Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ВЕЛИКОЕ ПРЕДАТЕЛЬСТВО: КАЗАЧЕСТВО ВО ВТОРОЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ
    В. Г. НАУМЕНКО


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • Часть 1 . МИНУВШАЯ ЗАРЯ КАЗАЧЕСТВА
  •   1-я Казачья дивизия
  •   От Кубани до Италии
  •   1-я Казачья дивизия и провокаторы
  •   Казачий Стан
  •   Смерть Походного атамана полковника С. В. Павлова
  •   Назначение Походным атаманом Доманова
  •   Казачий Стан генерала Доманова
  •   Отход казаков из северной Италии в Австрию и расположение их на реке Драве
  •   Перевал через Плекен-Пасс 3 мая 1945 года
  •   Район выдачи казаков в Австрии
  •   «Лучше смерть здесь…»
  •   Трагедия Казачьей Силы
  •   О численности офицерского состава Казачьего Стана
  •   О выдаче офицеров Казачьего Стана 28 мая 1945 года
  •   На берегах Дравы
  •   Запись со слов бывшего офицера Красной Армии
  •   Еще о выдаче казаков Казачьего Стана
  •   Об английских офицерах
  •   О генерале А. Г. Шкуро
  •   Трагические дни в лагере Пеггец
  •   О 1-м Конном полку Казачьего Стана
  •   Лиенцская трагедия в освещении английского офицера
  •   Последние дни Казачьего Стана
  •   Конец Казачьего военного училища
  •   О выдаче 1-го и 2-го Донских полков и Донской батареи
  •   Духовенство Казачьего Стана
  •   Документы о протоиерее о. Анатолие Батенко
  • Часть 2 КАЗАЧИЙ СТАН
  •   Из дневника переводчицы
  •   Из «Истории 8-го Аргильского Сутерландского шотландского батальона. 1939–1947 годы»
  •   Части союзников, производившие выдачу Казачьего Стана
  •   О чекистах среди шотландских солдат в лагере Пеггец
  •   Черчилль — Дэвис
  •   Подготовка предательства
  •   О детях в трагические дни Лиенца
  •   Из минувшего лагеря Пеггец
  •   Гибель Е. В. Тарусского
  •   Еще о 1-м Конном полку Казачьего Стана и о казачьих лошадях
  •   О горцах Северного Кавказа
  •   Количество выданных из Казачьего Стана
  •   Последнее новоселье
  •   Жертвы насильственной репатриации
  •   15-й Казачий Кавалерийский корпус
  •   Немец с русским сердцем
  •   Арест командира 15-го ККК генерала Паннвица, его штаба, казаков конвоя и его судьба
  •   Последние дни 15-го Казачьего Кавалерийского корпуса
  •   Конец 360-го Казачьего полка
  •   Из воспоминаний офицера штаба корпуса генерала Паннвица
  •   Трагический конец доблестного полковника Кулакова
  •   Насильственные выдачи из ФРАНЦИИ, ИТАЛИИ И АНГЛИИ
  •   Сербы генерала Мушицкого и русский полк «Варяг»
  •   О чем англичане молчат
  •   В руках у большевиков. Страдания современных страстотерпцев
  •   По пути из Граца в Сибирь
  •   Генерал П. Н. Краснов в руках большевиков
  •   «Незабываемое». На Лубянке у генерала Меркулова
  •   В Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР
  •   В руках большевиков
  •   Перечень мест заключения. Амнистия 1955 года
  •   Письма немецкого офицера обер-лейтенанта Петри
  •   Из воспоминаний бывшего заключенного
  •   Переживания казака в Лиенце, в Граце и в пути «на родину»
  •   Документы, изданные в 1955 году правительством США
  •   Дебаты в английском парламенте по вопросу насильственных выдач в Италии
  •   Вопрос о насильственных выдачах в американском конгрессе
  •   К вопросу насильственных выдач и выяснения виновных
  •   Из отчета генерал-полковника Голикова о ходе репатриации в 1945 году
  •   Голоса иностранцев против насильственных выдач
  • Часть 3 НЕОПУБЛИКОВАННЫЕ МАТЕРИАЛЫ[5]
  •   Письма генерала П. Н. Краснова генералу В. Г. Науменко
  •   Из дневников. 1944–1945 гг. . В 1-й дивизии генерала фон Паннвица
  •   В казачьих частях в Северной Италии
  •   Численный состав Казачьего Стана к 6 января 1945 года
  •   В 5-м Запасном полку РОА
  •   С генералом П. Н. Красновым
  •   Встречи с генералом А. А. Власовым
  •   Положение о Совете Казачьих Войск
  •   «Историк» Ленивов и его книга «Под казачьим знаменем»
  •   Еще о гибели Походного атамана генерала Павлова
  •   Сотнику А. Н. Шпаренго
  •   Выдачи в Кемптене, Дахау и Платтлинге
  •   Выдача сербов генерала Д. Михайловича
  •   В Ливийском лагере в ноябре 1945 года
  •   Выдача из Дании. Бой казаков на станции в Венгрии
  •   В 1-м Казачьем полку Русского Корпуса
  •   Переписка генерала Науменко с Н. Н. Красновым-мл.
  •   Еще о генерале Шкуро, выдачах и бригаде «Палестина»
  •   Гибель войскового старшины Нефедова
  •   Генерал Полозов: неудавшаяся миссиия к лорду Александеру
  •   «Возглавитель» объединения ветеранов 15-го ККК Бойчевский
  •   Освобождение Праги. Трагедия 1-й дивизии РОА
  •   «Архиепископ» Николай — посланник Папы Римского
  •   О памятном знаке Лиенца
  •   Открытые письма войскового старшины Н. Г. Назаренко генерал-майору И. А. Полякову
  •   О казачьих Войсковых Регалиях
  •   Выдача в форте Дикс. США. «Секретная» фотография Пентагона
  •   «Приказы свыше» и «Последний секрет войны»
  •   Из писем лорда Н. Бетелла войсковому старшине Н. Г. Назаренко
  •   Освящение иконы-складня в память Лиенцевской трагедии

    ПРЕДИСЛОВИЕ



    Эта трагическая страница жизни казаков и всех, «в рассеянии сущих», навсегда останется тяжелым грехом на совести «культурного» Запада.

    Большинство этих людей, начиная с 1917 года, вело вооруженную борьбу с коммунизмом. Одни вынужденно эмигрировали из России в 1920-м и продолжили свое участие в походе против большевиков с началом Второй мировой войны в Европе.

    Другие, испытавшие на себе в СССР расказачивание и голод, «черные доски» и репрессии двадцатых-тридцатых, с приходом в 1942 году на казачьи земли немцев оказали сопротивление советской власти и отступили с германскими войсками в 1943-м, уходя десятками тысяч вместе с семьями, хорошо понимая, что ждет их в результате «освобождения».

    По мере продвижения Красной армии в Европу казаки стремились все дальше на Запад, надеясь, что, в конечном итоге, попадут на территорию, занятую войсками США и Англии, правительства которых окажут им приют как политическим беженцам. Однако надежды были тщетны.

    Большевики расценивали казаков как самых опасных для себя врагов, всячески компрометировали их, добиваясь от союзников поголовной выдачи.

    Ко времени окончания Второй мировой войны на территории Германии и Австрии, а также, частично, во Франции, Италии, Чехословакии и некоторых других государствах Западной Европы, по данным Главного управления Казачьих войск (ГУКВ), находилось до 110 тысяч казаков.

    Из них свыше 20 тысяч, включая стариков, женщин и детей — в Казачьем Стане Походного атамана Т. И. Доманова, в южной Австрии, на берегах реки Дравы у Лиенца.

    До 45 тысяч человек составляли 15-й Казачий Кавалерийский корпус (15-й ККК) под командованием генерал-лейтенанта Гельмута фон Паннвица, сосредоточенный в южной Австрии, севернее города Клагенфурта.

    Множество казаков в виде отдельных сотен, эскадронов, рот, взводов и команд находилось в разных немецких частях, а также было разбросано по территории Германии и Австрии, в немецких военных учреждениях, на фабриках, в «организации Тодта», на работах у крестьян и т. д.

    Кроме того, Казачьим полком и одиночно состояли они в частях Русского Корпуса и тысячи — в Русской Освободительной Армии (РОА) генерала А. А. Власова, невыделенные в отдельные казачьи части.

    Практически все казаки были выданы — на муки и смерть. Символом трагедии стал австрийский город Лиенц последних дней мая — начала июня 1945 года.

    За последние десять лет в нашей стране вышел ряд работ по этой теме (за рубежом это было сделано много раньше, о чем будет сказано ниже).

    Но мало кому известно, что первой изданной на русском языке книгой о лиенцской трагедии и обо всем, с ней связанным, был труд Генерального штаба генерал-майора В. Г. Науменко «Великое Предательство», вышедший в свет в Нью-Йорке (1-й том — 1962 г., 2-й — 1970 г.). Материалы для этой книги в виде свидетельств прямых участников и жертв совместного действа союзников и Советов он начал собирать с июля 1945 года.

    Издавая их по мере поступления в «Информациях» на ротаторе в лагерях Кемптен, Фюссен и Мемминген (американская зона оккупации в Германии), а затем в виде периодических «Сборников о насильственных выдачах казаков в Лиенце и других местах», генерал Науменко проводил свою работу в течение 15 лет, пробивая брешь в завесе лжи. Эти материалы стали основой, а взгляд изнутри событий — главным достоинством настоящего труда.

    Первая часть книги повествует о выдаче жителей Казачьего Стана большевикам, жуткой по своей жестокости. Казаки проделали путь в тысячи километров — от берегов Дона, Кубани и Терека до Альпийских гор — верхом, в повозках и пешком, от места рождения Казачьего Стана, военного городка в селе Гречаны (в шести километрах от города Проскурова) — к своей Голгофе на берега Дравы.

    Красному командованию только из Казачьего Стана было выдано более 2200 офицеров, приглашенных «на конференцию» 28 мая 1945 года. Над оставшимися беззащитными и безоружными стариками, женщинами и детьми было совершено насилие вооруженными британскими солдатами.

    Казаки не были так сильны, как четверть века назад. Физическое и моральное истребление, долгое пребывание в тюрьмах и лагерях СССР (как говорил один из выдаваемых: «я прожил в советах 25 лет, из них десять — по тюрьмам, а пятнадцать — в розысках, поэтому я им абсолютно не верю») подорвали их былую мощь. Но даже обезглавленные, без своих офицеров и строевых казаков, они оказали упорное сопротивление: были убитые и раненные английскими солдатами, раздавленные танками, повесившиеся в лесу и утопившиеся в реке.

    Во второй части помещено продолжение материалов о предательстве союзников на реке Драве, в других местах — в Италии, Франции и Англии, о насильственной выдаче чинов 15-го Казачьего Кавалерийского корпуса генерала Паннвица, добровольно оставшегося со своими казаками.

    Такая же судьба постигла и северокавказских горцев, лагерь которых находился поблизости от Казачьего Стана.

    Приведены случаи выдач некоторых групп и лиц, не принадлежащих к казачеству. К ним относятся насильственные акции против сербских четников во главе с генералами Мушицким и Рупником и отправка их партизанам Тито.

    Характерны случаи «по технике» выдачи людей, например, полка «Варяг» под командованием полковника М. А. Семенова в Италии. В рядах этого полка были и казаки.

    Являясь одним из четырех членов ГУКВ с момента его создания в марте 1944 года, временами заменяя начальника Управления генерала от кавалерии П. Н. Краснова, В. Г. Науменко обладал достаточной информацией и был одним из главных действующих лиц тех событий.

    Им были установлены первые жертвы трагедии. Он рассказал о кровавом аресте полковника Терского Войска, члена ГУКВ Н. Л. Кулакова, об акциях над казаками еще до отправки в советские концлагеря: по свидетельствам австрийцев — рабочих предместья Юденбурга, в июне-июле 1945 года на огромном сталелитейном заводе, демонтированном и пустующем, днем и ночью производились расстрелы; потом вдруг из его труб повалил дым. Завод «работал» пять с половиной суток…

    Во всех выдачах перед красными представали сознательные враги советской власти, которых по возвращении «домой» ждали разбросанные по всей стране концентрационные лагеря, тридцать лет тому назад и не существовавшие на карте Российской Империи. Лагеря ждали и миллионы военнопленных, которых никогда не было и не могло быть в истории Русской Армии.

    Один из старейших генералов Добровольчества, Кубанский Войсковой атаман с 1920 по 1958 годы, В. Г. Науменко вел переписку со многими людьми — от рядового казака до премьер-министра Великобритании У. Черчилля.

    Парадокс истории (наверное, «английский»), но Черчилль, являясь в гражданской войне на территории России союзником Белых армий в борьбе с большевиками, спустя четверть века, подписав ялтинские соглашения, стал виновником выдач советам миллионов людей, из которых десятки тысяч были белыми воинами:

    «… На многомиллионный кровавый счет, начавшийся с подлого убийства Царской семьи, занесен и неизмеримый яд Ялты — бесконечных насильственных репатриаций.

    Всеми способами, извращая пункты ялтинского соглашения, лукаво и хитро используя неосведомленность союзников, большевики подвели под кровавый итог этого счета бывших противников — участников Белого движения.

    Враги эти были старые, почти три десятка лет преследуемые, необходимые для расплаты, ранее избежавшие рук «чрезвычаек». Враги же были матерые, непримиримые контрреволюционеры 1917–1922 годов. Белогвардейцы всех мастей, всех Белых армий. Тут были деникинцы, мамонтовцы, красновцы, шку-ринцы, колчаковцы, гетмановцы, петлюровцы, махновцы, кутеповцы — все, прошедшие тяжелый путь эмиграционной жизни, через острова смерти Прин-цевы, Лемнос, Кипр. Все они прошли и пронесли с собой непримиримость. Испытавшие ласку и горечь приема радушных чужестранных государств, королевств, жару колониальных островов и холод северных доминионов. Все они прошли школу… суровой жизни в чужих странах, и все они любили свою родину, как ненавидели тех временных поработителей, с кем теперь, на пороге смерти, приходилось снова встречаться, но не в открытом бою, а беззащитными, преданными вопиющей несправедливостью Ялты…»[1]

    Необходимо отметить, что после Лиенца в 1945 году, когда трагедия уже совершилась, продолжались выдачи из других лагерей и в других странах. Спустя два (!) года, в мае 1947-го, в Италии англичанами в Римини и американцами в Пизе в лагерях для бывших подсоветских граждан были проведены очередные «операции», сопровождавшиеся самоубийствами и расстрелами.

    В Римини, при погрузке в эшелоны, отец и сын Быкадоровы пытались действовать вместе. Отец, спасая сына, бросился с борта машины на цепь английских солдат и, сбив с ног нескольких конвоиров, образовал таким образом брешь. Сын кинулся в эту брешь, но тут же был застрелен. Отца, находившегося без сознания, зашвырнули в вагон.

    Старушка-мать выдаваемого И. Коробко, встретившая сына в Италии после долгих лет поисков во время войны, умоляла англичан позволить ей разделить его судьбу. Мать оторвали от сына навсегда…

    На вокзале в Болонье старший русской лагерной группы П. Иванов, до конца веривший слову английских офицеров, понял, что их обманули. Он реагировал на это решительно и смело и, выбрав момент, призвал людей к восстанию. Безоружная масса смертников бросилась на охрану, разоружила часть солдат и офицеров и вступила в последний бой за свою жизнь. В схватке около ста русских погибло. Сам Иванов, видя безвыходность положения, покончил жизнь самоубийством, вскрыв себе вену, а затем горло консервной банкой.

    Все это происходило после официального заявления представителя английской миссии, сделанного им в апреле 1947 года в Ватикане, что никто из Италии союзными властями выдан не будет.

    Тысячи и тысячи русских людей отправлялись эшелонами «на родину». На границах союзнических зон английскую стражу сменяла советская. Возле австрийского города Граца после выгрузки «сейчас же подошел, судя по хорошей одежде, какой-то командир с двумя ведрами и сказал, указывая на них: — Здесь касса для часов, а здесь для кошельков!

    Пока он прошел всю колонну, то часов наложили полное ведро… После этого на прибывших набросились красноармейцы и начали менять одежду, отбирая хорошую и отдавая свою рваную. Так продолжалось до утра, и у некоторых меняли одежду по пять раз. К утру все были буквально ограбленные и в лохмотьях. При этом многих били…» — вспоминал очевидец.

    В тот день в Грацском лагере находилось 86 тысяч русских мужчин и женщин. К вечеру, после прибытия эшелонов из французской и титовской зон оккупаций, заключенных стало более ста тысяч. Людей держали в поле, запрещая им сходить с места по шесть суток. Хлеба не давали, огня разводить не разрешали, ели муку, заболтанную водой. Для выполнения естественных человеческих надобностей и мужчинам и женщинам позволяли лишь отползти на несколько шагов в сторону.

    Детей до 13-летнего возраста немедленно отбирали, несмотря на отчаяние матерей. Их сажали в классные вагоны и куда-то увозили…

    Всех казаков и власовцев выделяли в особые группы и по ночам вывозили «на работы». Машины всегда возвращались пустыми. За одну только ночь вывезли около двух тысяч человек. По словам красноармейцев, их всех расстреливали.

    Возвращавшиеся после допросов носили следы побоев. На допросах применяли вбивание игл под ногти. Всех женщин стригли наголо. Некоторых мужчин мазали какой-то жидкостью от лба до затылка, после чего волосы выпадали и оставалась чистая, голая кожа. Далее им предстоял путь в концлагеря Сибири и на каторгу.

    Во второй части книги помещены некоторые из ялтинских документов, материалы о дебатах в английском парламенте и американском конгрессе по поводу кровавых событий при «акциях» союзников. Считалось, что насильственные выдачи начались после Ялтинской конференции (4—11 февраля 1945 г.). Как видно из документов, это происходило задолго до нее. Всего союзными властями в Европе, в угоду Сталину, миллионы людей были переданы на верную гибель.

    Собранные В. Г. Науменко материалы предоставлялись ряду западноевропейских и американских писателей, историков, политиков, обратившихся к генералу как к первоисточнику и выпустивших свои книги по этой проблеме[2]. В некоторых из них, как, например, в книге американца Ю. Эпштейна «Операция килевания»[3] (1973), большую часть составили материалы генерала Науменко. Да и сам труд «Великое Предательство», неизвестный до сих пор в нашей стране массовому читателю, использовался в последние годы рядом авторов довольно «старательно», и даже без указания первоисточника.

    Николай Николаевич Краснов-младший, внучатый племянник генерала П. Н. Краснова, вырвавшийся после сталинских застенков и лагерей из СССР в Швецию, писал Вячеславу Григорьевичу: «… Вернусь к Вашему «Сборнику». Начал читать и не мог оторваться! Какую колоссальную работу проделали Вы и Ваши читатели — свидетели страшной трагедии казачества в частности и всего русского народа, — в общем! Я представляю себе весь тот ужас, те нечеловеческие страдания, которые перенесли наши женщины-герои и младенцы. Читаешь и плачешь. И никакой писатель никогда так убедительно и ярко не опишет все муки, всю боль, как эти люди, испытавшие и приклад английского солдата и фальшивую улыбку их офицеров…»

    Хотелось бы еще раз заметить, что все собранное Кубанским Войсковым атаманом — это свидетельства людей, переживших трагедию и документы о ней.

    В предисловии к первой части генерал Науменко отмечал: «… Мы общаемся с пережившими трагедию, слушаем их рассказы и читаем записанное ими. По общечеловеческой слабости, в зависимости от нашего личного отношения к авторам их, мы можем иногда уверовать в то, чему верить не следует и не верить тому, чему верить надо.

    В другом положении будет будущий историк, который по прошествии многих лет, как говорится, издали, подойдет к оценке всего случившегося много лет тому назад. Подойдет он с холодным сердцем и душою, с единою целью правильно оценить все нами пережитое.

    Принимая во внимание вышесказанное, я не задавался целью дать описание всего происшедшего, а лишь имел в виду собрать возможно полные данные о нем и лишь в редких случаях, когда то требовалось, высказывался по тому или другому вопросу.

    По той же причине материалы в книге не сгруппированы в хронологическом или каком-либо другом порядке, а размещены по мере их поступления.

    При печатании их неизбежны повторения, так как авторы отдельных воспоминаний часто говорят об одном и том же моменте трагедии и в их изложении можно встретить кажущиеся противоречия.

    Говорю — кажущиеся, потому что свои наблюдения каждый имел в обстановке крайнего напряжения, когда он мог быть схвачен и передан в руки большевиков».

    * * *

    В связи с необходимостью объединить два тома в один, ряд воспоминаний дается с небольшими сокращениями. В частности, из некоторых очерков исключена оценка военно-политической обстановки на Восточном фронте Второй мировой войны, операций армий Вермахта и Красной армии, так как эта тема весьма обширна и не является целью настоящей работы. В очерках оставлены только те события, участниками которых являлись авторы.

    Затем были убраны фрагменты статей описательного и справочного характера (например, по географии СССР), предназначенные для русской эмиграции и зарубежного русскоязычного читателя, незнакомого с такими сведениями.

    Имена большинства лиц в статьях в американском издании книги были по понятным причинам обозначены первой буквой фамилии или инициалами. Ныне, работая с дневниками генерала Науменко, мы получили возможность дать в русском издании многие из этих имен полностью. В необходимых случаях добавлен ряд важных фрагментов, взятых нами из дневников. В то же время в книге сохранена ее первоначальная структура изложения: пояснения и примечания даются перед, после или в самих статьях. Авторский стиль сохранен без изменений. В тексте исправлены только явные стилистические и орфографические ошибки, допущенные в зарубежном издании. Некоторые фотографии взяты из альбома «Les Cosaques de Pannwitz» (Heimdal, Paris, 2000).

    Новая, 3-я часть книги подготовлена по материалам, которые хранились в архиве Кубанского Войскового атамана, генерал-майора В. Г. Науменко и никогда не публиковались.

    К ним относятся, прежде всего, письма начальника ГУКВ генерала от кавалерии П. Н. Краснова, дневниковые записи В. Г. Науменко о командире 15-го ККК генерал-лейтенанте фон Паннвице, о Главнокомандующем ВС КОНР (Комитет освобождения народов России) генерал-лейтенанте А. А. Власове, об освобождении Праги 1-й дивизией РОА, о Русском Корпусе, переписка Кубанского атамана с Н. Н. Красновым — младшим, автором книги «Незабываемое», свидетельства о выдачах русских людей с территории Соединенных Штатов и другие материалы.

    Подготовке к первому в России изданию «Великого Предательства» способствовало искреннее участие и помощь дочери генерала, Наталии Вячеславовны Назаренко-Науменко, передавшей составителю многие документы из архива отца, и любезное содействие и помощь старшего научного сотрудника Краснодарского исторического музея-заповедника Наталии Александровны Корсаковой. Без их доброй воли не могла бы осуществиться работа над книгой, за что приношу им глубокую благодарность.

    У генерала Науменко был свой путь: через живые свидетельства очевидцев трагедии поведать России правду, открыть души всех тех казаков, кому старый атаман в многолетних трудах посвятил свою жизнь.

    «Много страшного пережило казачество, — писал он 16 марта 1949 года, — но мало равного Лиенцу».

    Часть 1 МИНУВШАЯ ЗАРЯ КАЗАЧЕСТВА

    Посвящается памяти казаков, казачек и детей казачьих — жертв предательства культурного Запада.

    Она вспыхнула в бездне советского мрака от грома войны сорок первого года… сверкнула мечом коммунизму… осветила всю его лживость и несостоятельность…

    Ненависть казачества к коммунизму была беспредельной. Он разжигал ее к себе с первых же дней своего владычества. Кровью и смертью захлестывал он казачьи земли, казачьими костями выстилал самые гиблые трущобы ссылок, каналов и концлагерей, морил насмерть голодом и колхозной каторгой оставшихся, заселял казачьи пепелища своим доверенным отбором, прикрывал последний жестоким произволом над казаками.

    Поэтому от грома войны воспрянул дух казачества. С первых же дней наступления немцев, в их войсках появились казаки и другие добровольцы из военнопленных. Вскоре отдельные немецкие командиры наступавших войск стали создавать из этих добровольцев и вступающих по пути партизан строе-вые подразделения при своих частях.

    За годы советского владычества, казачество подвергалось страшному гонению. Ведь кадровый офицерский состав казаков был почти поголовно уничтожен, а те, кто уцелел, либо находились в заключении, либо скрывались, в результате чего все они совершенно отстали в знании современного военного дела или были физически не в состоянии нести строевую службу. Наша казачья молодежь была при советской власти на положении лишенцев, а потому не допускалась коммунистами в какие бы то ни было военные училища, а те, которые мобилизовывались в части Красной Армии, были там в загоне. Поэтому, в результате советского преследования, у нас не оказалось надлежаще подготовленных офицерских кадров.

    В немецкой армии было немало владеющих русским языком офицеров, а в румынской и других армиях — офицеров из среды натурализованной в их странах части русской эмиграции. Как один из таковых, я был командиром казачьего разведывательного подразделения. Так начали создаваться основные кадры будущих казачьих, горских и других добровольческих формирований.

    Зимой 1941–1942 годов фронт стоял на пороге земель Донского и Кубанского Войск.

    Коммунистическая власть в то время заботилась больше всего о собственном спасении, а потому потери ее армии были несоизмеримыми.

    Плохо обмундированные красноармейцы массами гибли от холода и недостатка перевязочных средств. Тяжелораненые замерзали до того, как их успевали доставить в полевые лазареты, обмороженные и легкораненые не отпускались с передовой и гибли от заражения крови. Затворы винтовок и автоматического оружия отказывали из-за негодной суррогатной смазки, примерзали к коже рук, что выводило многих из стоя настолько, что в рукопашных схватках с немцами, они не могли оказать серьезного сопротивления и сдавались в плен. Число перебежчиков было огромно. В то время советская оборона держалась, главным образом, почти беспрерывным артиллерийским огнем, пассивностью немцев да жестокостью заградительных частей за передовой линией Красной Армии.

    Но самые тяжелые потери она несла, когда по приказу «генералиссимуса», подстегиваемая «заградиловкой», бросалась на немецкие позиции.

    При этом обычно выбиралось ночное время в метели, дующие с востока и слепившие немецкую оборону. Массированное наступление красных начиналось в конце бешеной артиллерийской и минометной подготовки, которая предупреждала немцев и давала им возможность приготовиться к встрече. Наступали вслепую по занесенной и измененной снежными сугробами местности, окутанной мглою бурана. Застревали в занесенных снегом проволочных заграждениях, тонули в волчьих ямах, в противотанковых рвах, взрывались на минных полях — своих же, планов которых не существовало. Обнаруженные вспышками особо сильных немецких ракет на пристрелянных расстояниях, попадали под губительный огонь, безумели и поворачивали назад. Но попутный до того буран, оказывался встречным, забивал снегом обмерзавшие глаза красноармейцев, сбивал с направления и рассеивал их по все тем же заграждениям.

    «Счастливцев», выходивших к своим позициям, «заградиловка» встречала огнем и, подкрепив их новым валом наступавших, снова гнала всех вперед на погибель. Спасались только те, кому удавалось добраться до немецких линий. С наступлением дня и затишья, долго неслись с мертвой зоны крики и стоны раненых и завязших там в заграждениях. Но спасти их бьло трудно. Пытавшиеся их выручить немецкие санитары, поливались пулеметным ливнем красных. Те же из раненых, кто пытался выползти к нам, добивался «своими» же снайперами. Мороз доканчивал остальных и вскоре мертвая зона затихала… до следующего штурма. Много в ту зиму полегло таким образом красноармейцев…

    В феврале 1942 года в Виннице есаул Донского Войска Ильин и сотник Назаренко приступили к формированию из военнопленных казаков более крупных строевых единиц. К концу апреля того же года в них было уже более тысячи казаков. 6 июня эти, уже подготовленные к боям казачьи подразделения, были отправлены на фронт. Оставшиеся, продолжая подготовку, пополнялись новыми добровольцами.

    18 июня был получен приказ о переводе всех казаков из Винницы в Славуту и об организации там центра казачьих формирований. 28 июня в Славуте было 5826 казаков. Через несколько дней все они были переведены в Шепетовку, где и было приступлено к формированию 1-го, 2-го и 3-го Казачьих полков. Но это были не первые и далеко не единственные формирования строевых казачьих единиц. Например, в числе первых формирований казаков-добровольцев была группа из 26-ти человек, прибывшая еще 3 ноября 1941 года из Невеля в смоленский лагерь военнопленных, выросшая в несколько дней в 1-ю сотню, а в апреле 1942 года под Могилевом, немецкий обер-лейтенант граф Риттберг организовал четыре казачьи сотни и батарею. Это было начало создания казачьих сил, начало к освобождению казачества…

    В 1942 году казаки впервые за все годы своего рабства могли открыто и свободно праздновать свой войсковой праздник — день Покрова Пресвятой Богородицы.

    1-я Казачья дивизия

    Группа полковника фон Паннвица была образована 25 ноября 1942 года.

    Будучи назначенным Паннвицем командиром полусотни казаков, калмыков и кавказцев, я имел полную возможность убедиться во всем том, чем он был одарен и отличался. Он на поле боя лично проверял обстановку, положение и место наибольшей уязвимости противника. Его решения были безошибочны, а удары сокрушительны при минимальных потерях с нашей стороны. Его забота о подчиненных была такова, что мы не видели его отдыхавшим даже после самого напряженного боя. По его приказанию ни один раненый немец, казак или красноармеец не был брошен на поле боя, и каждый из нас пользовался одинаковым вниманием. А сколько он спас беженских семейств, вырывая их нередко из окружения или прикрывая их отход в тыл быстрым и решительным маневром. Это они, беженцы, первыми понесли на казачьи земли славу о доблестях Паннвица, о его самоотверженности и любви к казачеству.

    В группе Паннвица не могло быть обиженных, обойденных или незамеченных. Он всей душой был с нами, поэтому в самые критические моменты нас не покидал дух. Мы знали, что он, не заботясь о себе, сделает все, чтобы вывести нас из самого безнадежного положения. Немецкое командование также знало о взаимоотношениях между казаками и Паннвицем. Впоследствии это послужило основанием для назначения его на организацию строевых казачьих частей, развернутых им, к концу войны, в 15-й Казачий кавалерийский корпус.

    … Он поощрял общение немецких и казачьих офицеров, считая это необходимым для создания единства духа. Он выбирал для дивизии немецких офицеров, преимущественно из тех, которые до революции жили в России или в Прибалтийских краях и, следовательно, знали русский язык.

    Существовал приказ свыше не допускать казачьих офицеров-эмигрантов 1920 года, но Паннвиц с ним не считался и принимал, если они казались ему подходящими.

    <…> 27 марта 1943 года Паннвицу, тогда полковнику, приказано было сформировать Первую Казачью дивизию. Днем основания дивизии, которая формировалась в лагере под Млавою (Польша), является 1 мая 1943 года. 1 июля Паннвиц был произведен в генерал-майоры.

    Начальником предварительного формирования казачьих полков являлся немецкий ротмистр Леман, который был придан для этой цели генералом Клейстом.

    Поначалу наши казачьи группы назывались 1-м Терским, 1-м и 2-м Кубанскими, 1-м Калмыцким и 1-м Донским полками. Вскоре Калмыцкий полк отбыл в неизвестном направлении. После этого ротмистр Леман, руководствуясь временем прибытия под Херсон основных казачьих групп, переименовал наши полки следующим образом: 1-й Донской полк — командир есаул Попов, 2-й Терский полк — командир полковник Кулаков, 3-й Кубанский полк — командир войсковой старшина Соламаха, 4-й Кубанский полк — командир войсковой старшина Маловык.

    Уже тогда в 1-м Донском полку насчитывалось 1100 казаков и 14 офицеров. Большая часть последних была не у дел и находилась в так называемом резерве из-за своего возраста, физического состояния и прочего. По этой причине есаул Попов не мог назначить требуемого числа сотенных командиров, и все донцы распределились в наших трех первых пеших сотнях, а позже в выделенном конном взводе.

    При этом, командиром 1-й сотни оставался я, 2-й сотни — есаул Берез-лев, 3-й сотни — сотник Москвичев, конного взвода — сотник Чикин.

    В Терском и Кубанских полках имелось по 700–800 казаков в каждом. Их положение со строевым командным составом было не легче нашего.

    К Святой Пасхе нас собралось не менее шести тысяч казаков. Все это время мы жили надеждой вернуться на фронт. Наше терпение было на исходе. Мы забывали о критическом недостатке офицерских кадров, об отсутствии надлежащего вооружения и т. п. Все наши мысли были там, на нашей казачьей земле…

    Наконец, в Страстной четверг, полковник Духопельников и ротмистр Леман сообщили нам, что все наши полки подчинены полковнику Паннвицу и должны на следующий день двинуться к Херсону для погрузки в эшелоны и отправки в Млаву на формирование 1-й Казачьей кавалерийской дивизии. Велика была радость. Ведь среди нас не было казака, который, хотя бы понаслышке, не знал о Паннвице, о его доблести и любви к казачеству.

    В пятницу наши полки подошли к Херсону и стали биваком у товарной станции. В субботу мы были построены на парад, принятый генералом Паннвицем. Долго не смолкало громовое «ура» казаков на его приветствие, которое он твердо выговорил по-русски.

    После обеда началась погрузка в товарные поезда. Для офицеров были прицеплены классные вагоны. На второй день Святой Пасхи, 26 апреля, тронулся в путь и наш эшелон.

    По прибытии в Млаву полки выгружались и следовали пешим порядком до большого военного лагеря, находившегося, примерно, в девяти километрах к востоку. Там каждый полк размещался в отведенном ему квартале благоустроенных бараков. В последующие дни по приказу генерала Паннвица было образовано несколько различных комиссий, которые сразу же приступили к своей работе. В их числе была комиссия из старых казаков, хорошо знавших свои Войска, отделы и станицы. Эта комиссия разбивала казаков по Войскам, месту рождения или происхождения, проверяла действительность принадлежности к казачеству, минувшую деятельность и прочее. Ее работа проходила весьма успешно, благодаря наличию тысяч собранных вместе и знавших друг друга казаков.

    По окончании работы комиссий, все наши полки были выведены на большую площадь и построены фронтом взводными колоннами в своем полном первоначальном составе.

    При приближении генерала Паннвица была подана команда «смирно». Поздоровавшись, он сказал о своем счастье быть с нами, о необходимости переформирования и подготовки к грядущим боям против коммунистов, о положении с нашим старшим офицерским составом, о своем намерении здесь же назначить из нашей среды новых командиров и с этой целью предложил всем строевым офицерам выйти на правый фланг всего построения и стать там в одну шеренгу

    После его команды «вольно», пока мы выходили на указанное нам место, к полкам стали подходить специально назначенные чины разбивочной комиссии, которые становились отдельными группами против каждого полка примерно на расстоянии сорока шагов. У каждой такой группы имелись списки всего рядового состава будущего полка по дивизионам, сотням и взводам, по которым они тут же приступили к вызову казаков, называя номер его полка, дивизиона, сотни и взвода. Каждый вызванный казак переходил в тыл разбивочной группы и занимал за нею свое место во взводе, строившейся в колонну сотни.

    Тем временем к нам подошел генерал Паннвиц в сопровождении нескольких немецких офицеров и других чинов. Он расспрашивал каждого из нас о нашем военном образовании, службе в строевых частях, их названиях, их местах действий и т. п., а затем, в зависимости от полученных данных, назначал на соответствующую в строю должность с указанием полка. В этих назначениях генерал Паннвиц руководствовался исключительно современностью военных знаний офицера и его боевым опытом, независимо от того, воевал ли он до этого на стороне немцев, или наоборот, сражался против них в рядах Красной Армии.

