 рублей, разрезав чемодан. Взяв деньги, похитители и чемодан, и прочие вещи выбросили через забор, на японское кладбище, где эти вещи и были найдены японцами, которые и доставили их обратно в приют.
    23 июня.
    — Жара не унимается, а кажется даже усиливается с каждым днем. Сегодня на ученьи 6 японских ополченцев, несмотря на их привычку к местной жаре, упали от солнечного удара, и их на носилках унесли с ученья. Вот где не жалеют солдат — на ученьях! Манежат их с 5 часов утра до 12 час. и после обеда сейчас же снова выгоняют на занятия и опять гоняют до 6 часов вечера. Производят всевозможные эволюции и бегом, и шагом, и водят на морские занятия, где обучают плавать, держа в руках разные флаги.
    24 июня.
    — Слава тебе, господи, сегодня пошел, наконец, дождик, и весь день льет, как из ведра. Приятно. Воздух стал свежий, и на душе легко стало. Около 5 час. вечера прибыло 11 русских пленных, которые были пойманы на разведках, но они ничего не могли сообщить нам радостного о Манчжурской армии, так как на передовых позициях никогда ничего не знают, и тем менее солдаты. [157]
    25 июня.
    — Сегодня дождь льет по-вчерашнему. С прибытием новых пленных сочинители солдатских телеграмм притихли, а то за последнее время стали носиться слухи, что русские забрали обратно Мукден и идут уже на Лаоян.
    26 июня.
    — Сегодня опять страшная жара. Удивительно, какие резкие перемены! То сильные дожди, то сразу опять невыносимая жара.

    С прибытием новых пленных солдатские слухи стали принимать новое направление. Теперь говорят, что где-то от кого-то слышали, будто скоро будет обмен пленных.

    27 июня.
    — Сегодня меня носили в операционную комнату, и доктора осматривали мне ногу, которая, слава Богу, стала поправляться. Они сказали, что нога вновь стала срастаться, но немного неправильно, почему и предложили мне операцию, но я отказался. В обед прибыли 3 человека новых пленных: два рядовых и один конно-охотничьей команды, все тяжело раненые. Сегодня умер солдатик, ехавший с нами вместе из Дальнего. У него было пять дыр в голове от 3 пуль и повреждена мозговая оболочка. Он промучился целых 4 месяца; из черепа у него мозг вылезал, и когда мне пришлось быть при его перевязке, то невозможно было без ужаса смотреть, как ему под череп напихивали марли. Левая половина его тела была парализована.
    28 июня.
    — Сегодня состоялись похороны умершего вчера солдата. Похороны совершал православный священник Андрей Метаки. После обеда мы пригласили к себе прибывшего добровольца А., чтобы узнать от него что-нибудь новенькое, но оказалось, что он решительно ничего не знал, так как был на позиции всего лишь два дня. О себе он рассказал, что 12 марта он выехал из Одессы в числе 235 человек добровольцев 273 Дунайского полка и 9 мая приехал в Хайлунчен, где стоял его полк. Прибыв в полк, он стал проситься в конно-охотничью команду, и 16 мая его просьбу удовлетворили; 22 и 23 мая он занимал караул на передовом посту, а в ночь с 23 на 24 мая было предпринято наступление вместе с охотничьими командами 71-й дивизии, казаками и двумя орудиями горной артиллерии. Во время этого [158] наступления он был ранен в живот, но остался в строю и, желая принять участие в перестрелке, поехал к коноводам, чтобы отдать им свою лошадь; по дороге, из-за поворота, он наткнулся на 25–30 человек японцев, с которыми и завязал перестрелку, так как видел, что ему все равно уже не спастись. Он благополучно стрелял по неприятелю, который, думая, что за ним еще едут товарищи, поспешил укрыться за гору, но как только он выпустил все 5 патронов и стал переменять обойму, как его тяжело ранили в пах правой ноги, и он упал с лошади.

    Поднявшись с земли, он вскочил на коня и, не видя вблизи неприятеля, пустился обратно к своим, но тут убили под ним лошадь, и он скрылся в лесу, а к вечеру его нашли там японцы и взяли в плен. Из его рассказа можно было верить только наполовину. Мукден, по его словам, все еще находится в японских руках, а русские позиции все на старом месте.

    29 июня.
    — Сегодня служили обедню, по окончании которой священник заходил к нам, — но радостного ничего не было. День был жаркий.
    30 июня.
    — Сегодня меня носили в баню, очень хорошо вымыли, и мне стало очень легко; было только очень больно из-за прыщей, которые образовались у меня от сильной жары по всему телу, и вся кожа была красная, как ошпаренная кипятком. Наши солдаты ходили в город и оттуда принесли слух, что японцы заняли остров Сахалин. В некоторых бараках пленным прививали оспу, и мне тоже привили, несмотря на то, что у меня была хорошая старая оспа. После обеда к нам вернулся капитан X., который, будучи в крепости, как-то нечаянно упал и повредил немного свою отрезанную ногу, а потому и вынужден был вернуться опять к нам, в приют, для излечения.
    1 июля.
    — Сегодня сильнейшая жара сменилась дождем часа на два, а затем опять продолжалась такая же жара. Я начал сам подниматься на постели и мог уже сидеть несколько минут, чему был очень рад, и принялся писать два письма на родину. Наши письма, проходя все ступени цензуры, сильно задерживаются, так как везде их переводят на [159] японский язык и снимают копии; эта процедура недели на две задерживает отправку писем, но тем не менее писать было необходимо, так как дома ничего не могут знать обо мне. В газетах обыкновенно сообщается таким образом: такой-то пропал без вести. Но как? Убит и не найден, или ранен и лежит где-нибудь в гаоляне? Или же убежал куда-нибудь с поля брани? Или захвачен в плен? И пока родные не получат письма, они, естественно, будут беспокоиться и мучаться неизвестностью. Сегодня одного солдата японцы побили и поставили на два часа под полку. Это делается так: виновный становится к стене, полка опускается на один вершок ниже его роста, и он в полусогнутом состоянии должен стоять два часа. Но обыкновенно двух часов не держат, и если виновный покорно стоит, то его освобождают раньше. Стоять в этом положении очень трудно, потому что в станке, в спинке и по бокам его, натыканы острые гвозди, и прислоняться к нему нельзя, да кроме этого, рядом стоит часовой и следит, чтобы наказуемый не мог просовывать голову вперед полки. Это наказание заменяет суточный арест. Сегодняшний солдат провинился в том, что лазил через забор за водкой и напился до чертиков. Наши солдаты особенно любят делать то, чего не следует и что воспрещено.
    2 июля.
    — С утра шел дождик, но скоро перестал. Меня, при помощи двух солдатиков, выводили на двор подышать свежим воздухом, и я просидел там в кресле около двух часов. Сидеть было плоховато, так как нога после долгого лежания в гипсе не гнулась ни в коленке, ни в бедре, а повыше бедрового сустава был заметен какой-то желвак. Я показал этот желвак доктору, тот внимательно ощупал его и сказал: «Вот это-то и есть та злодейка-пуля, которую мы не могли так долго разыскать». И он был очень удивлен, что она, раздробив кость, прошла вдоль ноги, перелетала через бедровый сустав и остановилась немного ниже пояса, на вершок от поверхности тела. Доктор предложил мне сделать операцию и извлечь пулю, но я не согласился, боясь, чтобы не было хуже, но он уверял, что хуже быть не может, а вот, если ее оставить в теле, то может получиться окисление, и она загноится, и тогда может быть очень плохо, так как придется [160] вырезать много зараженного тела вокруг этой пули. Тогда я согласился на эту операцию, попросив только несколько дней отсрочки, чтобы иметь возможность отдохнуть, а то после операции мне опять придется слечь в постель и париться, как в котле, от здешней жары. Доктор согласился.