    По окончании назначений мы заняли свои места в формируемых полках. Те же офицеры, которые остались по разным причинам, были переведены в резерв с правом службы на нестроевых должностях в нашей дивизии.

    К вечеру разбивка закончилась, причем все наши полки были перенумерованы следующим образом: 1-й Донской кавалерийский полк, 2-й Сибирский велосипедный полк, 3-й Кубанский кавалерийский полк, 4-й Кубанский кавалерийский полк, 5-й Донской кавалерийский полк, 6-й Терский кавалерийский полк.

    Я оставался командиром своей сотни в 1-м Донском полку, где она стала 7-й во 2-м дивизионе.

    Затем, переформированные таким образом полки, были отведены к назначенным им вновь кварталам. Там каждая сотня разместилась в указанных ей бараках по одному для взвода. Командиру и штабу сотни был отведен отдельный барак.

    На следующий день все мы получили новое немецкое обмундирование, которое одели после хорошей паровой бани. Старье и бывшее у нас до того оружие советского образца было сдано. Затем началось наше военное снаряжение.

    Через несколько дней генерал Паннвиц собрал весь наш строевой офицерский состав и обратился к нам со словом. Он объяснил нам, что из-за отсутствия среди нас соответствующего старшего состава, во всех полках, за исключением полка Кононова, им назначены на должности полковых и дивизионных командиров лучшие немецкие строевые кавалерийские офицеры, которые останутся до тех пор, пока не будут подготовлены наши казачьи офицеры. Он заверил нас, что к концу подготовки дивизии он выберет из нашей среды самых способных офицеров и отправит их на особые ускоренные курсы в Германию, в город Бромберг, и, когда полученные ими там знания закрепятся боевым опытом, он заменит ими все командные должности в дивизии.

    Все это было сказано искренним, отеческим тоном и было всем нам вполне понятно. Мы разошлись со спокойной душой, так как его знали и верили, и он это доверие оправдал впоследствии.

    Каждый казачий полк 1-й Казачьей дивизии Паннвица состоял из двух дивизионов по четыре эскадрона и одного отдельного 9-го тяжелого эскадрона. Командирами дивизионов были немецкие офицеры, а эскадронов, за исключением последнего, казачьи офицеры, которые командовали ими до конца войны. Так, командирами сотен (эскадронов) нашего 2-го дивизиона были природные казаки. Из них командиры: 5-й сотни — есаул Котиков, 6-й сотни — сотник Назаров, 7-й сотни — есаул Назаренко, 8-й сотни — сотник Сонин.

    Немецкие офицеры командовали только 9-ми эскадронами тяжелого вооружения полков и назначались к нам лишь в случае недостачи у нас, выбывавших из строя соответствующих казачьих командиров.

    Каждый эскадрон состоял из трех строевых одного вспомогательного взводов и одного минометного отделения. Командирами строевых взводов были казачьи офицеры, вспомогательного взвода и минометного отделения — старшие урядники. Помощниками у взводных офицеров также были старшие урядники.

    Каждый строевой взвод состоял из трех отделений. Командирами их были урядники. Каждое отделение состояло из трех звеньев по 4–5 казаков и одного санитара. Из них первое звено было пулеметным. На его вооружении имелся ручной пулемет модели МГ-42, известный под названием «Сталинградский» благодаря своей скорострельности и другим особым преимуществам, причем первый номер был вооружен пистолетом, а второй, третий и четвертый — карабинами модели 98К. Второе звено было снайперским, третье — ружейно-гранатометным. Минометное отделение состояло из 9 казаков и имело один легкий кавалерийский 50-мм миномет. Его командир был вооружен автоматом.

    Четвертый — вспомогательный взвод сотни состоял из конной кухни и требуемого числа фургонов для санитаров, довольствия, боеприпасов, фуража, кузницы и т. п. В этом взводе было также около 12–14 немцев, в числе которых старший кузнец, оружейник, повар, писарь, фуражиры, квартирьеры и т. п.

    Вооружение командира эскадрона и офицеров состояло из пистолета.

    Тяжелый 9-й эскадрон каждого полка состоял из пяти взводов: 1-й имел три станковых пулемета, 2-й — три 80-мм вьючных миномета, 3-й — три 37-мм противотанковых пушки на конной тяге, 4-й являлся стрелковым прикрытием, 5-й был вспомогательным.

    Дивизионная артиллерия состояла из трех батарей 76-мм пушек на конной тяге, которые были заменены оказавшимися более удобными и действенными против советских танков, включая и Т-34, 105-мм пушками на такой же тяге.

    В личном распоряжении генерала Паннвица имелась одна конвойная сотня.

    Кроме того, дивизия имела один взвод разведывательных танков и один разведывательный аэроплан, один саперный и один транспортный дивизионы.

    18 июня всем чинам дивизии были выданы служебные книжки на русском и немецком языках, называвшиеся «кеннбух». Сразу же после вышеописанной разбивки, все наши полки приступили к строевым, а затем и тактическим ученьям. Вскоре мы получили коней.

    Дивизия продолжала пополняться, вследствие чего был выделен запасный полк. Вскоре в этом полку оказалось более 5 тысяч казаков, число которых увеличивалось почти ежедневно.

    Примерно во второй половине июля наш 1-й Донской полк и один из Кубанских полков были переведены из-за недостатка места для тактических учений из лагеря в Млаве в военный лагерь под городом Прашницем, отстоящий от Млавы на 35–40 километров.

    В это время 2-й Сибирский полк сдал велосипеды и получил лошадей.

    Генерал Паннвиц не забыл своего обещания. В августе, по его личному выбору, была отправлена в Военное кавалерийское училище в город Бромберг наша группа офицеров, по два эскадронных командира от каждого полка для подготовки к занятию должностей командира дивизиона. Я был назначен старшим этой группы. Однако наша подготовка была скомкана из-за катастрофического положения на фронте. Поэтому 12 сентября, по приказу генерала Цейтцлера, началась переброска нашей дивизии в Хорватию для борьбы против Тито и мы догоняли наши полки уже по пути туда.

    Когда генерал Паннвиц снова повел нас в Югославии против красных, каждый казак знал, что казачество стало родным ему до самой смерти. Высадились в Панчево и двинулись походным порядком через Белград на фронт. Запасный полк был отправлен в Лангр (Франция).

    Осенью 1944 года наша дивизия была развернута в 15-й Казачий кавалерийский корпус в составе: 1-я дивизия — 1-й Донской, 2-й Сибирский, 4-й Кубанский полки и 2-я дивизия — 3-й Кубанский, 5-й Донской, 6-й Терский полки.

    Командиром 1-й дивизии был назначен полковник Вагнер, а 2-й — полковник фон Шульц.

    В период развертывания вышеуказанных дивизий нашего корпуса была выделена бригада, командиром которой стал произведенный в полковники Кононов. Эта бригада состояла из 7-го и 8-го пластунских полков. В феврале бригада была развернута в 3-ю дивизию, и ее командиром был назначен полковник Рентельн.

    Чтобы описать боевые действия 15-го Казачьего кавалерийского корпуса, будет мало одной книги. Героизм казаков, офицеров и их доблестного начальника генерала Паннвица в неравной борьбе против коммунизма вписан золотыми буквами в историю казачества.

    Любовь к казачеству он доказал ценою своей жизни в мрачные дни капитуляции. В надежде облегчить участь казаков, Паннвиц отверг возможность своего спасения как немца. Он остался с казаками до конца. Он первым взошел на казачью плаху в Москве… Вечная память… вечная слава тебе — казаку.

    Н. Г. Назаренко

    От Кубани до Италии

    В 1942 году вошла немецкая армия на Кубань. Наша станица находилась две недели без власти: ни красных, ни немцев.

    В станице, которая стояла при устье Лабы, осталось до трех тысяч красноармейцев, которые сложили свои винтовки на площади в кучу.

    Приехал один немец, собрал учителей, которые могли писать по-немецки, и начал выдавать всем красноармейцам пропуска домой. Если было два-три и больше из одного села, то выдавал один пропуск на всех.

    Наша станица входила в Усть-Лабинский район, откуда получали распоряжения. Была установлена в станице немецкая власть, выбран староста и полиция.

    Убрали семечки, кукурузу и сахарную свеклу. Все это было роздано колхозникам, и пшеницу, что полагалось от советчиков, дали, остальное увезли с собой. Началась пахота. Немцы привезли машинами зерно и заставили сеять. Откуда его привозили, не знаю.

    Прошло две или три недели. Со всех сторон стали собираться казаки и пошли разговоры, что староста не годится. Иногороднее население притихло, как будто его и не было. Когда казаки ознакомились с положением, то образовалась группа, в которую вошел и я, пошли в район к немецкому коменданту и доложили, кто мы и зачем пришли. Рассказали ему все подробно. Он выдал нам документы.

    Вернулись в станицу и предъявили старосте эти документы с тем, чтобы он передал власть нам. Как было приказано комендантом, мы донесли ему, что приняли власть в станице и приступили к выборам атамана. Всего казаков в возрасте от 17 лет собралось 117 человек.

    Власть пришлось принимать из рук коммунистов, так как немцы, при своем приходе заявили, чтобы все служащие оставались на местах, и пришлось выбирать только председателя совета, так как председатель его сбежал.

    В сентябре 1942 года появились партизаны. Казаки предложили им убраться, так как немцами было заявлено, что за одного убитого [немца] будет расстреляно сто жителей станицы. Опасаясь этого и пригрозив партизанам, казаки потребовали, чтобы они из станицы ушли. Требование это партизанами было исполнено.

    Жизнь в станице протекала мирно и спокойно. Немцы не делали никаких злоупотреблений. При своем уходе, они предложили всему мужскому населению, начиная от 14 лет, эвакуироваться, но насильно никого не выселяли.

    31 января 1943 года я оставил свою станицу. Мой дальнейший путь был такой: Екатеринодар, станица Славянская, Темрюк, станицы Фонталовская, Ахтанизовская. Далее Керчь, Мелитополь, Джанкой. В Крыму я оставался до начала марта 1944 года, когда на немецком пароходе переехал в Одессу, откуда поездом, через Румынию, в Польшу, в город Радом. Здесь я встретил полковников Е. В. Кравченко и Михайлова. Тут были сформированы две сотни — Кубанская и Донская. Атаманами были избраны: кубанским и донским — есаул Богаевский. Из Радома мы перешли в город Немиров около Равы Русской, а из Немирова — в район Новогрудка, в село Заполье. Тут были перевыборы и я вновь избран атаманом. Из Заполья перешли во Дворец (Дворжец), оттуда в Здунску Волю, где собралась вся группа Походного атамана Доманова. Здесь произошло окончательное разделение по Войскам: донцы, кубанцы и терцы с астраханцами. Тут же кубанцы были разделены по отделам. Я был избран атаманом Майкопского отдела.

    В Здунской Воле нас погрузили в поезда и перевезли в Италию. Майкопский отдел был расположен в Озопо. Оттуда мы переехали в Коваццо, из Ко-ваццо — в Лиенц.

    Там, после массовой выдачи казаков Стана большевикам, я был схвачен

    англичанами и посажен в лагерь, окруженный проволокой, у станции Долзах и просидел под открытым небом четыре месяца.

    И. В.


    Немцы вошли в Майкоп в сумерках 9 августа 1942 года и пробыли там до 31 января 1943 года.

    Эвакуации населения из города и его окрестностей не было, очевидно потому, что красные, отступая, взорвали железную дорогу, и немцы не успели ее восстановить.

    Я как переводчица начальника большинства майкопских заводов уехала из города еще утром 23 января на большой немецкой машине, нагруженной винтовками. Ехали до Екатеринодара три дня, так как вся дорога была запружена в четыре ряда отступающими машинами.

    В Екатеринодаре я переночевала на заводе Кубаноль (при большевиках имени Седова). Перегрузились в автобус унтер-офицеров и фельдфебелей нашей части и 28—29-го мы остановились ночевать в станице Славянской. В это время там умер войсковой старшина Борзик, раненый при бомбардировке станицы красными. Приехали в станицу Курчанскую, где я пробыла весь февраль и половину марта.

    20 марта я, со своей частью, переехала в станицу Ахтанизовскую, в которой оставалась до сентября 1943 года, то есть почти до сдачи немцами Кубанского предмостного укрепления и ничего не слышала об организованном уходе казаков с Кубани. В то время я очень много работала по освобождению казаков из лагерей военнопленных. Казаки эти относились ко мне с доверием, и мне часто приходилось слышать: «Эх! Если бы нам дали оружие, мы бы и сами справились с большевиками!»

    В Мелитополе уже был штаб казачьих формирований Кубани, Терека и Дона. Начальником этого штаба был полковник Георгий Павлович Тарасенко.

    Из Мелитополя я уехала в Проскуров, на некоторое время осела в Гречанах (в шести километрах от Проскурова), поступив переводчицей в железнодорожное депо.

    В это время уже шло в разных местах формирование казачьих отрядов: в Млаве, Варшаве, на Волыни и в других местах.

    Беженская масса — женщины, дети, старики отступали самотеком, своими средствами и только в декабре 1943 года полковник Павлов получил разрешение и возможность организации всей казачьей массы. Место рождения Казачьего Стана — село Гречаны, казачий военный городок. Комендант этого городка — донец, есаул Т., бывший военный инженер. Его помощник — кубанец, есаул К. (он умер от тифа на станции Лесной вблизи Барановичей). Начальник штаба в Проскурове, полковник О. Начальник отдела пропаганды есаул или сотник Д.

    Доманов в это время был в районе Каменец-Подольска, Павлов — в Проскурове.

    Мы должны были уходить из Проскурова-Гречаны организованно: семьи эшелонами, казаки, лошади, телеги — походным порядком. Но Господь судил иначе. Большевики подошли гораздо раньше, чем мы их ожидали.

    6 января 1944 года, в сочельник нашего Рождества, нам выдали маршбефель — один на тридцать человек, продукты и объявили, что 7-го с утра мы должны уезжать любыми поездами, только обязательно по тридцать человек, чтобы не остаться в дороге без продуктов. Станция нашей высадки Барановичи-Лесная. И вот панически настроенная масса хлынула 7-го утром к железной дороге (Гречаны).

    Что там творилось, трудно передать. Были там немецкие и русские офицеры, но справиться с обезумевшими людьми было трудно. Одна женщина бросила на платформу медленно идущего поезда трех детей, а сама сорвалась со ступенек площадки и упала между соседними рельсами. Над нею прошел встречный поезд, а мы стояли и одним голосом, как бы пели: «Смирно… смирно… не шевелись… вытянись!» Даже сейчас мне жутко вспомнить этот момент.

    Мой муж был старшим нашей группы, у него был маршбефель. В ней были инженеры, врачи, священник с сыном и другие.

    Наш путь из Проскурова-Гречаны лежал через Волочиск, Тарнополь, трехдневная остановка в Перемышле, Краков, тоже трехдневная остановка. Здесь нас встречал и устраивал дежурный офицер из штаба полковника Духопельникова. Далее — Варшава с недельной остановкой, Брест-Литовск, Барано-вичи и Лесная. Здесь трехнедельный карантин в лагере. Далее станция Ново-Ельня, откуда под сильным немецким конвоем на крестьянских подводах нас перевезли и разместили: кубанцев — в деревне Зарое, терцев — в Козмичах, а донцов — не помню. Штаб в Новогрудке.

    Из Новогрудка мы выходили спешно, зажатые со всех сторон большевиками и партизанами, часто по минированным дорогам, ведя перед колонной пойманных партизан. Это был страшный путь с массой разорванных людей и лошадей… Скажу словами нашей песни:

    Зной и холод, непогоду

    Все узнали мы…

    Идем по дороге на Слоним песками и лесами. Нас обтекают машины всех сортов и видов, не знаю каких учреждений. Машины буксуют. Перерезали и остановили нашу колонну (начальник колонны полковник Бедаков). Из первой машины выходит молоденький юноша-донец, родившийся в Югославии, шофер машины, посмотреть, почему она не идет. Он стал на мину. Жуткое и страшное зрелище. Бедного юношу немцы пристрелили, так как все его молодое тело разметалось в разные стороны: там рука, там другая, там нога…

    Шли мы на Белосток все время глухими дорогами (с нами было тело Походного атамана Павлова). Шли без довольствия, с короткими ночевками, а часто и без них. Лошади падали от голода и усталости, что сильно отражалось на душевном состоянии людей, вызывая, помимо жалости к ним, чувство величайшего страха отстать от колонны. Чувство страха не покидало меня всю дорогу, и нервы пришли в ужасное состояние. Мы были неприспособленными: не знали, как обращаться с лошадьми и телегами, были жалки, смешны и постоянно слышали от баб: «А еще юрист, а лошадь запрягать не умеет», и другое в том же духе. Ехали, вместо вожжей, на полотенцах и разодранных платьях, часто на трех, а то и на двух колесах.

    Страшный путь! Незабываемый путь!

    Мы колесили по Польше, проходя губернии Белостокскую, Гродненскую, Калишскую, Ломжинскую, Люблинскую. Помню города Лодзь, Кельцы, Остров, Петроков, много сел и местечек, захватили кусок Восточной Германии, вышли снова в Польшу и около трех месяцев простояли около Здунской Воли.

    Дальше опять на подводах километров двадцать до какой-то польской железнодорожной станции. Посадка в поезда с железнодорожниками-чехами. Затем Вена, Зальцбург, Виллах и, наконец, выгрузка в Италии на станции Карния.

    Штаб Походного атамана расположился в Джемоне. Казаки — по войскам и станицам в окрестных селах. Потом место расположения было передвинуто в район Толмеццо, а оттуда, в мае, переход через Альпы в долину смерти реки Дравы.

    Т. С.

    1-я Казачья дивизия и провокаторы

    <…> На четвертом месяце пребывания у нас немцев, когда обозначились их неудачи на Кавказе, последовало запоздалое разрешение на формирование в Краснодаре и в ряде станиц, в том числе и в нашей, воинских казачьих частей.

    Казак станицы Староджерелиевской полковник М., которому было поручено формирование в нашей (районной) станице отдельного пластунского батальона, предложил мне занять должность начальника штаба последнего, на что я немедленно дал свое согласие. Мы горячо взялись за дело. Быстро сформировав три сотни и тщательно отремонтировав помещение средней школы под казарму, мы организовали ряд необходимых мастерских (сапожная, портняжная, слесарная, кузнечная).

    Так как наш батальон еще не был включен в состав вермахта, мы, при содействии военного сельскохозяйственного коменданта, а также районного атамана, создали путем обложения колхозов необходимую продовольственную базу. Формирование батальона, при невероятном энтузиазме населения, шло настолько успешно, что мы вынуждены были многим казакам, желающим вступить в батальон, отказывать вследствие их преклонного возраста или крупных физических недостатков.

    Но существованию батальона вскоре был положен конец, так как отступающие немецкие части заняли его казарму. При своем отступлении немцы не производили насильственной эвакуации населения, но почти все население станицы сорвалось с мест и двинулось навстречу неизвестному будущему.

    В марте 1943 года в селении Музыковке Херсонской губернии быстро были сформированы два Кубанских и один Донской полк. Командный состав состоял исключительно из казачьих офицеров. Роль приданного к этим полкам немецкого майора сводилась к наблюдению и связи. Строевые и тактические занятия производились регулярно, по расписанию, при соблюдении строжайшей дисциплины.

    Взаимоотношения с местным населением установились прекрасные. Один случай изнасилования казаком девушки явился неприятным исключением и повлек за собою предание виновного суду. Функции суда, по старинным казачьим традициям, выполнил полк в полном составе. Преступник был единогласно приговорен к расстрелу, приведенному в исполнение немедленно, в присутствии судей, то есть всего полка.

    В апреле эти три полка перебрасываются в город Млаву (Польша) на укомплектование 1-й Казачьей дивизии под командованием немецкого генерала Гельмута фон Паннвица.

    Будучи серьезно раненым в дороге, я, по выздоровлении, прибыл в дивизию, получив назначение сначала следователя, а потом первого председателя казачьего военно-дивизионного суда. До этого времени казаков судил немецкий суд, зачастую выносивший суровые, не соответствующие учиненным преступлениям приговоры, являющиеся следствием либо полного незнания судьями казачьего быта и традиций, либо вследствие пристрастия к казакам, как неполноценным субъектам права.

    Здесь, в Млаве, где в казачьи части влилось много казаков, бывших военнопленных красноармейцев, мы впервые услышали о нацистских жестокостях в отношении пленных. Но делать было нечего: из двух зол пришлось выбирать лучшее, как предпосылку возможности бороться с ненавистными коммунистами.

    Вера казаков в освободительную миссию заставила станичников продолжать совместную работу с немцами.

    Проводимая немцами политика панического страха перед восстановлением единой могучей России сказалась на нашем положении: вместо восточного фронта мы очутились в Хорватии, где в то время оперировали банды коммуниста Тито. Сознание, что борьба с титовцами является одним из звеньев в цепи борьбы с интернациональным коммунизмом, возглавляемым Москвой, несколько сглаживало недовольство казаков отправкой их в Хорватию.

    Военные действия 1-й Казачьей дивизии (впоследствии 15-го Казачьего кавалерийского корпуса) проходили под знаком постоянных побед. В этой борьбе ярко выразились отличительные черты казачества: беззаветная храбрость, природная сметка и рыцарская доблесть.

    Советская пропаганда, а за нею, к сожалению, и некоторая часть русской и иностранной прессы, стремились обвинить казаков в разного рода злодеяниях, приписывая им бандитизм, грабежи, массовые насилия, участие в уничтожении евреев и прочее.

    Я с полной ответственностью… перед собственной совестью могу заверить, что казаки корпуса абсолютно не принимали никакого участия в гонениях против еврейства и в его истреблении. Что же касается насилий, то всякое проявление их беспощадно каралось военным судом. Широкая пропаганда казачьей прессы и приказы во всех частях и подразделениях корпуса неустанно предостерегали казаков избегать насилий и незаконных реквизиций.

    Не желая быть голословным, позволю себе привести некоторые случаи из своей судебной практики.

    Еще в момент формирования 1-й Казачьей дивизии в Млаве дивизионной контрразведкой был раскрыт ряд заговоров, имевших целью взорвать дивизию изнутри, внести в нее деморализацию и разложение.

    Организация заговоров производилась группой агентов НКВД, просочившихся в дивизию под видом рядовых казаков. Самый серьезный заговор имел место в 6-м Терском полку.

    Двадцатого сентября один из осведомителей сообщил дивизионной контрразведке и дивизионному суду, что в упомянутом полку организована коммунистическая ячейка, имевшая своей целью захват 21 сентября оружия, находившегося в дивизионном складе и еще не розданного казакам, уничтожение офицерского состава и вывод дивизии из лагеря на соединение с оперировавшими в районе Млавы польскими партизанскими коммунистическими бандами, руководимыми советским офицером-энкаведистом.

    Заговорщики, в числе семи человек, будучи арестованными, после короткого запирательства, под давлением неопровержимых свидетельских показаний, сознались и показали, что они командированы Москвой в дивизию для совершения диверсионных актов и шпионажа. Все семь заговорщиков оказались офицерами, начиная с полковника и кончая младшим лейтенантом. В полку же они прикинулись неграмотными и просили при получении жалованья и обмундирования подписываться за них других грамотных казаков.

    Второй случай деятельности энкаведистов под видом казаков имел место уже в Хорватии.

    На одном из участков фронта к женщине, матери трех малолетних детей, жене железнодорожника, зашли два вооруженных «казака». Она угостила их прекрасным сытным завтраком. Но вместо благодарности посетители пристали к ней с гнусными предложениями. Женщина упала перед ними на колени и просила, ради детей, пощадить ее. Но насильники были неумолимы. Борясь с ними, женщина вырвалась и бросилась бежать. Но один из бандитов со словами: «Нет, шалишь! От нас не уйдешь!» — выстрелом из винтовки убил ее. Потом оба надругались над ее телом.

    Следствие выяснило, что оба они были подосланными большевиками провокаторами, из которых убивший женщину был уроженцем Вологодской губернии и членом коммунистической партии, по фамилии Парфенов.

    К чести казачества надо сказать, что среди преступников за все время не было ни одного казака или иногороднего казачьих земель.

    Части 15-го Казачьего корпуса неизменно били партизан Тито, а когда к концу войны против них появились части Красной Армии, то после первых же столкновений с казаками, боясь разложения своих частей, советское командование заменило их болгарами.

    А. Сукало

    Казачий Стан

    <…> Будучи посланным генералом П. Н. Красновым доверенным его лицом в штаб Южного немецкого фронта, я был участником и свидетелем организации и жизни Казачьего Стана, а позже как Окружной атаман Донских станиц находился в составе Главного казачьего управления.

    При вступлении немцев на родную землю казаки воспряли духом — так рассказывал первый Походный атаман генерал С. В. Павлов. Уже нельзя было видеть тех пришибленных казаков, которые стали втихомолку организовываться. Коммунистические чиновники не могли этого не видеть, но они, не имея охраны НКВД, как-то притихли и стали повсюду, как это было и в городах, постепенно куда-то скрываться. Началась расплата кое с кем из них за содеянное.

    А когда разбитые красные части стали бежать в беспорядке от наступающих немцев, казаки, откопав спрятанное оружие времен Белой борьбы и вооружившись чем попало, стали нападать на мелкие группы красных и на их обозы, забирая оружие.

    С приближением же фронта непосредственно к станицам и хуторам, некоторые из них организовывали небольшие вооруженные отряды, делали по ночам засады и вносили панику в дезорганизованные красные части. Если удавалось захватывать активных партийных работников, их ликвидировали немедленно, а красноармейцев, отобрав у них оружие, отпускали. Все эти отряды действовали самостоятельно, связи между ними не было.

    Однако со взятием Новочеркасска, когда фронт продвинулся дальше, зашевелился Дон, стал постепенно организовываться, как это было в 1918 году. Аналогичные движения происходили на Кубани и на Тереке.

    Казаки, как говорил Павлов, не были так сильны как четверть века назад. Истребление их физическое и моральное подорвало былую мощь казаков. Но, все же, и остатки казаков представляли еще большую силу.

    Сам Павлов, организовав довольно крупный отряд, сражался с красными.

    В освобожденном Новочеркасске восставшими казаками он был выбран Походным атаманом донских казаков.

    Павлов — коренной донец, окончивший Донской кадетский корпус, затем [Николаевское] кавалерийское военное училище. За Первую мировую войну он имел Георгиевское оружие, [орден Святого] Владимира с мечами [и бантом 4-й степени] и другие ордена. В Гражданскую войну был летчиком-наблюдателем и первым, на самолете, восстановил связь с Верхне-Донским округом, восставшим в тылу у красных. В Новороссийскую эвакуацию, как и большинство казаков, не попал и, скрывая в СССР свое прошлое, ему удалось устроиться инженером.

    К сожалению, немцы не оправдали надежд казаков. Вооруженные отряды они запретили, разрешили же только вооруженную полицию и кое-какую небольшую местную охрану. И только благодаря немецкому коменданту города Новочеркасска генералу Н., относившемуся с большим сочувствием к казачьему движению и лично к Павлову, последнему удалось сохранить свой отряд вооруженным. Вот этот отряд фактически и послужил основой Казачьего Стана.

    При отступлении в Винницу этот отряд пришел хорошо вооруженным, в составе 60 конных казаков.

    После освобождения большей части области, казаки начали налаживать былую жизнь. Выбрали станичных и хуторских атаманов, пооткрывали церкви, школы и пр.

    Вспомнили донцы своего популярного атамана генерала П. Н. Краснова. К нему с Дона явились казаки с просьбой прибыть в родную область и взять управление в свои руки.

    Генерал Краснов поехать не смог, но послал кое-какие советы и свою статью в новочеркасскую газету. Таким образом, связь с казаками на родине завязалась и продолжалась с отступлением казаков из своей области.

    С отступлением немцев, двинулись неорганизованной массой и казачьи беженцы, погибая от партизан, частей Красной Армии и их авиации.

    Но были и организованные колонны. Грушевскую станицу (около Новочеркасска) вел станичный атаман войсковой старшина Греков и довел в полном порядке до города Проскурова, где был сборный казачий пункт. Эта станица увела с собой и станичный рогатый скот. По приказанию Павлова в самый последний момент был выведен полностью Провальский конский завод со всеми племенными матками, производителями и молодняком.

    По словам генерала Краснова, покидали станицы десятки тысяч убежденных противников коммунизма с большим количеством участников Белой борьбы, вообще, лучшее, что оставалось после 25-летнего разгрома казаков. Поэтому генерал Краснов считал этих людей ценными для будущей России и казачества и хотел во что бы то ни стало их спасти и сохранить. Для этого он вошел в сношение с Восточным министерством, дабы получить возможность объединить и организовать их в отведенном для этого месте. Получив согласие, генерал Краснов организовал Казачье управление Дона, Кубани и Терека, ставшее потом ГУКВ.

    Отступающие беженские массы (казаки, горцы, украинцы и вообще русские люди), не имея направления и общего руководства, загромождали тыл Южного фронта, внося ужасный беспорядок, особенно после переправы через Днепр, где беженцы страшно пострадали.

    Как расправлялись красные с беженцами, знают те, кто все это пережил. Красные танки, настигнув беженцев и обозы, с криком «дави немецких колхозников!» проехали вдоль колонны, уничтожая людей и скот.

    Мне пришлось на другой день разговаривать с чудом спасшимся казаком (обоз в большинстве состоял из горцев Кавказа) — это было просто страшно!

    Штаб фронта, остановившись в Виннице, решил упорядочить беженскую массу. В конце декабря 1943 года все казаки перешли в ведение немецкого майора Мюллера, офицера при штабе фронта от Восточного министерства, а горцы — в ведение капитана Т.

    К этому времени я прибыл к майору Мюллеру представителем генерала Краснова с определенным заданием, которое и послужило началом будущего Казачьего Стана. Мне надлежало разыскать Павлова, войти с ним в контакт и быть посредником между ним и Мюллером. В общем, тогда административное управление казаками представлялось в следующем виде.

    Во главе стоял П. Н. Краснов со своим штабом, получивший необходимые санкции от Восточного министерства. Для удобства сношения Краснова с министерством, последним был назначен состоять при Главном Управлении Казачьих Войск доктор Н. А. Гимпель — в высшей степени порядочный человек. Уроженец России, получивший там же образование, он с большой симпатией относился к казачеству и вообще ко всему русскому вопросу. Я лично имел возможность в этом убедиться в разговоре с ним при моем назначении в штаб Южного фронта и при дальнейших встречах с ним. К генералу Краснову он относился с большим уважением.

    В районе же Южного фронта казаки находились в ведении майора Мюллера. Я думаю, что каждый казак помянет его добрым словом. То, что он сделал для казаков, подтверждается фактом, что Павлов, ненавидя немцев, выделял Мюллера и, в благодарность за заботы о казаках, торжественно преподнес ему свою дедовскую шашку и казачью папаху.

    Мне лично было приятно видеть, что майор Мюллер высоко ценил авторитет П. Н. Краснова и с мнением его считался в первую голову. Все распоряжения генерала Краснова он неукоснительно проводил в жизнь.

    Состоя при штабе фронта, Мюллер был одновременно представителем Восточного министерства. При нем был представитель генерала Краснова (пишущий эти строки) и представитель доктора Н. А. Гимпеля, русский немец, уроженец Кубани Э. Э. Радке, адъютант Мюллера и еще один чиновник.

    При решении вопросов, касавшихся казаков, майор Мюллер всегда приглашал Походного атамана Павлова, Э. Э. Радке и представителя генерала Краснова.

    Так как в тылу отступавших немцев, на территории Украины, появилось несколько самочинных казачьих штабов при командующих немецкими армиями, вносящих по колоннам путаницу своими распоряжениями, то ясно чувствовалась необходимость объединения казаков под единым управлением. Для примера могу указать, что в районе Николаева объявился казачий штаб во главе с полковником Тарасенком, который своими распоряжениями внес немало смуты в среду беженцев.

    Объединение всех казаков Мюллеру удалось осуществить только в начале 1944 года в городе Проскурове, где находился штаб Южного фронта. После совещания 3 или 4 января выбор остановился на Павлове, который пользовался большим авторитетом среди всех отступавших колонн казаков.

    Снеслись прямым проводом с генералом Красновым и получили его согласие и одобрение. Штаб Походного атамана обосновался в Проскурове, который и был указан как сборный пункт для всех казачьих беженцев.

    Штаб Южного фронта взял на себя заботу об обеспечении казаков и их семейств, а также лошадей провиантом и фуражом. Им было отдано распоряжение всем комендантам местечек и полевой жандармерии выдавать маршбефели на Проскуров. По ним беженцы получали в интендантских складах паек наравне с немецкими солдатами и фураж тоже.

    После назначения Походным атаманом, Павлов вместе с представителем генерала Краснова немедленно выехал вдоль фронта, организуя встречные обозы, назначая старших колонн и давая направление.

    В некоторых городах и местечках (Одесса, Николаев, Могилев, Каменец-Подольск, Винница и пр.) были организованы казачьи переселенческие пункты. Плохо приходилось колоннам, случайно попадавшим в румынский сектор — румыны отбирали у казаков лошадей, рогатый скот, оружие, часто и весь их скарб и сажали за проволоку.

    Представитель генерала Краснова, по поручению майора Мюллера, побывал в штабе генерал-губернатора так называемой Трансистрии (Одесса и прилегающая к ней территория) и после переговоров с румынами, последние казаков освободили и отдали распоряжение направлять попавшие к ним колонны в немецкий сектор, а на скрещении дорог объявлять по радио нужное направление:

    Вскоре Проскуров был переполнен беженцами, и штаб фронта отдал распоряжение разгрузить его. На совещании по этому вопросу полковник Павлов просил дать казакам для временного поселения район Каменец-Подольской губернии или, в крайнем случае, родственную нам по крови Галицию.

    Мюллер согласился, штаб фронта не препятствовал, и только нужна была санкция Восточного министерства. Был уведомлен Краснов, который это одобрил и сделал представление в министерство Востока.

    Тем временем Павлову удалось достать разрешение на получение со складов русских винтовок и пулеметов.

    Павлов мечтал организовать конную дивизию, в короткий срок обучить ее и, оставив казачьи земли в тылу, двинуться на фронт с целью пробиться в тыл красных и там поднять восстание. Он был уверен, что с чисто русскими войсками он не только поднимет обывателей, но увлечет за собой и красноармейцев. Пройдя от Новочеркасска до Проскурова, он был уверен в своем будущем успехе.

    Для срочной разгрузки Проскурова, куда с каждым днем продолжали прибывать казачьи колонны беженцев, назначено было богатое и большое село Балино.

    Появилась большая нужда в опытных офицерах, которые отсутствовали. Павлов просил прислать добровольцев из эмигрантов Белой армии. Штаб фронта и Мюллер дали согласие, и просьбу Павлова передали генералу Краснову. Вскоре несколько офицеров прибыли из Франции.

    Совершенно неожиданно получилось распоряжение из Берлина срочно переправить казаков в Белоруссию, в район города Новогрудка. Также стало известно, что такое распоряжение явилось по настоянию военного командования, чтобы, поселив казаков в Новогрудке и ближайших селах, обеспечить от партизан тыл и железную дорогу на Восточную Пруссию.

    Считая, что вопрос расселения казаков пока еще не решен и Новогрудок — лишь временное размещение казаков, Мюллер решил большую часть казаков, вооруженных и организованных, отправить туда во главе с полковником М., эшелонами и походным порядком через Волочиск, Тарнополь, Сокаль и Брест-Литовск, куда предварительно послали начальников пунктов с задачей наладить снабжение провиантом и фуражом. В Проскурове же остался штаб Походного атамана, так как туда, как сообщала полевая жандармерия, ожидался очередной наплыв беженцев. В Балино с конной сотней был направлен начальник штаба Походного атамана Доманов, чтобы подготовить прием беженцев.

    Сделать подсчет всех казаков, покинувших родные края, было невозможно. С приближением красных, казаки почти поголовно бросали насиженные места и устремлялись на запад. По сведениям авторитетных казаков Кубани и Терека и самого Павлова можно было грубо подсчитать значительную цифру — более ста тысяч находившихся в пути казаков и их семейств. Немалая часть их была захвачена большевиками в своих краях. Другие, испытав ужасы отступления с частыми налетами, сами вернулись или остались на местах.

    Таким образом, как предполагали в штабе фронта, к Кривому Рогу и Запорожью (Александровск) с их районами прибыло приблизительно сто тысяч беженцев. Но среди них были горцы Кавказа, украинцы и другие.

    При переправе через Днепр, волна беженцев была направлена на Первомайск (Вознесенск). Здесь их оказалось еще меньше, и можно было произвести более или менее точный подсчет, но казаки рассыпались в разных направлениях: часть пошла на Николаев и Одессу (румынский сектор), другие на Винницу — Проскуров и, вообще, на Подолию. Многие болтались недалеко от фронта, надеясь с наступлением немцев вернуться домой.

    Как бы то ни было, но к Павлову пока казаки присоединялись довольно слабо. Немалую роль в этом сыграл Духопельников и некоторые другие, вербовавшие казаков в немецкие части (Духопельников вербовал казаков в дивизию генерала Паннвица). Мюллеру пришлось много бороться с ними.

    Получил первое известие о прибытии передовых частей в Новогрудок, Павлов на машине отправился туда по пути следования беженских обозов, имея намерение проверить порядок их следования.

    В городе Сокаль на него было совершено первое покушение. В него стреляли издали — промах. В Новогрудок он прибыл благополучно.

    После некоторого затишья на фронте, красные повели сильное наступление крупными частями. Теперь, уже зная местопребывание Походного атамана, казаки массой хлынули на Проскуров. Село Балино вскоре было перегружено.

    В это время (конец февраля 1944 года) красные танки прорвались на Староконстантинов, угрожая Проскурову и обойдя Балино. Доманову было приказано немедленно идти на Галицию. Автоколонна и хозяйственная часть успели выехать вовремя. Доманов же, задержавшись по хозяйственным соображениям, попал в окружение красных. В конечном результате, после нескольких критических недель ему удалось с незначительными потерями вырваться и прибыть в Фельетон.

    К этому времени из Новогрудка вернулся Павлов. Он обосновался во Львове, куда перешел штаб Южного фронта.

    Во Львов приезжали начальник штаба П. Н. Краснова, полковник С. Н. Краснов и доктор Н. А. Гимпель. Это было их первое знакомство с Павловым и казаками-беженцами. Во Львове получилось распоряжение из Берлина направить возможно скорее всех казаков, со штабом Походного атамана, на Новогрудок.

    Сборным местом для сосредоточения казаков майор Мюллер назначил Сандомир-Перемышль, откуда и должна последовать отправка всех казаков в Новогрудок.

    Здесь, главным образом в Перемышле, пришлось столкнуться с агентами Духопельникова и других. Прекрасно одетые в форму Донских и Кубанских офицеров и урядников, они появлялись в бараках беженцев и, суля выгоды, вербовали казаков в германские части. Бороться с ними было тяжело, так как они имели бумаги вермахта. Дошло до того, что какие-то вербовщики остановили эшелон казаков в Тарнове, насильно высадили боеспособных казаков, а семьи отправили дальше. Тогда Мюллер снесся с Берлином и получил инструкцию, где было сказано, что на основании договора с генералом Красновым казакам разрешено формировать вооруженные отряды для охраны своих семейств и обозов, а потому они могут оставить немецкие части и поступить в распоряжение Походного атамана Павлова. На этом основании майор Мюллер и представитель генерала Краснова ездили в Тарнов и, к большой радости задержанных казаков, освободили их.

    Во Львове произошло второе покушение на жизнь Павлова, спасшегося чудом. Павлов, как обычно, отправился в казачий пункт на одной из отдаленных улиц города. Когда Павлов стал вылезать из машины, вдруг, неожиданно из нижнего этажа противоположного дома его обстреляли почта в упор. Телохранитель не растерялся и, рискуя жизнью, бросился туда, стреляя из автомата в окно, откуда раздавались выстрелы. Покушавшийся выскочил на улицу и, отстреливаясь, стал убегать. Казак нагнал его и застрелил. Спасся чудом и сам казак.

    Я был свидетелем этого, так как шел к пункту. Уcлышaв стрельбу, я побежал туда и от Павлова, не успевшего еще оправиться от пережитого, узнал о происшедшем.

    Телохранитель атамана был награжден Мюллером орденом.

    Теперь, после второго покушения, было ясно, что Павлов весьма опасен для красных и что они решили его ликвидировать.

    В самом начале марта 1944 года началась погрузка казаков для отправки их в Новогрудок эшелонами.

    Ввиду того что большое число казаков все еще не присоединилось к Походному атаману, наступление красных ликвидировало казачьи пересылочные пункты, а связь с Походным атаманом еще не успела наладиться, беженцы разбрелись по всей Галиции, оказались и в Польше. Были случаи, когда коменданты и жандармерия грузили казаков в вагоны и почему-то отправляли то в Венгрию, то в Хорватию, то в Сербию. Представителю генерала Краснова приходилось ездить туда, дабы дать возможность казакам выехать в Новогрудок и предупредить железнодорожных комендантов в Венгрии и в Хорватии, чтобы они появлявшиеся эшелоны казаков направляли бы без промедления в Новогрудок. Туда же переехал штаб Походного атамана, а Мюллер, продолжая быть представителем министерства Востока по казачим делам, оставался в Галиции. Там же был представитель генерала Краснова, собирая казаков и по мере накопления отправляя их в Новогрудок.

    Новогрудок — это небольшой польский городок, расположенный в довольно лесистой местности, удобной для действий партизан, чем они и пользовались. К прибытию туда штаба Походного атамана, первая партия казаков, отправленная еще в конце января 1944 года, была организована полковником М. в крупный отряд и заняла Новогрудок и ряд прилегающих к нему деревень в районе до 80 километров. В каждой деревне находилась боевая сотня, несшая охрану семейств и обозов и всех тех участков, где можно было ожидать нападение партизан из лесу.

    С прибытием в Новогрудок Походного атамана со второй партией казаков образовалось два полка, которые крепко заняли оборону, производя иногда крупные облавы против партизан, прочесывая леса. Частенько партизаны обстреливали занятые казаками деревни, но всегда получали должный отпор.

    Обосновавшись в Новогрудке, Павлов приступил к упорядочению поселения. Он навел порядок в колоннах беженцев, а затем обратил внимание на формирование полков. Он добился хорошего результата, что было видно, когда он устроил смотр своим частям. Смотр этот был описан как в русских, так и в немецких газетах.

    В начале июня, когда обозначилось направление красного наступления на Вильно, зашевелились местные партизаны. Положение стало тревожным и опасным для казачьего поселения в районе Новогрудка. Павлов привел в боевую готовность все свои части, занял более угрожаемые участки и приказал беженцам быть готовым на случай отступления.

    17 июня, совершая служебную поездку к югу от Новогрудка, Походный атаман трагически погиб.

    После этого еще около двух недель казаки оставались в районе Новогрудка, а затем им приказано было двигаться под командой нового Походного атамана полковника Доманова на юго-запад к городу Белостоку. В арьергарде двигался 2-й полк, прикрывая отход беженской колонны, но сам он попал в весьма тяжелое положение, был окружен, но с большим трудом, из окружения вышел.

    В конце июня и в начале июля колонны беженцев в относительном порядке стали собираться к Здунской Воле (Польша), где простояли более месяца, приводясь в порядок и налаживая жизнь по-иному.

    Смерть Павлова застала всех врасплох. Все, что происходило среди казаков, опекуном которых был Мюллер, сообщалось в первую голову ему. В ответ на его телеграмму о смерти Павлова, генерал Краснов ответил, что Походным атаманом назначает Доманова.

    Несколько слов о нем, так как с именем его связаны последние дни Казачьего Стана. Был ли он офицером царского времени, как некоторые утверждали, трудно сказать (см. ниже. — П. С). Что он был участником Белого движения в чине офицера, это, безусловно, так. Представлял он собой станичного «полуинтеллигента», то есть из зажиточной казачьей семьи. Образование его не больше четырех классов городского училища: писал он довольно безграмотно. Как всякий казак, участник Великой войны в чине подхорунжего-вахмистра, он приобрел сноровку разбираться в военной обстановке небольшого масштаба, читал карту и сносно писал донесения. Единственно, знали из его прошлого, что он был вахмистром Донского казачьего полка (это подтвердил старый эмигрант его сослуживец) (и окончил во время Великой войны Екатеринодарскую школу прапорщиков. — П. С).

    Наружность его такова: выше среднего роста, довольно плотный, с проседью, бритый и в очках. Глаза бесцветные и очень добродушный по виду. Говорит много, тихим и привлекательным голосом. Говоря что-либо волнующее, частенько пускает слезу. Тех, кого он впервые встречал, он просто обвораживал своею любезностью, угодливостью и вниманием. И нужно было много времени, чтобы узнать, сколько в нем было фальши. Он шел к намеченной цели упорно, применяя всевозможные способы. Как он относился к генералу П. Н. Краснову — показало будущее.

    В Здунской Воле, где сосредоточились колонны казаков, разместившиеся на полях и перелесках в полном беспорядке, стала очевидной необходимость реорганизации их.

    По пути отхода из Новогрудка к колоннам прибыли окружные атаманы, которые убедились, что система колонн, где перемешались казаки всех войск, являлась беспорядочной толпой беженцев, с которою трудно было управляться начальникам колонн, подчас безграмотным казакам.

    Теперь, когда уже прошло 18 лет, давность разрешает рассказать то, что раньше могло бы повредить генералу Краснову в его планах возрождения России и лишний раз можно убедиться, как глубоко любил он Россию и как был ей предан.

    В штабе фронта (Ожечев) мне сообщили, что генерал Краснов, телеграммой, срочно вызывает меня к себе. Полон недоумения, я выехал в Берлин. Явившись к генералу Краснову, я был просто ошеломлен его словами: «По просьбе казаков и своему желанию, я назначаю Вас Окружным атаманом Донских станиц. Не оставайтесь здесь долго и дня через два отправляйтесь в Новогрудок».

    Он еще не знал, как и я, что в этот день Новогрудок казаками был покинут. Видя мое смущение и даже растерянность и приняв, видимо, за отказ мой ответ, что есть донцы опытнее и авторитетнее меня, он сказал, что после чая поговорит со мною наедине.

    Вот что я услышал: «Как и в 1918 году, я делаю ставку на немцев, а там уже, как Бог пошлет. Что думают немцы, объявив беспощадную войну коммунизму, я не знаю.

    Знаю одно, что страшнее коммунистов вряд ли будет кто, так как эти не только физически, но, главным образом, духовно уничтожают Россию.

    Сейчас немцы считают нас, как и раньше, разделяющими стремление их разделить Россию, образовывая Дон, Кубань и Терек. Но это утопия и просто бессмысленно представлять наш Дон без общей родины. Мы, казаки — русские люди, гордимся этим и желаем как-либо помочь возродиться нашей родине.

    В данное время нам немцы верят, и воспользуемся этим. Мое желание освободить от коммунистов хотя бы уголок России и наладить былую русскую жизнь, чтобы этот уголок светился, как маяк, привлекая русский народ и внося надежду на освобождение. Все мы дети одной матери и православные и будем надеяться, что к нам постепенно присоединятся и другие. Ну, а если они этого не поймут — Бог им судья! Воспользуемся пока «протекцией» немцев, а будущее покажет. Немцы нам не страшны. История показала, что русский народ не потерпит владычества чужеземцев. Так что поезжайте с Богом и собирайте всех русских антикоммунистов под видом казаков. Постарайтесь сорганизовать кадры будущего управления на Дону. Восстанавливайте хутора, станицы, назначайте достойных атаманов и налаживайте жизнь так, как было у нас на Дону, чтобы мы при возвращении сразу же принялись за работу. Вот вам моя инструкция — это приказ номер 1, который возьмите для руководства».

    Прибыв в казачьи колонны с инструкциями, я передал их окружным атаманам в Здунской Воле и там же атаманы обратились к Доманову с просьбой дать разрешение переформировать колонны. Доманов просил подождать. Через несколько дней просьбу повторили. Тот же ответ. Атаманы видели, что так дальше продолжаться не может и, воспользовавшись вызовом Доманова к Краснову в Берлин, отдали приказы по своим колоннам всем донцам, кубанцам, терцам и иногородним собираться в назначенные сборные пункты. Результат был неожиданный — к вечеру все было готово. Теперь окружные атаманы могли приступить к своей работе. В самый короткий срок организовались хутора и станицы с выборными атаманами. Наконец, удалось почти точно выяснить количество всех людей. Донцов было более трех тысяч, кубанцев около полутора тысяч, терцев восемьсот, иногородних более трехсот. Это, не считая штаба Походного атамана с его конвоем, автоколонны, хозяйственной части и полков.

    С каждым днем стали прибывать как отставшие в пути, так и отправленные сюда Мюллером. Жизнь в станицах забила ключом. После 25-летнего перерыва устраивали станичные и хуторские сходы и решали свои дела. Появились станичные и хуторские правления, восстановился престиж стариков и т. д.

    Вот тут-то и объявилось нечто неожиданное: среди колонн скрывались активисты и даже партийные заправилы. Очутившись среди своих хуторян и станичников, они были опознаны и все сбежали. Как курьез расскажу следующее. Казаки опознали одного молодого казака как приверженца коммунизма, но не сделавшего ничего плохого у себя в станице на родине. Было постановлено в назидание другим его выпороть. Экзекуцию, к общему удовольствию казаков и казачек, произвели сами старики.

    Выяснилось наличие довольно большой культурной силы: было много духовенства, учителей разных ступеней школ, врачей, фельдшеров, хористов и т. д.

    С Дона ушел в полном составе хор трубачей, хор певчих и прекрасные артисты. Теперь им была возможность сорганизоваться, чтобы вскоре применить свои силы. При Донском окружном управлении, где было сносное помещение, был устроен съезд духовенства под председательством протопресвитера Г. Образовали благочиние Дона, Кубани и Терека и постановили начать богослужения, хотя бы под открытым небом (жизнь казачества начала налаживаться еще в Новогрудке). Затем, там же стали собираться учителя, постановили крыть школы и выбрали инспектором их П.

    В станицах под наблюдением вахмистров и урядников занялись казачатами. Им рассказывали о былой жизни казачества, учили петь казачьи песни. Заработали швейные мастерские, появились погоны, фуражки, лампасы и даже черкески.

    Казачьи поселения меняли вид цыганских таборов на организованные станицы и хутора. Прекратились всевозможные бесчинства, имевшие место в колоннах. В этом заслуга станичных и хуторских атаманов и сборов.

    Вот здесь-то и появилось наименование Казачий Стан. Оно никем узаконено не было, но в Италии как бы стало узаконенным.

    В Здунскую Волю приехало несколько офицеров, старых эмигрантов, которые много способствовали организации Стана.

    Примерно после месячного стояния здесь, было явлено о переброске всего Стана в северную Италию. Были посланы туда квартирьеры. Погрузка в железнодорожные составы шла с большими перерывами.

    В Италии Казачий Стан собрался к половине сентября. Штаб Походного атамана расположился в городе Джемона, а станицы разбили лагерь на полях в окрестностях города Озопо. Здесь Казачий Стан был взят на попечение СС, которым командовал генерал Глобочник. Стало известным, что казакам вменяется в обязанность охрана железнодорожного пути от Джемоны на город Удино.

    Здесь было крайне необходимо наличие боевых полков и, видимо, вследствие этого было улучшено казакам продовольствие и даже каждому казаку выдавались деньги в итальянской валюте.

    Что касается фуража для более чем трех тысяч лошадей, рогатого скота и верблюдов, положение было катастрофично. Если сейчас можно было кормить скот на полях плохой травой, то в дальнейшем и этой возможности не будет. Полки еще кое-как фуражом снабжались, но станицы были предоставлены самим себе.

    Мюллер, переехавший в Италию, был этим очень озабочен. Здесь он увидел, что казаков опекает Глобочник. Доманов к нему уже не обращался, как раньше.

    Он просил меня на ближайшем совещании Окружных атаманов и Дома-нова предложить его план, состоявший в следующем: оставлять в Италии станицы нельзя из-за фуража. Вскоре переведут Казачий Стан севернее в горы и ущелья, где будет еще хуже. Кроме того, там скопление партизан, что далеко небезопасно. Он был прав, вскоре это подтвердилось. Поэтому он предлагает устроить все станицы по Войскам в Баварии, на свекловично-сахарных заводах, где большая нужда в людях и особенно в тягловой силе. В центре, на заводе, будет находиться окружной атаман со своим управлением, а вокруг, в ближайших селах — станицы, где можно открыть церкви, школы и так далее. Видимо, Мюллер все это разведал (надо полагать, что майор Мюллер надеялся на возможность осуществить этот план через Восточное министерство).

    К сожалению, на совещании, когда я заговорил об этом, Доманов меня прервал, дав понять, что это никчемная затея Мюллера. Очень жаль, что не послушали его, ибо, находясь не в лагерях, а среди немцев, многие избегли бы участи Лиенца. Почему Доманов отклонил это, остается загадкой. Вообще здесь, в Италии, он стал проявлять больше самостоятельности, считаясь лишь с Глобочником.

    К концу сентября подошли остальные полки, оставшиеся почему-либо в Здунской Воле. Не пришли лишь калмыки, получив в Здунской Воле разрешение присоединиться к своим сородичам — старым эмигрантам, с которыми они предварительно списались. Их было человек сто. Уехали они, кажется, в Германию. Рассказывали они, что после гражданской войны подверглись страшным репрессиям со стороны большевиков.

    В начале октября штаб Походного атамана и Казачий Стан были переведены на север от Джемоны. По заданию Глобочника казачьи полки с боями очистили от партизан ряд населенных пунктов в горах и ущельях. Операция продолжалась довольно долго, так как здесь было гнездо партизан.

    Штаб Походного атамана стал в городе Толмеццо, донские станицы — в 30 километрах на юг от него в городке Алессо и четырех окрестных деревнях. Кубанцы в двух-трех деревнях на полпути Алессо — Толмеццо и терцы — западнее Толмеццо, в горный деревушке, приблизительно в двух километрах, как бы охраняя большой мост и подступ к Толмеццо от партизан.

    Напрасно говорили, что казаки выселили всех жителей из этих мест. По распоряжению итальянского губернатора (он бывал в станицах) очищен был район, находившийся вблизи железной дороги. Там расположились донские станицы. Кубанцы и терцы жили вместе с итальянцами.

    В общем, получилось, что договоренность генерала Краснова с немцами о сформировании отрядов для охраны станиц осталась лишь на бумаге. Какие там казаки, когда на карту брошена судьба гитлеровской Германии! Казачьими полками распоряжался Глобочник, а Казачий Стан рассматривали как резерв для пополнения общей убыли.

    Далее я буду говорить лишь о донских станицах. Разместившись на новых местах, казаки снова стали налаживать жизнь. Открыли церкви, школы, госпитали, инвалидный дом, ремесленную школу и мастерские, магазины. Был организован кадетский корпус, а при штабе Походного атамана — юнкерское училище, и все это несмотря на серьезное положение на фронте. Союзники вели наступление, стремясь в Австрию.

    Заволновались станицы, когда в штабе Доманова заметили лиц, хорошо им знакомых по работе в СССР. Грушевская станица подала петицию через Окружного атамана Доманову с просьбой снять с должности редактора казачьей газеты «есаула» Болдырева. В СССР он был председателем коммунистической бедноты (комбед) и жестоко расправлялся с казаками. Указывали находившуюся здесь семью, сильно пострадавшую от него. Доманов на петицию не ответил, и Болдырев оставался редактором. В один из дней к Окружному атаману пришла уже делегация стариков от донских станиц и снова настойчиво повторила просьбу, представив на этот раз имена шести лиц с указанием их ответственных должностей в СССР. Пришли передать, что казаки очень обеспокоены их пребыванием в штабе. Окружной атаман поехал к Доманову, имел крупный разговор с ним и предупредил, что, если не будут приняты меры, он подаст в отставку. Доманов обеспокоился этим, обещал принять меры и просил не подавать просьбу генералу Краснову об отставке. Но и на этот раз им ничего не было сделано. Окружной атаман ждал приезда сюда помощника генерала Краснова — генерала Семена Николаевича Краснова (троюродный племянник П. Н. Краснова и начальнк штаба ГУКВ. — П. С).

    Началась усиленная работа агентов — советских партизан, чтобы подорвать моральный дух станиц и заразить им боевые полки. Желая это предотвратить, Новочеркасская станица стала выставлять на ночь патрули и засады. Потеряв в одну ночь одного убитого, в другую ночь повешенного, усилили засады. Наконец удалось поймать агента с важными бумагами и рекламациями. Препроводили его в штаб Походного атамана и ждали дальнейших событий. Каково же было недоумение и негодование казаков, когда узнали, что агента отпустили. На вопрос Окружного атамана, почему так поступили, в штабе ответили: «У нас нет времени и места этим заниматься». А между тем, гауптвахта была заполнена офицерами и казаками дивизии генерала фон Паннвица, приезжавших навестить своих родных. Генерал Шкуро, приезжавший в то время, с разрешения начальника штаба посетил гауптвахту и был возмущен виденным и слышанным. В результате его посещения будто бы без разрешения ему было запрещено появляться в районе Казачьего Стана.

    Но скоро партизаны перешли от слов к делу. В конце сентября они сделали налет самолетов на Сводно-казачью станицу в авиационном городе у города Озоппо. За пятнадцать минут было убито свыше ста человек и еще больше ранено — в большинстве детей, женщин и стариков. Говорили, что это бомбардировали англичане, летевшие на Вену. Вряд ли эскадрилья стала бомбардировать какую-то толпу в горах. Впоследствии, партизаны не один раз бомбардировали станицы и даже Толмеццо. Затем партизаны стали подстреливать одиночных казаков, удалявшихся от станиц, и всячески терроризировать население.

    В средних числах октября партизаны предприняли крупное наступление на Алессо — центр донских станиц. Последним приказом Походного атамана в станицах забрали для пополнения полков всех способных двигаться. Не тронули хор трубачей и певчих. Станицы остались почти без охраны, там оставались только полиция и команды стариков от 65 лет и старше для внутренней охраны. Это стало известно партизанам. Ночью они напали на станицы с трех сторон.

    Случайно, по шуму падающих камней, их нападение было обнаружено сторожевым охранением полиции. Секрет открыл огонь. Окружной атаман по тревоге собрал трубачей, певчих и стариков охраны, указал им линию обороны, и завязалась перестрелка. Партизаны заранее подготовили свое нападение, обрезав телефонные провода к Толмеццо и Джемоне, откуда могла прийти помощь.

    Город Алессо находился в ущелье гор. Западную часть его обтекала горная речка, а с востока болотистая местность. Единственный путь отступления — через мост в южной части города, куда, по расчетам партизан, должны были устремиться жители, скопившиеся на площади у моста. Туда и сосредоточили они всю силу огня бомбометов. Но населению было приказано не выходить из домов, что и спасло от массовой гибели людей.

    Казаки ответили партизанам залпами и пулеметным огнем, чего последние не ожидали. Бой шел около часа, а потом постепенно стал затихать. Ввиду того, что наибольшая опасность ожидалась с севера, так как с этой стороны не было естественных преград, там и была сосредоточена большая часть защитников. Благодаря каменной ограде по окраине Озоппо удалось избегнуть потерь. Было только несколько раненых осколками гранат и камней.

    Не ожидавшие встретить такой отпор партизаны отступили. Высланная на рассвете в горы разведка, обнаружила следы крови, окровавленные тряпки и груды гильз.

    Итальянский священник рассказывал, что партизаны понесли значительные потери при отступлении.

    Командование СС убедилось, что станицы представляют ценность. Это было лишним плюсом для Походного атамана и подняло его престиж еще выше в глазах Глобочника. К тому же и полки провели блестящую операцию, так нужную ему.

    Доманов был необходим СС, он это отлично понимал и почувствовал себя менее связанным с Главным казачьим управлением. Не спрашивая Окружных атаманов, он снимал с должностей неугодных ему лиц, назначая других. В Донских станицах снял атамана Сальской станицы, бывшего участника Белой борьбы, а назначил некоего профессора П. Сменил там и начальника полиции, заменив его другим, опознанным казаками как бывший чекист. Наконец, после совещания с Окружными атаманами и командирами боевых отрядов, вызванных для этого, а также и высших чинов, занимавших ответственные должности, он попросил их высказать свое мнение о Казачьем Стане. Кажется, на другой день получили извещение из штаба сдать свои должности и немедленно выехать из Казачьего Стана: командующий боевым отрядом генерал Бородин, доблестный терец В. Вертепов, намечавшийся в свое время на должность Походного атамана после смерти полковника Павлова, и еще кое-кто. А также были смещены некоторые командиры полков. Не тронули пока тех, кто был лично назначен самим генералом П. Н. Красновым. Неважным стало положение помощника Походного атамана, впоследствии генерала, Васильева и Окружного атамана Терских станиц. Им Дома-нов предъявил какое-то обвинение, но на этом и остановился. Васильев в частной беседе предлагал сообщить обо всем письменно П. Н. Краснову. Но вся почта шла через штаб Походного атамана, а поэтому стали ждать приезда генерала С. Н. Краснова. Он приехал, но, к сожалению, лишь на два дня. Он посетил Донские станицы и был информирован Окружным атаманом о сложившейся ненормальной обстановке, подтвержденной свидетелями и документами.

    Генерал С. Н. Краснов, знавший Казачий Стан лишь по донесениям Доманова генералу П. Н. Краснову и видевший лишь внешнюю сторону его жизни, которая была несравненно лучше, чем в Белоруссии, просто отказывался верить. Однако он этими сообщениями был очень обеспокоен. И сказал, что завтра же возвращается в Берлин, где доложит обо всем П. Н. Краснову. Об отставке, которую просил Окружной атаман, он не хотел слышать и просил продолжать работу на пользу казаков, обещая вскоре вернуться.

    А за это время жизнь в Казачьем Стане приняла довольно странный характер. Неожиданно, как по команде, расцвел пышным букетом советский «подхалимаж». Доманова превозносили на словах и в газетах до небес. Писали в честь его стихи, в статьях восхваляли как спасителя казачества, выведшего его из СССР. Имя Павлова запрещалось произносить и т. д. Производство же в генералы вскружило голову бывшему вахмистру. Теперь уж к нему доступ был невозможен, и просителей принимали чины штаба. В день его производства газеты дошли до предела подхалимства. Некий «борзописец» написал в газете Стана почти дословно так: «Не только жители Стана ликовали по случаю этого производства, передавая радостную весть друг другу, но и месяц как бы радостно улыбался, посылая приветствие достойному генералу-атаману». — Особенно же превзошел всех Э. Э. Радке, восхваляя Доманова. Оставшись в Стане после того, как был отозван майор Мюллер, он подружился с Домановым и чувствовал себя вторым лицом после него. Не знал он, что спустя месяц, Доманов просто выбросит его из Стана, отобрав корову и кое-какие вещи. С горечью, уже в Зальцбурге, Радке поносил Доманова, обвиняя его чуть ли не в связи с НКВД.

    Ко второму приезду генерала С. Н. Краснова было видно, что Доманов в зените своей славы и тронуть его уже невозможно, так как нужно было считаться с Глобочником. Встретив С. Краснова парадным обедом, Дома-нов был с ним необыкновенно вежлив и предупредителен. После этого обеда Донской Окружной атаман имел беседу с Красновым в номере гостиницы. Выслушав его, он был взволнован. Сказал, что все это доложит генералу П. Н. Краснову на его усмотрение. «Обстановка сейчас такова, — сказал он, — что требует времени и осторожности». Он вскользь обронил, что, может быть, мы сгущаем обстановку и все это не так страшно.

    Окружной атаман слегка раздраженно стал ему отвечать. Почти тридцать лет совместной службы с С. Красновым во время войны и за границей сблизили их, как родных. Но в это время раздался стук в дверь, вошел племянник С. Н. Краснова подъесаул Николай Николаевич Краснов-младший и сказал: «Дядя Сема! Михаил Михайлович сказал тебе меньше о том, что здесь происходит на самом деле. Я здесь немного больше двух недель и достаточно увидел здешнюю обстановку. Доманову я не доверяю. Услышав случайно отрывок вашего разговора из соседней комнаты, я вошел к вам. Прошу меня простить».

    Семен Николаевич был подавлен этим и молчал. «Снова уезжаю в Берлин к генералу П. Н. Краснову и снова ему передам ваши слова». Он уехал, и я больше никогда его не видел.

    Но события на фронте угрожали самому Берлину, и Казачий Стан с его жизнью временно отошел на задний план.

    В начале февраля 1945 года ожидался переезд в Казачий Стан генерала П. Н. Краснова и Главного управления казачьих войск. Часть штаба приехала заранее, а, кажется, 12 февраля приехал и генерал Краснов.

    Доманов встретил его с большим почетом, горячо приветствуя его приезд. Они расцеловались. Тронутый приемом, генерал П. Н. Краснов сказал, что он здесь гость и не будет вмешиваться в распоряжения Походного атамана. Сказанное это из простой вежливости было принято Домановым как утверждение его в полной власти.

    Через несколько часов Донской Окружной атаман и командир 1-го Конного полка полковник Кравченко получили уведомление об их отставке, с предложением покинуть Стан в двухдневный срок. Вот что получил Окружной атаман: «По распоряжению генерала Краснова, начальника Главного Управления, Вы должны сдать должность атамана и помощника члена Главного управления генералу Фетисову. Вам надлежит покинуть стан в два дня и отправиться…»

    Удивленный этим, так как всего неделю тому назад он получил письмо от генерала С. Н. Краснова с просьбой спокойно работать и не помышлять об отставке, Окружной атаман послал письмо с нарочным генералу П. Н. Краснову и просил свидания перед своим отъездом.

    Ответ был таков: «Глубокоуважаемый М. М., произошла какая-то ошибка. Никакого распоряжения я не давал. Оставайтесь на месте, так как Вы здесь нужны. Повидайте меня».

    Я отправился на «Вила Роза Мартина», где в особняке расположился генерал Краснов. Не доходя до этой деревни, я был остановлен патрулем. Я приказал вызвать начальника патрулей. Оказался он моим бывшим казаком по полку, которого я обучал как новобранца. Он мне сказал, что по распоряжению Доманова, приказано никого не пропускать к генералу Краснову без его ведома и что особенно это относится ко мне.

    «Но, так как Вас вызвал генерал Краснов, — произнес он, — я на свой страх и риск Вас пропускаю. А если Вас спросят, скажите, что меня и патруля не видели».

    Это был мой последний разговор с генералом Красновым. Я оставил ему свой доклад с некоторыми документами. Решили, что при создавшейся обстановке и взаимоотношениях с Домановым, лучше мне уехать.

    Я глубоко уверен, что генерал П. Н. Краснов понял, что роль его окончена и здесь он только почетный пленник. Он посещал казаков лишь в сопровождении Доманова, и каждый его шаг контролировался, а доступ к нему был закрыт. Охранял его Конвойный полк генерала Доманова.

    Кто же был Доманов, я не могу сказать, так как мои прогнозы могут быть глубоко ошибочными. Но имя его войдет в историю жуткого периода жизни казаков во время Второй мировой войны. О нем пишут и еще будут писать.

    М. М. Ротов

    Смерть Походного атамана полковника С. В. Павлова

    Двадцать седьмого мая 1944 года я, временно исполняя, вместо заболевшего генерала П. Н. Краснова, должность начальника ГУКВ, выехал из Берлина в Новогрудок (Белоруссия), в районе которого тогда сосредотачивались казаки и их семейства группы Походного атамана Павлова.

    Поехал я туда с одобрения генерала Краснова для ознакомления с положением этой крупной группы казаков. Там я оставался до 2 июля.

    В этот период времени в указанный район подтягивались казачьи группы, отставшие по пути движения. Эшелоны казаков и их семейств с их скарбом прибывали поездами до станции Лесная, близ Барановичей, а дальше шли походным порядком.

    Штаб Походного атамана и некоторые учреждения его были расположены в самом городе Новогрудке, а беженцы и полки заняли ближайшие к городу деревни. Местность в районе Новогрудка лесистая, удобная для дей ствий партизан. Последние не отличались большой активностью, но все же иногда осмеливались подходить к деревням, занятым казаками, и их обстреливать, а также закладывали мины на дорогах.

    Охрану района, занятого семействами, несли только что сформированные казачьи полки. Походному атаману приходилось иногда организовывать небольшие экспедиции для очищения прилегающей лесистой местности от партизан.

    Представителем германской власти в Новогрудке являлся начальник округа (гебитскомиссар) доктор Гилле (артиллерийский подполковник). Кроме него, в Новогрудке находился германский майор Мюллер, состоявший при штабе Южной германской группы представителем Восточного министерства. На него в декабре 1943 года (в бытность указанного штаба в городе Виннице) была возложена задача ведать всеми казаками, отступавшими с германскими войсками.

    Как доктор Гилле, так и майор Мюллер хорошо разбирались в обстановке и весьма доброжелательно относились к казакам. Они оказывали всемерное содействие Походному атаману и заботились о казаках, но не вмешивались во внутренние казачьи дела. Павлов в своих действиях был совершенно свободен, и от него лишь требовалось, чтобы он держал в курсе дела указанных лиц.

    В распоряжении гебитскомиссара были небольшие полицейские отряды, немецкие и белорусские, под начальством немцев. В задачу их входило и обеспечение района от нападения партизан. Доктор Гилле просил Походного атамана обязательно ставить его в известность о передвижении казачьих частей, чтобы, во избежание могущих быть недоразумений, он мог об этом сообщать своим подчиненным.

    Походный атаман Павлов, получив донесение о выступлении 17 июня утром одного из эшелонов из Лесны, решил выехать навстречу ему в большое село Городище, отстоявшее от Новогрудка (по прямой линии) в 35-ти километрах и лежащее юго-восточнее его. Накануне его отъезда мы с ним и его начальником штаба, войсковым старшиной Домановым, долго обсуждали детали завтрашнего движения. На мой вопрос, уведомлен ли доктор Гилле о предстоящем движении, Павлов ответил утвердительно.

    Рано утром 17 июня он вместе с войсковым старшиной Домановым, полковником Силкиным, войсковым старшиной Лукьяненко и своим адъютантом подъесаулом Богачевым, с конвойной сотней выступил из Новогрудка и, делая крюк, направился через район деревень, занятых казаками, к юго-западу от города. По пути он взял с собой одну сотню.

    Шли по большой дороге. Павлов с сопровождавшими его лицами был в голове колонны. Вперед выслан головной дозор из трех казаков под начальством донского хорунжего Крысина. Когда голова колонны около восьми часов вечера прошла селение Омневичи, лежащее в восьми километрах к западу от Городища, и поднялась на небольшой перевал, восточнее этого селения, впереди были брошены белые ракеты и почти вслед за этим был открыт огонь.

    Павлов, крикнув, чтобы дали ракетницу для бросания ответной ракеты, осадил коня назад. Ракетницы не оказалось. Она была у вестового Богачева, который шел в хвосте колонны, только что втягивавшемся в Омневичи.

    Несколько казаков спешились и бросились к перевалу, но Павлов приказал им отойти. Он, с ним вестовой и подъесаул Богачев, оставались на лошадях, сойдя вправо с дороги, по которой пришли. Между тем, как только открылась стрельба, Доманов повернул голову колонны налево кругом и направился к деревне, которую только что прошли. На околице он остановился.