    Вечером вокруг наших бараков собралась большая толпа японцев с разноцветными фонарями самых разнообразных форм. Оказалось, что они собрались на кладбище, где должен был происходить какой-то буддийский поминальный праздник, на который, по их повериям, слетаются души их умерших родственников и, привлеченные иллюминацией, гуляют вместе с ними. Их гуляние сопровождалось какой-то странной музыкой на не менее странных инструментах, — что-то, вроде полого арбуза, насаженного на двухаршинную палку, издающего звуки, похожие на трескотню морских или болотных туркачей или лягушек, — и очень нестройным пением, напоминавшим кошачий концерт.

    Наши солдаты, никогда не видевшие подобных церемоний, облепили все заборы: кто смотрел в щели забора, кто забрался на самый забор, а некоторые из более отчаянных матросов не удовлетворились и этим и перескочили на другую сторону. Видя перепрыгивающих на кладбище матросов, стоявшие там женщины и дети перепугались и подняли крик, на который прибежали часовые и полиция и стали ловить наших матросов. Одного храбреца поймали, и у них завязалось драка, во время которой матрос, желая вырваться от японцев, схватил часового зубами за пальцы и, откусив ему два пальца, убежал. Тогда поднялась тревога, и японцы по всем баракам стали разыскивать виновного, но найти было нелегко, так как все успели прибежать назад в бараки тем же путем, как и туда перебрались. Долго искали виновного и, может быть, никого бы и не нашли, но русские их товарищи, испугавшись беспокойства и ответственности, выдали виновных. И тогда поднялась уж общая свалка между русскими и японцами: всюду был шум, крик, беготня; мы все думали, что вот-вот доберутся и до нас, беззащитных людей, но драка как-то притихла, и мы успокоились, хотя спать не [161] пришлось, так как всю ночь был слышен говор то русских, то японских солдат.

    3 июля.
    — Сегодня жаркий день с самого утра, и я опять вышел в коридор подышать свежим воздухом. Когда я сидел там, ко мне собралось много флотских и армейских солдат, и среди них было несколько человек порт-артурцев, которые стали рассказывать про свое житье на позициях. Одни говорили одно, другие — другое. Они рассказывали, что им приходилось день и ночь то делать укрепления, то становиться в ружье и защищать их от напора многочисленного неприятеля. В последнее время солдат было очень мало, да и то почти все больные. Хорошо, что японцы ошибались и не действовали так, как бы следовало: например, штурмуют они какой-нибудь фланг и лезут напролом, как муравьи, а у нас тем временем на другом фланге укрепление исправляют. Ничего не поделав тут, они на другой день штурмуют другой фланг, но там уже все в исправности и туда уже присоединяются и те, которые вчера отбивались на другом фланге; и таким образом отбивали врага. Если бы японцы не переменяли места штурма и атаковали опять вчерашние укрепления, то, может быть, и прорвались бы. Таким образом порт-артурцы бились более месяца. Солдат становилось все меньше и меньше, то убивали, то сами заболевали от переутомления и плохой пищи; появилась цинга, и гарнизон совсем ослаб, и физически, и нравственно. Откуда-то у них разнесся было слух, что генерал Куропаткин далеко прошел вперед, даже за Самсонову гору, и скоро подойдет к ним на выручку. Тогда дух войска опять поднялся и снова стали лелеять мечту об удержании за собой Порт-Артура. Даже из госпиталей, те, кто мог стоять на ногах и держать винтовку, вышли на позиции, и так еще бились некоторое время. Но помощь не появлялась, и снова все пали духом. Его опять подняли, распустив слух, что адмирал Рождественский со своей балтийской эскадрой забрал остров Формозу и скоро подойдет на выручку к Порт-Артуру. Все воспрянули духом, но тут, как на грех, снарядов не хватило, пушки все попортились и пришлось уж отбиваться ручными гранатами. [162]
    4 июля.
    — Моей ноге начали делать массаж, втирая слегка какой-то белый порошок. К нам в гости приехали 4 офицера из крепости. Нового они ничего не знали и рассказали только то, что получают английскую газету, из которой узнали, что в России идут беспорядки, и взбунтовался Черноморский флотский экипаж. Из-за чего он взбунтовался — остается тайной.
    5 июля.
    — Сегодня я прошелся немного по коридору при помощи двух солдат и костылей. Раненая нога много короче здоровой, да еще и в колене не сгибается. Массаж немного помогает, и каждый раз после массажа мне становится лучше.

    Сегодня опять в наши бараки водворили сумасшедшего, и он снова начал кричать и бросаться на всех, ломать двери и окна, так что его заперли в отдельную каморку, но мимо окна часто проходили солдаты и заглядывали к нему, и тогда он опять начинал волноваться и ругать всех отборнейшей площадной бранью.

    6 июля.
    — Сегодняшнюю ночь я почти не спал, потому что в соседнем бараке солдаты напились и безобразничали всю ночь: пели или, вернее сказать, горланили песни, кричали, ругались, плясали и никому не давали покоя, а тут кругом больные, которым и без того спать трудно. Сказать же этим скандалистам ничего нельзя, потому что еще хуже что-нибудь сотворят. Так один раненый унтер-офицер попросил их быть потише, но они, вместо того, чтобы замолчать, стащили его с постели и положили на дворе, говоря, что если тебе не хочется нас слушать, то и уходи себе из брака. Поэтому и нам приходилось также терпеть их безобразия и не спать всю ночь. Проснулся утром очень поздно, услышав пение певчего хора. Оказалось, что сегодня по случаю среды служили обедню; барак, в котором шло богослужение, был рядом, да и окна, вследствие жары, были открыты, и все было слышно очень ясно.
    7 июля.
    — Сегодня я получил свое первое жалованье за июнь месяц — сорок руб., а за май мне ничего не дали, говоря, что плата производится только за тот месяц, к которому прибывает пленный в Японию. Эх, ма! Теперь бы в Манчжурии [163] получил более 300 руб., а тут всего 40, ну, да и это хорошо, а то в прежние войны и этого не давалось! Нога моя становится лучше и начала немного сгибаться.

    Солдаты от кого-то узнали, что остров Сахалин окончательно взят японцами.

    8 июля.
    — Сегодня выдавали жалованье солдатам, и поэтому нужно было ожидать пьянства и скандалов. Так оно и вышло. Вечером двое, один порт-артурец, а другой флотский, начали спорить об их храбрости. «Мы, — говорит порт-артурец. — бились до последней возможности и не сдавались, а ваш флот чуть не без боя покорился японцам. Если бы вы были храбрые, то не сдавались бы, а то струсили и подарили японцам наши новые суда со всем имуществом, которого сами не могли разграбить. Денежные ящики, небось, разбили и набили карманы казенным добром, а теперь и пропиваете его, не давая людям покоя своими безобразиями».

    Матрос не вынес его упреков и набросился на порт-артурца, и у них завязалась драка, во время которой они порвали друг на друге одежду да, кроме того, флотский схватил перочинный нож и ударил им артурца около глаза, но, к счастью, не опасно. Тогда артурец бросился на нашу кухню и, схватив там у наших денщиков чайник с кипятком, запустил им матросу в лицо. Тот, конечно, завопил благим матом и убежал. За эту драку обоих посадили в особую комнату и обоим сделали перевязку.

    9 июля.
    — Ночью спать не удалось. Хотя драк и не было больше, но шумели наши пьяницы всю ночь: кто плясал, кто играл на дудке, сделанной из бамбука, кто присвистывал, кто гикал, — словом, вели себя, как буйные сумасшедшие.

    Сегодня капитан X. ездил с моим денщиком в город и купил там каких-то ягод, вроде вишен, по вкусу похожих на черемуху. Мы их сварили с сахаром, и получилось хорошее варенье, а, может быть, оно нам только показалось очень хорошим.