    Стрельба продолжалась. Павлов, по-видимому, желая соединиться с колонной, направился рысью к ней вдоль небольшой возвышенности, из-за которой, справа, продолжался редкий огонь. Между тем Доманов и другие бывшие при нем офицеры по огню определили, что ведут его не партизаны, а обученная часть и послали разведчика с флюгаркой выяснить, кто стреляет, и если свои, то сказать, что идут казаки.

    Наблюдавшие за движением атамана, заметили, что примерно в 150 метрах от деревни и места их нахождения, тело его начало склоняться, а затем он упал с коня. Подскочившие к нему люди застали его умирающим. На левой скуле его было видно небольшое пулевое отверстие, а за правым ухом большее (выходное). Было восемь часов вечера. Почти вслед за смертельным ранением Павлова стрельба прекратилась, и вернувшийся разведчик сообщил, что стреляли белорусские полицейские.

    Здесь же выяснилось, что несколько дней назад партизаны наступали на село Городище и были отбиты, потеряв несколько человек убитыми. Отступая, они грозили, что скоро вновь вернутся и разделаются с селом.

    В ожидании нового наступления бандитов были приняты соответствующие меры и в числе их, для обеспечения направления со стороны Обневичей, восточнее этой деревеньки, за небольшим возвышением, по обеим сторонам дороги, на невысоких бугорках, были сделаны окопы и заняты белорусскими заставами с пулеметами. Окопы были расположены так, что брали под перекрестный огонь тот небольшой перевал, на котором показалась голова колонны казаков.

    Когда хорунжий Крысин со своим дозором перевалил через возвышенность, с белорусских застав были брошены опознавательные белые ракеты. На них ответа не последовало. Белоруссы открыли огонь. Крысин со своими казаками бросился в атаку на левую заставу и был смертельно ранен.

    Как раз в это время показался на перевале Павлов и ближайшие к нему люди.

    Чуть ли не с момента смерти Павлова начала распространяться молва, что убит он своими, причем основанием для этого послужило то обстоятельство, что при его движении огонь был справа, а убит он пулей, попавшей в левую сторону его лица.

    На следующий день после смерти Походного атамана, доктор Гилле лично выехал на место трагедии. Мною было поручено полковнику Головко произвести подробное расследование. Лично я опросил ряд непосредственных свидетелей гибели полковника Павлова.

    Установлено, что основной и главной причиной смерти Походного атамана было то, что он не поставил в известность о своем выступлении гебитскомиссара.

    Почему он этого, несмотря на напоминание, не сделал — неизвестно. Не зная о его движении, доктор Гилле не мог предупредить своих подчиненных.

    Белорусские заставы, не ожидая появления казаков и ожидая партизан, все же, для большей вероятности, бросили опознавательные ракеты. Ответа на них не получили и открыли огонь.

    Надо отметить, что после длительного похода, в котором казаки сильно обносились, они были одеты весьма разнообразно, и белорусам трудно было отличить их от партизан. То обстоятельство, что некоторые казаки имели фуражки и лампасы, а также были одеты в немецкую военную одежду, дела не меняло, так как все это носили и некоторые партизаны.

    Трагедии способствовало и то обстоятельство, что полковник Павлов, выслав головной дозор, шел, как говорится, на его хвосте. Не будь этого, если бы колонна следовала за дозором на положенном расстоянии, Павлов имел бы время разобраться в обстановке и принять нужное решение.

    Всякий военный человек, участвовавший в боях, знает, что даже самый храбрый солдат, бросающийся в атаку, может быть убит в спину. Вполне вероятно, что когда полковник Павлов шел рысью на присоединение к голове колонны, обернулся назад через правое плечо, и в этот момент пуля попала в левую сторону его лица.

    Учитывая все данные, полученные при производстве расследования и при опросе непосредственных свидетелей трагедии, не остается никакого сомнения в том, что Походный атаман Павлов был убит пулей с белорусской заставы. Все другие версии являются плодом недоразумения или злой воли. Грузовой автомобиль, на котором было перевезено тело Павлова от места трагедии в Новогрудок, был остановлен на окраине города на короткое время, пока будет приготовлено все необходимое для приема его.

    Я поехал туда, чтобы поклониться праху покойного. На грузовике, охраняемом казачьей стражей, лежало тело полковника Павлова, сплошь усыпанное живыми цветами. Лицо было закрыто белым платком. Когда я его приподнял, то увидел совершенно спокойное лицо так трагически погибшего Атамана. На левой скуле его, ближе к носу, была видна небольшая ранка входного пулевого отверстия.

    Хочется отметить, что почти одновременно с Походным атаманом погиб хорунжий Крысин, бросившийся в атаку на белорусский окоп, с которого был открыт огонь. Будучи ранен на несколько минут раньше атамана, он умер через несколько дней.

    С Дона выступило четыре брата Крысиных. Трое из них погибли по пути отхода с Дона, о чем мне со слезами рассказывал четвертый оставшийся в живых брат — хорунжий. Но и его постигла судьба братьев, когда он с беззаветной храбростью бросился на окопы мнимого врага.

    В. Г. Науменко

    Назначение Походным атаманом Доманова

    В день смерти Походного атамана Павлова войсковой старшина Дома-нов был начальником его штаба. Только накануне своей смерти Павлов в моем присутствии и совершенно неожиданно для меня, да, кажется, и для самого Доманова, произвел его из есаулов в войсковые старшины.

    После смерти Павлова в группе его казаков, в связи с разными слухами и злостной пропагандой, создалось тревожное настроение, и необходимо было немедленное назначение нового атамана.

    Назначение Походного атамана и члена ГУКВ, вместо покойного Павлова могло быть сделано по выбору и представлению генерала Краснова, но для этого требовалось время. Обстановка же в Новогрудке требовала немедленного, хотя бы временного, назначения возглавления этой группы казаков.

    В то время там находились полковники Кравченко, Вертепов, Силкин и другие, по своему образованию, служебному и командному стажу для этого вполне подходящие, но они были старыми эмигрантами. Учитывая несколько осторожное отношение генерала Краснова к старым эмигрантам, я назначил временным заместителем Походного атамана Доманова, который по своему положению начальника штаба был в курсе дела.

    На следующий день пришло распоряжение о назначении его от майора Мюллера, который за день до смерти Павлова выехал на несколько дней из Новогрудка, оставив своим заместителем обер-лейтенанта Шаца.

    25 июня была получена телеграмма генерала Краснова о производстве Доманова в полковники и о назначении его Походным атаманом и членом ГУКВ.

    В. Г. Науменко

    Казачий Стан генерала Доманова

    Казачий Стан во главе с Походным атаманом полковником Тимофеем Ивановичем Домановым обосновался в северной Италии летом 1944 года. Центром Стана стал город Толмеццо, в окрестных селах разместились казачьи семьи и казаки-одиночки, которые по разным причинам не несли службу в строевых частях. Эти последние стали называться «казачьими станицами».

    Вначале итальянские партизаны оказали пришельцам энергичное сопротивление, а затем жизнь станиц вошла в абсолютно мирное русло. Только казачьи полки, несшие охранную службу в районе Удино-Триест, иногда вступали в мелкие стычки с партизанами.

    Население станиц жило у итальянцев на положении квартирантов, и только в двух донских станицах местное население было выселено и земли переданы казакам для обработки. Это вызвало возмущение не только итальянцев, но и большинства казаков (приказ о выселении был издан немцами).

    Итак, жизнь в станицах протекала относительно мирно и спокойно и в эту «тихую пристань» шел непрерывный поток русских беженцев из Германии, особенно из Берлина. В Италию ехали казаки и не казаки, каким-то образом сумевшие получить нужные документы. Процент неказачьего элемента в Стане вообще не был высок, но особенно резко он вырос в первые месяцы 1945 года. Официально, однако, все числились казаками.

    Общественно-политической работы в полках и станицах почти не было: то, что можно отнести к этой категории, стояло на крайне низком, убогом уровне. Пресса РОД (Русское Освободительное Движение) была объявлена запретной и случайно попадавшие к казакам экземпляры конфисковывались.

    Однако «тихая пристань» взволновалась в марте-апреле 1945 года. Произошло это в связи с появлением в Италии начальника ГУКВ генерала П. Н. Краснова, с одной стороны, и представителя штаба РОА полковника А. М. Бочарова — с другой. Это было время значительных и долгожданных организационных успехов РОА и среди казаков появились активные сторонники немедленного объединения с РОА.

    Этому противодействовал П. Н. Краснов, который, как известно, был наиболее решительным и влиятельным противником такого объединения. Одной из контрмер генерала Краснова была организация в Стане школы пропаганды (официально ее назвали «школой связи»).

    Программа занятий была составлена близкими к генералу Краснову людьми и с ним согласована. На торжественном открытии школы генерал П. Н. Краснов в пространной речи изложил свою политическую концепцию. Основное внимание, как и следовало ожидать, он посвятил волновавшему всех вопросу: характеристике власовского движения и самого генерала Власова. Концепция эта сводилась, примерно, к следующему:

    1. В свое время была Великая Русь, которой следовало служить. Она пала в 1917 году, заразившись неизлечимым, или почти неизлечимым, недугом большевизма.

    2. Но это верно, однако, только в отношении собственно русских областей. На Юге (в частности, в казачьих областях) народ оказался почти невосприимчивым к «большевицкой заразе».

    3. Нужно, следовательно, спасать здоровое, жертвуя неизлечимо больным. Но есть опасность, что более многочисленный «больной элемент» задавит элемент здоровый (т. е. русские северяне — казаков).

    4. Чтобы избежать этого, надо найти союзника-покровителя и таким может быть только Германия, ибо немцы единственная «здоровая нация», выработавшая в себе иммунитет против большевизма и масонства.

    5. Во власовское движение не следует вливаться: если окажется, что власовцы абсолютно преданные союзники гитлеровской Германии, тогда можно будет говорить о союзе с ними. А пока расчет только на вооруженные силы немцев.

    Вскоре появилось пресловутое письмо генерала Краснова генералу Власову. Затем Стан узнал о приказе генерала Науменко кубанцам о признании командования Власова, на который генерал Краснов ответил также приказом о неподчинении приказу генерала Науменко.

    В редактировании письма генералу Власову принимал участие хорунжий Н. С. Давиденков, прежде служивший в РОА. По его словам, ему во многом удалось сгладить «острые углы» письма Краснова, то есть сделать его менее вызывающим.

    Волновался весь Казачий Стан, но более других кубанцы. К ним и были посланы докладчики, имевшие целью «разоблачить генерала Науменко». В числе их был генерал Соламахин, кубанец. На собрании в кубанских станицах его чуть не избили. Такая же история случилась и с более умелым и умеренным докладчиком — хорунжим Давиденковым.

    Генерал Науменко стал символом долгожданного воссоединения с генералом Власовым.

    К.


    Долина смерти

    Есть долина такая в Тироле,

    А в долине той Драва-река…

    Только вспомнишь — и дрогнешь от боли,

    Как от вскрывшего рану клинка!

    Там, где крепко задумались горы,

    Обступивши небесную гладь,

    Ветер повесть греха и позора

    Не устанет в веках повторять.

    Ты ж, поэт, свои горькие строфы,

    Что на волю прорваться спешат,

    У подножия новой Голгофы

    На коленях слагай, не дыша!

    Где-то Драва в безудержном плаче,

    Ударяя, как в грудь, в берега,

    Причитает о жизнях казачьих,

    Хладно брошенных в руки врага.

    Обманули закон и защита,

    Просьбы тронуть глухих не могли…

    Кровь коварно, безвинно убитых,

    Вопиет, вопиет от земли!

    Колыхнулись хоругви, как тени…

    И в молитвенный жаркий порыв

    Злобно хлынуло уничтоженье,

    Все стихией своей затопив!

    По плечам, головам и иконам

    Мчались сотни подкованных ног…

    Даль и высь переполнились стоном,

    Но никто не пришел — не помог!

    Лишь одна сердобольная Драва,

    Отражая июньскую твердь,

    Укрывала волною кровавой

    Убежавших от ужаса в смерть…

    Горы строже нахмурили брови,

    В долгом эхе их дрожь проняла —

    Не от лязга ль железных чудовищ,

    Волочивших и рвавших тела?

    Казаки, и казачки, и дети,

    Цвет последней казачьей земли,

    Позабытые всеми на свете

    Ни за что в западне полегли…

    Так склонись же, поэт, на колени

    И взывай, и моли, и проси,

    Чтоб хоть поздняя весть об измене,

    Как огонь, пронеслась по Руси,

    Чтобы память о жертвах дрожала

    В русском сердце рыданьем всегда!

    А пока… пусть тирольские скалы

    Наливаются краской стыда!

    Мария Волкова

    Отход казаков из северной Италии в Австрию и расположение их на реке Драве

    Ко времени капитуляции Германии казачьи беженцы с семьями и строевые части, организованные для их охранения, возглавляемые Походным атаманом генералом Домановым, находились в северной Италии. Этот так называемый Казачий Стан занимал ряд сел в районе города Толмеццо и отстоял от австро-итальянской границы по прямой линии примерно в 25 километрах. Там же находился начальник ГУКВ генерал П. Н. Краснов.

    Австро-итальянская граница пролегает по гребню Альпийского хребта, протягивающегося с запада на восток, с небольшим уклоном к югу. Отходила вся многотысячная казачья масса в Австрию по единственной шоссейной дороге, ведущей к перевалу. Путь этот пролегал по берегу небольшой горной речки Бут, протекающей в ущелье.

    Постепенно поднимаясь и пролегая через селения Палуцца и Тунау, от которого начинается крутой подъем шоссе длиною в десять километров, путь труднопреодолимый для утомленных пеших людей, тем более что тогда там свирепствовала ненастная погода: шел проливной дождь, перешедший потом в снег. По обочинам дороги и по краям глубоких ущелий наметались большие снежные сугробы, ставшие могилой некоторых людей и нескольких лошадей.

    Путь этот подходил к перевалу Плекен, высотой около трех тысяч метров. От перевала идет спуск к селению Маутен и далее, через село Кетчах, вновь подъем через небольшой отрог Альпийский гор и спуск в долину реки Дравы.

    Здесь-то по указанию английского командования были расположены казаки и кавказские горцы, на протяжении 21 километра от Обердраубурга до Лиенца.

    Долина реки Дравы, шириною два-три километра, окаймлена скалистыми горами. Она покрыта лугами, редким лесом и кустарником. По левому (северному) берегу реки пролегает железнодорожная линия от Лиенца на Обердраубург и далее на Шпиталь.

    Город Лиенц пересекается течением притока реки Дравы Изеллем, который делит город на две части, северную и южную, и впадает в Драву юго-восточнее города. Лиенц находится на высоте 650 метров над уровнем моря.

    Штаб Доманова расположился в северной части, а английский штаб — в южной. Там же находился и бургомистр города. Генералу П. Н. Краснову была отведена вилла в четырех километрах от города.

    Казачьи семейства расположились в лагере Пеггец, отстоящем от Лиенца в двух с половиной километрах. Остальные стали биваком в палатках, разного рода шатрах и под повозками по обоим берегам Дравы. На правом берегу ее, выше города, стало Казачье военное училище, ниже — Конвойный полк. Еще ниже — станицы и строевые части.

    Восточнее селения Никольсдорф и далее до Обердраубурга было расположение кавказских горцев.

    В. Г. Науменко

    Перевал через Плекен-Пасс 3 мая 1945 года

    (Статья одного из главных сотрудников генерала П. Н. Краснова, в бытность последнего начальником Главного Управления Казачьих Войск)

    Когда 8-я английская армия стала приближаться к расположению Казачьего Стана, вернее, казачьих войсковых частей на юге и западе от казачьих «станиц» вокруг города Толмеццо в Италии, казаки во чтобы то ни стало решили покинуть итальянскую территорию и продвинуться в Германию, то есть в Австрию, тогда принадлежавшую Германии.

    Немецкий главнокомандующий района Триеста (до южных склонов Альп, вплоть до границы Австрии) обергруппенфюрер Глобочник не желал этого передвижения. По всей вероятности, он рассчитывал на то, что казачьи полки примут натиск англичан и нападения итальянских партизан и тем самым облегчат последние безнадежные военные действия немцев в этом районе.

    Между казачьими полками и Казачьим Станом была самая тесная связь: мужья, сыновья, родственники стояли «на фронте», а в «станицах» жили их семьи.

    Началось более или менее беспорядочное движение населения на север, и Доманов, в силу создавшегося положения, не мог сделать ничего иного, как, вопреки желанию Глобочника, организовать переход на север во избежание полного хаоса.

    Его приказом был указан порядок отхода населения по станицам, и весь затруднительный перевал через Плекен-Пасс в Кернтен в Австрию был произведен в порядке.

    Севернее казаков стояли кавказцы. Когда казаки проходили мимо их поселения, там шла полная подготовка к движению на Север.

    Люди шли пешком, ехали на повозках, на старых, где-то «организованных», автомобилях. Каждый нес или вез, кто что мог. В группе гражданских казаков передвигался большой автобус с частью штаба и женщин, принадлежавших к семьям штаба. Тут же шел легковой автомобиль «фиат», отведенный штабом для Петра Николаевича Краснова. Слева сидел казак-шофер, справа Петр Николаевич, за ним сидела Лидия Федоровна (жена генерала П. Н. Краснова) и рядом с нею я.

    В горной деревушке Пиана д'Арта стали на ночлег. Ночью кругом слышалась стрельба, ожидалось нападение партизан. Всюду были выставлены караулы, и ночь прошла в жутком напряжении.

    На следующий день (3 мая) начался самый тяжелый переход. Дорога круто поднималась серпантином до самого перевала Плекен. Лошади падали и гибли. Люди бросали свое имущество и как-то безучастно, машинально двигались вперед в неизвестную будущность.

    Мотор машины Петра Николаевича сломался. Ее прицепили к автобусу. Так мы переходили через Плекен-Пасс, добравшись вечером 3 мая около половины одиннадцатого до деревни Кетчах-Маутен. Я с Семеном Николаевичем (генерал-майор С. Н. Краснов) пошел к местному коменданту, очень вежливому и симпатичному оберштурмбаннфюреру (фамилию его забыл), который распорядился предоставить нам гостиницу «Бангоф» около вокзала железной дороги на Хормагор-Виллах.

    Массу казаков разместить в Кетчах-Маутен не было никакой возможности. Кроме того, выпал снег, и для лошадей не было ни пастбища, ни сухого корма. До невероятности уставшие люди и лошади должны были ночью продолжать путь по направлению Обердраубург — Лиенц. Кто где мог, люди располагались по пути на ночлег. Многим удалось найти убежище в Кетчах-Маутен, и некоторые из них остались там и после прихода казачьих войсковых частей, а вслед за ними и англичан.

    На следующий день начали прибывать и также направляться на север казачьи части. Арьергардом прибыл Походный атаман Доманов со своим штабом и расположился тоже в гостинице «Бангоф». Петр Николаевич выразил желание приветствовать проходившие казачьи полки. Он никогда не имел случая осмотреть их на местах расположения вокруг станиц в Италии и лишь теперь увидел, что полки эти не представляли войско в смысле требования нашего времени, Это был табор в разных формах одежды, частью в гражданской; на повозках везлась рухлядь, тут же были свиньи и овцы.

    Я, как сейчас, вижу: Петр Николаевич махнул рукой и вернулся в свою скромную комнату в гостинице, совершенно разочарованным. Он много не говорил, только сказал мне, что его представление о войсковых частях Дома-нова было иное.

    Петр Николаевич понял, что война окончена. Он тут же видел, как немецкие воинские чины, в группах и в одиночку, двигались через Маутен на север с таким же безнадежным видом, как и казаки.

    Происходили неприятные сцены: казаки нападали на немецких солдат и грабили их. Это были одиночные случаи, но они очень возмущали Петра Николаевича. Впервые я видел его несдержанно злым, когда находившийся тут же представитель генерала Власова, казачий полковник Б., принимавший участие в грабежах, явился к Петру Николаевичу.

    — Немцы наши союзники; лежачего не бьют. Вы позорите русское имя. Вон с моих глаз! — крикнул он.

    Пятого или шестого мая Доманов отправил делегацию с белым флагом навстречу англичанам через Плекен-Пасс. Делегация вернулась с радостной вестью: бригадный генерал сказал, что пока неизвестно, что с казаками сделают, но ни в коем случае выдача их советам не состоится.

    В штабе Доманова эту весть праздновали вечером с шампанским. Петр Николаевич на эту вечеринку из своей комнаты не спускался. 7 мая по дороге от Плекен-Пасс вниз, в Кетчах-Маутен, потянулась длинная вереница английских танкеток, и оба села были быстро и в полном порядке заняты. Связь штаба Доманова с англичанами быстро была установлена.

    Когда 8 мая англичанами было приказано освободить Маутен, по крайней мере гостиницу «Бангоф», и перебраться в Лиенц, Петр Николаевич хотел остаться на месте. Я обратился к адъютанту английского коменданта и попросил исполнить просьбу Петра Николаевича. Мне было отказано, и 9 мая Петр Николаевич и Лидия Федоровна уехали на легковой машине английского штаба. По желанию Доманова, я не поехал с Петром Николаевичем.

    Вскоре после генерала П. Н. Краснова весь штаб Доманова и сам он переехали в Лиенц. Этим прервалась моя связь с казаками, за исключением тех немногих, оставшихся втихомолку в Кетчах-Маутене. Почта не шла. Всякое движение из одной местности в другую было воспрещено англичанами. По вечерам нельзя было выходить на улицу. Бывали одиночные случаи, когда англичане давали пропуски или один-другой казак без разрешения пробирался; но в Кетчах-Маутен достоверных известий из Казачьего Стана не было.

    Ужасы выдачи казаков только постепенно доходили до нас и прошли недели, пока весь кошмар стал детально известен в Кетчах-Маутен.

    Н. Г.

    Район выдачи казаков в Австрии

    Многие ясно не представляют, где происходила выдача, и все, связанное с ней, именуют Лиенцской или Лиенцевской трагедей. Выдача происходила в южной Австрии, в провинции Кернтен (Коринтия), но в двух районах, отстоящих примерно в 120 километрах один от другого.

    Группа, возглавляемая Походным атаманом Домановым, именуемая Казачьим Станом, вышла перед концом войны из Италии и по указанию английского командования расположилась на реке Драве между городами Лиенцем и Обердраубургом. Здесь же, у последнего пункта, были и горцы.

    Лиенц являлся военно-административным пунктом этого района. В нем помещалась английская комендатура и штаб Походного атамана. Вблизи этого города находился лагерь Пеггец, в котором 1 июня разыгрались кровавые события, связанные с насильственной выдачей казаков и их семейств. Восточнее Лиенца, по обоим берегам Дравы, стали казачьи станицы и воинские части, которые и были вывезены для выдачи из мест их расположения. Из самого города Лиенца были вывезены 1 июня офицеры и чиновники, во главе с генералом П. Н. Красновым, а также штаб Походного атамана и чины команд, стоявших в городе.

    Район расположения Казачьего Стана находился примерно в 30 километрах западнее города Шпиталя; километров семьдесят чуть северо-восточнее его, в районе села Альттофен, находились части Казачьего корпуса (расстояние указано по прямой). Отсюда до Клагенфурта, лежащего южнее, было около 25 километров.

    Из этого района был выдан командир корпуса, немецкий генерал фон Паннвиц, его штаб, казаки и офицеры частей корпуса.

    Выдача происходила по заранее выработанному английским командованием плану. Офицеры Казачьего Стана горцев и Казачьего корпуса были отделены от казаков и вывезены для передачи большевикам в один день — 28 мая 1945 года.

    В последующие дни происходил насильственный вывоз казаков и их семейств Казачьего Стана и казаков Казачьего корпуса. Ко времени выдач, между обеими казачьими группами не было никакой связи, они не знали о месте нахождения друг друга и что у кого происходит.

    В. Г. Науменко

    «Лучше смерть здесь…»

    Под свободные знамена

    Добровольческих полков

    С Терека, Кубани, Дона

    Шли отряды казаков.

    За поруганную церковь,

    За растрелянных отцов,

    За погибших в тридцать третьем

    Всех Кубанцев и Донцов.

    За казачий край спаленный,

    За станицы, хутора

    И за ссылку в край холодный

    Отомстить пришла пора.

    Для последней, смертной брани

    Собрались в отряды мы —

    Дона, Терека, Кубани Православные сыны.

    Из доклада на собрании, посвященном памяти жертв Лиенца, в русском лагере Келлерберг 31 мая 1949 года:

    <…> В 11 часов утра 28 мая было получено распоряжение всем офицерам собраться в канцелярии Казачьего штаба к 13 часам, где им будет объявлено какое-то распоряжение британских властей.

    К 13 часам к зданию штаба были поданы грузовики и большой автобус. Прибыл майор Дэвис и через переводчика попросил офицеров занять места в машинах для поездки «на конференцию».

    Генерал Соламахин, как начальник казачьего штаба, скомандовал офицерам: «По машинам!» Появившиеся вначале несколько английских солдат с автоматами куда-то исчезли. Офицеры спокойно погрузились. Прибыл больной старик генерал П. Н. Краснов. По знаку майора Дэвиса колонна помчалась по улицам Лиенца на восток, по направлению Обердраубурга.

    Семьи провожали своих родных: мужей, отцов и братьев. Томило каким-то страшным предчувствием, сжималось не одно женское сердце…

    Майор Дэвис, оставшись в толпе женщин, был ласково любезен и на тревожные вопросы, куда и зачем увезли родных, уверял, что они вернутся, что они поехали в ближайшее село и к 4–5 часам вечера все вернутся, а потому не о чем беспокоиться, а следует возвращаться домой и ждать своих к вечернему чаю.

    В томительном ожидании заканчивался день. Казаки, хотя и безоружные, по-прежнему охраняли штаб.

    Но вот поползли тревожные слухи и предположения. Спускались сумерки. Многие женщины бросились к Дэвису узнать правду. Он, как и всегда, был любезен и ласков и, глядя в упор в глаза каждой казачке своими слегка насмешливыми глазами, старался их успокоить.

    Утром 29 мая майор Дэвис объявил, что офицеры в Лиенц не вернутся, но что они находятся в очень хорошем месте, а где именно — военная тайна (как раз в это время офицеров вывозили из лагеря Шпиталь, где они ночевали, и в тот же день передали большевикам). Посылать им из провизии ничего не надо, так как они сыты, но, если кто хочет послать вещи, он отошлет их с английской машиной.

    К вечеру поползли слухи о передаче всех офицеров советам. Майор Дэвис категорически это отрицал, оставаясь по-прежнему ласковым. Но когда скрыть истину было уже невозможно, он со слезами на глазах стал уверять, что сам был обманут своим начальством, что ему очень тяжело быть в роли лжеца перед оставшимися казаками и казачками, которых он уже успел полюбить, но вступать в пререкания он не посмел, так как… его тогда послали бы на японский фронт.

    Прошла мучительная бессонная ночь. Мысли и души содрогались от ужаса предательства.

    Утром 30 мая майор Дэвис объявил казакам и оставшимся семьям, что

    1 июня все казаки и вообще все русские, находящиеся в долине Лиенца, будут отправлены в Советский Союз. Он стал вдруг сух и совсем нелюбезен. В его глазах сверкали огоньки злого торжества и жестокости.

    Люди заметались. Обезглавленные казаки не находили выхода из создавшегося положения. Они знали одно — возвращение «домой» равносильно смерти физической или духовной.

    И вот в эти минуты страшного смятения какой-то молодой казак-урядник громко объявил себя Войсковым атаманом. С пылом юности и неудержимым стремлением спасти казаков от советского ада он энергично принялся организовывать растерявшихся людей и вливать в них стойкость сопротивления. Им были переданы майору Дэвису кипы петиций от групп, организаций и отдельных казаков и казачек на имя английского короля Георга, епископа Кентерберийского, английского и американского парламентов, на имя короля сербского Петра II, главнокомандующих и маршалов западных союзников. Майор Дэвис петиции эти принимал, но, вероятно, дальше его корзины для ненужных бумаг эти кровью написанные прошения, не пошли. Майор Дэвис ни на йоту не отступал от данного ему приказания.

    Казаками было принято решение объявить голодовку. Это решение было воспринято большинством казаков и особенно казачек, как Великий пост перед предстоящими им страданиями. Казачки не давали еды даже своим детям. Привозимые англичанами продукты никто не выгружал, и они сбрасывались с машин на поляну среди лагеря. Но никто не прикасался к продуктам, и только над кучею хлеба и консервных, банок развевался воткнутый казаками черный флаг.

    На всех бараках лагеря Пеггец, по дорогам и даже на отдельных палатках казачьего бивака реяли черные флаги, а во многих местах были выставлены плакаты на английском языке: «Лучше смерть здесь, чем отправка в Советский Союз!».

    Урядник, взявший на себя роль атамана, объявил майору Дэвису решение казаков: не исполнять приказания и добровольно не идти на погрузку. Люди сбивались в кучи, и даже толпы, шумя весь день, как встревоженный рой пчел. Женщины плакали, дети в страхе жались к юбкам матерей. Казаки с хмурыми лицами возбужденно доказывали друг другу, что насильственной отправки быть не может: «Ведь это демократы!» Но что бы ни было, все же ехать нельзя и лучше умереть!

    Поздним, вечером в лагерь прибыл майор Дэвис в сопровождении переводчика и объявил собравшейся толпе, что завтра, 1 июня, в восемь часов утра будут поданы машины и все должны грузиться; грузовики доставят их на железнодорожную станцию, а оттуда поездами их направят в СССР. На заявление атамана, что добровольно никто из казаков не поедет, майор Дэвис посоветовал не сопротивляться, иначе британское командование применит силу. Под крики, проклятия и истерический плач женщин и детей майор Дэвис укатил в город.

    Организованное тут же общее собрание казаков вынесло решение: твердо оказывать пассивное сопротивление, избегать инцидентов, могущих принять характер бунта. Всю ночь люди провели перед походной церковью, где беспрерывно шла служба Божия. Многие исповедовались, как перед смертью.

    В пять часов утра 1 июня духовенство с Крестным ходом вышло на лагерный плац. Началась литургия и молебствие. Со стороны Обердраубурга подходили с Крестным ходом строевые казаки. Прибыли юнкера Казачьего военного училища. Казаки и юнкера заключили в тесный круг стариков, женщин, детей и инвалидов.

    Шла торжественная служба Господу Богу. Пели несколько казачьих хоров. Во время молебна многотысячная толпа, подняв руки кверху, причем некоторые женщины поднимали своих детей, с фанатичной верой в милость Божию молилась за Святую Русь, за свои родные края, готовая исполнить долг верности перед ними и, если нужно, принять смерть. Слова молитвы «Пресвятая Богородица, спаси нас!» — возносились к небу.

    В восемь часов утра в лагерь стали вкатываться английские грузовики, покрытые желтыми брезентами. Толпа заколебалась, но служба Божия продолжалась. Хоры пели. По толпе пронеслось: «Молитесь Богу! Не бойтесь! Спасет нас Матерь Божия — силою не возьмут!..»

    И с еще большим энтузиазмом понеслось к небу: «Пресвятая Богородица, спаси нас!» Еще крепче сжалось кольцо казаков вокруг своих родных, стариков, инвалидов.

    Из грузовиков, остановившихся вдоль всей площади, стали выходить английские солдаты, вооруженные автоматами и палками. Они обходили толпу, беря ее в кольцо.

    Духовенство продолжало литургию, и в тот момент, когда началось причастие, солдаты с грубой руганью на английском и русском языках бросились на толпу. Ударами палок и прикладами винтовок они старались разорвать цепь казаков, крепко державших друг друга за руки. Раздалась трескотня пулеметов, полилась кровь. Падали мертвые и раненые. «Долина смерти» — так названо это место со времен Суворова — огласилась страшными воплями женщин и детей, слившимися с вдохновенными песнопениями молитв.

    Солдаты хватали их и бросали в грузовики. Казаков, падавших на землю, били палками, прикладами, стреляли в них. И мертвых, и раненых, и живых, как дрова, бросали в машины. Когда грузовики наполнялись, они под конвоем мчались к железнодорожной станции, где людей тем же способом перебрасывали в товарные вагоны, которые когда наполнялись, немедленно пломбировались. Когда толпа под натиском солдат стала отступать, она свалила забор лагеря и вышла на поляну за ним. Но здесь она была окружена танками.

    Звонкий голос урядника-атамана скомандовал: «Теснее в круг! Долой головные уборы! На колени! Пой молитву Богородице!» Прижавшись друг к другу, все опустились на колени и еще с большей силой понеслись молитвы из тысяч уст.

    Горячее альпийское солнце нестерпимо жгло обнаженные головы коленопреклоненной толпы. Губы пересохли и почернели от внутреннего огня и страшной жажды. Изнеможенные лица обливались потом, но люди пели одну молитву за другой, обращаясь к матери Господа. Священники с крестом протискивались в толпе и крепили дух людей и их веру. Ветер, проносившийся временами над долиной, развевал над толпою хоругви.

    Английские танки замерли в 50—100 метрах от толпы. Грузовики притаились длинной колонной за бараками лагеря, и только кое-где в просветах между бараками были видны с поляны их желто-бурые брезенты.

    И вот по чьему-то распоряжению последовала отмена погрузки. Только за Дравой, в лесу, на склонах гор, раздавалась еще стрельба автоматов: это преследовали успевших бежать. Позже в этих лесах были найдены трупы убитых и покончивших самоубийством.

    Приняла жертвы и Драва: казачки привязывали к себе детей и бросались в ее бурные воды, чтобы не дать себя и их на муки и издевательства в советских застенках.

    Так «демократический запад» встретил и проводил «домой» казаков, тех казаков, которые боролись против коммунизма, чтобы спасти мир…

    М. Н. Леонтьева


    Выдержки из письма терца

    26 апреля немецкие части, находившиеся в Италии, прекратили борьбу. 27-го повстанцы арестовали Муссолини.

    28 апреля в Томеццо, в штаб Доманова, прибыли три офицера итальянской национальной гвардии и потребовали немедленного ухода из Италии всех казачьих частей, предварительно сдав оружие.

    Доманов оружие сдать отказался, но обещал увести казаков из Италии.

    Первого мая казачьи части потянулись походным порядком из Италии в Австрию. Что тут происходило, трудно описать. Почти каждый казак имел своих лошадей с повозкой или бричкой, частью привезенных еще из дому, частью взятых в Польше, а те, кто не имели, брали у итальянцев. Но все те семьи, которые были привезены в Италию одиночным порядком и группами, не имели никаких перевозочных средств. Люди брали у итальянцев тачки, двуколки и даже детские коляски, впрягались в них и сами волокли свой скарб.

    Путь был ужасен! Десятки тысяч людей шли, ехали, перегоняли друг друга, и все это стремилось на север — в Австрию.

    Достать что-либо для еды было невозможно, так как шедшие впереди, у которых лошади были получше — посильнее и выносливее, все на своем пути уничтожали как саранча. Я прошел пешком 62 километра, пока получил возможность отдохнуть. Наш путь был следующий: Толмеццо, Палуцца, Мау-тен, Кечах, Обердраубург, Лиенц.

    Все части стали биваком на линии Обердраубург — Лиенц длиной в 21 километр. Все ночевали под открытым небом или в палатках.

    Я пришел в Обердраубург 4 мая. Всех казаков взялся кормить английский Красный Крест. Постепенно части разместились по полям и лесам, более или менее сносно. Каждый день прибывали все новые и новые группы.

    16 мая стали разоружать казаков, но у офицеров оружие не отбирали. 23 мая пришла последняя часть — это 5-й Запасный полк из Цветля. 27 мая отобрали оружие у офицеров. 28 мая англичане пригласили всех офицеров собраться для участия в совещании. Собрав всех офицеров, даже дежурных, их на грузовиках отвезли в направлении на Клагенфурт.

    30 мая казачьи лагеря посетили советские агитаторы, которые звали казаков добровольно ехать домой, иначе грозили отправить их силой. Об офицерах сказали, что передали их Сталину. Среди казаков поднялась паника.

    31 мая явились несколько человек в английской форме и сказали, что завтра, 1 июня, придут машины и казаки должны ехать в СССР. Кто будет сопротивляться, будет наказан. Оставшиеся сами, без офицеров, казаки заволновались. В ночь с 31 мая на 1 июня многие ушли в горы.

    Рано утром 1 июня собрались все женщины на площади лагеря. В середине поставили иконостас (по-видимому, помост, на котором совершалось Богослужение. — П. С), у которого расположились священники и хор. Кругом стали казаки, и пришла часть юнкеров, решивших защищать женщин и детей от насильственной погрузки. Началась служба Божия.

    Около восьми часов пришли грузовики и танки с солдатами, среди которых было много говоривших по-русски. Танки окружили толпу молящихся и, постепенно суживали круг, прижимали людей к центру. С них раздавалась площадная брань.

    Народ без единого крика, молча теснился. Когда же люди сжались до предела, послышались первые крики женщин и плач детей, в то же время затрещал и рухнул иконостас, стали падать хоругви…

    Английские солдаты набросились на казаков и, оглушая их дубинами или прикладами ружей по головам, подхватывали падающих без сознания и бросали в грузовики, увозя на станцию, а там их запирали в товарные вагоны.

    Тут произошло что-то невероятное: женщины бросали своих детей под гусеницы танков, потом сами бросались за ними. Были случаи самоубийства.

    Некоторые английские солдаты растерялись. Тогда вышел какой-то толстый солдат в форме английского сержанта и стал говорить, что нечего бояться, что никому ничего не сделают, что надо уезжать домой, что здесь все равно нечем кормить и т. д.

    Пока он говорил, народ немного пришел в себя и вдруг с диким ревом рванулся в сторону леса, пробив кордон, и бросился бежать. Некоторые женщины привязывали к себе детей, бросались в реку и утонули. Одна — с двумя малыми ребятами.

    Много казаков ушло в лес, и там некоторые повесились. В следующие дни почти то же происходило в каждом полку. Когда приехали забирать 3-й Кубанский полк, казаки стали на колени и запели «Христос Воскресе!». По ним был открыт огонь.

    Когда все закончилось, то от самого Лиенца до Обердраубурга на протяжении 21 километра остались стоять длинными рядами казачьи повозки. Тысячи коней разбрелись по горам. Жители стали ловить лошадей, а потом грабить казачьи лагеря. В течение месяца я наблюдал, как местные жители растаскивали чемоданы, корзинки, мешки, катили велосипеды, повозки, двуколки и т. д.

    Католические священники каждый день держали в церквах проповеди, укоряя жителей в грабежах, и призывали их не трогать казачьи лагеря, политые еще не высохшей кровью. Однако это не помогало и жители продолжали таскать вещи с утра и до вечера.

    Тяжелую картину представлял лагерь на всем своем протяжении от Лиенца до Обердраубурга. Брошеные кибитки и палатки стояли безмолвными рядами вдоль шоссе. Между ними бродили оставшиеся кони, худые, грязные, и уныло смотрели на проходившие автомобили. Между повозками и шатрами валялись кучами разбитые, порванные и взломанные чемоданы, тюки, ящики, из которых все вещи были вынуты и самое ценное взято, а грязное белье, фуражки с кокардами, погоны, военное обмундирование, поношенная обувь, письма, альбомы, фотографии, посуда, закопченная на кострах, русские хомуты и дуги — были кучами разбросаны по полям и лесам.

    Вот это все, что осталось от Казачьего Стана, еще недавно жившего лихорадочной жизнью. Здесь, в долине Дравы, около Лиенца, были англичанами добиты последние казаки.

    А. В. Ф.


    Из письма есаула

    Этот офицер относился с большой осторожностью ко всему, что происходило в Италии по пути и на Драве. Он воздержался от поездки 28 мая на «конференцию», что его и спасло.

    <…> Голые, больные, голодные шли весь путь от Толмеццо до Лиенца. Многие стрелялись, другие бросались в пропасти и гибли от холода.

    Когда мы прибыли в Австрию, для меня было ясно, что нас предали. Так оно и случилось. Под видом конференции увезли наших лучших офицеров невозвратно. На все старания отыскать их след, это до сего дня не удалось.

    1 июня и дальше были кошмарные дни, которые трудно описать. С детьми матери бросались в Драву, целые семьи стрелялись в лесу и вешались.

    Упокой, Господи, души их, невинно и преждевременно погибших.

    В. Н. М.


    Рассказ казака станицы Бейсугской

    Казак Иван Константинович Зубенко пережил и наблюдал все, происходившее на берегу Дравы 1 июня и в последующие дни.

    <…> 27 апреля итальянские партизаны предъявили казакам во второй и последний раз требование сдать оружие. Доманов и Лукьяненко (полковник Лукьяненко возглавлял кубанцев в Казачьем Стане) повели с ними переговоры и в результате добились права уйти в течение трех дней с территории Италии с оружием в руках. В это время партизаны, подойдя к Коваццо, заняли над ним командующие высоты.

    В 12 часов ночи на 28 апреля начался отход из Коваццо на Палуцца и далее, к австрийской границе. Шли в таком порядке: штаб Походного атамана, мастерские, станицы — сначала донские, за ними кубанские и в хвосте терские. Доманов, с конвойным полком и Лукьяненко, остался в Толмеццо, ожидая там подхода строевых частей (строевые части находились в районе города Удино и севернее).

    Ввиду того, что не было достаточно подвод, 300–500 семейств донцов и кубанцев остались в Коваццо. Они рассказывали, что утром того же дня, со стрельбою в воздух, в село вступили партизаны, искали оружие, у некоторых забрали ценности, согнали всех в школу и поставили стражу. Их выручили строевые казачьи части, подошедшие туда на следующий день. Партизаны, оставив это село, ушли в горы. Захватив эти семьи, казаки двинулись дальше, на Толмаццо.

    Станицы шли, не подвергаясь нападению партизан, на хвост же наших строевых частей нажимали части бадольевской армии.

    30 апреля и 1 мая станицы и части перешли через перевал, по которому проходила австро-итальянская граница и 1-го же мая спустились к селению Кетчах. Там оставались до 5 мая и в этот день, перейдя небольшой перевал, спустились в долину реки Дравы и направились к Лиенцу.

    К этому городу подошли 6 мая и стали восточнее его по полям и лесам лагерем, по Войскам и отделам. Кубанцы были верстах в четырех от города. Питались в эти дни, кто чем мог.

    Девятого мая вступили в Лиенц части английской армии. На казаков они не обращали никакого внимания. Здесь же, ближе к Обердраубургу, стали лагерем кавказские легионы (черкесы, кабардинцы, карачаевцы и другие северокавказцы, калмыки), которые ушли из Италии несколько раньше казаков.

    10 мая казачье командование обратилось к английскому с просьбой выдавать продовольствие. Но оттуда ответили, что пока ничего давать не будут. Числа 15-го стал выдавать продовольствие Красный Крест. Первую неделю давали немного: 150 граммов галет, консервы, сахар и другие продукты. Через неделю стали давать: галет 400 граммов и ежедневно сахару 110 граммов, увеличили количество мясных консервов, масла и смальца. Лагерь жил самостоятельной жизнью. Англичане не появлялись.

    Во время стоянки лагерем у Лиенца в 4-й Терско-Ставропольский полк, в котором тогда состоял казак Зубенко, приезжал командир бригады генерал Тихоцкий.

    Командир 7-й сотни спросил его об отношении англичан к казакам. Тихоцкий ответил, что англичане сказали, чтобы казаки продолжали занятия, что они скоро понадобятся.

    25 мая англичане предложили казакам сдать оружие, причем разъяснили, что так как оно устарело, то будет заменено новым — современным. Офицерам оружие оставили, но 27 мая отобрали и у них.

    28 мая все офицеры были вызваны «на совещание» в Шпиталь, как говорили, для обсуждения вопроса реорганизации Казачьей армии. Были поданы машины и на них увезено свыше двух тысяч офицеров казачьих и кавказских легионов, как строевых, так и проживавших с семьями. Лишь незначительное число офицеров не уехало, главным образом, это были из числа живших в станицах и не одетых в военную форму.

    В тот же день, 1 июня, когда состоялся вывоз казаков и их семейств из района лагеря Пеггец, то же самое происходило и в терских станицах, расположенных дальше от Лиенца. По мнению Зубенко, оттуда удалось убежать, примерно, десяти процентам состава.

    Местность, на которой это происходило, представляет собой долину шириною два-три километра, покрытую лугами, редким лесом и кустарником. Непосредственной английской стражи не было, но все выходы из долины были заняты их заставами, так что большинство бежавших попадали им в руки.

    1 же июня грузились для выдачи советам казаки 1-го и 2-го Донских полков (вывоз казаков 1-го и 2-го Донских полков состоялся не первого, а 3 или 4 июня). Они грузиться отказались. По ним был открыт огонь из пулеметов. Было много убитых и раненых. Как и в станицах, на них были направлены броневики. Были раздавленные и искалеченные. Казаков гнали к вагонам и грузили в них.

    Как потом слышал 3., 1 и 2 июня происходило то же у горцев. Второго утром началась погрузка 3-го Кубанского полка (в пять часов утра), Артиллерийского дивизиона и Запасного полка. Опять та же картина…

    В этот день Зубенко бежал из лагеря и со скал наблюдал в бинокль, что происходило в долине. Вместе с ним была небольшая группа казаков. Он видел, как было приступлено к погрузке Терско-Ставропольского полка. Потрясенные всем происшедшим, казаки не оказали сопротивления. В этот день была вывезена половина полка. Было объявлено, что остальные будут вывезены завтра. В течение ночи большинство их разбежалось.

    Третьего июня грузились остатки полков, а 4-го — беглецы, которых вылавливали англичане при помощи своей авиации, открывавшей огонь по уходившим.

    Имущество казаков забирали местные жители. Лошадей — англичане. Для присмотра за ними и для выпаса были назначены казаки, по расчету один на двадцать лошадей. Лошади паслись на полях, казаки помещались без всякой стражи в сараях. Некоторые из них уходили.

    После 4 июня вывоза не было, а всех пойманных беглецов-казаков и горцев помещали в лагерь при Лиенце, сначала в поле, а потом заплели проволокой. Охраняли англичане. Уйти из этого лагеря было довольно легко, но трудно было выбраться из долины.

    Зубенко с группой казаков вышел со скал, направляясь на юг. По пути группа постепенно увеличилась — до 60 человек. У итальянской границы они повернули, беря направление на Инсбрук. В целях обойти английские заставы, казаки шли снегами и временами пересекали заснеженные поляны.

    11 июня, при переходе одной из них, они были обнаружены английским самолетом и обстреляны, причем один казак был ранен. Казаки скрылись в скалах. Самолеты улетели, но когда беглецы продолжили путь и перешли перевал, то вновь появились воздушные разведчики и дальше следили за ними. Когда же казаки вышли из полосы снегов, то наткнулись на большую английскую заставу и принуждены были сдаться.

    Англичане спустили их с гор, усадили в грузовики и доставили в Лиенц.

    Заключенный в лагерь, в который потом привезли и «остов», желавших вернуться на родину, Зубенко через несколько дней бежал и благополучно прибыл в Зальцбург.

    Записано со слов И. К. Зубенко

    Трагедия Казачьей Силы

    (журнал «Часовой» № 284/4, апрель 1949 года)

    Полки Походного атамана генерала Т. И. Доманова прибыли в австрийский Тироль, имея с собой табор казачьих семей и огромный обоз русских беженцев, всего около 32 тысяч человек. Полки в полном порядке расположились в узкой долине по реке Драве в районе Обердраубурга-Лиенца. Беженцы также разделили участь строевых частей и остановились под открытым небом, только небольшая часть заняла известный впоследствии лагерь Пеггец. Там же расположились некоторые учреждения. Штаб Походного атамана первые пять дней мая 1945 года стоял в Котчане (Кетчахе), но потом перешел в Лиенц, куда прибыл и генерал П. Н. Краснов с супругой Лидией Федоровной. Он был устроен в вилле, предназначенной англичанами для генерала Доманова, но уступленной последним генералу Краснову.

    Генерал Краснов и генерал Доманов нередко навещали друг друга, и их отношения были самые дружеские: оба они беззаветно любили казачество. Никогда не было слышно, что между ними происходят разногласия, наоборот, все важные решения генерал Доманов согласовывал с П. Н. Красновым.

    В Австрии генерал Краснов уже не имел официального положения и никаких сношений с англичанами не поддерживал. Это не исключало интереса П. Н. Краснова ко всему, что касалось казачьих дел. Поэтому он и написал свое первое письмо британскому фельдмаршалу Александеру (Главнокомандующему армией), обращая его внимание на особое положение казачьих войск; ответа он на это письмо не получил.

    Поведение англичан было настолько загадочным, что тогда еще не вызывало ни у кого подозрений. Они не тревожили казаков, в полках царили порядок и дисциплина. Незадолго до ужасного 28 мая 1945 года британский генерал-лейтенант инспектировал казачье военное училище и остался восхищенным порядком в нем, шутил, смеялся, говорил о будущей России, пробовал пищу казаков и приказал увеличить паек. Вдруг, за четыре дня до выдачи, отношение резко изменилось. В ответ на жалобу генерала Доманова на то, что английские солдаты берут без разрешения казачьих лошадей, тот же генерал заявил: «Здесь нет казачьих лошадей. Они принадлежат английскому королю, вместе с пленными казаками». До этого времени термин «пленный» к казакам англичанами не применялся.

    Извещенный об этом генералом Домановым, П. Н. Краснов немедленно написал второе письмо фельдмаршалу Александеру, которого знал еще в бытность его молодым офицером, как друга Русской Армии, каковым раньше считал себя фельдмаршал — с просьбой спасти казаков. И на это письмо ответа не было.

    А вместо ответа пришел приказ: «всем офицерам, носящим оружие, сдать его к 12 часам дня 27 мая 1945 года по районам своих частей». Оружие было немедленно сдано.

    На другой день, то есть 28 мая, к генералу Доманову явился английский майор Девис и приказал от имени британского командования явиться всем офицерам к часу дня «по месту сдачи оружия» для поездки в Шпиталь на совещание. Переводчиком этого разговора был подъесаул Бутлеров. Увидев стоявшего здесь военного чиновника, надворного советника Д. с узкими чиновничьими погонами, Девис неожиданно прибавил по-русски: «и чиновников».

    Приказ о явке по месту сдачи оружия имел целью учесть всех офицеров, на которых были составлены соответствующие списки.

    Походный атаман немедленно разослал приказ всем командирам частей и Окружным атаманам явиться к 11 часам утра 28 мая в его штаб. После этого в гостиницу генерала Доманова явился английский генерал высокого роста и еще раз подтвердил приказ, данный майором Девисом, и добавил: «Пожалуйста, не забудьте передать мою просьбу и старику Краснову. Вас очень об этом прошу». Кто мог думать тогда, что под этой просьбой британского генерала скрывается такая жестокая западня, тем более, что генерал тут же выразил Доманову, в самой лестной форме, благодарность за образцовый порядок в казачьих частях. Нет, русские офицеры, воспитанные на благородных традициях Императорской армии, думать о предательстве в тот момент не могли.

    В 11 часов утра 28 мая 1945 года в штабе собрались все командиры частей и Окружные атаманы. Генерал Доманов, внешне спокойный, ровным и бесстрастным голосом изложил приказ британского командования. Воцарилось молчание, потом посыпались вопросы. Вот некоторые из них: «Можно ли брать вещи? — Нет. — Что делать с теми офицерами, которые не поверят и начнут уходить в горы?» Генерал Доманов посмотрел на полковника, задавшего этот вопрос, и тем же ровным голосом, не меняя выражения лица, ответил: «Вы командир полка. Вы меня поняли? — Так точно, господин генерал. — А что же нас ждет? — спросил кубанский генерал Т-о. — Хорошего мало. Наверное — проволока», — ответил атаман.

    Итак, поехали все, за малым исключением, поехали не только офицеры, но и священники: о. Александр и о. Иоанн (были выданы тоже), журналист Тарусский, живший в стане как частное лицо, чтобы разделить участь его братьев-офицеров.

    В час дня к штабу были поданы английские машины, в одну из них сели генералы Краснов и Доманов, к ним попросился английский офицер, которого они радушно пригласили. «Я верю в Бога и Его милость» — прошептал Краснов, отъезжая.

    Остались в Стане лишь больные офицеры, инвалиды и дежурные, которые на следующий день были выловлены (обыски в квартирах) и отправлены дополнительно. Совершенно ясно, что англичане решили схватить и выдать всех без исключения, ибо через пять дней начались уже поголовные облавы беззащитных людей, без различия пола и возраста. В том, что большевикам нужен был генерал Краснов и что они удостоили англичан этой просьбой, нет сомнения. Это доказывала и фраза британского генерала: «Не забудьте сказать и старику Краснову».

    Полковник Б. Степной

    Полковник Степной (псевдоним) — бывший штаб-офицер для поручений при Походном атамане генерале Доманове, состоявший при нем до часа дня 28 мая 1945 года.

    О численности офицерского состава Казачьего Стана

    (Журнал «Часовой» № 275/6 от 1 июля 1948 года)

    <…> На многомиллионный кровавый счет, начавшийся с подлого убийства Царской Семьи, занесен и неизмеримый яд Ялты — бесконечных насильственных репатриаций.

    Всеми способами, извращая пункты ялтинского соглашения, лукаво и хитро используя неосведомленность союзников, большевики подвели под кровавый итог этого счета бывших противников — участников Белого движения.

    Враги эти были старые, почти три десятка лет преследуемые, необходимые для расплаты, ранее избежавшие рук «чрезвычаек». Враги же были матерые, непримиримые контрреволюционеры 1917–1922 годов. Белогвардейцы всех «мастей» всех Белых армий. Тут были: деникинцы, мамонтовцы, крас-новцы, шкуровцы, колчаковцы, гетмановцы, петлюровцы, махновцы, кутеповцы — все, прошедшие тяжелый путь эмиграционной жизни, через острова смерти Принцевы, Лемнос, Кипр. Все они прошли и пронесли с собой непримиримость. Испытавшие ласку и горечь приема радушных чужестранных государств, королевств, жару колониальных островов и холод северных доминионов. Все они прошли школу, начиная с носильщиков, чистильщиков, разносчиков, лифтбоев, шоферов и кончая профессорами, артистами, врачами, изобретателями, — школу суровой жизни в чужих странах, и все они любили свою родину, как ненавидели тех временных поработителей, с кем теперь, на пороге смерти, приходилось снова встречаться, но не в открытом бою, а беззащитными, преданными вопиющей несправедливостью Ялты.

    Все ужасы собственной смерти бледнели перед страхом пыток и допросов, терзаний и мучений.

    Советское командование радовала такая встреча, обещая не только пролитие моря новой и свежей долгожданной крови, но и еще и то, что выкупавшиеся в крови этой получат лишние отличия, медали, ордена, звания, раздаваемые правительством.

    Ведь перед советским командованием был цвет настоящих контрреволюционеров и подлинных, непримиримых, сознательных врагов советской власти.

    На основании договора между представителями союзных командований, подписанного в Вене 23 мая 1945 года, в развитие Ялтинского соглашения, подлежало к насильственной передаче советскому командованию все население беженского лагеря «Казачьего Стана». Беженский лагерь «Казачий Стан» ушел от наступающей Красной Армии из северной Италии и временно расположился в долине бурной реки Дравы.

    На основании фальшивой информации союзники, захватившие лагеря в районе города Лиенца, интернировали их население как специальные части немецких СС.

    28 мая 1945 года все офицеры, как «возглавляющие отряды немецких СС-партизан, составленных из контрреволюционного и белобандитского казачества, перешедших на постоянную службу к немцам, а также дезертиров Красной Армии и изменников родины», подлежали переброске в город Шпиталь.

    Весь офицерский состав, а равно состоящие в запасе, в отставке, на гражданской службе, числившиеся по списочному составу, переданному ранее союзному командованию штабом Походного атамана, на основании приказа коменданта майора Дэвиса подлежал беспрекословному выезду на «совещание» в город Шпиталь.

    Приказ Походного атамана об обязательном выезде и присутствии на «совещании» в главной квартире распространялся (по списку штаба) на 2756 лиц.

    Из них казачьих: генералов — 35, полковников — 167, войсковых старшин -283, есаулов — 375, подъесаулов — 460, сотников — 526, хорунжих — 756, военных чиновников — 124, медперсонала — 15, военных фотографов — 2, полевых священников — 2, капельмейстеров — 2, переводчиков — 2, офицеров связи РОА — 5.

    Было погружено на автомашины, явившихся по приказу Атамана для отъезда на «совещание», с предупреждением, что «к вечеру все возвратятся обратно и с собою никаких вещей и даже шинелей не брать» — 2201 человек.

    Освобожден еще в Лиенце под домашний арест переводчик, знающий английский язык (сотник Яковенко) — старый эмигрант, проживавший в Японии — один. Совершили побег по пути от Лиенца до Обердраубурга — пять человек. Бежало недалеко от города Шпиталя на ходу автомашин — три человека. Освобождено союзниками из лагеря города Шпиталя: священников — один, военных чиновников — двое, медперсонала и военных врачей — 12 человек (в том числе профессора Тихомиров, Вербицкий и другие).

    Освобожден казачек-подросток, разведчик специальной парашютно-десантной казачьей школы, особой группы «Атаман», по прозвищу «Рыженький» и «Трассирующий» — один. Бежали из концлагеря в Шпитале — пять человек.

    Пытался покончить с собой в лагере генерал Силкин. Покончили самоубийством: полковник Михайлов (имеются сведения, что полковник Михайлов был вынут из петли), Евгений Тарусский, Харламов — трое.

    Бежали из-под стражи, выскочив из автомашин на ходу при переброске из лагеря города Шпиталь к Грацу, в то время занятому советскими войсками (в числе бежавших были: фотограф, военный чиновник и офицер связи РОА) — четверо.

    Застрелены при попытке к бегству под городом Грац союзной охраной — 15 человек.

    Обнаружены при разгрузке автомашин при передаче советскому командованию, отравившиеся по пути — два человека.

    Передано частям особого назначения — 2146 офицеров (данные о количестве выданных офицеров не абсолютные); причем советским представителем полковником Лысым освобождены три человека как офицеры советской военной разведки.

    31 мая из города Шпиталя особо был доставлен на легковом автомобиле генерал-лейтенант А. Г. Шкуро с его адъютантом сотником Александром Половиным.

    Отправлены изъятые из штабного автобуса на допрос и для доставки в Москву генералы бывших Российской и Белой армий — 12 человек.

    Судьба остальных 2133 офицеров выясняется приблизительно так. Расстреляно советским конвоем по дороге к Вене — 120 человек. Исчезли при повторных допросах (исполнение приговоров) при переброске от Граца до Вены — 1030 человек. Исчезли и изъяты для допросов в лагере в Вене — 983 человека.

    Офицерский состав, переданный советам, состоял из: казаков Всевеликого Войска Донского — 870, Кубанского Войска — 550, Терского Войска — 233, других Войск — 203, русских — 176, украинцев — 63, белоруссов — пятеро, «фольксдойче» — трое, поляков — двое, калмыков — трое, армян — двое, грузин — трое, цыган — один, осетин — семеро, татар — трое, азербайджанцев — трое, кабардинцев — шестеро, карачаевцев — трое, черкесов — четверо, прочих национальностей — восемь.

    Из всего переданного советам офицерского и командного состава бывших советских подданных оказалось только 32 процента, остальные, при условиях точного выполнения Ялтинского соглашения, принудительной передаче не подлежали. Здесь лишний раз выяснилось, кто был нужен тем для очередной расправы.

    При перевозке передаваемых офицеров от Шпиталя к Вене были приняты самые строгие меры против возможности попыток к бегству. Военный транспорт, предоставленный союзниками, и многочисленная механизированная охрана лишний раз подчеркивали не как «возвращение на родину», а как исполнение Ялтинской акции насильственной репатриации. Впоследствии репатриационные комиссии оказались «чрезвычайками» двадцатых годов.

    Транспортные средства состояли из: автобусов пассажирских, в том числе и штабной — 4, грузовых автомашин, плотно закрытых брезентом — 58, военных вездеходов закрытого типа — 8, легковых автомашин — 3, автомашин «скорой помощи» (с мертвецами, самоубийцами и ранеными офицерами, ранее находившимися в полевых лазаретах и тоже подлежавших передаче советам) — 2.

    Вооруженная, как перед атакой, новейшим автоматическим оружием охрана против безоружных 2000 офицеров, сдавших оружие еще в Лиенце, состояла из: шоферов с помощниками, имевших последнего выпуска автоматы — 140 человек, 25 танкеток с общим экипажем — 70 человек, 105 мотоциклетов с водителями — 110 человек, автоматчиков на крыше кузова и кабины каждой автомашины — 70 человек, особая грузовая автомашина в голове колонны — 30 человек, две особых грузовых автомашины, двигающиеся в конце автоколонны со слезоточивой газовой установкой и радиостанцией — 30 человек, представители командования с адъютантами и переводчиками — 15. Всего 465 человек.

    Вооружение состояло, кроме двух патрулирующих в воздухе истребителей, из автоматов — 310, пулеметов — 125 и пушек — 21.

    <…> После выдачи офицерского состава наступила жестокая расправа над остальным 32-тысячным населением беженского лагеря Пеггец. И, как эхо, отозвались зловещими кровавыми событиями Кемптен, Фарели, Гессен, Мангейм, Дахау, Платтлинг, Зальцбург, Даггендорф, Будвас, Гоф и целый ряд неизвестных печати случаев насильственных отправок на «родину». Начались бесконечные терзания измученных душ и лицемерные воззвания «Родина ждет».

    И далекая, недосягаемая, замороженная, покрытая льдом жестокости, подпрыгивающая и подстегиваемая кнутом стахановщины на награможденных «средне-прогрессивных» нормах — Родина вдет.

    Васюта Сердюкова

    О выдаче офицеров Казачьего Стана 28 мая 1945 года

    В целях обезглавить казаков, для того, чтобы их легче было передать большевикам, английским командованием была тщательно разработана техническая сторона вопроса вывоза офицеров. Успех этой «операции» был построен на лжи и быстроте.

    Офицеров обманули, говоря, что их приглашают на «совещание», а сам вывоз произвели одновременно на всем протяжении лагеря от Лиенца до Обердраубурга.

    Нам часто задавали вопрос: почему так легко дали себя обмануть офицеры Казачьего Стана и почти поголовно выехали на мнимую конференцию? По этому поводу мы можем делать лишь предположения, основанные на изучении имеющегося материала. Надо полагать, что главными причинами были:

    1) Тщательная подготовка по предательству казаков английским командованием и умелое проведение ее в жизнь майором Дэвисом, непосредственным руководителем вывоза офицеров и казаков Казачьего Стана на Драве.

    2) Русские офицеры привыкли верить офицерскому слову и не допускали мысли о возможности предательства со стороны офицеров английских.

    В связи с доверчивостью вывозимых офицеров, возникает другой вопрос: была ли английская вооруженная стража на машинах, поданных для поездки офицеров «на конференцию»?

    Показания очевидцев по этому вопросу расходятся. Одни говорят, что никакой стражи не было, другие указывают на наличие ее, но разно определяют ее состав. Как видно из нижеследующего, стража была, но была организована так, что не бросалась в глаза вывозимым.

    1. Из письма казачки-матери о вывозе офицеров из Пеггеца

    … Эвакуировался (говорит она о своем сыне) в конце апреля 1945 года через перевал с Казачьим Станом в долину реки Дравы около Лиенца.

    Положение было тревожное и неопределенное. Ежедневно утром и вечером переклички, строгий приказ не снимать погон. Несли непрерывные дежурства в штабе Кубанского атамана полковника Лукьяненко (возглавителя кубанцев в Казачьем Стане). Ползли всякие слухи. Стали исчезать люди — уходили в горы, в леса, снимали погоны…

    Наконец 27 мая отобрали оружие у офицеров, после чего настроение упало до безнадежности, а 28 мая объявили приказ ехать на «конференцию» в Шпиталь.

    В 12 часов дня на площади лагеря выстроились отдельно донцы, кубанцы, терцы. Каждая колонна — во главе со своим атаманом. Большинство в военной форме с казачьими погонами и нашивками на рукавах: «Дон», «Кубань», «Терек».

    Сказано было «вещей не брать», так как к вечеру вернутся в лагерь, но близкие, провожавшие своих родных, сердцем чувствовали беду и совали, что только возможно: теплое, табак, еду…

    Строились колоннами, как на последний парад. Пошли за ворота лагеря, где стояли английские камионы — кажется, 40–50 штук. На каждом, кроме шофера, в кабинке было по два автоматчика. Погрузились. Причем часть офицеров сидит на коленях у других. Вот закрыли стенку (опустили брезент), и так тревожно стало от этой усиленной охраны и всего неизвестного впереди.

    Вдруг — ужасный крик девочки, провожавшей отца, такой страшный, душераздирающий… Она вырвалась от матери побежала к камиону, в котором был ее отец. Она чувствовала, что больше его не увидит. Все были потрясены этим детским отчаянием… Последние прощальные приветствия, и камионы двинулись по дороге.

    В первый день мы ничего не знали, а на следующий день повезли в Шпиталь тех, кто почему-либо не уехал 28 мая. Конечно, разные слухи, что их задержат на несколько дней. Передаем все, по-нашему, необходимое из вещей. Англичане принимают, никто ничего нам не говорит (потом, как говорят, эти вещи сожгли в Шпитале).

    Долго мы не знали, как хитро была обставлена ловушка для наших близких. До 1949 года я получала сведения, что мой сын в ссылке, где-то за Полярным кругом. От того времени ничего о нем не знаю.

    Мать

    2. Из письма о вывозе оттуда же

    <…> Могу сказать, что специального конвоя не было, но было не менее двух вооруженных солдат в каждом автомобиле-грузовике.

    Большинство офицеров были слепыми исполнителями распоряжений штаба (приказа. — П. С), не отдавали себе отчета в своих действиях и последствиях. Они строились в колонну и следовали за тем, кто, приняв на себя командование, приказывал им строиться, идти и садиться в автомобили.

    Для них, идущих в колонне, этот конвой не был заметен, а если кто и заметил его при посадке, уже в автомобиле, — было поздно.

    Человеку же, стоящему в стороне и наблюдающему за всем, что делается, было ясно, что эти солдаты — вооруженный конвой, хотя и очень незначительный. Добавлю, что автомобили были крытые брезентом, так что я не мог точно определить количество солдат, но наблюдал за сидящими около шоферов, при приближении колонны, головы которых показывались из кабинок.

    Подготовка к этой «конференции» велась лукавыми англичанами и их друзьями, в лице влитых в наши ряды советских агентов, несколько дней.

    Когда буду иметь время, опишу вам подробно о тех «наивных душах» (в том числе и скульптора, лепившего памятник объединения казаков с англичанами), которые верили в возможность какой-то конференции.

    Люди были прямо ослеплены… Да оно, отчасти, и понятно. Такой подлости еще не помнит история всех войн на земном шаре. Мало кто этого ожидал.

    Приведу два примера: один, как стадное чувство, другой, как веру в конференцию.

    1. Когда мимо нас проходили последние ряды офицерской колонны для посадки в грузовики, то, стоявший рядом со мной, войсковой старшина Л., сделал порыв пристроиться в ряды. Но я решительно задержал его за руку и втащил в опустевший барак, откуда мы и продолжали наблюдать за посадкой и отходом автомобилей.

    2. Когда мы с ним возвращались обратно в обоз станицы Пашковской сейчас же, следом за ушедшими автомобилями и по тому же шоссе (пришли мы по другой дороге), Л. натер ногу, остановился и стал переобуваться.

    В это время, видим, нас нагоняет какая-то парная подвода и сидящий в ней усердно подгоняет лошадей. Я остановил ее. Оказывается, есаул 3. едет за продуктами в интендантский склад. Зная его еще по 1-му Кубанскому походу, спрашиваю:

    — А что ты так торопишься?

    — Тороплюсь, чтобы успеть вернуться, раздать продукты и попасть на конференцию на дополнительном автомобиле, который придет за оставшимися по разным причинам.

    Подвез он нас немного. Расставаясь, я ему посоветовал лучше не торопиться и опоздать на автомобиль, но он ударил по лошадям и умчался дальше.

    Через полгода встретил я его младшего брата и спросил, как его брат есаул попал на конференцию.

    — Да, — говорит, — попал и больше не вернулся, оставив жену и трех взрослых дочерей.

    Две из них, забыв, что сделали англичане их отцу, вышли замуж за английских солдат, а третья, с матерью, и до сего времени ждет отца.

    Г. С.

    3. О вывозе офицеров Казачьего училища

    Из письма бывшего юнкера этого училища:

    <…> Об отъезде наших офицеров могу сообщить следующее, чему я сам был свидетелем.

    На следующий день, после того как у юнкеров и офицеров отобрали оружие, к нам, в село Амлах (близ Лиенца), где стояло училище и учебная команда, прибыло несколько английских грузовиков и две танкетки… Началась погрузка офицеров.

    Все мы высыпали на площадь перед церковью и стали прощаться с отъезжающими. Специального конвоя в общепринятом смысле — с примкнутыми штыками и прочего — не было. Грузились все по распоряжению штаба Походного атамана как будто добровольно. На каждом грузовике рядом с шофером сидел один вооруженный солдат. По несколько человек находилось на каждой танкетке.

    Настроение у офицеров было различное: одни были настроены пессимистически, другие же, убаюканные заверениями о конференции, улучшением пайка, раздачей новой одежды, были совершенно спокойны и небольшой конвой считали необходимостью, так как в тех местах, куда, мол, везут на конференцию, много югославских партизан.

    Из слов же и действий начальника училища полковника М., все же вывожу заключение, что он не предвидел ничего доброго из этой поездки. Обращаясь к нам с прощальным словом, он не смог скрыть слез, хотя был человеком храбрым и выдержанным. Еще перед посадкой он сменил дежурного офицера, назначив войскового старшину Ш., так как англичане, вероятно для усыпления бдительности, разрешили оставить по одному дежурному офицеру на училище и учебную команду. Оставляя Ш., полковник М. сказал ему: «Вы останетесь за дежурного — у Вас маленькие дети».

    Вероятно, предчувствуя неладное, он хотел спасти многодетного войскового старшину Ш., которого очень ценил. Помню подавленное настроение сотника X., который, садясь в машину, сказал: «Прощайте, братцы! Не поминайте лихом».

    Остальные, веря англичанам, были настроены спокойно. Выезжали в таком порядке: впереди танкетка, затем машина, сзади танкетка.

    После отъезда офицеров многие из нас поняли, что дело неладно, и уговаривали войскового старшину Ш. переодеться юнкером. Но он отказался. Через два часа опять пришла машина с молодым английским офицером и забрала трех оставшихся: полковника В. (терца), который лежал больным, войскового старшину Ш. и еще одного офицера из учебной команды.

    Небезинтересен разговор, происходивший через переводчика П. между Ш. и английским лейтенантом. Ш., видимо, заподозрив неладное, попросил оставить его одного на пять минут, как офицер офицера (по-видимому, думая застрелиться). Но лейтенант стал заверять «честью английского офицера», что они едут только на конференцию и через несколько часов вернутся назад. Войсковой старшина Ш. поверил.

    На следующий день к нам приехал на танкетке английский офицер и переводчик штаба Доманова Я. Англичанин объявил, что все мы будем репатриированы, а на вопрос нашего вахмистра, что будет, если мы не желаем ехать на Родину, ответил, что в таком случае будет применена сила.

    30 мая, считая пассивное сопротивление бесполезным, я ушел в станицу к отцу, который также избежал поездки на «конференцию», и вместе с ним ушел в лес.