    10 июля.
    — Сегодня ночью опять была драка из-за картежной игры. Какой-то матрос выиграл несколько рублей и [164] хотел бросить игру, но его товарищи начали его за это бить и отлупили так, что он еле жив остался.

    После обеда солдаты наши пошли в город за покупками. Вернулись полупьяные и здесь еще выпили. Да как было и не выпить? Земляк их сам не пошел в город, а дал денег с поручением принести ему бутылочку водки в барак. Принесли. За услугу он угостил их, и не выпить нельзя было... Сегодня солдат саперного батальона выкинул такую штуку, что иных чуть в гроб не уложил. Он поймал большую лягушку и, ухватив её руками, спьяна побежал с ней по баракам, тыкая ей каждому встречному в лицо. Здоровые солдаты или убегали от него или отталкивали, но когда он прибежал в барак, где лежали больные, то там мог делать все, что хотел, и он запихал эту лягушку за рубаху одному безногому солдату. Тот так перепугался, что упал в обморок, и его еле привели в чувство. В это время товарищи сапера затеяли между собой драку, на шум которой прибежали японские солдаты с ружьями и повели всех в канцелярию.

    Об этом услышал сапер и спьяна прибежал в канцелярию и стал требовать освобождения своих товарищей. Тогда его самого хотели арестовать, но он, оттолкнув от себя чиновника, быстро выскочил в окошко. Дали знать караулу, и к нему бросились японские солдаты, но он ото всех ловко отбивался и даже у одного из них выхватил ружье. Тогда японцы обнажили сабли и хотели заколоть его, и его обязательно изрубили бы, если бы не схватили его свои же трезвые солдаты и не успокоили. Кое-как он успокоился, и его увели в караульное помещение, где, связав, уложили спать. В этой драке его все-таки слегка поранили штыком. Товарищи его тоже были наказаны: одного поставили в станок, а другому привязали пальцы за веревку и подтянули кверху, и в таком положении он простоял до утра.

    11 июля.
    — Сегодня невыносимая и удушливая жара. Солдаты и наши денщики ходили купаться в море. После купания отправились гулять в сад и говорили, что там было очень весело: осматривали все красивые места вокруг города Фукуока и местечка Хаказаки.

    Сегодня ночью опять была кража. У одного солдата украли [165] 16 рублей. Этот бедняк во всем себе отказывал и ужасно берег каждую копейку; как видно, он дома живет бедно и эти деньги сберегал про черный день. Украл, вероятно, какой-нибудь картежник. За последние дни что-то часто стали случаться кражи, а пьянство, драки и ругань усиливаются. Сегодня к нам приехали из крепости три офицера, но хорошим ничем не порадовали. Говорили, что у них из крепости убежали три русских пленных офицера: мичман, казачий хорунжий и артиллерист, взятый в плен в Порт-Артуре; с ними же убежали и их денщики. Не знаю, удастся ли им убежать через море, так как японцы на другой же день хватились их и теперь повсюду даны депеши с описанием их примет, и их разыскивают по всем островам. Сегодня я написал три письма на родину, пользуясь еще возможностью писать, так как скоро мне будут делать операцию. Сегодня же мне сказал доктор, что он опасается, как бы около пули не получилось окисления. Я начал понемногу уже сам ходить на костылях, хотя сзади меня и поддерживает солдатик, ввиду того, что ноги мои все еще очень слабы.

    12 июля.
    — Ночью пошел дождик и льет без остановки весь день. Теперь всюду море воды, в нашей комнатке везде протекает, и всю ночь пришлось подставлять посуду на кроватях в тех местах, где протекала вода. Меня носили в операционную комнату, но операции опять не делали, так как главный доктор, специалист-оператор, был занят с русскими фельдшерами и санитарами, которых собирались отправить в Россию и на которых уже составлялись списки. Увидя меня, доктор спросил, сколько в пехотном полку числится санитаров, я ответил, что не знаю этого, знаю только то, что они считаются нестроевыми и пользуются международными правами, как лица, состоящие при Красном Кресте. Спросил он меня потому, что многие, узнав, что санитары будут отправлены в Россию, стали заявлять, что они тоже санитары, хотя ничего в санитарном деле и не понимают; но ввиду того, что они могут быть санитарами на боевой линии и без подготовки, то очень может случиться, что их тоже отправят на родину.
    13 июля.
    — Сегодня мне завтрака не давали, так как сегодня [166] же мне будут делать операцию под хлороформом, а еда в этих случаях может повредить. К 3 часам дня меня понесли в операционную, положили на стол и хотели усыпить хлороформом, но я побоялся, как бы из-за этого мне не сделалось хуже, и решил вытерпеть операцию без хлороформа. Меня накрыли простыней, и ко мне подошли три доктора и несколько фельдшеров, которые взяли меня за руки и за ноги, а середину корпуса в двух местах привязали ремнями к столу. Я мог только свободно дышать, но шевелиться уже невозможно было. Доктора, хирурги Ода и Кикута, набрали разных инструментов для разрезания и извлечения пули. Сперва мне стало очень страшно, меня даже в дрожь бросило, потом в жар, и я от волнения весь страшно вспотел. Но тут мне сказал переводчик, чтобы я лежал смирно и не дрожал, а то я могу повредить себе этим, я сжал зубы, зажмурил глаза и сказал: «Делайте, что угодно». Но как только доктор стал дотрагиваться до меня, как я опять задрожал всем телом и вскоре даже закричал от боли. Но едва я успел крикнуть, как доктор уже разрезал желвак, а переводчик говорит: «Будьте покойны, скоро все будет готово». В это время я почувствовал еще большую боль и застонал. Я натужился изо всей мочи, стиснул зубы и чуть было не потерял сознание, и слышу, переводчик говорит: «Пулю уже достали, надо теперь гнездо очистить; там действительно получилось окисление, и скопился гной». Все это очищали, выскабливали, и боль была невыносимая, так что как я ни крепился, но, однако, не выдержал и стал вопить, как сумасшедший. Наконец, все было вычищено, в дырку разреза набили марли, забинтовали и, унеся меня обратно в мою каморку, велели лежать смирно, чтобы не тревожить новой раны, которая так сильно болела, что я все время дрожал, пока, наконец, не уснул.
    14 июля.
    — Ночью я спал очень плохо от сильной боли и жары, но, слава Богу, начался сильный дождь, и лил весь день, не переставая, как из ведра: всюду были потоки дождевой воды, и это было очень кстати, так как не так одолевала жара, от которой мы парились день и ночь, как в бане.

    Сегодня наш приют посетил начальник всех приютов [167] военнопленных в г. Фукуока, майор Кадама. Он сказал, посещая нас, что едет на войну и потому приехал проститься с нами. Это он второй уже раз едет на войну, так как в первый раз его тяжело ранили, и он был эвакуирован в Японию; но теперь, поправившись, он опять едет обратно, на поле брани, а на его место поступает другой, майор Генерального штаба, тоже раненый на войне.

    15 июля.
    — От боли в ране опять плохо спалось. Опухоль значительно увеличилась, и ни сидеть нельзя, ни лежать, так как рана находится ни на боку, ни на спине, а как-то на середине, между спиной и боком; ни так, ни сяк лежать невозможно.

    Сегодня солдаты ходили в город, и многие, конечно, вернулись пьяные и откуда-то принесли известие, что идет сильный бой, Мукден взят русскими, и они идут уже на Лаоян...

    Перевязки мне сегодня не делали. Вечером в соседнем бараке поднялись танцы и пляска, но без безобразий, оказалось, что это волонтер А. празднует свои именины.