    B. C.

    К письму приложен список вывезенных офицеров Военного училища в количестве 21 человека среди которых был и отец переводчика полковник П. (сам переводчик выдан не был). В числе выданных было: донцов — 12, кубанцев — 6, терцев — 3. Из числа офицеров училища случайно уцелели: Донского Войска сотник С, Кубанского — хорунжий Ч. Кроме того, спасся доктор военного училища X. Л. и фельдшер-кубанец С.

    4. Из письма полковника Л. «о помутнении разума»

    До сих пор не могу уяснить психологическое состояние господ офицеров, которым объявили о «конференции».

    Они как будто и не верили, но тем не менее покорно сели в грузовики.

    Вы помните Н. А. Ш. Человек он был осторожный, практический, верил только тогда, когда сам убеждался, что верить надо. В Лиенц он попал из венского госпиталя. Во время выдачи он уже совершенно свободно ходил и был почти здоровым человеком.

    По словам очевидцев, на другой день после вывоза офицеров, он сидел около помещения в котором жил, на солнышке.

    Подъехал и остановился около него английский грузовик.

    — А Вы что — были ранены? — спросили его из машины.

    — Да, — ответил Ш.

    — Так садитесь. Поедемте. Там Вас, по крайней мере, лечить будут и смотреть за Вами.

    Ш. взял свой узелок и сел в машину.

    В дальнейшем он разделил судьбу офицеров Казачьего Стана.

    Между тем за месяц до этого я говорил с ним в Вене как раз о возможности катастрофы вообще. Он мне сказал, что в таком случае надо идти в горы и куда-нибудь дальше, и вдруг такая покорность, да еще через сутки после того, как были увезены генерал Краснов и офицеры Стана.

    Л.

    5. Рассказ Оли П. — старой эмигрантки

    В пятницу, 1 июня, мы все должны были собраться на площади лагеря на молебствие. У мамы болела нога (рожистое воспаление голени), она не могла долго стоять, а оставаться в бараке одним, я побоялась. Все происходившее вокруг было настолько кошмарно, что я решила бежать из лагеря в горы. Взяли с собой корзинку со съестными припасами и два одеяла — все наше имущество, других вещей у нас не было, так как все они были украдены из школы в Коваце проходящими «добрыми людьми», пока мы были в убежище от налета авиации.

    Мы перешли через реку по мосту и пошли по дороге к горам. Но мама не могла долго идти, и нам пришлось спрятаться в кустах у подножия гор. Вскоре мы услышали выстрелы и на дороге шум автомобилей. Здесь мы провели две ночи и три дня.

    Когда было тихо, я выглядывала из кустов, но как только видела английские патрули или автомобили, пустые или груженные людьми, я пряталась. Звук человеческого голоса или шаги вблизи нас, заставляли нас трепетать, а сердце наполнялось жутью. За два дня мы съели все, что у нас было, а на третий день я дошла до такого состояния, что мне было все равно куда попасть — в рай или в ад. Мама очень плохо себя чувствовала — у нее был жар.

    На третий день к вечеру мы услышали приближающиеся к нам шаги и английскую речь. Что мы переживали в этот момент, знает только один Господь Бог.

    Кусты раздвинулись, и… пред нами стояли английские солдаты. Они посмотрели на нас, что-то поговорили, и один них спросил на ломаном немецком языке:

    — Может ли мама идти?

    Я ему объяснила, что мы старые эмигранты, что у мамы болит нога и что идти она не может. Наверное, вид у меня был удручающий — от волнения я даже не могла как следует говорить. Солдат потрепал меня по плечу и сказал, что нам нечего бояться, что маму отвезут в больницу.

    С помощью английских солдат мама была отведена в близ стоящие бараки, в которых помещались инвалиды, а на другой день отвезена в больницу в Лиенц.

    После этих дней у меня появились седые волосы, несмотря на то, что мне только тридцать лет.

    О. П.

    6. Два случая при вывозе офицеров Казачьего Стана (Журнал «Наши Вести» № 53/2190 от 15 апреля 1954 года)

    В Лиенце на улице натыкаюсь на станичника. Типичный коренастый кубанец.

    «Айда ко мне, расскажу я Вам, — зовет к себе, — попьем чайку, покалякаем… Я вот остался, как наших офицеров выдавали, — говорил он уже за чаем, — тут и живу. На конференцию собирали, некоторые молодые поняли, что тут опасность и утекли, в лес спрятались, а остальных — в камионы и сразу пулеметами окружили. Мои генералы, я при генералах состоял, сказали мне: «Ты нам ужин приготовь, мы к вечеру вернемся». Вот и вернулись!

    Женщина одна мужа своего выручала, должно, казачка какая. Бегит, через пулеметы прыгает, мужа по камионам ищет, по-французски кричит. Я прихилился за деревом, смотрю все, думаю: как бы не убили. Толкнула она одного солдата, а тот ничего, «о'кэй» крикнул. И стали они ей, как прыгнет через пулемет, «о'кэй» кричать. Выручила мужа, в последнем камионе нашла. Долго что-то с сержантом лопотала, тот ей мужа из камиона вытащил. Спасла человека. Другая баба ревела без толку»…

    Переплыв океан, познакомился с командиром 1-го Инженерного полка старой русской армии полковником Л. И. В.

    Сколько раз чай пили, сколько раз обедал в его гостеприимном доме и только случайно узнал, что рожденная в роскоши, с детства воспитывавшаяся как принцесса, супруга полковника и есть та чудесная, самоотверженная женщина, о подвигах которой рассказал мне казак, а сам Л. И. В., единственный спасшийся из готовых к отправке камионов с командным составом казачьей дивизии. (Здесь неточность. Дело происходило в Казачьем Стане, там дивизии не было, а были отдельные казачьи части.)

    К. Гр.

    В день вывоза офицеров Казачьего Стана из Лиенца там случайно находился со своей женой кубанец, не имевший никакого отношения к Стану и приехавший в Лиенц на несколько дней.

    Когда было получено распоряжение о выезде на «конференцию», то, несмотря на доводы жены этого не делать, он тоже сел в один из грузовиков.

    Тогда она обратилась к английскому сержанту, объяснила ему, в чем дело, и просила высадить ее мужа из машины.

    Сержант исполнил ее просьбу, но кубанец этот, узнав, что его сняли с машины по просьбе жены, пришел в негодование и вновь прыгнул в машину.

    Жена только могла ему сказать:

    — Если не понимаешь, что лезешь в петлю — поезжай!

    Уехал и попал в один из концлагерей Сибири.

    В. Н.

    7. Из письма Л. Ф. Красновой от 6 ноября 1947 года

    Случилось это ужасное 28 мая. Петр Николаевич за несколько дней до этого подал в отставку, и мы наняли маленький домик под Лиенцем. Переехав туда, П. Н. с тоскою сказал: «Кончено! Ничего во мне не осталось…» Я ему сказала: «И совсем нет! Ты за это время видел и испытал так много, что у тебя новый громадный материал для романа». Он задумался и сказал: «Может быть…»

    Я велела людям внести в его комнату чемодан с его вещами, письменными принадлежностями и портретами и он все это по-своему разложил на столе и в столе, и как будто бы мысль его уже стала собирать нужный ему материал. Духом он был так силен, что в самые тяжелые минуты всегда находил достойный выход. К ночи мы с помощью людей прибрали комнаты, и у нас оказалась маленькая, но очень уютная квартирка.

    На другой день к нам приехали знакомые. Был чудный и тихий день, все было так красиво, природа так хороша. Решили, что запремся в этом уголке. П. Н. начнет писать что-нибудь очень большое и прекрасное, а я, наконец, успокоюсь от всех треволнений жизни, буду жить только для П. Н. и оберегать его покой.

    На другой день утром приехал от Доманова адъютант с просьбой Д. приехать на «конференцию» в Лиенц к часу дня. П. Н. поворчал, что не дают спокойно писать, но я чуяла, что грядет что-то большое, ужасное. Такая мучительная, беспредельная тоска налегла на сердце.

    Нам доложили, что подан экипаж. П. Н. меня обнял, перекрестил, взглянул мне в лицо и сказал: «Не надо грустить!»

    Я улыбнулась, обняла его, перекрестила, проводила до экипажа. Когда он тронулся, П. Н. закричал мне: «Вернусь между 6–8 часами вечера». И не вернулся…

    Это было в первый раз, что он, обещав, не приехал и не предупредил, что опаздает. За 45 лет в первый раз он не исполнил того, что обещал. Я поняла, что беда нагрянула…

    Л. Ф. Краснова

    На берегах Дравы

    События, происшедшие в конце мая и в июне 1945 года в альпийской долине над Дравой, мы именуем Лиенцской трагедией и говорим о ней как о предательстве англичан. Так ли это?

    Предательство — это измена союзнику, другу и так далее. Кем же являются и являлись для нас англичане, во главе со своим Черчиллем, об этом мы хорошо узнали в годы Мировой войны.

    <…> Для многих и по сей день остается неясным, каким образом сумели англичане завлечь цвет казачества в столь примитивную ловушку как поездка «на конференцию»?

    Да! Мы по своей простодушной натуре очень доверчивы — это одно. Второе — мы привыкли верить слову офицера и в нашем уме не вмещаются в одно целое понятия офицер и подлец, что, как мы видим, вполне нормально, начиная с рядового английского солдата и до самого главнокомандующего.

    Эта ловушка для казачьего и горского командного состава тщательно готовилась на протяжении почти целого месяца.

    И как же реагировало на это казачество? Разумеется, по-разному.

    Описывать ряд отдельных мнений, высказываний и дискуссий не составит большой ценности, так как все эти мнения строились на догадках и предположениях. Они беспрерывно менялись и, конечно, ярче всего отразились, когда настал решающий момент — вызов на «конференцию».

    Вот на этом коротком, в несколько часов, отрезке времени ярче всего и в более определенной форме отразилась мысль офицерства. На этом я и хочу задержать внимание и, по возможности, дать объяснение почти поголовного отъезда казачьего и горского офицерства на «конференцию».

    Сообщение о приказе немедленного сбора и отъезда на «конференцию» стало мне известным немного позже, чем были оповещены все остальные, так как я с утра был у жены, которая лежала в госпитале.

    Как только я был оповещен о вызове на «конференцию», я немедленно отправился к знакомым мне офицерам, но, не застав никого из них «дома» — в палатках и кибитках, отправился прямо к месту сбора, которое для нас, расположенных по другую сторону Дравы, было назначено на шоссе за Дользахом. Там, где в первые дни нашего прибытия был расположен лагерь номер 2 (комендатский). По пути я нагнал группу 6–7 офицеров, которые также запоздали, и присоединился к ним.

    По пути мы говорили о внезапности вызова на «конференцию». Нам казалось все правдоподобным. Нужно заметить, что задолго еще до этого дня по Казачьему Стану, от кибитки до кибитки, прошел слух из «весьма достоверных источников», что англичане завели нас в это ущелье с целью скрыть от глаз большевиков, и что мы пробудем здесь лишь так долго, пока куда-то подойдут корабли, которые должны увезти нас на «черный» материк (в Африку) для несения караульной службы, и что наши семьи будут отправлены в Англию и т. д., и т. д. Ходили также слухи, что весь офицерский состав должен будет пройти краткосрочный курс по ознакомлению со структурой английской армии и новым английским оружием… Говорили о возникших между союзниками трениях, о том, что американское и английское посольства покинули Москву, что ясно говорило за то, что близок день неизбежного столкновения и похода против Сталина.

    И ясно, что никто из нас не допускал мысли, что мы без всякого разбора можем быть переданы большевикам. Все сходились на одном, что, конечно, не исключена возможность, что нас, как и немецких офицеров, посадят за проволоку, а там прибудут советские представители и начнут выискивать преступников и виновников войны.

    С такими разговорами мы дошли до указанного сборного пункта, где стояли готовые к отправке, крытые брезентом грузовые машины.

    Я пошел вдоль колонны, чтобы разыскать друзей, чтобы сесть с ними в одну машину, и вскоре в одной из них нашел своего приятеля из Херсона есаула Ильяса Чачуха (черкеса), и в той же машине сидел генерал-майор Есаулов, с которым у меня в Толмеццо были весьма хорошие отношения. Но после того, что произошло в центре кубанских станиц в Коваццо-Карника в связи с опубликованием приказа № 12 по Казачьим Войскам и Казачьему Стану от 23 марта 1945 года, когда Кубанское казачество открыто отказалось признать приказ Главного Управления, а также отказалось подчиниться решению «Кубанской войсковой старшины», в состав которой входил также и генерал-майор Есаулов (как председатель войскового казачьего суда), наши отношения круто изменились. Хотя между нами после всего происшедшего размолвки не произошло, но он был прекрасно осведомлен о моем отрицательном отношении к «Кубанской войсковой старшине» и непризнании за ней правомочия как возникшей с благоволения главного управления, а не по выбору Кубанского казачества. Несмотря на все это, я все же считал, что сейчас, когда мы стоим у порога новых событий, которые могут оказаться решающими для всего казачества, не время вспоминать о личных междоусобицах, а лучше обсудить наше неясное, полное сомнений, сегодняшнее положение.

    На мое приветствие генерал Есаулов ответил корректно, но довольно холодно. На мое замечание, что присутствие английских автоматчиков усиливает мои сомнения, на какую именно «конференцию» мы едем, и что как бы наша поездка не закончилась в каком-нибудь обнесенном проволокой изоляционном лагере, генерал Есаулов сказал:

    — Вы плохо разбираетесь, сотник, в новой обстановке и в существующих порядках в армиях демократических, а что касается вашего замечания по отношению присутствия здесь автоматчиков, то это просто наша охрана. Очевидно, где-то по пути нашего следования находятся партизанские группы.

    — Но для этого, ваше превосходительство, было бы гораздо проще оставить при нас наше личное оружие и выдать по несколько автоматов на машину…

    — Да… англичанам верить нельзя, — как бы отвечая на свои собственные мысли, вставил, до сих пор молчавший, есаул Чачух.

    — Ильяс, значит, ты не веришь? Так почему же ты едешь?

    — А что, приказ Главного Управления касается меня меньше тебя? Это раз, а второе, я еду еще потому, что я им не верю… С какою легкостью они вступили в союз со Сталиным, с таким же вероломством они ему и изменят. Это тебе не наш человек, а англичанин. А мы ему сейчас нужны. Они же ведь привычны жар загребать чужими руками.

    Наш разговор был оборван приходом какого-то донского офицера в сопровождении английского, который, обратившись к стоявшим в стороне группами и разговаривавшими с провожающими, объявил, что пора «по коням», что мы и так уже немного задержались и нехорошо будет, если прибудем с опозданием.

    Прохаживавшиеся вдоль шоссе стали спешить сюда, чтобы узнать, может быть есть какая новость. Донской офицер, увидев сидящего в автомашине генерала Есаулова, попросил его перейти в другую машину, предназначенную для штаб-офицеров. Генерал Есаулов и Чачух ушли в сопровождении обоих пришедших в голову колонны.

    И вот я снова один среди мне незнакомых. С их уходом к нашей машине подошла старушка:

    — Сынки, может, кто из вас думает остаться? Так идите скоренько туда, у барак… — и она кивнула головою, указывая через шоссе, — там наши молодцы спорют вам погоны и понашивают новые — урядницкие, вот и концы в воду, — и она поспешила дальше..

    — Пойдемте, посмотрим, — предложил сидящий у борта хорунжий.

    — Идемте! — и мы с ним пошли к бараку.

    В передней комнате, где стояло несколько двухъярусных кроватей, было человек девять офицеров.

    — Вы что же, решили разжаловаться? Так идите в ту половину, — и они показали на боковую дверь.

    Хорунжий переглянулся со мною, но в этот момент из двери вышла девушка, неся через руку несколько мундиров.

    — Ну, разберитесь сами, который чей. Теперь все они одинаковые, — сказала она.

    На мундирах красовались погоны старших урядников. На какую-то долю секунды я позавидовал обладателям этих мундиров, но тут же спохватился: «А как же будут себя чувствовать эти господа, когда мы вечером вернемся с конференции?..» — и я вышел из барака.

    Возле барака стояло несколько офицеров, и в числе их был мой друг хорунжий К. М. (терец).

    — Ты что, Костя, едешь?

    — Нет. Меня оставили здесь дежурным.

    По колонне передавалась команда «по коням». Голова колонны уже, очевидно, начала двигаться, были слышны сигналы отправки и гул моторов. Из барака выбежал пришедший со мною хорунжий, и это положило конец моим колебаниям. Мы быстро вернулись к машине и заняли свои места. Через несколько минут двинулась и наша машина.

    Километр за километром уносят нас машины. Голова у меня пылает: «Это обман… Какая может быть конференция… Понимаю, если бы вызвали высший командный состав, ну еще, скажем, командиров полков, — это было бы вполне достаточно, но поголовно весь офицерский состав?.. Как можно так оголять полки… а если что произойдет? Эх!.. Почему я сел в машину?.. А если бы не поехал?.. А вдруг действительно вызывают на конференцию?.. Ведь, может быть, здесь будет решаться вопрос по каким-то новым, неведомым мне, демократическим порядкам, как сказал генерал Есаулов, где каждый офицер, независимо от его чина и занимаемого положения, имеет право не только высказаться, но и отстаивать свое мнение. И что спорные вопросы здесь могут решаться голосованием… И вот вечером, когда все вернутся, что скажем в свое оправдание мы, оставшиеся? Ведь скажут, что трус, что может быть позорнее для офицера? Но и ехать, как баран, не зная даже куда, тоже весьма не лестно для офицера… — и мозг сразу как бы проснулся. — Везут за проволоку! Какая может быть речь о конференции, какие планы они могут нам доверять там, если они здесь не доверяют нам сказать, куда мы едем, где будет эта конференция?..»

    И вот мысль: «Выпрыгнуть из машины…»

    Уцепившись за эту мысль, я пробрался к борту. «Но ведь это будет верная и глупая смерть! Ну, а если удачно?.. Будет ли автоматчик стрелять? Нет. Не посмеет — остальные тогда поймут, на какую конференцию нас везут. Но, могут же стрелять из кабин машин, следующих за нами… Все равно».

    Решил. Но места подходящего все нет, а мы с каждой минутой оставляем за собою километры. Скоро и Никольсдорф — это последние знакомые мне места. Здесь дорога делает поворот влево, и нет опасности упасть на шоссе — инерцией меня отбросит в сторону…

    — Ну, господа, как хотите, а я дальше не поехал. Не верю я им!

    — Сотник, расшибетесь! — услышал я за собой.

    Скатившись под откос, я вскочил на ноги. С одной из удалявшихся машин мне махали руками — это, очевидно, с той, на которой я ехал. Не получив ушибов, я отошел в низкую сосновую поросль. Колонна все еще двигалась. Впереди, где дорога начинает виться по обочине леса, «наша» колонна обгоняла колонну танкеток, которые по одной вклинивались в нее через каждые пять-шесть машин.

    Когда вся колонна прошла, я снял свой мундир и повесил на сосенку, вышел на шоссе и быстро направился к Стану. Что пережил я за вторую половину дня, трудно описать. То я считал свой поступок правильным, то горько упрекал себя за малодушие и трусость. Мой поступок, совершенный из-за своего личного убеждения, плохой аргумент для оправдания, да и пожелает ли кто выслушать мое объяснение? Ведь достаточно уже и одного факта, что я не выполнил приказ Походного атамана о поездке на конференцию.

    Вспоминая эти неизмеримо долгие часы, я вновь переживаю нечеловеческую боль, но сейчас не за свой поступок, а боль утраты честнейших и самых верных сынов Родины, среди которых было немало и моих личных друзей.

    Сотник Кубанского Войска Александр Шпаренго

    Запись со слов бывшего офицера Красной Армии

    Вместе с генералом П. Н. Красновым и другими офицерами кубанец Ю. Т. Г. был вывезен англичанами из Лиенца 28 мая 1945 года. Когда они прибыли в Шпиталь, то офицеры штаба, к которому принадлежал и он, были помещены в одном бараке. В отдельной комнате был помещен генерал П. Н. Краснов, около которого держались другие Красновы: его дальний родственник генерал Семен Николаевич Краснов, Генерального штаба офицер Николай Николаевич Краснов, только незадолго до этого прибывший в Казачий Стан в Италии, и сын последнего, тоже Николай Николаевич, — молодой офицер.

    Уже вечером английский комендант объявил Доманову, что завтра все будут выданы большевикам. Это произвело потрясающее впечатление. Дома-нов совершенно растерялся. Офицеры начали сбрасывать офицерские отличия, черкески, куртки, выбрасывали документы и другие бумаги. Не обошлось без ссор и споров. Некоторые старые эмигранты стали писать группами прошения об освобождении, указывая на то, что никогда не были советскими подданными. Это возмутило бывших подсоветских: «когда надо было, то вместе, а теперь отделяетесь». Конечно, никто этих прошений не принимал.

    Предполагалось свидание П. Н. Краснова с английскими представителями. Для этого вынесли его стул и поставили около проволоки ограды. Но никто для переговоров с ним не пришел, а какой-то английский солдат перевернул стул ударом ноги.

    Тарусский повесился. Пытался повеситься Михайлов, но его вынули из петли.

    Англичане приказали быть готовыми к погрузке завтра в четыре часа утра.

    Ночью никто не спал. Г. думал о том, как бы спастись. Об этом он пытался с некоторыми говорить, но большинство боялось и думать о побеге. Но он твердо решил бежать.

    На следующее утро, 29 мая, в четыре часа утра подъема не было. К 6 часам все вышли на плац, где двое батюшек, бывших здесь же, среди вывозимых, начали служить молебен. В это время прибыли машины, и английские солдаты приказали офицерам садиться в них. Офицеры оказали пассивное сопротивление, взявшись за руки. Но их разбивали палками.

    Схватив первого офицера, они бросили его в грузовик. Тот спрыгнул обратно. Тогда его били палками по голове и вторично вбросили в машину. Он выпрыгнул вторично. Его вновь сильно побили и вбросили в грузовик. По-видимому, обессиливший, он больше не сопротивлялся, а только с невыразимой грустью в глазах смотрел на происходящее.

    Случай с этим офицером изменил общее настроение. На всех напала какая-то апатия, и они начали грузиться без сопротивления. На каждую машину сажали по 30 человек. Некоторые просили английских солдат дать закурить.

    Тогда появился какой-то английский солдат с несколькими коробками папирос и предложил папиросу за часы, независимо от их ценности. В его сумку полился поток часов, среди которых было много ценных золотых. За каждые из них он давал по одной папиросе. Его большая сумка быстро наполнилась часами. Около восьми часов утра погрузка была закончена и машины ушли.

    О генерале П. Н. Краснове Г. рассказал, что на молебен на площадь он не вышел, а остался, сидя на стуле, у окна комнаты, которое выходило на площадь. Когда его увидали английские солдаты, то они бросились к окну, чтобы его вытянуть оттуда. Тогда казаки бросились на них, отогнали и сами, взяв бережно П. Н. Краснова на руки, вынесли его через окно в самую гущу казаков.

    Далее Г. рассказал, как спасся он сам. О своем желании избежать выдачи он сообщил полковнику Б., который в последнюю войну играл печальную роль, пытаясь занять среди Кубанского казачества руководящее положение.

    Полковник Б. радостно откликнулся на его предложение. Г. предложил спрятать его в шкаф, валявшийся перевернутым на полу барака. Тот согласился, а через некоторое время пришел очень взволнованный и сказал, что он поделился своим планом с неким полковником Н. и тот, опередив его, влез в шкаф, откуда его вытащить было невозможно.

    Тогда Г. предложил Б. спрятаться под кучу одежды, бумаг и всякого другого хлама, выброшенного офицерами в углу одной из комнат барака. Когда все вышли на молебен, он положил его и забросал хламом. После этого стал искать укрытие для себя. Чердака в этом бараке не было, но он заметил, что в одном месте потолка отстает фанера. Взобравшись туда, он попробовал влезть в отверстие, но это удалось ему только наполовину, как он услышал, что в барак вошли английские солдаты. Резким движением он прорвался вперед и оказался в небольшом пространстве под самой крышей, вроде небольшого чердака.

    Солдаты с шумом и хохотом прошли по бараку. Проделав в крыше небольшое отверстие, Г. наблюдал всю картину насилия над вывозимыми и обдумывал план бегства. Проволока вокруг лагеря была в три вертикальных ряда, оплетенная, как бы сеткою с большими квадратами. Он наметил наиболее подходящее место против своего барака. Но, пока офицеров не вывезли из лагеря, нечего было и думать о бегстве. На вышках стояли автоматчики, за проволокой густая цепь пулеметчиков. Некоторые пулеметы были направлены на лагерь в полной готовности открыть огонь. У ворот стоял танк.

    Но, как только увезли офицеров, англичане остались только на вышках. Г. спустился вниз и сказал Б., что надо бежать, но тот на него зашикал и сказал, что до наступления ночи никуда не выйдет. Вновь забравшись наверх, Г. наблюдал, как подошли к воротам два автомобиля с офицерами. Это были дополнительно вывезенные из Лиенца.

    Английский солдат, стоявший на ближайшей вышке, обратил все свое внимание на них, и этим решил воспользоваться Г. Быстро выскочив из барака, он подлез под проволоку и прошел два ряда благополучно, конечно, сильно поцарапавшись, но в третьем ряду клетки оказались мелкими. На его счастье ему удалось раздвинуть одну из них, и он выбрался за ограду, в немецкий огород. Здесь он добрался до жилого дома. Увидев его окровавленным, немцы испугались, дали умыться, переодеться, и он ушел в лес. Пока он был в огороде, то видел, как и Н. прошел его путем.

    Через несколько дней он встретил и Б., который рассказал, что под хламом его обнаружили английские солдаты. Они направили на него 6 автоматов и приказали поднять руки. Тогда он показал глазами одному из них на золотые часы, бывшие на его руке. Это его спасло. Солдаты опустили автоматы и дальше пошло легче.

    Г. сказал также, что он видел в огороде черкеса полковника Кучука Улагая, который также был в Шпитале. Как ему удалось освободиться, он не знает. Г. рассказал, что в Шпитале английский майор обратился к генералу Султан Келеч Гирею и сказал, что назначает его старшим над горцами и ответственным за их поведение. На это Султан гордо ответил, что когда он был на свободе, то был горским диктатором, теперь он такой же пленник, как и все они. Его оставили в покое.

    Затем Г. сказал, что, когда днем 28 мая колонна грузовиков входила в лагерь Шпиталь, то у ворот он видел в руках одного английского солдата хороший кинжал и шашку. Он предполагает, что это было оружие Шкуро. По его данным, когда 29 мая офицеров вывозили из лагеря, то Шкуро еще оставался там. Он помещался не в бараке, а в каменном здании.

    На вопрос, знает ли он, спасся ли кто из Шпиталя, Г. ответил, что знает одного. Этот офицер бежал с пути. Как было выше сказано, в каждый грузовик сажали по 30 человек. В каждом из них на крыше кабинки лежал автоматчик, смотрящий на впереди идущую машину. Около каждой из них ехал мотоциклист с укрепленным пулеметом, а через каждые пять машин шла танкетка. Уйти было крайне трудно. Но — смелым Бог владеет:

    Грузовик, на котором следовал этот офицер, закапризничал и был выведен в сторону, где и остановился. После осмотра он вновь включился в колонну, но уже ближе к хвосту. Потом он еще несколько раз портился и в конце концов оказался последним. Когда он остановился еще раз, впереди идущие машины ушли далеко. При нем остался один мотоциклист, который через некоторое время что-то сказал шоферу и уехал догонять колонну.

    У этого офицера созрел план бегства. Машина остановилась, не доезжая десяток-другой шагов перед небольшим возвышением (перед его перегибом). Он решил, что как только она двинется, то, перевалив через этот перегиб, тот скроется за ним, и если в начале движения он спрыгнет, то солдат на кабинке его не заметит. Он поделился своими планами с несколькими офицерами, но те решительно запротестовали и не хотели его пускать, опасаясь, когда потом подсчитают и не досчитаются одного, то всем им беда будет.

    Но все же, он привел свой план в исполнение: как только машина двинулась, он вывалился на дорогу из кузова ее и, незамеченный, скрылся в кустах.

    В. Г. Науменко

    Еще о выдаче казаков Казачьего Стана

    Донской казак И. Н. С. проживал в дни вывоза казаков в одном небольшом лагере недалеко от Шпиталя, вблизи полотна железной дороги.

    По его подсчету, за дни вывоза [ежедневно] проходило через Шпиталь примерно по три поезда с вывозимыми казаками и их семьями. В каждом из них, в среднем, по 40 вагонов. Он считает, что было вывезено в эти дни 30–35 тысяч человек.

    Далее он говорит, что двери вагонов не были запертыми на замки, а лишь дверные скобы были закручены проволокой. Сопровождался каждый поезд двумя вооруженными английскими солдатами.

    Большинство поездов проходило через станцию Шпиталь, не останавливаясь, некоторые останавливались, и в таких случаях, по словам С, ему и его товарищам удавалось открутить проволоку на некоторых дверях и отбросить скобы, чем воспользовались некоторые казаки и бежали. Он сказал, что было открыто несколько вагонов, но даже приблизительно сказать не мог, сколько именно. Число бежавших с поездов он определил до 60 человек.

    Он же подтверждает сведения, что по пути следования поездов с выдаваемыми казаками и их семействами было выброшено из вагонов много разных вещей: предметов обмундирования, погон, шапок, орденов, разных бумаг, денег, фотографий и тому подобного.


    О вывозе горцев

    Данные сообщены двумя молодыми карачаевцами с Терека. Первый отслужил в Красной Армии месяц и сдался немцам. Второй ушел с Кавказа при отступлении оттуда немцев. Потом оба попали в Италию, а оттуда в мае ушли в Австрию, на реку Драву, где разделили с казаками их горькую участь.

    Когда горцы решили уходить из Италии, то немецкий капитан Торер, бывший для связи при горских частях, не хотел их выпускать из Италии. Но они сбили караул на мосту и прошли.

    Выйдя на Драву у Обердраубурга, горские части направились к Лиенцу, где и расположились. Но когда пришли англичане, то их передвинули к Обердраубургу. Там они расположились группами: крайними на восток были кабардинцы, далее осетины и еще дальше, к западу, карачаевцы.

    Они сильно путают даты, но о событиях рассказывают вполне правдоподобно.

    По их словам, когда офицерам было предложено ехать «на конференцию», то было очевидно, что готовится ловушка. Заключили они это из того, что вместе с грузовиками были и танки, и мотоциклисты, и автоматчики.

    Некоторые офицеры — они назвали три фамилии — переоделись в штатское, но предателями из своей же среды они были выданы. К одному из них подошел английский офицер и стал спрашивать, не знает ли он такого-то, причем назвал его фамилию. Тот побледнел и сказал, что это он. Его посадили в грузовик.

    Говорили они также, что, якобы, генералу Султан Келеч Гирею, как старому эмигранту, англичане предложили остаться, но он ответил, что своих офицеров не оставит и поедет с ними. Тоже было предложено и полковнику Кучуку Улагаю. Он этим воспользовался и в тот же день скрылся, а на следующий день его искали англичане (по данным Ю. Т. Г., Кучук Улагай был вывезен в Шпиталь, откуда ему удалось освободиться).

    На другой день после увоза офицеров, прибыл английский офицер с каким-то горцем-переводчиком, в сопровождении танка. Собрали народ, и он объявил, что офицеры уж выданы советам и что народ должен приготовиться к тому же. Как только он это сказал, поднялся страшный шум, вопли и плач. Это так подействовало на офицера и переводчика, что они оба заплакали и уехали, не закончив обращения.

    Ночью люди начали разбегаться, причем, некоторые английские солдаты сами рекомендовали это делать и даже указывали лучшие для этого направления. Должно отметить, что непосредственно у лагеря английской стражи не было, а были посты в отдалении. Один из этих карачаевцев ушел из лагеря в группе больше ста человек, главным образом мужчин, среди которых были дети и старики. С собой они захватили, что было провизии, несколько лошадей и коров. Они переночевали в скалах выше лагеря, а на следующий день наблюдали картину вывоза из него.

    Началось с кабардинцев. Прибыли автомобили и танки, окружили лагерь и начали вбрасывать людей насильно в грузовики. Здесь происходило то же, что и у Лиенца: женщины бросались под колеса машин, причем некоторые из них раздевались до нага. Их так и вбрасывали в машины.

    В тот же день то же самое происходило и в колоннах осетинской и карачаевской. Удалось уйти больше всего карачаевцам, надо полагать потому, что они были дальше и не их первых окружили.

    По подсчету этих двух молодых людей, которые дали настоящие сведения о горцах, всего было вывезено 60 офицеров и до 600 остальных. На следующий день английские солдаты и бывшие русские военнопленные начали преследовать скрывавшихся в горах. Многие из них были захвачены; все же многим удалось этого избежать и перейти в район Зальцбурга.

    В. Г. Науменко


    Уничтожение казаков в Юденбурге

    Эти данные, со слов местных жителей, сообщены терцем А. В. Ф., жившим продолжительное время в городе Юденбурге.

    <…> Казаков дивизии фон Паннвица, как и из Лиенца (группа Домано-ва), свозили в бывший лагерь советских военнопленных около города Клагенфурта. Там их регистрировали, а потом небольшими группами вывозили в Юденбург, причем через каждые две машины шла танкетка.

    Город с двух сторон омывается рекой Мур (приток Дравы). Через реку построен мост, удивительно оригинальный по конструкции и высотою метров 25–30 над уровнем реки. В Юденбурге были англичане, а по ту сторону советы.

    Непосредственно за мостом, налево от шоссе, которое ведет через Брук и Грац в Вену, находится огромный сталелитейный завод. Его советчики демонтировали и машины вывезли в совдепию. Громадные железобетонные здания, каждое из которых представляет собою одну огромную комнату длиной около 250 метров, шириной 50–60 метров и высотой 15 метров, были использованы как сараи, в которые загоняли казаков, привозимых без остановки через город, прямо на завод.

    Когда машины шли через мост, казаки видели по ту сторону реки его и развевающийся над ним советский флаг. Несколько человек выскочили из машин и бросились в реку. Все они разбились насмерть. Число их установить невозможно, так как каждый называет иную цифру. Троих, которые, по-видимому, не сразу умерли, англичане выловили и похоронили на берегу реки. А около шоссе Юденбург-Вайскирхен, километра полтора от моста, на могиле крест с надписью по-английски: «Здесь покоятся неизвестные казаки» (могилу эту австрийцы содержат в полном порядке, а мы на ней уже три раза служили панихиду).

    На заводе опять регистрация и допрос. Разбивка на группы. С железнодорожной станции на завод проложены подъездные пути и на них поставлены поездные составы, в которые и грузили казаков для отправки «на родину». Однако установить, кто был вывезен, а кто остался (разрядка наша. — П. С.) тут, совершенно невозможно, но что их много осталось на этом заводе, вне всякого сомнения. Под звуки заведенных моторов машин и днем и ночью производились расстрелы.

    Направо от шоссе, против завода, находится его рабочий поселок. Некоторым из них (бывшим коммунистам) удавалось бывать на заводе и многое там видеть и слышать.

    Однажды жители этого поселка, как и города, были удивлены: завод начал работать. Из заводских труб повалил дым, а все рабочие по домам и никого из них не зовут. Глаза всех обратились к тем, кто бывает на заводе. Послали разведчиков. Показание разведки самое нелепое, которому никто не верит — Советы сжигают казаков…

    Однако вскоре этому поверили, так как сначала рабочую слободку, а потом и весь город придавило смрадом печеного человеческого мяса. Завод «работал» пять с половиною суток (в одной из Сан-Францисских газет, к сожалению, названия не записано, в 1947 году говорилось о казачьей трагедии, причем было сказано, что англичане передавали большевикам казаков в Юденбурге и что там происходили расстрелы, но после ухода оттуда большевиков, трупы обнаружены не были).