    16 июля.
    — Сегодня мне делали перевязку, и, когда из раны вытаскивали марлю, то было ужасно больно, я даже кричал от боли. Наконец, рану промыли, заткнули марлей и окончательно забинтовали. Доктор меня утешал, говоря, что рана моя скоро заживет, но как это она может скоро зажить, когда она так ужасно болит! Весь день дождик лил, не переставая.
    17 июля.
    — Сегодня ночью спалось лучше, хотя нога не переставала болеть, и всю ночь шел дождь, и в нашей комнате всюду текло. Днем к нам приходили четыре офицера из крепости, много говорили, но ничего радостного сообщить не могли. Они передали нам, что бежавших из плена офицеров поймали на каком-то островке. Бедные, сколько они перенесли невзгод и лишений и не добились своей цели! Они благополучно добрались до берега, удачно достали шлюпку и, благодаря тому, что с ними был флотский офицер, пустились в опасное морское путешествие. Но на их несчастье, у них кончилась провизия, и, чтобы приобрести ее, они вынуждены были пристать к одному островку, а там их и арестовали [168] местные же жители. Все японцы стоят за одно, как штатские, так и военные, и среди них не найдется человека который бы помог беглецам укрыться, так как все они строго охраняют интересы своего государства.

    Говорят, что наши неудачники будут преданы военному суду.

    18 июля.
    — Рана моя стала заживать, и опухоль значительно убавилась. На ужин подали котлету и жареную картошку, но все это ужасно пахло керосином. Мы так и не ужинали, и голодные легли спать.

    Ночью была драка: поймали одного вора, который хотел, было, похитить чемодан, но это ему не удалось, и его за эту пакость так вздули, что он вряд ли и живой останется.

    19 июля.
    — Дождь не перестает и льет день и ночь, без остановки. Сегодня мне делали перевязку; рана начала затягиваться, и боль стала меньше. Мой денщик сегодня ходил в город и купил разных фруктов: персиков, яблок, груш и ягод для варенья. Обед и ужин есть было невозможно, так как все страшно пахло керосином. Оказывается, что японцы закупили где-то очень много топленого свиного сала и сложили его в керосиновые банки.
    20 июля.
    — Сегодня священник служил в бараке обедню, после чего заходил к нам и говорил, что скоро начнутся мирные переговоры; в чью сторону будет выгода, неизвестно. Сегодня опять умер солдатик от раны в животе под Мукденом. Сколько он, бедняга, промучился! Все говорил, что у него дома осталась жена и 5 малолетних детей... Страшно было смотреть на его мучения и слушать стоны, которые доносились до нас из соседней комнаты. Днем я немного прошелся на костылях при помощи солдат.
    21 июля.
    — Сегодня отпевали тело умершего вчера солдата. Я кое-как добрался до него и присутствовал при панихиде, но когда его понесли на кладбище, я вернулся в свою комнату. Дождь лил не останавливаясь и залил всю могилу этого бедняка, и сколько ни отливали ее, но отлить было невозможно, и так и пришлось опустить его гроб в могилу, наполовину залитую водою.
    22 июля.
    — Утром мне делали перевязку и обрезали [169] дикое мясо, наросшее вокруг раны; Боже мой, какое было мученье! Боль была ужасная, я думал, что умру от одной боли или от разрыва сердца. Когда-то я отмучаюсь! Бог знает, что будет дальше, но сейчас мне невыносимо тяжело.

    У солдат идут усиленные разговоры о том, что опять идет сильный бой, русские подошли уже к Лаояну, и много японцев попало в плен.

    23 июля.
    — Я сегодня не поднимаюсь с постели, так как от вчерашнего обрезывания еле жив остался. Жара стоит невыносимая и печет даже в тени без милосердия. Мой денщик ходил купаться и говорил, что там было очень хорошо.
    24 июля.
    — Сегодня у японцев отправка свежих войск на театр военных действий. Эти солдаты помещались рядом с нашим приютом и занимали 7 бараков. Их провожали толпы народа, отцы, братья, матери, жены, сестры и прочие родственники. Но их проводы не походят на наши. У нас плачут, обнимаются, целуются и прощаются, как с покойниками, а у них, наоборот: поют песни, веселятся и все прощание ограничивается поклонами, как будто их солдаты идут не на войну, а на какой-нибудь праздник.
    25 июля.
    — Сегодня я выходил на прогулку и прошелся к баракам, из которых уехали на войну японские солдаты. Эти бараки перекрывались, так как, по всей вероятности, они так же текли, как и наши, и я остановился тут посмотреть, как работают эти муравьи-японцы. Почти голые работали они на крыше, а женщины вилами подавали им снопы соломы, ничуть не стесняясь наготы своих повелителей. Тело у них темно-коричневого цвета, вероятно, от постоянного пребывания их под палящими лучами японского солнца. Кроме полотенца на бедрах, у них на плечах накинуто нечто, вроде бабьей синей кофты, с каким-то белым кругом на спине и такими же надписями, а на голове — оригинальные японские шляпы. Удивительно, как это могут они выносить такую жару, от которой у них до такой степени обгорает тело, что даже трескается и походит на рыбью чешую. А им, как с гуся вода! Работают, как ни в чем не бывало.
    26 июля.
    — Сегодня окончательно разгородили забор, отделявший наши бараки от большого леса, или парка, для [170] гулянья; он состоял из огромных кривых сосен, и там же были расположены те бараки, в которых раньше помещались японские солдаты. Наши поспешили воспользоваться свободой и гурьбой повалили в сад; недоставало только водки для полноты удовольствия; но на выручку к ним явились японцы, привозившие солому для постройки барачных крыш: они умудрились провозить в середине соломы водку и коньяк. Добыв выпивки, наши, конечно, поспешили напиться до чертиков, и, в конце концов, все передрались между собой, чем и обратили внимание японского начальства, которое догадалось в чем дело, и скоро поймало виновника, доставлявшего коньяк. Ему, конечно, очень тяжело досталось от японского начальства; но японцы не могли поверить, чтобы весь коньяк был уже выпит и стали разыскивать его по баракам. С этой целью устроили поверку, на которой вызвали всех унтер-офицеров вперед и велели им остаться в бараках, а остальным всем приказали удалиться, после чего унтер-офицеры должны были искать во всех постелях водку, сами же японцы только присутствовали при этой церемонии. Конечно, ничего найти не удалось, потому что, если бы даже что-нибудь и заметили наши, то все равно скрыли бы во избежание крупных неприятностей. Так ничего и не обнаружили.
    27 июля.
    — Сегодня поднялся сильный ветер с дождем и к вечеру перешел в ураган. Электрические провода порвались, вероятно, от опрокинутого где-нибудь дерева, бараки стонали, скрипели и ужасно тряслись, так что казалось, что вот-вот они перевернутся. Крыши на всех неперекрытых бараках разнесло, а железную крышу на кухне всю сорвало вместе со стропилами, и листы ее разбросало на несколько десятков саженей; опрокинуло большую железную трубу у кухонных печей, в перевязочной комнате сорвало все рамы и перебило все стекла. Рев урагана, шум и треск от разбиваемых рам наводил на нас панический ужас, и многие военнопленные, боясь быть придавленными внутри бараков, ночевали в коридоре. Несмотря на то, что море было далеко от нас, саженях в 300, нам был очень ясно слышен шум и плеск бушующих волн. В саду, где всегда гуляют солдаты, [171] наломало массу веток и снесло много верхушек деревьев, а иные громадные деревья даже были вырваны с корнем из земли. Во время урагана снаружи доносился гул японских колоколов, крик народа, свистки паровозов и гудки стоявших на рейде пароходов, словом, получился какой-то ужасный хаос шума и отдельных звуков. Тяжело больным или раненым было труднее всех, так как они не могли никуда уйти, а между тем лежать в бараках, без помощи, также было тяжело, да и страшно, так как барак ежеминутно грозил перевернуться, и от одной этой мысли душа в пятки уходила.
    28 июля.
    — Сегодня появился слух, что наши уполномоченные съехались в Вашингтон с японскими уполномоченными и обменялись визитами, после чего уже приступят к переговорам о мире. Боже мой! Что-то будет? Неужели наша Россия так ослабла, что не в состоянии вести борьбу даже с ослабленным врагом?! Неужели мы останемся побежденными?!... Ведь это такой позор, который веками не смоешь. Что такое Япония в сравнении с гигантской Россией? Ведь это карлик перед великаном!