    После этого были вывезены последние эшелоны казаков (это было 15 июля 1945 года) и на завод привезли русских девушек, бывших в этом краю на работах. Они должны были «почистить завод от казачьих паразитов». Это выражение одного из советских офицеров.

    В. Г. Науменко


    Сведения, полученные от профессора Ф. В. Вербицкого

    Профессор Вербицкий был вывезен вместе с офицерами, чиновниками и врачами 28 мая 1945 года из Лиенца «на совещание».

    <…> Когда отъехали километров восемнадцать от Лиенца, вся колонна была остановлена у танков и английской пехоты, там стоявших. На каждый автомобиль с вывозимыми офицерами стали в задней части его по два англичанина, вооруженных автоматами. Под таким конвоем автомобили двинулись дальше. Бронемашины и английские танки остались на месте и колонну не сопровождали.

    Когда приехали в Шпиталь, все машины въехали во двор барачного лагеря, обнесенного проволокой. Здесь они построились по краю большой площади. Офицеры вышли из них. После этого прежде всего были вызваны по списку лидеры штаба во главе с генералом П. Н. Красновым. Их сейчас же увели куда-то вглубь лагеря.

    Потом какой-то английский врач спросил, здесь ли доктор Дьяконов и, когда получил ответ, что здесь, по списку вызвал 14 врачей, в том числе и профессора Вербицкого. Когда все вызванные врачи вышли, доктор-англичанин обратился к Ф. В. Вербицкому, именуя его профессором, и предложил пройти в одно из зданий лагеря осмотреть больного казачьего генерала.

    Оказалось, что это был генерал Шкуро, привезенный сюда раньше и находившийся в каменном здании. С ним было человек семь офицеров, среди которых знакомых профессору не было. Шкуро вызвал врача под предлогом, якобы, сердечного припадка. Сопровождавшие профессора английские солдаты, приведя его в комнату Шкуро, на короткое время удалились, что дало возможность им перекинуться несколькими словами.

    Шкуро сказал, что он здоров, а только хотел узнать, кого привезли. Для видимости профессор просил его расстегнуться. Генерал Шкуро задал несколько вопросов о привезенных, а затем махнул рукой и замолчал. У Ф. В. Вербицкого сложилось впечатление, что до того времени он не был окончательно уверен в предстоящей выдаче, а после того как узнал, кто привезен, понял, что это неизбежно случится.

    Свидание это продолжалось минут пять, а затем профессор был уведен. Ночевал он вместе с другими врачами вне проволочного заграждения лагеря, но под стражей.

    Когда на следующий день, 29 мая, их вывели из барака, за проволокой лагеря не было никакого движения. Все эти врачи в тот же день были возвращены в Лиенц.


    Скошенный луг

    Путь, как песня походная вьется,

    Как припев обрывается вдруг…

    Не седлать казакам, не придется

    Оправлять сыромятных подпруг.

    Захолонуло сердце казачье,

    Не колышется. Слез командир.

    Кто-то шепотом вымолвил: «Сдача,

    Не почетный, заслуженный мир…»

    Ни кровинки в лице, ни улыбки…

    На казачек и на казачат

    По неведенью или ошибке

    Танков двинули сомкнутый ряд…

    Не мерещется это, не снится,

    А взаправду кидался казак

    Под гремящую цепь, на бойницы,

    На отброшенный немцем тесак…

    Спотыкнувшись о тело соседа,

    В Соловках серебривший виски,

    Рухнул дед, и по алому следу

    Отыскался кинжал у руки.

    В сорок пятом году у Лиенца,

    Где предателем сделался друг,

    Опустила Покров-Полотенце

    Богоматерь на скошенный луг.

    Князь Н. В. Кудашев («Перекличка», № 16)


    Из рассказа Уральского Войска войскового старшины У.

    Войсковой старшина У. и кубанский офицер В. были направлены из Обердраубурга с группой казаков до 70 человек по железной дороге в Лиенц, но оттуда их направили дальше на юго-запад, к итальянской границе, на последнюю станцию Силиан. По прибытии туда бургомистр хотел отправить их обратно в Лиенц, но они воспротивились и остались, поселившись в брошенном «остами» лагере. Там они включились в партию поляков, работавших по расчистке Силиана. Потом, частично, казаки вернулись в Лиенц.

    Войсковой старшина У. пытался зачислиться на службу в штаб Походного атамана, но начальник штаба генерал С. ему отказал. Благодаря этому он избежал горькой участи остальных офицеров.

    В первых числах июня в Лиенц вернулись из Шпиталя вывезенные туда 28 мая вместе с другими офицерами два уральца: отец и сын, из коих первый старый русский офицер. Они рассказали, что когда прибыли в Шпиталь, там их немедленно разделили на три группы: генералов, штаб-офицеров и обер-офицеров. Потом, после разведения по баракам, старший из англичан, как говорили, генерал, вызвал трех старших офицеров из только что привезенных в Шпиталь. Пошли генерал Доманов, генерал Тихоцкий, а фамилию третьего они забыли.

    Англичанином было им объявлено, что согласно Ялтинскому договору, все офицеры будут переданы советам. После этого сообщения генерал Тихоцкий идти не мог, и его отвели под руки.

    Лишь только об этом стало известно, среди офицеров началась паника. Они стали сбрасывать свои знаки отличия, выбрасывать документы, фотографии, деньги и прочее. На следующее утро их вывезли из лагеря грузовиками на станцию Шпиталь, там сажали в вагоны и запирали.

    Эти два уральца спрятались на чердаке за стропилами и сидели там три дня, после чего пешком пришли в Лиенц. Там у них оставалась жена и дочь старшего, мать и сестра младшего. Но накануне их прихода, обе были насильственно вывезены. Казаки были в отчаянии и, не находя другого выхода, добровольно выехали в совдепию.

    В. Г. Науменко

    Об английских офицерах

    Я была переведена переводчицей в лагерь Пеггец за несколько дней до разоружения и описываю то, чему сама была свидетельницей.

    Там находилось 12 500 человек. 28 мая утром, приехал в лагерь британский майор Дэвис. Ему, как всегда, был подан на английском языке рапорт о том, что необходимо для лагеря. Он охотно давал на все согласие и даже обещал удовлетворить просьбы некоторых офицеров частного порядка. Уехал он в 11 часов утра. Я пошла в кадетский корпус дать первый урок английского языка.

    Вдруг, в 11 часов 30 минут, пришел директор корпуса полковник Т., попросил меня прекратить урок и, вызвав в соседнюю комнату, сообщил, что генерал Бедаков[4] просит меня спешно придти в его канцелярию. Я пошла туда и застала его бледным, взволнованно ходившим по комнате.

    Увидев меня, он, видимо, обрадовавшись, растерянно сообщил мне, что получил по телефону распоряжение генерала Доманова спешно собрать всех офицеров и военных чиновников всех станиц и полков, и чтобы они к часу дня были готовы ехать на конференцию, которая, якобы, должна была состояться в Виллахе (почему-то во всех очерках о Лиенце пишут про Шпиталь, распоряжение же было ехать в Виллах, о Шпитале не было ни слова).

    С этим приказом были посланы связные в полки, станицы и в Военное училище.

    К часу дня прибыли из английского штаба два офицера и просили генерала Бедакова дать общую цифру всех офицеров для того, чтобы знать, сколько надо вызвать больших автомобилей. Офицеры эти, обращаясь ко мне, говорили лишь о наших офицерах. Подразумевались ли тут и военные чиновники?

    Оставшись со мной, генерал Бедаков спросил меня:

    — Как вы думаете, Ольга Дмитриевна, что это за спешная конференция — к лучшему или к худшему?

    Думали мы, думали и, конечно, ничего не придумали — все было так неожиданно.

    — Перекрестите меня, Ольга Дмитриевна, — попросил Бедаков. Я исполнила его просьбу.

    Для вывоза офицеров из Пеггеца подано было 25 больших грузовых машин, крытых парусиной, со скамейками вдоль стен. Но, когда английский офицер получил списки и узнал, что мы ожидаем еще подхода офицеров из полков, он вызвал, дополнительно не то 15, не то 18 машин. Расчет был по 20 человек на каждую из них, но грузилось человек по 30, а может быть, и больше.

    Когда офицеры уезжали «на конференцию», был жаркий день, и все они ехали без шинелей. Большинство старалось одеться получше и, кто имел, одели царские ордена. Их было 1600 человек (не считая отъехавших из Лиенца).

    Из двух прибывших в Пеггец английских офицеров один, по-видимому, старший, отдавал распоряжения. Это был тот самый лейтенант, который заведовал 17 мая разоружением. Фамилии его я не знаю. Он просил для поддержания порядка до возвращения офицеров с конференции назначить по одному дежурному офицеру на каждую из трех станиц. Он записал их фамилии.

    При погрузке офицеров, жены некоторых из них плакали и просили меня, как переводчицу, спросить английских офицеров, вернутся ли их мужья и когда.

    — Ну, конечно! — ответил старший из них. — В три часа мы прибудем на конференцию. Продолжится она час-полтора и, приблизительно, в пять-четверть шестого офицеры вернутся в лагерь. Успокойте жен. Ведь офицеры едут только на конференцию. Напрасно они плачут!

    Я четыре раза переспросила этого лейтенанта, когда вернутся офицеры, и четыре раза он давал слово, что в пять-пять с четвертью они вернутся.

    Когда наши офицеры уехали, я с их женами обсуждала вопрос, какого характера может быть эта конференция. Время шло. Прошло пять часов, шесть — никто не возвращался. Нас охватили волнение и сомнение.

    Шесть с половиной, семь, семь с половиной — никого!

    Наконец, в 8 часов мне сообщили, что два английских офицера требуют переводчицу. Я вышла. Стоял лишь один грузовик и те два английских офицера, которые увезли наших офицеров. Я побледнела.

    — Где же офицеры? — спросила их.

    — Они не вернутся сюда.

    — А где они?

    — Не знаю.

    — Вы же четыре раза обещали, что они вернутся. Значит, вы обманывали? Не смотря мне в глаза, один из них ответил:

    — Мы только британские солдаты и исполняли приказания наших высших офицеров. Будьте добры вызвать трех оставшихся дежурных офицеров. Мы приехали за ними.

    Вынимает записку с их именами, вызывает и увозит их. Можно себе представить отчаяние жен!

    Вслед за этим было прислано распоряжение майора Дэвиса, чтобы к девяти с половиной часам вечера были собраны в его канцелярию в Пеггеце все вахмистры и урядники, а также чтобы приготовили списки их по станицам, полкам и другим частям, с именами и чинами на английском языке. Он сообщал, что приедет и даст распоряжение, какой они должны держать порядок и как будут заменять офицеров.

    Списки были составлены. Мы сидели и ждали майора. 10, 11, 12 часов ночи, а его все нет.

    Вахмистры и урядники решили избрать старшего и единогласно выбрали подхорунжего Полунина. Решив, что майор приедет утром, все разошлись спать по баракам. Со мной остались только связные от каждой станицы. Электрическая лампочка у нас погасла, последняя свеча догорела, и я решила прилечь. Было половина второго.

    Не успела я прилечь, как в два часа ночи прибыл майор Дэвиc с переводчиком Я. и потребовал список. Узнав, что все разошлись спать, он сказал, что приедет в восемь с половиной часов утра и послал распоряжение во все части, чтобы больше не посылали подвод за продуктами, а только по одному каптенармусу со списками от каждой части, так как продукты будут доставляться англичанами на грузовиках.

    В 8.30 утра 29 мая мы опять собрались в канцелярии и ожидали майора.

    В девять часов вместо него прибыл лейтенант с солдатом-евреем из Варшавы, дал мне приказ, написанный на русском языке, и сказал: «Прочтите им».

    Вот что было там написано:

    1. Казаки! Ваши офицеры обманывали вас и вели вас по ложному пути. Они арестованы и больше не вернутся. Вы теперь можете, не боясь и освободившись от их влияния и давления, рассказать об их лжи и свободно высказывать желания и убеждения.

    2. Решено, что все казаки должны вернуться к себе на родину.

    Остальные пункты этого приказа были о самоуправлении, о порядке, который должен соблюдаться, и о том, что все должны беспрекословно подчиняться распоряжениям британского командования.

    По прочтении этой бумаги, наступило гробовое молчание. Затем, сдавленными, но твердыми голосами было заявлено английскому офицеру:

    «То, что говорится о наших офицерах, что они нас обманывали, это наглая ложь. Мы в СССР добровольно не поедем. Мы только об одном просим: верните нам наших друзей, наших офицеров, и тогда мы поступим так, как они нам прикажут, и пойдем за ними всегда, куда они нас поведут. Мы им верим, их уважаем и их любим. Верните нам наших офицеров. Порядок мы будем соблюдать так, как они нас учили, чтобы, когда они вернутся, мы смогли бы честно сказать им, что мы исполнили их заветы».

    Английский офицер все это молча выслушал и сказал, что передаст майору, и уехал.

    Через час прибыл майор. Было десять часов утра 29 мая. Он сказал, что 31-го будут отправлены станицы и полки в Советскую Россию. Он приедет в семь часов утра, и по очереди будут грузиться на поезда, которые подадут к лагерю: сначала донские станицы (семьи) и донские полки, потом кубанские станицы и полки, а за ними терские.

    Он потребовал от заменявших офицеров вахмистров и урядников списки станиц, и в каких бараках они расположены.

    — Это, — говорит, — чтобы не разъединять семьи. Он просил, чтобы люди не сопротивлялись, в противном случае будут насильно сажать в поезда и Подали численный состав с указанием числа женщин, детей, стариков и инвалидов от каждой станицы, но именные списки дать отказались. Все заявили, что добровольно не поедут. Все плакали. Майор был сильно взволнован. Потом он уехал, сказав, что после полудня опять приедет.

    В перерыве прибыли два грузовика, чтобы забрать раненых офицеров и инвалидов. Женам было разрешено передать офицерам письма, шинели, белье, одеяла и прочее (Это был очередной обман со стороны представителей английского командования. Куда делись посланные вещи, неизвестно, но, во всяком случае, вывезенным офицерам они переданы не были.) Моментально были приготовлены и переданы англичанам письма, чемоданы, пакеты с едой и прочим. Несчастные женщины плакали, отсылая мужьям их вещи, но это окрылило их надеждой, что мужья их живы.

    После отъезда автомобилей с ранеными (могущими ходить) и вещами в шестом бараке собрались жители Пеггеца и пробравшиеся к своим семьям из полков казаки. Канцелярия и весь коридор барака были запружены людьми. Собрались для того, чтобы обсудить создавшееся положение. Решили, в знак протеста объявить голодовку и вывесить черные флаги. Все было организовано быстро. Были написаны большие плакаты с надписью на английском языке: «Мы предпочитаем голод и смерть здесь, чем возвращаться в Советский Союз!»

    Когда англичане привезли нам продукты, никто к ним не притронулся. Англичане пожали плечами, выгрузили продукты и сложили все в кучу. Казаки поставили караул охранять эти продукты, чтобы какие-нибудь подосланные провокаторы не растащили их.

    В четыре часа приехал майор Дэвис. Он был неприятно поражен, увидев траурные флаги и плакаты. Все просили объявить Дэвису, что добровольно возвращаться в СССР невозможно.

    Майор ответил, что он изменить ничего не может, что это распоряжение его правительства, так как по ялтинскому договору все русские должны быть возвращены в Советский Союз.

    На мой вопрос, должны ли ехать власовцы, майор ответил:

    — Да, и власовцы.

    — А старые эмигранты?

    — И старые эмигранты.

    — Значит, и я?

    — Да, и Вы. Вообще все русские.

    — Господин майор, обернитесь, посмотрите, — мужчины плачут…

    — Я не могу смотреть, — ответил он. Руки его дрожали. Он курил папиросу за папиросой и нервно комкал только что написанные распоряжения.

    У нас у всех градом текли слезы. Даже мужчины рыдали. Я всячески старалась убедить майора Дэвиса, что наше возвращение в Советский Союз невозможно, что большевики всех нас замучают и т. д.

    Но все было напрасно. Ответ был один: «Я только британский солдат и должен исполнять приказания начальства. Это не зависит от меня. Я хочу помочь и не разделять семьи». Он нарисовал план лагеря и бараков и приказал, чтобы женщины сидели на повозках около своих бараков, и указал, с какого барака должен начаться выезд.

    Я слушала и думала: «Все равно это приказание исполнено не будет, так как уже решили, что с пяти часов утра будем молиться на поляне, молиться до бесконечности и были уверены, что молящихся англичане не тронут».

    На вопрос, где офицеры, майор Дэвис упорно отвечал, что не знает.

    — Куда повезут станицы?

    Он места не назвал, а дал слово, что они будут переданы другой английской части.

    — Я вам не верю, майор, — сказала я, — ведь офицеры тоже поехали «на конференцию».

    — Я даю вам слово британского офицера, что я сам до четырех часов не знал, что они не вернутся. И я потерял честь британского офицера, так как дал слово моему другу Б. (адъютанту Доманова), что он вернется. Я сам верил в это и невольно оказался лжецом.

    В этот день майор приезжал в Пеггец еще два раза. У нас день и ночь шла служба в церкви, чтобы люди могли исповедаться и причаститься. В промежутках между приездами Дэвиса мы обсуждали, как нам лучше организоваться на тот случай, если будет применена сила.

    Были составлены длинные прошения королю Англии и королеве, епископу Кентерберийскому, Черчиллю и другим от ученых, от русских женщин, от жен, матерей и т. д. Переведенные на английский язык, эти прошения были вручены английскому полковнику (он находился в английском штабе в Лиенце и, по-видимому, являлся непосредственным начальником майора Дэвиса) для отправки по назначению. Он обещал их отправить, а отправил ли, неизвестно.

    Поздно вечером приехал майор и сообщил, что из-за католического праздника «Божие Тело» отправка откладывается на 1 июня.

    Мы все были похожи на смертников, но какая-то надежда на спасение теплилась в нас. Англичане ежедневно привозили продукты и сваливали их в одну кучу. Наша стража охраняла их. По лагерю шныряли советские агенты и агентши, убеждая возвращаться, причем некоторые из них нагло заявляли:

    — Все равно поедете на родину!

    Тот самый еврей — солдат из Варшавы, что приезжал с лейтенантом, привезшим приказ о возвращении на родину, по-русски, но с еврейским акцентом и постановкой фраз пропагандировал в рупор с автомобиля, призывая возвращаться. Его все не любили и сторонились.

    Что-то странное происходило с нами. Было ли это самовнушение? Была ли это надежда утопающего? Была ли это чья-то обдуманная провокация или общий гипноз? Но отовсюду слышался совет:

    — Держитесь! Держитесь, и все будет хорошо!

    По лагерю носились разные слухи. Например, что два мальчика, один десяти, другой двенадцати лет, куда-то бегали и якобы за проволочными заграждениями нашли наших офицеров; что многие жены написали своим мужьям короткие записки; что мальчикам этим сфабриковали английский пропуск, и они ночью поехали тайно на машине (в лагере таковая была) к офицерам и вернулись с запиской от одного из них, в которой было написано: «Мы тоже объявили голодовку. Держитесь! И мы держимся».

    Затем якобы эти мальчики нашли в одной из ложбин какую-то часть власовцев, и эти власовцы прислали записку, написанную синим карандашом: «Держитесь эти три дня, и все будет хорошо!»

    Говорили также, что, якобы, английские солдаты показывали знаками, чтобы держались.

    Разнесся слух, что, якобы, Шкуро на свободе, что одна дама видела его на улице в Лиенце, и он сказал:

    — Держитесь! Все будет лучше, чем вы думаете.

    Все мы были, как наэлектризованные, но с твердым решением не сдаваться. Мы слушали радио, по которому передавалось, что Сталин не принял американского посла, что тот выехал из Москвы, и что у союзников с Москвой дипломатические отношения прерваны. Передавали и другие, подобные сведения. Откуда и кем все это передавалось, так и осталось невыясненным.

    Сейчас, когда вспомнишь все это, то начинаешь думать, что это была тщательно продуманная провокация для того, чтобы люди не разбежались.

    Так как у нас в лагере было мало здоровых мужчин, то решили просить подкрепление из полков. Решено было женщин, детей и стариков во время молитвы поместить в середине, а кругом будет, держась за руки, цепь казаков, присланных из полков.

    30 мая, в день католического праздника, ни майор, ни полковник в лагерь не приезжали, и только утром последний прислал записку, прося надень праздника снять траурные флаги и плакаты. Но мы эту просьбу не исполнили.

    31 утром приехал майор Дэвис. Его спросили, нет ли из Лондона ответа на наши прошения. Он ответил отрицательно. Затем ему сообщили о передаче по радио. Он обещал проверить эти слухи. Госпожа Л. спросила:

    — А что, если это правда, майор?

    — Тогда никуда не поедете, — ответил Дэвис, — и я на радостях здесь, в канцелярии, разопью с вами шампанское.

    Эти сообщения радио оказались ложными. После обеда в лагерь приехал полковник и просил нас ехать добровольно. Все отказались.

    Жены штабных офицеров во главе с генеральшами Домановой (Походного атамана) и Соламахиной (начальника штаба) переехали из Лиенцского отеля к нам в лагерь, чтобы быть всем вместе. Решено было в день погрузки спрятать их в середине толпы.

    Майор приезжал дважды после полудня, повторив свое прежнее распоряжение о выезде.

    — Я приеду в семь часов утра. Вы, мадам, — обратился он ко мне, — и Полунин будете ждать меня около главного входа.

    Я же решила не встречать майора, а стоять в толпе молящихся, чтобы он не мог задавать вопросы и отдавать распоряжения. А Полунин должен был его встретить, все равно он не знал английского языка и майор с ним разговаривать не мог.

    В 7 часов опять приехал майор Дэвис.

    — Я хочу говорить с генеральшами Домановой и Соламахиной, — сказал он. Их вызвали.

    Когда они вошли, майор встал и отдал честь. Я переводила этот незабываемый разговор с Домановой.

    — Ваше превосходительство, — начал майор. — Вы знаете, что все жены высших офицеров должны быть доставлены первыми, а в первую очередь Вы и госпожа Соламахина. Я хочу, чтобы все вы ехали с подобающими вашему рангу удобствами. Поэтому прошу всех вас быть готовыми к 7.30 утра. В каком бараке вы помещаетесь?

    — В 15-м.

    — К 15-му бараку будет подан автобус. Приготовьте Ваши вещи.

    — Я добровольно не поеду, а потому вещей паковать не буду, — ответила Доманова.

    — Я Вас очень прошу приготовиться к отъезду и не сопротивляться. Мне, британскому офицеру, неприятно производить насилие над дамами, а особенно над женами офицеров. Я бы хотел, чтобы вы все, а особенно Вы, ехали бы с удобствами, а иначе вы поедете в поезде со всеми остальными.

    — Я казачка, и для меня нет позора быть вместе с остальными, и сейчас я сплю в комнате с ними. Благодарю Вас за честь, но мне не нужен почет. Я предпочитаю разделить участь всех наших казачек. Добровольно не поеду.

    Она сдержанно плакала.

    — Можете дать мне список жен высших офицеров? — обратился майор к ней.

    — Нет. Я отвечаю только за себя.

    — Я повторяю, — продолжал майор, — к половине восьмого будет подан автобус к вашему бараку.

    — Я добровольно не поеду, — последовал ответ.

    — Вы и генеральша Соламахина должны быть доставлены первыми. Особенно Вы.

    — Хорошо. Если я так нужна и если этим я могу спасти всех других, то я еду добровольно. Я принесу себя в жертву, если этим спасу всех. В таком случае я готова ехать сейчас.

    — Нет! Это не спасет никого. Все равно все должны будут ехать, но Вы первая.

    — В таком случае я разделю участь всех и буду со всеми. Готовиться к отъезду мне незачем, так как добровольно не поеду.

    — Это Ваше последнее слово? — спросил майор.

    — Да. Это мое последнее слово. Майор встал.

    — Подумайте, — сказал он. — Во всяком случае, автобус будет подан к вашему бараку в 7.30 утра.

    — Благодарю Вас, но я добровольно не поеду. Майор отдал честь Домановой и вышел.

    — Вы, мадам, — обратился он ко мне, — будете меня ждать в семь часов утра у ворот, и все должно быть исполнено по тому плану, который я Вам нарисовал, — сказал он на прощанье.

    — Слушаюсь! — ответила я, но знала, что приказание его не будет выполнено.

    Вечером 31 мая кто-то закрыл нам воду, так что мы не могли даже умыться. В час ночи к нам пробрался вахмистр, временно командовавший 1-м полком, и сообщил, что на рассвете он вышлет в помощь нам тысячу казаков.

    В два часа с таким же известием прибыл командующий 2-м полком. Оба они просили меня их перекрестить и скрылись.

    На рассвете в лагерь прибыли две тысячи казаков и сто юнкеров.

    Все эти дни, с 28 мая по 1 июня, были для нас днями страшных душевных переживаний. Я лично вообще не имела времени для себя и спала, не раздеваясь, не больше двух часов в сутки. Целые дни и ночи барак № 6 был переполнен нашими несчастными людьми. Многие просили меня переводить им их частные прошения майору Дэвису, указывая на родственников в США. Переводились официальные групповые прошения. Люди старались держаться вместе перед страшными днями передачи. Все голодали, и даже, если бы общая голодовка объявлена не была, то мы просто не могли бы есть от внутреннего, щемящего сердце, волнения.

    Обдумывали, что нам делать, как сорганизоваться… Каждый давал совет. Рассчитывали на гуманность англичан… Думали, что насилия производить не будут, чтобы не уронить себя в глазах австрийцев…

    Подхорунжий Полунин был при штабе донских станиц в оркестре штаб-трубачом. Ему было 25–26 лет. Небольшого роста, брюнет, нервный и экспансивный.

    Где он сейчас, не знаю, но, во всяком случае, ему удалось спастись. Я с ним встретилась через два месяца после трагических дней выдачи, в начале августа в лагере Пеггец, когда, найдя мужа в Зальцбурге, я вернулась в Лиенц за своим багажом и посетила Пеггец. Узнав о моем приезде, он приехал в барак, и мы с ним по-братски расцеловались. Тут он поведал мне свою тяжелую эпопею, но, как он спасся, я не помню.

    Знаю также, что командовавший 1-м полком после вывоза офицеров, тоже спасся, что меня очень порадовало. Фамилию его не помню, но он произвел на меня большое впечатление своими выступлениями накануне голодовки. Это был редкий оратор. Говорил он о том, как серьезно должны все отнестись к объявленной голодовке.

    Хочу также сказать несколько слов о генерале Шкуро и о заметке профессора Вербицкого о том, что он видел его 28 мая в лагере Шпитале в немецкой форме.

    Думаю, что профессор ошибается.

    Перед лиенцской трагедией я встречалась дважды с генералом Шкуро. Первый раз в Котчахе до прихода англичан. Тогда он был в черной черкеске. Последний раз я встретилась с ним в Пеггеце, куда он приехал накануне своего ареста, и тогда он был в черной черкеске. Не думаю, чтобы он, вернувшись в отель в Лиенце, переоделся в немецкую форму.

    В тот день, то есть утром 26 мая, я вышла из барака № 6, в котором была канцелярия генерала Бедакова и канцелярия майора Дэвиса. Вижу, вся главная улица запружена казачками и детьми. Я думала, что это новая группа приехавших, и на мой вопрос об этом, получила ответ:

    — Нет. Это батько Шкуро приехал.

    Тогда я увидела среди толпы легковой автомобиль, и в ту же минуту генерал Шкуро уже с распростертыми объятиями пробирался ко мне.

    — Здравствуй, родная! За своего Мишу (муж автора статьи, полковник Рогов, вынужденный незадолго до этого покинуть Казачий Стан) не беспокойся. Он жив и здоров в Зальцбурге. Получил от него письмо. Пишет, что там образовали комитет невозвращенцев. Скоро наладится связь с Зальцбургом, я поеду туда и возьму тебя переводчицей.

    Еще расцеловались. Он сел в автомобиль. Толпа окружила его. Каждый хотел пожать его руку. К нему протягивались руки, суя папиросы, табак, лепешки…

    — Ура батьке Шкуро! — ревела толпа. Автомобиль «шагом» едва полз.

    Казаки провожали его до ворот лагеря и дальше. Как будто бы чувствовали они, что больше никогда не увидят его. Я стояла на ступеньках барака и смотрела, пока автомобиль не скрылся, а народ, радостный, все махал руками ему вслед.

    Позже мне рассказывала О. А. Соламахина, что вечером Шкуро был приглашен на ужин к Походному атаману генералу Доманову. Генерал Солама-хин, будучи начальником штаба Походного атамана, никогда на такие ужины не приглашался, хотя комната его была напротив домановской.

    В три часа утра 27 мая к ним в комнату ввалился Шкуро, сел на кровать и заплакал.

    — Предал меня м…ц Доманов, — восклицал он. — Пригласил, напоил и предал. Сейчас придут англичане, арестуют меня и передадут советам. Меня, Шкуро, передадут советам… Меня, Шкуро, Советам…

    Он бил себя в грудь, и слезы градом катились из его глаз. В шесть часов утра он был увезен двумя английскими офицерами.

    Тогда мысли были так запутаны, что никому в голову не приходила мысль

    0 возможности выдачи.

    На вопрос, какая часть производила насильственный вывоз офицеров, казаков и их семейств из района Лиенца, совершенно определенно могу сказать, что это была шотландская часть английской армии, но не Палестинская бригада, как это говорят некоторые из переживших трагедию.

    Палестинская бригада пришла туда позже, примерно в середине июня.

    Производившие насилие солдаты говорили на чистом английском языке, без иностранного акцента и ничего не понимали по-русски. (Что насилие производила шотландская часть, видно из знаков на одном из удостоверений, выданных майором Дэвисом. Но не исключена возможность, что

    1 июня в их ряды были вкраплены энкаведисты, чем и объясняется брань на русском языке, слышанная многими в дни насилия.)

    <…> В английском штабе (в Лиенце) было еще два майора. Один по фамилии Лиск, немного говоривший по-русски. Другой, рыжий, фамилию его не знаю. Кроме того, там было много младших офицеров.

    Между прочим, впоследствии Дэвис рассказывал, что для репатриации был сначала назначен один майор, фамилию которого он не назвал. Майор этот, симпатизируя русским, отказался. Его посадили на гауптвахту. Когда же он и после этого отказался, то был разжалован в рядовые и послан на японский фронт.

    Дэвис также сперва отказался, был за это арестован, но, просидев на гауптвахте 15 часов, решил согласиться, так как, по его словам, он знал, что в случае его отказа, будет назначен рыжий майор, который был просто зверь, и тогда, как он сказал, «было бы еще хуже».

    Какой нарукавный знак был у майора Дэвиса, у других офицеров и солдат, не помню, но знаю, что Дэвис, все офицеры и солдаты этой части были из Шотландии. На парадах были в шотландских юбках, и музыка у них была чисто шотландская. Все они были англиканского вероисповедания.

    Их военный священник, милейший человек, был глубоко возмущен тем насилием, которое было совершено шотландцами 1 июня 1945 года. На следующий день он собрал в церкви солдат — участников выдачи и, обратившись к ним, сказал:

    — Вчера вы, хотя и не по своей воле, совершили великое зло. Вы произвели насилие над беззащитными людьми: женщинами, детьми и стариками, поэтому вы должны усердно молиться Господу Иисусу Христу, чтобы Он простил вам ваш великий грех.

    О. Д. Ротова

    О генерале А. Г. Шкуро

    Говоря о приезде генерала Шкуро 26 мая 1945 года в лагерь Пеггец, автор предшествующего очерка совершенно определенно говорит, что одет он был в черкеску. Видела она его менее чем за сутки до ареста и трудно допустить, чтобы за то время он переоделся в немецкую генеральскую форму, тем более, что немецкой армии больше не существовало — она капитулировала.

    Между тем профессор Вербицкий также совершенно определенно утверждает, что когда он видел Шкуро 28 мая в Шпитале, то он был одет в немецкий китель, но был ли он генеральским, он сказать не мог, так как не разбирался в знаках отличия.

    Вопрос этот не имеет существенного значения, но ввиду того, что он все же был поднят, многие казаки заинтересовались им. Вопрос этот принял чисто принципиальное значение.

    Не верить этим двум свидетелям у нас нет никакого основания. Несомненно, что он был вывезен в Шпигель в черкеске и что профессор Вербицкий видел его там в кителе. Одно незначительное обстоятельство, как будто бы, подсказывает правильное решение.

    Кубанец Ю. Т. Г., вывезенный из Лиенца вместе с генералом П. Н. Красновым и другими офицерами Казачьего Стана, которому удалось избежать выдачи советам, показал, что когда колонна машин, привезшая офицеров в Шпигель, входила в ворота лагеря, то навстречу ей шел английский солдат, несший шашку и кинжал. Ю. Т. Г. полагает, что это было оружие Шкуро.

    Вполне вероятно, что он прав. По-видимому, Шкуро был в Шпигель в черкеске, а после того, как англичане отобрали у него оружие и он пришел к убеждению, что будет выдан большевикам, снял черкеску и одел китель, который мог быть и немецкого образца и изготовления.

    В какой одежде был Шкуро, для многих является загадкой, как загадкой является и гораздо более важное обстоятельство: почему он, не имея прямого отношения к Казачьему Стану, оказался в эти трагические дни в Лиенце?

    До сего времени, несмотря на обращение к некоторым сослуживцам и подчиненным генерала Шкуро, получить определенных сведений о причинах прибытия его в Лиенц не удалось.

    В. Г. Науменко

    Трагические дни в лагере Пеггец

    … Когда 28 мая я пришла на площадь, офицеры строились по Войскам: впереди донцы, потом кубанцы, терцы и остальные. Я спросила отца:

    — Зачем так много? Неужели все на конференцию?

    — Какая там конференция! — сказал он. — Для нее столько не нужно. Посадят нас за проволоку в концентрационный лагерь. Ведь война окончена.

    Я уговаривала его остаться.

    — Нет, — ответил он, — лучше быть со своими, на законном основании. Отсидим срок. Разберутся и, даст Бог, встретимся.

    По-видимому, так, как папа, думали многие. Почти то же мне сказали полковники Г. и М. Многие видели в этом логичное заключение войны.

    Колонна офицеров начала двигаться. Донцы грузились первыми на машины, которые стояли на дороге вне лагеря. Около них толпились провожающие семьи.

    Когда я хотела в последний раз обнять и перекрестить отца, около меня появился английский солдат с автоматом. Он довольно грубо кричал, чтобы спешили. Меня это неприятно поразило, но я подумала, что с военнопленными, наверное, лучше не поступают. Солдат с шофером затянули заднюю стенку, и машина втянулась в общую колонну. Я видела в каждой машине рядом с шофером солдата с автоматом.

    Красивую, а теперь скажу, и трагичную картину представляли собой терцы. Их атаман, маленький, изящный, в черкеске, а за ним рослые казаки, тоже в черкесках, шли очень четко и стройно. В середине первого ряда шел красивый, высокий старик в парадной черкеске, с белой бородой во всю грудь, украшенную орденами. Он нес трехцветный русский флаг. У терцев в черкесках было больше, чем у кубанцев, и все они были с орденами. Все это говорило, что о выдаче никто не думал, и, если теперь кто-нибудь говорит, что предвидел выдачу, то это были единицы — особенно прозорливые и осторожные люди. <…>

    Л. С. Г.


    Из переживаний молодой матери

    <…> Когда увезли на смерть всех офицеров и между ними нашего папу, лагерь остался без интеллигенции. С офицерами уехали почти все коменданты бараков.

    … Церковь день и ночь была полна молящимися. Шли непрерывные церковные службы. Весь лагерь исповедовался и причащался. Вероятно, так бывает в тюрьмах перед казнью. При этом передавали, что по английским законам церковь является неприкосновенной и молящихся не смеют трогать.