    И кто это пожелал мира? Япония или Россия? Но этот вопрос так и остался для нас неразрешенным. Да как нам и знать что-нибудь, когда мы не получаем ни газет, ни писем с родины!... Неужели мы потратили такую уйму денег, оружия и людей, и все это ни за понюшку табака! Какая досада! Да еще есть слух, что Япония хочет с нас и контрибуцию получить!

    Вот так карлики-япошки! А мы-то еще при начале войны хотели их шапками закидать, в пух и прах разбить, чтобы только сыро стало на том месте, где стояли бы японцы!... Всю Японию забрать надеялись, да не тут-то было!... Японцы молча делали свое дело и доказали, как любят они свою родину и как защищают ее интересы... Тяжело, страшно тяжело все это видеть, чувствовать и сознавать...

    29 июля.
    — Сегодня наш приют посетил вновь назначенный начальник всех приютов в г. Фукуока генерал-майор Осима со всей своей свитой и докторами. Они осмотрели всех раненых и здоровых пленных и их помещения, после [172] чего зашли к нам. Сам Осима, на вид незавидный генерал, маленький, худенький, седенький старичок, и ведет себя просто, как обыкновенный офицер, хотя он и из офицеров Генерального штаба. Придя к нам, он протянул свою руку для рукопожатия, но как-то не по-русски, а растопырив пальцы. Посидев у нас немного, он пожелал нам скорого выздоровления и ушел.
    31 июля.
    — Удивительно, как меняется тут погода: утром был дождь, в обед — жара, а вечером — опять дождь. Что ни час, то новая погода! Вечером подали ужин, но есть его было невозможно, так как он по-прежнему вонял керосином. Говорят, что на каждого солдата правительством отпущено по 20 к., а на офицера — по 40 к., но, наверно, и те и другие обходятся Японии дешевле. Кормить начали так плохо, что солдаты не вытерпели и, обидевшись, что им на обед и ужин варят суп из порченой рыбы и вонючей солонины, взятой с русских броненосцев, отнесли все ведра с пищей к канцелярии, поставили их там в шеренгу и начали кричать, чтобы вызвали консула, которому они хотят жаловаться на плохую пищу. Недовольных набралось очень много, и вся площадь перед канцелярией была битком набита флотскими и армейскими солдатами. Караул был вызван в ружье с примкнутыми штыками, так как опасались, что может подняться бунт. Матросы вообще народ дружный и от них можно было ожидать подобной выходки, но все обошлось благополучно. Приютское начальство обещало улучшить пищу, но в вызове консула отказало под тем предлогом, что ему теперь некогда разъезжать.

    Сегодня прибыли 12 человек пленных, все охотничьих команд. Из них 3 добровольца: X., георгиевский кавалер, 18 л., Брянского полка, попавшийся на разведках в числе других охотничьей команды; другой — 53-летний старичок И.З.; ему, как старику, поручили проверять посты на передовой линии, но он по старости как-то заблудился и, идя с одного поста на другой, попал на японский пост; японцы, увидя его, закричали и бросились к нему, а он, не видя, кто именно бежит, закричал им: «Не беспокойтесь, я сам дойду до вас!». Так его и задержали. Третий из них — Александр [173] Ш., очень миловидный мальчик лет 18, с очень нежным голоском и какой-то оригинальной, вкрадчивой, заискивающей речью. Нового они ничего сказать не могли, кроме того, что наши передовые линии остаются на старых местах, и что у них также прошел слух, что японцы взяли остров Сахалин. Ловкие черти: берут и берут!

    2 августа
    . — Жара стоит ужасная. К вечеру на кладбище, находящемся рядом с нашим приютом, появилась огромная толпа японцев с разноцветными фонарями: синими, желтыми, красными, зелеными, всевозможных размеров и самых разнообразных форм; тут же возле кумирни шла стрельба холостыми патронами, пускали ракеты, фейерверки и пели под оглушительный грохот барабанов.

    Все заборы нашего приюта были унизаны нашими солдатами, которые любовались невиданным зрелищем и шутили со стоявшими на той стороне японцами и японками, которые очень дружелюбно относились к русским. Многие из чернооких японок направляли на них шутки ради маленькие ракеты и весело смеялись, когда им удавалось более или менее удачно направить их; ракеты хлопались около или пролетали вблизи русских, оседлавших заборы, и это веселило всех. Оказалось, что в это время у японцев подобным образом справляется день поминовения усопших. Часовые, однако, вскоре разогнали наших, и они вынуждены были вернуться в бараки.

    3 августа
    . — Сегодня я в первый раз ходил в лес с капитаном X., и тут я увидел 3 кучки орлянщиков. Одна кучка была из богачей, вторую составлял средний класс, и в третьей собрались бедняки. В первой кучке ставки были громадные и ставились не копейки, гривенники или рубли, а все английские фунты, иные ставили сразу до 30 р.; как видно, тут собрались матросы, разобравшие судовую казну. Во второй кучке ставки были поменьше, но все-таки немало рублей валялось на земле; тут, наверно, были матросы, благополучно спасшиеся с погибавших судов с небольшой долей судовой казны. В третьей же кучке играли бедняки, заразившиеся примером своих богатых товарищей, но тут ставили лишь по копеечкам. Боже мой! На что они надеются! Тут деньги беречь [174] надо, а они друг друга обыгрывают, друг друга обворовывают и тащат последнее.
    4 августа.
    — Сегодня мы перебрались в новый барак. Это помещение гораздо лучше прежних, так как находится в стороне от прочих бараков, и шум от них не достигает до нас. Из окошек виден сосновый парк, в котором с утра до вечера гуляют пленные, и много разных японских видов острова и часть моря. Нам на каждого офицера отведена комнатка, хотя и маленькая и без потолка, но зато с двумя окошками: одно — в сад, а другое — в коридор. Рядом с моей каморкой поместился капитан генерального штаба С., раненый в мукденском бою в голову навылет, от чего левая сторона его туловища оказалась парализована, и хотя стала отходить, но очень медленно. Он очень слаб, чрезмерно худ и зол до невозможности, и в довершение всего, с ним часто происходят припадки.

    Начались частые дожди с сильным ветром, а проклятые комары еще более звонят и кусаются.

    6 анкета.
    — Сегодня день Преображения Господня, и немало по этому случаю всплывает воспоминаний о родной стороне, где в былые времена мы так славно веселились в этот день. В общем, день прошел незаметно, хотя и были небольшие схватки, но зато вечером, во время картежной игры, завязалась хорошая драка между армейцами и флотскими. Флотские упрекали армейских, что они не могли драться на суше и отдавали позицию за позицией, а армейцы упрекали, что те флот отдали без боя, ну и пошла баталия с установлением фонарей под глазами и прочими атрибутами кулачной расправы. Как это ни странно, но в последнее время мы привыкли к подобным происшествиям, и это уже не нарушает общего спокойствия.
    7 августа.
    — Удивительно, откуда берут пленные водку! Я неоднократно интересовался этим, и только сегодня нашелся ключ к разгадке этого вопроса. У нас есть один порт-артурский герой, который, как оказалось, постоянно продает водку пленным товарищам. Как он добывал ее, я не знал, хотя не раз замечал, что он чего-то караулил в саду: покажет что-то рукой через забор и сядет около него, а там, [175] оказывается, ему японец или японка передают водку. Покупал он коньяк по 1 р. за бутылку, а продавал товарищам по 2 р., и все сходило благополучно; но сегодня его поймали на месте преступления с поличным. Разумеется, коньяк отобрали, а его увели в караульное помещение, где привязали за пальцы и подтянули кверху; но все пленные восстали против этого и скоро добились его освобождения. Оказывается, что он и не такие штуки проделывал: у него есть японское кимоно, и он, нарядившись японцем, преспокойно перелезал через забор, покупал в знакомом ему месте коньяк и приносил, таким образом, за ночь до 16 бутылок.
    8 августа.
    — День очень жаркий. Всех санитаров, фельдшеров и вольнонаемных мастеровых из Порт-Артура и с транспорта «Камчатка» собрали для отправки в Россию. Все были этому очень рады, так как могли хотя с ними сообщить весть на родину, а то никто из нас не мог быть уверенным, что письма, посылаемые через канцелярию, отсылаются по своему назначению; их надо переводить, а это очень надоедает, и гораздо легче эти письма, вместо отправки на родину, отправлять в не столь отдаленные, но укромные места.

    Среди отправлявшихся на родину в особенности выделялся представительный пожилой человек, вольнонаемный мастеровой с транспорта «Камчатка»; он был техником, имел в Костроме свою семью, которую, как видно, очень любил. Много, бедняга, перенес за 15, 16 и 17 мая. Он не ранен, а между тем ужасно хромает, так как его трое суток носило по волнам бушующего моря, и он простудился, да так, что у него все зубы шатались, и он не мог ничего есть. Когда его транспорт «Камчатка» погиб, то он чудом спасся от моментального потопления и плавал, держась за попавшуюся доску; конечно, силы его покидали, и он бессознательно держался за нее. Сновавшие взад и вперед неприятельские миноноски не только не оказали ему помощь, но даже неоднократно открывали по нему и по многим другим пулеметный огонь; но, на счастье, ни одна пуля не зацепила его, и он на третьи сутки был выброшен волнами на японский берег, где его и подобрали японцы. Японцы его о чем-то [176] все спрашивали, но он не мог понять их полурусской, полуяпонской речи, а те думали, что он притворяется, и его с какими-то угрозами посадили в лодку и повезли. Он не надеялся уже остаться живым, так как был уверен, что его утопят; но его перевезли через пролив и доставили на то место, где были сложены громадные кучи русских матросов, выкинутых на берег морскими волнами, но уже без признаков жизни. Все трупы были или голые, или в нижнем белье, и Л. предъявляли их, чтобы он узнавал, кто нижний чин, кто офицер. Несколько трупов он признал за офицеров, что очень удивило японцев, и они спросили, почему он думает, что это офицеры. Тогда он обратил их внимание на нежность и белизну кожи, на мягкие и не мозолистые руки, а также на золотые и богатые крестики на шее. Долго его возили по таким мытарствам и, наконец, доставили в Дайри, откуда он и прибыл уже в наш приют. Теперь его, как человека невоенного, освобождают из плена и поставили на дворе вместе с прочими товарищами и со всеми принадлежавшими им вещами.

    Вдруг получилось приказание, чтобы они свои вещи оставили в приюте и выстроились без вещей, так как пойдут они не на вокзал, а сперва в крепость. Унося вещи в свой барак, Л. получил от своих товарищей по плену массу адресов, и он обещал всем, что по дороге напишет письма и по приезде в Россию разошлет по полученным адресам; так условились потому, что провезти написанные письма нельзя: их конфискуют японцы, а адреса конфисковать не могут.

    Наконец, все сборы были окончены, и всех увели в крепость, где находится главная канцелярия фукуокских приютов. Всюду, где только собирались 2–3 человека пленных, речь шла об Л. и его возвращающихся на родину товарищах; никто не завидовал им, а все даже были рады, что хоть кто-нибудь уедет в Россию и привезет туда весточку о нашем житье-бытье, и с нетерпением ожидали их возвращения из крепости. Многие готовили письма на родину, а так как их провезти было трудно, то А. изобрел тайный почтовый ящик. Он вырезал толстую бамбуковую палку, набил туда массу писем и оба отверстия искусно заделал бамбуковой [177] сердцевиной, так что получалась обыкновенная тросточка, по своей толщине подходящая к массивной фигуре Л.

    К вечеру все они вернулись, наконец, из крепости и сказали, что в крепости было подробное дознание, кто где служил и какое участие принимал во время боя. Каждый должен был чем-либо доказать, что он ничего общего с боем не имел. Оказывается, что сегодня не всех еще опросили, и некоторые из них пойдут еще завтра; а за это время письма ежеминутно прибывали.

    9 августа.
    — Сегодня пошли в крепость на допрос остальные, не допрошенные вчера санитары. Солдаты надеялись, что раз отправляют санитаров и вольнонаемных, то скоро отправят и прочих пленных. К вечеру вернулись с допроса санитары, но времени отправки никто не знал.
    10 августа.
    — Сегодня, по обыкновению, отец Метаки служил обедню, но к нам не заходил. Скука невообразимая. Наши солдаты, чтобы развлечь себя, стали что-то ловить в лужах. Оказалось, что они ловили в лужах рыбу! Я сперва не верил, чтобы в этих дождевых лужах могла водиться рыба, и думал, что солдатики, вместо рыбы, ловят головастиков, которых, при том изобилии лягушек, как у нас, должно было быть много; но я был очень удивлен, когда один солдат принес мне банку из коньячной бутылки, в которой плавали несколько штук мелких сазанчиков и два довольно больших угря, до 2-х вершков длины. Как видно, во время больших дождей какая-нибудь речушка выступала из берегов, и вода вместе с рыбой уходила к морю по канаве, которая тоже не могла вместить всей воды и разливалась по дороге, и попадала в наш сад, где были две порядочных выемки и туда набиралось много воды, так что получался небольшой прудик в 6–7 квадр. сажень. Пожалев рыбок, которые могли подохнуть в такой маленькой посудине, я пустил их в пруд, но их, наверно, опять поймали, так как солдаты с утра до вечера копошились в этих лужах, и почти на каждом окне появились такие бутылки с рыбой; у некоторых завелись даже аквариумы. Относительно отправки санитаров идут речи и предположения, но положительного ничего не известно. [178]
    11 августа.
    — Сегодня с утра закрапал дождик, но к вечеру перестал. Желая подышать свежим воздухом, наши военнопленные гурьбой пошли в лесок, предназначенный для гуляния. Разбившись кучками, они разговаривали о разных предметах, но больше всего — о предстоящем мире: кто высказывал пожелания, чтобы мир, каков бы он ни был, но был заключен как можно скорее; но были и такие, которые желали еще год или два промучиться в плену, лишь бы вернуться домой победителями.

    Сегодня нас пригласили на представление в японский цирк, стоявший на берегу моря. Все согласились, и я тоже пожелал посмотреть на японские развлечения.

    12 августа.
    — С утра накрапывал дождь и грозил расстроить наше предполагаемое путешествие в цирк, но, слава Богу, скоро перестал, и мы в 1 час дня выехали в город. Я ехал в город в первый раз и потому ожидал увидеть много нового. Выйдя за ворота, мы сели на рикши и поехали. Рикша — это очень легкий оригинальный двухколесный экипаж, в него впрягается рысак, т.е. голоштанный японец, который рысью везет пассажира по всем направлениям: и в гору, и под гору, без малейшей устали. — так что вряд ли российский петербургский или московский «Ванька» мог бы его обогнать, потому что рикша бежит 5–7 верст без изменения хода одной и той же рысью, словно заведенная пружиной машина. По выезде из приюта мой рикша доехал до сада и повернул вправо, по направлению к городу Фукуока. Сад этот, вроде священного, в нем стоит очень древний японский храм, и в нем хранятся какие-то священные голуби. По дороге в Фукуока я любовался оригинальными постройками и вообще своеобразной жизнью японцев. Все постройки по обеим сторонам улиц — сплошные, как будто под одну крышу, и снаружи все видно, что находится внутри, как будто бы все стены прозрачные. Это происходит оттого, что у японцев окна и двери не отворяются, а вся стена состоит из решетчатых передвижных ставен, заменяющих собой и окна, и двери. С первого взгляда трудно решить, где кончается частная квартира и начинается мастерская или какой-нибудь магазин, а еще труднее определить, где что [179] продают: тут и бакалейная торговля, и торговля зеленью, и оригинальными деревянными сандалиями или чем-то, вроде маленьких скамеечек, которые японцы обыкновенно носят на ногах; часто попадаются парикмахерские, в которых работают обыкновенно женщины; рядом с ними очень много встречается столярных или, вернее, коробочных мастерских, где мужчины и женщины делают из тоненьких сосновых дощечек коробки, в которых обыкновенно подают в Японии рис; есть и настоящие столярные мастерские, в которых приготовляют изящные шкафы, этажерки и проч. тому подобные вещи. Иногда, предполагая увидеть какую-нибудь лавку, вы видите обширный механический и чугуно-литейный завод, который ничем снаружи от обыкновенных лавчонок и мастерских не отличается, а между тем, внутри виднеется паровой молот и прочие атрибуты обширного механического завода. Улицы ужасно узкие; но зато движение по ним — непрерывное, взад и вперед снуют пешеходы и пышно одетые, и полураздетые, и совершенно почти голые, но праздношатающихся не встречалось, все или покупали, или продавали всевозможные товары, несли их, или спешили куда-нибудь по делам службы; всюду сновали велосипедисты, сверкая на солнце своими голыми икрами; рикши встречались на каждом шагу, не встречалось только нигде лошадей, они буквально отсутствовали, и их вполне заменяли люди. Странные люди эти японцы! Нагрузят арбу рисом или каменным углем, а то навалят на нее 2–3 толстых бревна, и прут эту тяжесть пудов в 30–40, а может быть, и больше, не хуже хорошей лошади; плохая, пожалуй, не вывезла бы, а он ничего — тащит, как муравей! И откуда это у них берется? Сами маленькие, тщедушные, прямо, кажется, пальцем перешибешь, а он откуда-то обладает такой выносливостью! У них даже женщины и дети возят подобные тяжести, но только поменьше — пудов 15–20. Улицы у них немощеные, а засыпаны мелким морским щебнем, который, вкатавшись и размявшись, так уплотняет дорогу, что она делается, вроде шоссейной, и даже еще лучше, как цементированная.

    Проехав дальше, мне пришлось переезжать через мост. На реке виднелось несколько каменных мостов, и берега ее [180] были выложены каменными стенами, так что к некоторым из них могли даже подходить небольшие пароходы и разные парусные шхуны и прочие мелкие морские суда.

    Наконец, мы подъехали к цирку, и, когда я стал вылезать на костылях из рикши, меня моментально обступила огромная толпа японцев. Войдя внутрь цирка, я увидел, что там у них совсем не так, как у нас в России. Ни стульев, ни лож не было, а вокруг арены устроено было нечто, вроде нашей галерки, на которой были уложены рядами квадратные подушечки или матрасики, и на них в некоторых местах рассаживались японцы и японки, поджав под себя ноги. Публика вся входила в цирк босиком или в носках, оставляя свои сандалии и деревянные скамейки у входа в цирк, за что взималась плата за хранение обуви по 1 кену, т.е. по одной копейке с человека; иные, снимая обувь, брали ее с собой, завернув предварительно в бумагу; мы же не разувались. Я, как любитель лошадей, пожелал осмотреть их, и меня провели на конюшню. Там я увидел 5 лошадей мелкой японской породы, очень худых и нечищеных, и двух вислоухих ослов, тоже содержащихся не лучше лошадей. Вскоре приехати офицеры из крепости, и нас стали рассаживать. Здоровых поместили на подушках, а нас, как людей раненых, посадили на стулья и скамейки. Офицеры, сидевшие на подушках, не могли долго сидеть, поджавши ноги, и скоро сели вытянув их. Народа, в общем, было много, но вся почти публика состояла из военных, докторов, чиновников, офицеров, фельдшеров, переводчиков и пр. служащих.

    Наконец, дали звонок, и заиграла музыка, где-то наверху, после музыки заиграли на балалайке какой-то оригинальной формы, затем началось пение, похожее на кошачий мартовский концерт, и одновременно на арену цирка выехали артисты на всех пяти заморенных клячах, из которых три даже хромали, и начали проделывать с ними вольтижировку. Выходило очень плохо. После вольтижировки на сцену явились ослы и стали ходить на задних ногах и прыгать через огонь; тут тоже ничего хорошего не было. Интересно было смотреть на четырех маленьких акробатов и двух девочек, т.е. по-японски мусьмешек, которые очень недурно ходили [181] по проволоке. Но лучше всего была езда на велосипеде. Велосипедист принимал всевозможные неестественные позы при самой головокружительной езде, затем поднимался с велосипедом на 10 ступеней по лестнице, делая вместе с велосипедом скачки с одной ступеньки на другую, и, забравшись наверх, быстро скатился вниз и моментально стал на велосипеде вверх ногами, работая, вместо ног, руками. Скоро представление окончилось, и мы поехали в город, купили там, что было нужно, и вернулись в приют. Ночь прошла благополучно.

    13 августа
    . — Вчера, вернувшись из цирка, я, раздеваясь, положил бинокль на стол и лег спать. Проснувшись утром, я услыхал, что сегодняшней ночью у капитана X. пропали из столика деньги, которые собрали между собой католики и отдали ему для передачи ксендзу. Как видно, кто-нибудь из пьянчужек-картежников и орлянщиков забрался ночью в каморку и стащил эти деньги.

    Узнав о случившемся, я подумал, не заходил ли ночной визитер и ко мне, и начал оглядываться, не пропали ли и у меня какие-нибудь вещи, и тут я заметил, что бинокль, оставленный мной с вечера на столе, исчез, и сколько мы его ни искали, нигде не нашли, и он как в воду канул. Очень жаль было мне этого бинокля, так как он был очень хорошей конструкции и очень удобный; по всей вероятности, матросу, у которого я купил его, он достался от офицера с погибших судов, так как бинокль был морской, хорошо приближавший и изящной отделки. Картежники проигрались, пропились и принялись за воровство. Никуда не спрячешься от них.

    14 августа
    . — День ужасно жаркий! Сегодня наш приют посетил французский консул, которого с нетерпением уже давно ожидали все пленные для заявления ему претензий на очень плохую пищу, кулачную расправу с пленными, а в особенности, — с калеками. Ал. приготовил по этому случаю прошение на французском языке от имени всех военнопленных. По приезде консула в приют, все старшие бараков были собраны вместе в одном пустом бараке, куда пришел и капитан X., которого все военнопленные просили [182] помочь им передать их претензии и просьбы на французском языке, чтобы переводчик-японец не мог скрыть что-нибудь от консула. Многие стали было излагать капитану X. свои претензии, но оказалось, что все они были уже изложены в общей просьбе Ал., исключая некоторые, имевшие совершенно частный характер. Вскоре в барак пришел консул, сопровождаемый целым штатом японского начальства, начиная с начальника приютов, докторов и кончая переводчиками и жандармами. Поговорив с капитаном X., он обратился к пленным с вопросом, не имеет ли кто-нибудь жалоб словесных или письменных; тут выступил Ал. и подал ему прошение.. Увидя, что прошение написано по-французски, он подал его капитану и просил прочесть его вслух, чтобы содержание его слышали японские начальники и переводчики, что X. с удовольствием исполнил. По окончании чтения консул передал прошение своему переводчику и сказал, опять через капитана же, что с подобными жалобами к нему уже обращались и в крепости, и у порт-артурцев, и он уже просил майора обратить на выставленные факты внимание, и тот обещал улучшить пищу, насколько возможно, и положение военнопленных, и затем стал выслушивать жалобы частного характера; консул всем обещал исполнить их просьбы и после этого пришел к нам, много кое о чем говорил, выдал капитану С. и поручику М. по 50 руб., которые они просили выдать им в счет жалованья за май месяц. Это очень добрый, молодой еще человек и, по всей вероятности, много бы сделал для всех вообще пленных, если бы обладал на то какими-нибудь средствами, кроме доброго желания. Уезжая, он обещал военнопленным высылать газеты и навестить их еще когда-нибудь, в свободное время.

    О мире он ничего не знал, хотя и говорил, что скоро все будет известно; но только отправка нас на родину не может скоро состояться, хотя бы мир состоялся и в скором времени.

    15 августа.
    — Сегодня прибыли новые пленные из Манчжурии и с ними один офицер, подпоручик сводного пластунского батальона, который сообщил, что в манчжурской армии настроение, с получением известий о начале [183] мирных переговоров, сильно изменилось к худшему: ни офицеры, ни войско не желают мира.

    Он был послан с 10-ю охотниками на глубокую разведку и 8 суток бродил с ними в тылу неприятеля, путешествуя лишь по ночам, а днем отдыхая, спрятавшись где-нибудь в горах. Все шло благополучно, но на обратном пути, во время ночевки в китайской фанзе, его поймали вместе с денщиком, а остальные убежали. Кроме него, с этой партией прибыл оригинальный малолетний пленник Коля А., 13 лет, с двумя нашивками на погонах. Я поинтересовался узнать, как он попал в плен. Он рассказал, что был отпущен на разведки, и они нарвались на шайку хунхузов. Взрослые охотники убежали, а он остался, и его поймали, взяли в охапку и снесли к японским офицерам. Жаль, говорит, что хунхузов было до 10 человек, а будь бы их человек 5, я бы мог еще вступить с ними в драку. Такой бойкий мальчуган — прелесть; жаль, что его испортят солдаты и научат пить, ругаться и проч.

    17 августа.
    — Сегодня священник служил обедню, по окончании которой заходил к нам справиться о нашем здоровье и сообщил, что мирные переговоры окончены, но на каких условиях — неизвестно пока, и когда будет размен пленных — тоже невозможно даже и приблизительно сказать. К вечеру уже все солдаты были убеждены, что отъезд будет на днях, потому что кашевар передал, что на кухне не приняли угля, так как он теперь уже не нужен, ввиду выезда пленных. Всюду радость, и кричат по всем баракам: «Ура! Ура!».
    18 августа
    . — Сегодня меня пригласили ехать в крепость, к офицерам в гости, но я отказался и хорошо сделал, так как согласился ехать только один X., а остальные тоже отказались. После к нему присоединился еще поручик М., но когда они приехали в крепость, то часовые пропустили лишь одного X., а М. не пустили, и он остался за воротами ожидать его возвращения. Оказалось, что из приюта по телефону сказали, что едет в крепость из Хаказаки один только капитан X., и потому, когда часовые увидели двух офицеров, то пропустили только одного X. Вот до какой степени аккуратны японские солдаты. В таком пустяке не захотели нарушить [184] положенных правил!
    20 августа.
    — Подтверждается слух, что мир заключен окончательно.

    Все очень довольны. Наши солдатики ликуют, но все-таки рассуждают и о возможности продолжения войны, и о предстоящем возвращении на родину; толкуют, что война не окончена, и в Японии поднимаются всюду бунты, и русские воспользуются внутренними смутами японцев и заберут в свои руки все японские острова; стали даже болтать, что один город уже разбит. Кто говорит — мир, кто — война.

    22 августа.
    — Сегодня вечером был в театре, устроенном нашими солдатами. Ставили «Власть тьмы», соч. Толстого. Хотя игра их и не могла быть артистическая, но, все-таки, было очень весело, и мы не заметили, как прошло время до 12 часов ночи.
    24 августа.
    — Сегодня священник после обедни продавал самоучители японского языка, и я прибрел себе один экземпляр, желая изучить его, хотя язык этот не принесет мне должной пользы, так как вскоре мы уедем в Россию, где он будет совершенно ни к чему. Но от скуки не мешает заняться, и я долго после поверки читал этот самоучитель, как вдруг, слышу, что-то забегали по коридору, послышались два — три крика и удары по чему-то мягкому бамбуковыми палками, и скоро все утихло. Оказалось, что пострадали два пьяницы-картежника, Ив. и Ц. Ив. в коридоре встретил Ц. и стал требовать от него 1 фунт стерлингов, которые он утащил у Ив. из кармана. Тот начал оправдываться, и, в конце концов, Ив. поранил его большим перочинным ножом в руку и убежал в свой барак. Ив. — Владивостокской эскадры, а Ц. — с крейсера «Светлана». Светланцы, пользующиеся каким-то правом мирить и наказывать всех и каждого, разобрали это дело и признали Ив. виновным, почему были посланы несколько человек светланцев, вооруженных бамбуковыми палками, для должного наказания виновника. Придя в барак к Ив., они, не обращая на себя внимания, разошлись по всему бараку, а затем, как бы нечаянно, собрались к постели Ив., который, смекнув, в чем дело, притворился спящим. Его стащили с нар и на руках вынесли в коридор, где, [185] зажав ему рот, начали производить кровопролитную экзекуцию. Через несколько минут, бросив Ив., они по одному и по два вернулись, как ни в чем не бывало, обратно в свой барак, как лица, идущие со службы и правильно исполнившие данное им поручение. А Ив., полежав несколько секунд в коридоре, поплелся на свою постель, да еще приговаривал: «Ах, сто чертей вам всем в глотку! Кто говорит, «дерутся у нас так», «дерутся у нас этак», — ни черта у вас не дерутся! У вас балуются. Видите теперь, как у нас бьют! Вот это бьют! Лет на несколько поубавили жизни; вот это по-флотски». Удивительная натура! Ни стонов, ни жалоб! Как только он перенес такие побои!
    25 августа.
    — Утром я пошел в перевязочную, где мне каждый день делали массаж. По дороге я увидел следы вчерашней драки: от того места, где поранил Ив. Ц., и до самой перевязочной сажень на 20 тянулись сплошной струей следы крови, а в местах, где он приостанавливался, следы обращались в лужицы. Через несколько времени после моего прихода в перевязочную туда привели избитого Ив., который, во избежание повторения экзекуции, просился ночевать в караульном помещении. Ужасно было смотреть на обнаженное тело Ив.: голова его была перевязана, и в двух местах видны были следы запекшейся крови, а спина, бока, шея, руки были испещрены широкими синими и багровыми полосами во всех направлениях; правая лопатка представляла какое-то сплошное синее пятно, и, глядя на него, действительно можно было поверить, что эти побои унесли не один год его жизни, и поневоле приходила в голову мысль: как живуч человек, что в состоянии перенести такие ужасные побои.
    26 августа.
    — Сегодня нашими любителями представлена была в третий раз «Власть тьмы», исключительно для японской публики; мы тоже были приглашены на этот спектакль, и вечером втроем отправились туда, хотя и не ради спектакля, а для того, чтобы ближе разглядеть японскую публику.

    Для японцев администрацией приюта было приготовлено угощение: чай, пряники и конфеты, которыми они угощали [186] и нас. Публики собралось очень много, человек более 300.

    Было очень много женщин, девиц, гейш и детей. Женщины занимали исключительно левую сторону, а мужчины — правую; и те, и другие сидели, поджав под себя ноги, или просто на корточках; но мужчины откидывали при этом полы своего кимоно, а так как почти все штатские не носят брюк, то получились довольно неприличные позы. Н