    Несколько раз все собирались на площади лагеря, и там от «сбора» вырабатывались письма английскому королю, королеве, римскому Папе и м-м Рузвельт. Из этих писем запомнились трогательные выражения и мольбы: «не губить ни в чем не повинных людей», «не выдавать их на смерть и мучения», «пощадить детей» и много других.

    Всюду в лагере были развешены плакаты с надписями: «Лучше смерть, чем вывоз в СССР». Многие носили приколотые на груди записочки: «Убейте меня, но не вывозите». Была объявлена голодовка; погашены все костры, на которых раньше готовилась пиша; паек от англичан не принимали и даже детям не давали есть. Кормили только больных в лазарете, но персонал от пайка отказался.

    Народ волновался, многие хотели бежать, но большинство оставалось в лагере в убеждении, что не может быть ни избиения, ни насильственной отправки беззащитных людей. Начали появляться какие-то личности со стороны, убеждавшие, что нужно держаться только три-четыре дня…

    В шесть часов утра 1 июня мы с мамой увидели в окно крестный ход. Впереди несли самодельный березовый крест, за ним шло духовенство и масса народа. Мы тотчас же присоединились к процессии, а брат ушел в цепь.

    Ровно в восемь часов прибыли грузовики. В это время на площади шла литургия; множество народа исповедовалось и причащалось. Через переводчицу Р. было объявлено, что «нас просят честью садиться в машины, чтобы ехать на родину». При гробовом молчании трижды был повторен этот приказ. В это время в толпе из уст в уста передавался настойчивый совет: «Держитесь вместе! Не разбегайтесь!»

    Находившихся в первых рядах начали бить резиновыми палками и вскоре дали два залпа: один по ногам (были раненые), другой — поверх голов. Во время залпов матери поднимали детей навстречу выстрелам, и я подняла свою малютку. Мне хотелось, чтобы она была убита сразу, а тогда я могу спокойно умереть.

    Во время залпов толпа сжалась и заметалась; были раздавленные; я сама стояла на чьем-то теле и только старалась не стать на его лицо. Солдаты выхватывали отдельных людей и бросали их в грузовики, которые сейчас же отъезжали полунаполненные. Со всех сторон в толпе слышались крики: «Сгинь, сатана! Христос Воскресе! Господи помилуй!» Те, которых хватали, отчаянно сопротивлялись, и их избивали. Я видела, как английский солдат выхватил у матери ребенка и хотел бросить его в автомобиль. Мать уцепилась за ноги дитяти, и они так и тянули его: один в одну, а другая в другую сторону. Потом я видела, что мать не удержала ребенка, и дитя ударилось о край машины. Что было дальше, не знаю.

    Перевернутый престол, порванные ризы духовенства… Толпа сдавила нас так, что мама, у которой висела на груди икона Казанской Божией Матери, посинела и стала задыхаться. «Господи, — молилась я, — как я смела иметь в такое время ребенка! Господи! Что мне делать? Святой Феодосий Черниговский, спаси мою девочку! Если я сохраню ее хотя бы только в течение этой ужасной пятницы, я обещаю всю жизнь поститься по пятницам строгим постом, чтобы никогда не забыть этого!»

    И вот совершилось чудо: та же самая толпа, которая только что угрожала нас раздавить, теперь стала постепенно вытеснять нас, неудержимо вытеснять. И вытеснила… Но не на цепь солдат, а в противоположную сторону, таким образом, что теперь перед нами открывалась прямая дорога на мост, через реку и в лес.

    Да, это было чудо. И я свято соблюдаю свой обет: не ем по пятницам ничего, кроме хлеба и холодной воды.

    Мы устремились на мост. Я и не заметила, как потеряла в толпе туфли и бежала уже в одних носках. Перед мостом стояла цепь юнкеров, которые, выполняя чье-то распоряжение, старались удержать толпу вместе. Нас не пускали. Я схватила не пускавшего юнкера за грудь, стараясь оттолкнуть его с дороги и крича: «Пусти! У меня ребенок. Пусти!» А в это время сзади вот-вот настигнут английские солдаты… Тут только державшие меня, видимо, сообразили, в чем дело, и начали пропускать народ. Все бросились на мост. Одна женщина на моих глазах бросилась с ребенком в бурно несущуюся Драву.

    Главная масса бегущих после моста повернула влево, к лесу, и за ней погнались английские солдаты… Раздались выстрелы и слышались крики раненых и избиваемых и мольбы о помощи.

    Мама, я и мой брат, сами не зная, почему, побежали вправо, к деревне. Вероятно, потому, что нас было мало, за нами не гнались. Осталось в памяти только то, что, когда мы пробегали мимо деревни, австрийские крестьяне спокойно работали на своих полях, как будто бы ничего не случилось.

    Добежав до гор, мы, выбиваясь из сил, стали взбираться на них. Шли без дороги. Иногда с нами шли старые казаки. Некоторые из них ссужали нас, на время, обувью. Потом и они терялись (вероятно, мы отставали), и дальше продолжали часто свой путь мы одни. Шли почти все время без тропинок, подъем был крутой и трудный. Брат брал иногда девочку на руки, а когда я взбиралась на скалу, передавал ее мне и потом уже лез сам. Мама едва тащилась…

    Дошли до полосы, где уж не было растительности, а впереди снежный покров… В это время начал падать снег. Голые скалы, клубящиеся тучи, кругом пропасти, впереди снежные вершины. А внизу живут и двигаются люди. Все это было так странно. Мы чувствовали себя совсем одинокими и затравленными зверями. Чем дальше, тем снегу было больше — местами выше колена, а мы шли босиком… И, странно, даже насморка никто не получил.

    На второй или на третий день мы набрели в горах на три трупа: мужчина в военной форме, женщина и ребенок. Очевидно, не видя спасения, они решили покончить с собой.

    Шли уже пятый день, а впереди ничего, кроме снега. Этот снег мы ели тайком друг от друга, чтобы утолить жажду. Моя девочка ослабела. Головка ее повисла и она казалась уже ко всему безразличной… Вокруг нас всюду были голые камни. Я думала, что ребенок не выдержит этого пути — умрет от голода, как умрем, вероятно, и все мы… Что делать? К кому обратиться? Кто поможет?

    Тут снова я стала молиться святому Феодосию Черниговскому: «Спаси и помоги мне! Если я недостойна, то пошли корку хлеба хоть моему ребенку!» Молюсь, а сама думаю: «Что я делаю? Разве это не безумие? Здесь и собака не пробежит, а я прошу хлеба». И тут же себя подбадриваю: «Нет! Если буду верить, хлеб будет!» И молюсь…

    И вот совершенно неожиданно за поворотом тропинки, в глубине между скалами, показался маленький домик для туристов. Видимо, шедший ранее с нами казак, стараясь проникнуть в закрытый домик, вынимает оконную раму и знаками подзывает нас. Подходим. Он молча указывает внутрь. Заглянула и обомлела: прямо перед окном на столе лежат рядышком пять хлебов. «Пять евангельских хлебов». Я схватила один из них, прижала его к груди и горячо поцеловала. В этот момент я ясно почувствовала, что мы спасены.

    Чудо! Опять чудо! Кроме хлеба, в домике оказалось немного манной крупы, муки и еще каких-то продуктов. Тут же дрова. Ну, словно кто-то для нас специально все это приготовил.

    Затопили печь, сварили девочке кашки, поели и сами. А хлебы взяли с собой, поделившись с казаком. Долго еще мы питались этим хлебом, размачивая его в снегу.

    Впереди еще новая, неожиданная опасность: как перевалить хребет? Всюду пропасти и обрывы, покрытые снегом. Но и тут нам помог этот старый казак. Он долго всматривался и изучал местность, а потом решительно повел нас в определенном направлении. Направление это оказалось верным, и через несколько часов мы уже начали спускаться.

    Когда потом я смотрела по карте, то получилось, что за эти дни мы прошли 70 верст и перевалили три хребта.

    Потом работали за кусок хлеба у «бауэров», и тут было тоже чудо. Один раз приехали англичане искать бежавших казаков. Рядом, в комнате на чердаке, где была и наша каморка, безудержно рыдал «обнаруженный» ими казак.

    Я схватила свою девочку на руки и решила: живой не дамся, прыгну с нею в окно… Убьюсь сама и ее убью… Только молюсь: «Господи, не допусти до такого греха, Господи, не допусти!» А сама стою у окошка. Входит сержант и спрашивает бумаги. Руки дрожат…

    Посмотрел, подумал, долго переворачивал документы брата, которому тогда было 17 лет, и вдруг процедил: «Олл раит», повернулся и быстро вышел. Господь и в третий раз спас нас всех.

    Ф. В. В.


    Тропа измены

    Что — порок и что — добродетель?

    Все на золото разменялось!

    Где найдем мы теперь на свете

    Справедливость, любовь и жалость?

    Для чего еще сердце нужно?

    Без него, как-никак спокойней:

    Можно жить с палачами дружно

    И с любой согласиться бойней!

    Совесть мира выносит много —

    Растяжимы ее границы —

    И в свидетели даже Бога

    Призывает, когда случится.

    Где — хорошее? где — плохое?

    Всюду просто — закономерность.

    И давно ничего не стоит

    Обветшалое слово: верность.

    Что же, верьте слезам, не верьте

    И за кровь назначайте цену!

    Есть в Европе Долина Смерти,

    И ведет к ней тропа измены…

    Та долина забыта всеми:

    Привыкают к измене скоро!

    О, придет ли такое время,

    Что позор назовут позором?

    (Из казачьего творчества)


    1 июня 1945 года111

    В 4.30 утра все жители лагеря собрались на поляне, на которой был устроен помост для богослужения. Детей, женщин, стариков, инвалидов и жен генералов Доманова и Соламахина поместили в средине. Я тоже стояла в толпе, поддерживая больную жену полковника М. Кругом, держась за руки, стояла цепь казаков и юнкеров.

    Началось молебствие. Я думаю, что так горячо, как молились мы, редко кто молится.

    Худые, бледные, с ввалившимися глазами, стояли тысячи смертников, молились, и слезы текли по их щекам.

    — Смотрите! Звезда движется, — сказал один из казаков. И действительно, всем нам казалось, что на бледном небосклоне двигалась, бледнея, звездочка.

    — И впрямь движется. Это хорошее предзнаменование, — сказал кто-то из толпы.

    — Спаси, Господи, люди Твоя… — неслось стройное пение по тихому полю. Вдруг послышался гул моторов. Никто даже не обернулся. Гул все ближе

    и ближе, и вот… к толпе подъехал на джипе майор Дэвис. С ним подхорунжий Полунин, который должен был встретить его у ворот. Рядом с джипом выстраивались крытые грузовики. Было семь часов утра. Майор Дэвис стоял, скрестив руки, и, видимо, ждал, когда окончится богослужение. Сколько времени он ждал, не знаю. Мотор загудел — он уехал.

    Вскоре опять послышался гул моторов. Въехали танки (сколько, не могу сказать) и выстроились около толпы. Толпа подалась. Грянул залп. Стреляли холостыми патронами, но наэлектризованная толпа дрогнула и ринулась назад. Многие, крича, подняли руки. Англичане, видимо, на это и рассчитывали, начали хватать ближе стоявших, тащить их к грузовикам и бросать туда. Тех, кто держал цепь, били палками и прикладами. Раздался второй залп… Танки двинулись на толпу. В толпе началась паника, люди в ужасе отступали, давя собственных детей и женщин. Раздались душераздирающие вопли и плач.

    Британские солдаты расхрабрились: били, хватали выпрыгивающих из грузовиков, избивали палками и вновь вбрасывали туда… Толпа с воплем отступала. Сзади, на поляне, были сложены доски; многие, в том числе и я, упали на них. По моим ногам пробегали обезумевшие люди. Все смешалось: пение молитв, стоны, вопли, крики несчастных, которых схватили, детский плач, грубые оклики солдат… Били, даже священников, которые, подняв крест над головой, продолжали молиться… Я молилась, чтобы Господь помог подняться. Поднявшись, я побежала вместе с толпой через сломанный забор за пределы лагеря на другую поляну. Там многие, упав на колени, со священниками во главе, с обезумевшими лицами продолжали молиться. Другие бросились к мосту через реку и дальше в горы. Каждым руководила одна мысль: «Сейчас дойдет очередь до меня, схватят, бросят в грузовик, и предстанешь пред очи красных палачей». Ужас охватил всех, как загнанные зайцы, бежали кто куда. Двум-трем казакам я перевязала платком разбитые прикладами головы. Единственное спасение — река, броситься в бурный поток и кончено…

    Я добежала до реки. Женщины с криком бросали своих детей в поток и сами кидались за ними в воду… Это было так страшно, что я на минуту отвернулась — не могла смотреть. В это время раздались крики:

    — Переводчицу, переводчицу! Ведутся переговоры.

    Я перекрестилась и пошла обратно. Перед коленопреклоненной толпой стоял майор Дэвис. Увидев меня, он сказал:

    — Наконец-то я Вас нашел. Почему Вы не встретили меня у ворот?

    — Мое место с моими русскими людьми, — ответила я.

    — Спросите, не видал ли кто-нибудь генеральшу Доманову. Мне нужна она и Соламахина.

    — Майор спрашивает, — обратилась я к толпе, — где госпожа Доманова. Один казак сказал, что видел, как ее бросили в грузовик.

    — Это неправда, — ответил майор. — Я просмотрел все грузовики, и ее там нет.

    Другой казак сказал, что видел, как ее били палками, а потом Несли, по-видимому, в барак.

    — А где госпожа Соламахина?

    — Видели, как она бежала с криком к реке. Майор Дэвис повернулся ко мне.

    — Будьте любезны, сопровождать меня по баракам, надо найти Доманову, возможно ей нужна медицинская помощь.

    Подъехали в джипе к первому — 6-му бараку. Вошли. Майор пошел к умывалке, а мне поручил осмотреть барак, нет ли там Домановой.

    — Если найдете, придите мне сказать, — распорядился он.

    Я пошла по комнатам, зовя тихо: «Мария Ивановна!» И думала, что если найду ее, то спрячу.

    Но Домановой в бараке не было. Вернулась к майору. Дверь в умывалку была открыта. Он стоял с рюмкой в руках и пил. Около него стояла бутылка с коньяком.

    — Я ищу Доманову и Соламахину не для того, чтобы их передать, а я хочу им кое-что сказать, — обратился Дэвис ко мне.

    — Я Вам не верю больше, майор, — был мой ответ.

    Мы с ним проехали мимо нескольких бараков, не заходя в них. Майор только спрашивал у людей там стоявших, нет ли Домановой. Ответ всюду был отрицательный. Мы вернулись к толпе. Из нее выступил священник, о. А. Б., прося майора отложить отправку дня на три, пока не придет ответ на наши прошения от короля, королевы, от римского папы, архиепископа Кентерберийского и других.

    Майор выслушал и сказал, что он ничего не может. Он вызвал полковника. (Подполковник Малколм, командир 8-го шотландского батальона, который производил вывоз людей.) Последний стал убеждать людей ехать на родину, но твердое «добровольно не поедем» — было ему ответом. Полковнику задали несколько вопросов:

    — Скажите нам, где наши офицеры и соединимся ли мы с ними?

    — Не знаю, где они, — ответил полковник.

    — А куда вы собираетесь нас везти?

    — Я знаю только, что наша часть передаст вас тоже английской части.

    — А куда нас везут?

    — В Юденбург.

    — Хорошо. Мы поедем, если вы разрешите нам идти в строю с нашими подводами.

    — Нет. Этого нельзя.

    — В таком случае мы добровольно не поедем. Дайте нам отсрочку, пока придут ответы на наши прошения.

    Полковник обещал позвонить по телефону и дать ответ. Он ушел, а Дэвис остался. Толпа, стоя на коленях, продолжала молиться. В лесу раздались одиночные выстрелы. Это «волонтеры» (как говорили, советские солдаты, переодетые в английскую форму) вылавливали людей. Майор стоял бледный, расстроенный.

    — Скажите им, чтобы они не сопротивлялись, — проговорил он, указывая на толпу.

    — Господин майор! Представьте громадную печь и в ней огонь, и Вы приказываете прыгать в нее. Вы бы прыгнули?

    — Не знаю.

    — Вы прекрасно знаете, майор, что не прыгнули бы. Вернуться к советам это хуже огненной печи.

    — Но я, британский офицер, не могу больше видеть, как бьют безоружных людей: женщин, детей… Я не могу больше производить насилие, я не могу больше, не могу… — Из глаз его ручьем брызнули слезы. — Я не могу больше, не могу… — и, махнув рукой, он быстрыми шагами ушел узнать результат разговора полковника по телефону.

    Перерыв в увозе произошел оттого, что грузовики, вывозившие погруженные в них жертвы к поезду, еще не вернулись. Ко мне подошел Полунин и еще два казака.

    — Госпожа Рогова, пойдите, сядьте в тени, вы сейчас упадете, — и увели меня под небольшой навес около толпы, усадив там на ящик.

    — Может быть, что-либо решится в нашу пользу, — сказал Полунин, — будем надеяться. Подошли английские солдаты.

    — Ну, — сказал мне один из них, — теперь поедете поездом.

    — Почему? — спросила я.

    — Вы же генеральша Доманова?

    — Нет, я переводчица вашего майора.

    — А скажите, — смотря на толпу, продолжал тот же солдат, — почему, если они так верят и с ними крест, они так боятся? Они не должны бояться, если верят!

    — Но мы тоже люди, — ответила я холодно.

    Наконец, вернулся майор с ответом, что старые эмигранты не должны ехать и что они должны с документами регистрироваться у английских офицеров в шестом бараке. Регистрация будет производиться по странам, в которых они жили за время эмиграции, и просил меня объявить об этом.

    Английские солдаты поставили забор, сделали проход, у которого поставили караул, английского капитана и меня как переводчицу. Масса людей стала выходить из толпы, держа документы в руках, другие подходили без документов. Благодаря этому, удалось спастись многим новым эмигрантам. Я объясняла капитану, кто из какой страны и они шли регистрироваться в шестой барак.

    В это время опять загудели моторы. Вернулись грузовики забирать новые жертвы и выстроились возле толпы молящихся. Многие женщины так измучились, особенно бывшие в положении и с грудными младенцами, что когда к ним подходили английские солдаты и помогали встать с колен, они с безразличными, отупевшими лицами покорно шли, поддерживаемые солдатами, к грузовикам.

    Около караула появился английский доктор для оказания помощи пострадавшим. Он ласково оказывал скорую помощь и отправлял кого надо в амбуланту и в лазарет. У некоторых женщин начались преждевременные роды. Доктор высказывал мне свое негодование по поводу производимого насилия над людьми.

    — Это бесчеловечно, — говорил он со слезами на глазах.

    К нему подошел один шотландский офицер. У него вспухла рука. Видно, в борьбе с несчастными он вывихнул ее. Я лично видела, как этот офицер избивал палкой сопротивляющихся. К сожалению, я забыла его фамилию.

    Из леса несли на носилках раненых, подстреленных «волонтерами». Один старый казак был тяжело ранен в живот. В это время подбежал ко мне казак и сказал:

    — Жена полковника Л. просит Вас зайти к ней в барак. Ей плохо. Она упала, и по ней прошла толпа.

    Я побежала к ней. Она лежала в бараке и тихо стонала. Через ее живот прошло много ног. Она хотела видеть майора. Я пошла за ним, и он сейчас же пришел и был очень взволнован. Госпожу Л. отвезли в госпиталь.

    В бараках английские солдаты прикладами взламывали закрытые двери и грабили. Для скорости вырезали бока у чемоданов и вытаскивали оттуда: кожи, ботинки, серебро, белье и т. д. По полю бегали с рыданиями женщины, ища своих детей, а дети с плачем звали увезенных матерей (в грузовики побросали многих родителей, а дети остались, и наоборот). Позже Красный Крест разыскивал детей и матерей, чтобы соединить их, но это редко удавалось.

    В час, два, а может быть, в три, вернее последнее (часы мои стали, почему, я точно не знаю), майор отправил меня в отель.

    — На вас лица нет. Вы должны поесть и отдохнуть дня три, — сказал он.

    Когда меня везли в большом джипе в отель, то я видела в нем награбленные английскими солдатами горы материалов, серебряных и золотых вещей, ботинок, сапог и прочего.

    На другой день грузили бедных юнкеров. Говорили, что несколько из них погибли, выбросившись из грузовиков. Затем грузили полки. Но за это время многим удалось бежать в горы.

    Первого июня в лагере Пеггец было около 700 жертв: раздавленных, забитых, убитых, отравившихся, повесившихся, утопившихся в реке и покончивших с собой иными способами. Три юнкера из присланных на помощь нам, выпрыгнули из грузовика на полном ходу и разбились на смерть. Человек серьезный, с высшим образованием, ныне проживающий в Австралии, которому я, безусловно, верю, рассказывал мне, что он лично видел, как один казак, привязав себя к своему коню, бросился со скалы в бурные воды Дравы. Якобы, он оставил на скале надпись: «Здесь погиб со своим конем казак такой-то» и дату гибели.

    Все это насилие производилось шотландским батальоном 8-й английской армии.

    Из лагеря Пеггец 1 июня было вывезено, приблизительно, пять тысяч человек. <…>

    О. Д. Ротова

    О 1-м Конном полку Казачьего Стана

    Автор настоящей заметки занимал административные должности при штабе 1-го Конного полка Казачьего Стана в Италии. При переходе через Альпы, отделы, которыми он ведал, были упразднены, и он остался при штабе, не занимая никакой должности.

    <…> 27 мая в 11 часов ко мне в палатку приходит посыльный канцелярии полка.

    — Вас срочно вызывает адъютант есаул Ш., — произнес он.

    — Скажите — сейчас приду, — а у самого мелькнула мысль: докопались и до меня.

    Пошел в штаб. Впервые представился адъютанту Ш. Раньше он меня не знал.

    — Вы по-немецки пишете? — спросил он.

    — Да.

    — Вот бумага и карандаш. Разрешите посмотреть, как Вы пишете. Он назвал мне две фамилии. Я написал.

    — Прекрасно, — сказал он, — вот Вам два писаря, один будет скреплять бумагу, другой диктовать фамилии, а Вы только пишите. К вечеру нужно дать в штаб Походного атамана списки в двух экземплярах на получение обмундирования. Вы будете писать, начиная от подхорунжих, а я перепишу офицерский состав.

    Уже смеркалось, когда я закончил переписывать 1993 человека. Списки от писарей, которые подавали и брали от меня бумагу, принял есаул Ш., проверил по спискам на русском языке, свернул трубочкой в двух экземплярах и со специальным курьером отправил в штаб Походного атамана.

    28 мая, опять в 11 часов, меня вызвали в канцелярию, и Ш. сказал:

    — При 1-м полку есть несколько офицерских семейств. Перепишите жен.

    Опять писарь диктовал, я писал и, так как женщин и детей при полку было мало, переписал быстро. Дело было перед обедом. Канцеляристы заканчивали работу, и я остался с ними поболтать. Вскоре приехал командир полка полковник Г. Он сказал адъютанту:

    — Срочно вызвать всех командиров сотен и отдельных команд к штабу полка.

    Минут через 10–15 командиры стояли возле штаба. Полковник вышел к ним и объявил:

    — Господа офицеры! Я только что вернулся от Походного атамана. Объявите всем офицерам, находящимся в вашем ведении, срочно явиться в офицерское собрание, пообедать. Сейчас подадут английские машины, и все офицеры поедут на совещание с английским командованием. В полку останется только один дежурный офицер. С собою ничего не брать, так как мы скоро вернемся.

    Я не офицер и не строевой, поэтому ушел обедать к себе в палатку. Когда пообедали, офицеров уже увезли. Когда зашло солнце, пришла машина, взяла дежурного офицера и больного хорунжего А.

    На следующий день было объявлено, что 1 июня будут вывозить семьи из лагеря Пеггец, а затем 3-й полк, за ним пойдет 1-й Конный.

    Казаки заявили протест, объявили голодовку, вывесили на всех подводах черные флаги. Подхорунжие и урядники сняли погоны, чтобы защищать женщин и детей, как рядовые казаки.

    Первого июня казаки выстроились у походной церкви, подняли полковые хоругви и во главе со священником пошли в лагерь Пеггец. Вернулся в свою палатку после побоища часа в три. Голодовку пришлось прекратить — не помогла.

    Второго июня был отдых, а 3-го предстояла погрузка на машины. На мостах Дравы в период погрузки стояли английские солдаты, после погрузки они снимались.

    Казаки начали расходиться. Женщины с узлами своих пожитков, мужчины, главным образом с продуктами питания, поднимались лесом в Альпы, к итальянской границе, вдоль которой предполагали уйти в Швейцарию. Оставался последний день для размышления, как спастись от выдачи.

    Непосредственной охраны не было, лишь периодически проходили английские танкетки, видели, как люди с узлами шли в лес, но никому ничего не говорили. За короткую летнюю ночь и день далеко не уйдешь — можно было выбраться лишь на вершину Альп.

    По безразличному отношению англичан к уходившим можно было предположить, что они далеко не уйдут. Район мог быть охвачен и прочищен — если открывали огонь безоружной толпе, то почему англичане не могли стрелять по ушедшим в лес?

    Десятая сотня (в прошлом 6-я, командир ее — есаул 3.) была расположена на опушке леса у подножия Альп. Я перешел к ним. Казаки разбились на небольшие группы, и каждая из них вырабатывала свой план действий. Разбивались на мелкие группы, так как это уже было не организованное сопротивление, а поиски путей для личного спасения.

    Шесть казаков-екатерининцев предложили мне присоединиться к их группе и уходить вместе. Я принял предложение. Решили уйти ночью, но не в горы, а из расположения полка в долину, чтобы остаться за пределами окружения в период погрузки.

    Всю ночь народ шел в горы. Мы же в два часа ночи спустились в долину. Возле подвод стояли группы казаков и между ними группы моих «станичников», соседей станиц Рождественской и Филимоновской. Мы остановились. На вопрос, что решили делать, они ответили, что решили ехать, так как все равно, куда бы ни уходили, будем в руках англичан, и все равно они выдадут. Мы попрощались и ушли.

    Залегли мы в кустарнике австрийских огородов на берегу Дравы. Поднялось солнце. Расположение полка окружили танкетки, подали машины, и началась погрузка. Сопротивления казаками оказано не было. Мы были за линией окружения и на этот раз за себя не боялись, однако старались не попадаться на глаза патрулей.

    Здесь наше внимание привлекло необыкновенное зрелище. Несколько казаков на оседланных лошадях, не обращая никакого внимания на английских солдат, гоняли лошадей. Казачьи лошади, оставшись без хозяев, разбрелись по долине в поисках корма. Несколько из них были недалеко от нас. К ним ехал один из казаков.

    Два брата С, находившиеся в нашей группе, подозвали его к себе. Он оказался казаком 1-го Конного полка станицы Исправной и сказал, что англичане предложили желающим казакам собрать и пасти лошадей в течение двух недель. Старшим группы ими был назначен урядник П. Он собрал своих станичников, но им не хватает двух человек. Недалеко был и П. Подъехав к нам, он записал братьев С. в свою группу. Они поймали первых попавшихся лошадей и поехали сгонять лошадей в один табун. Нам сказали, что будут держать в курсе дела.

    Группа П. состояла из 18 человек. Часа через два к нам подъехал Алексей С. и сказал:

    — Хлопцы! Сейчас мы будем перегонять коней на ту сторону Дравы. На мостах стоят английские часовые. У нас пропусков ни у кого нет, а только один, общий на всех у П. Ловите лошадей, садитесь, а дальше увидим.

    Быстро поймав коней, нашли седла и, набрав по 15–20 коней, направились рысью к мостам. Англичане давали дорогу, и мы переезжали на другой берег Дравы. Через некоторое время подъехал и П. Он мне сказал, что уже вписал меня в группу табунщиков.

    К вечеру нас было 120 человек. Нас разбили на две группы по 60 человек, и ту, в которой был я, П. отправил под Обердраубург. Там мы собрали лошадей других полков и перегнали из-за Обердраубурга черкесских лошадей.

    Недели через три нас перевели в Николсдорф, а еще через две — под Ли-енц, против станции Долзах. И вот здесь, когда мы стояли под Лиенцем, наши казаки впервые увидели Палестинскую часть. Некоторые из них говорили по-русски.

    Меня назначили получать и раздавать для группы продукты, таким образом, от непосредственной работы с лошадьми я отошел.

    Под Лиенцем впервые всех казачьих лошадей начали брать на учет — накладывать тавро — три палочки и записывать количество. После этого отправляли железной дорогой (товарными вагонами). Куда, не знаю. Англичане говорили, направляют в разные районы крестьянам, которые пострадали от войны.

    Несколько сот лошадей оказались больными чесоткой. В один день англичане пристрелили около двухсот таких лошадей и несколько верблюдов, бывших в Казачьем Стане, вероятно казаков Астраханского Войска. Затем расстрел лошадей отменили и организовали ветеринарный госпиталь. Врачом туда назначили подхорунжего 3., бывшего врачом в 5-й сотне 1-го Конного полка.

    Закончив отправку всех здоровых лошадей, ветеринарный госпиталь и персонал его оставили под Лиенцем, а наши две группы послали в Виллах отправлять венгерских лошадей. Часть лошадей мы взяли против лагеря Келлерберг и присоединили их под Виллахом к основным табунам венгерских лошадей.

    Приблизительно в течение недели мы отправляли их из-под Виллаха. Количества не помню, потому что в то время для нас это не представляло интереса. Каждый из нас следил за тем, чтобы не попасть в вагон и не оказаться в нем замкнутым.

    По окончании отправки здоровых лошадей, чесоточных погрузили в открытые вагоны и с ними вернулись под Лиенц. Наш госпиталь оказался «центральным».

    Однажды к нам приехал английский капитан с переводчиком Я. (казачий офицер одного из сибирских войск, старый эмигрант), выстроил всю нашу группу и обратился с вопросом, есть ли среди нас желающие ехать в Советский Союз. Все молчали. Тогда он спросил: «Нет?» Как по команде, в один голос ответили: «Нет!» Он объявил: «Насильственно отправлять вас больше не будут».

    Через некоторое время переводчик объяснил, что та часть, которой мы подчинялись, уходит и нас принимает новая. У тех солдат, которые отправлялись на родину, была нашивка меч, а у новой — похожая на цвет подсолнуха.

    Вскоре лошади были вылечены и разосланы. Наши две группы перевели в лес заготовлять дрова для воинских частей. Работали до ноября месяца, затем приехал переводчик и сообщил:

    — Хорошая новость. На днях получите документы цивильных граждан и сможете переехать на вольные работы.

    Прошло не больше трех дней. Приехала комиссия: врач и какой-то сержант. Офицеров не было. Опросили каждого, заполнили бланки и уехали. На следующий день на работу не послали и объявили, что сегодня уезжаем в русский лагерь Келлерберг. О существовании этого лагеря мы знали за несколько дней до объявления — туда были перевезены бывшие подсоветские граждане из лагеря над Дравой и освобождены от проволоки. В лагере нас разместили в свободных бараках.

    Вечером состоялся митинг. Несколько человек из лагерной администрации выступали с призывом оказать сопротивление сталинским посланцам. Чтобы не застали врасплох, лагерная полиция выставляла посты на случай ночного налета, чтобы они в таком случае поднимали тревогу.

    Нас было несколько бывших сотрудников редакции, и один из нас, Е. С, написал обращение, которое напечатали в канцелярии лагеря и распространили.

    Многие казаки начали разъезжаться из лагеря и приписываться к другим лагерям: в Клагенфурт, в Виллах болгарами, румынами, сербами и т. д. Я уехал в Клагенфурт, в группу лейтенанта Г., где уже было приписано несколько моих знакомых новых эмигрантов, и был станичник — старый эмигрант.

    Лейтенант Г. проявил большую энергию в защите перед австрийской полицией новых эмигрантов и не допустил советскую комиссию для проверки — кто из них новый, кто старый эмигрант. Он заявил, что все старые. Насильственной выдачи больше не было.

    М. Алексеевич

    Лиенцская трагедия в освещении английского офицера

    Письмо, напечатанное в газете «Таймс» 14 мая 1952 года под заголовком «Репатриированные русские»:

    Милостивый Государь. Разрешите мне, как одному из офицеров, главным образом ответственных перед британским главнокомандующим в Австрии в 1945–1946 гг. за выполнение распоряжения бывшего правительства Его Величества о репатриации военнопленных, указать герцогине Атольской (герцогиня Атольская в течение 15 лет являлась членом британского парламента от консервативной партии, кавалер ордена Британской Империи 2-й степени. Изучив сущность большевизма, встала на путь открытой борьбы с ним), что она ошибается в убеждении, что все советские граждане подлежали обязательной репатриации. В британской зоне Австрии единственные русские, принудительно репатриированные против своей воли, были лишь те, кто, будучи советскими гражданами 3 сентября 1939 года

    а) после этой даты подняли оружие против собственной страны или союзников;

    б) на которых, по мнению советских властей, тяготело явное обвинение в общепризнанном военном преступлении, причем это обвинение было признано правительством Его Величества;

    в) дезертировали из советских вооруженных сил (я должен отметить, что бежавшие или освобожденные военнопленные и больные, выписанные из госпиталей, не зачисленные в воинские части, но впоследствии высланные немцами на работу, не рассматривались как дезертиры).

    Я могу уверить герцогиню Атольскую, что советские граждане, не подходившие под категории а, б или в, имели право оставаться в британской зоне, если желали.

    Освальд Штейн

    Письмо, посланное в «Таймс» 18 мая 1952 года:

    Милостивый Государь. Письмо г. Освальда Штейна в вашем номере от 14 мая обнаруживает или его незнакомство с тем, что произошло в Австрии в долине Дравы, или его желание забыть о происшествии, которым командование в этой стране в 1945–1946 гг. никоим образом не может гордиться. К сожалению (для него), еще существуют уцелевшие лица, которым удалось спастись от позорных насильственных выдач в Лиенце, Клагенфурте и Шпитале, могущие засвидетельствовать, что безразборчивая выдача советским властям не была ограничена категориями, указанными г. Штейном. Никоим образом нельзя отнести женщин и детей к числу советских граждан, поднявших оружие против советской страны или союзников, или совершивших военные преступления, или дезертировавших из Красной Армии. Никакой проверки (скрининга) не было сделано, но в назначенный день (1 июня в Пеггеце) жертвы были окружены отрядом, состоявшим из танков и частей Палестинской бригады (насилие производили чины не Палестинской бригады, а 8-го Аргильского Сутерландского Шотландского батальона британской королевской армии), выполнявшими приказание с чрезвычайной грубостью: беженцев, преимущественно женщин и лиц, неспособных носить оружие, насильно загоняли в грузовики и отвозили в советскую зону. Когда испуганная масса людей, сломав забор, пыталась бежать, их преследовали и снова ловили. Многие кончали с собой, и сообщалось, что из реки Дравы было выловлено семьдесят трупов.

    Г. Беннигсен

    Граф Г. Бенигсен в 1952 году являлся почетным секретарем комитета Русского общества помощи беженцам в Великобритании.

    20 мая 1952 года из редакции «Таймса» была получена открытка: «Редактор, свидетельствуя свое почтение, с благодарностью уведомляет о получении посланного ему сообщения». Само сообщение напечатано НЕ БЫЛО.

    Последние дни Казачьего Стана

    Автор, вместе с женой и двумя малолетними детьми, пережил трагедию выдачи и дает картину того, что происходило на его глазах.

    <…> После ареста офицеров, моральным возглавителем стало духовенство, главным образом благочинный Казачьего Епархиального управления о. В. Г. (донец), а организованной, дисциплинированной силой — юнкера Казачьего Военного училища.

    … Рано утром (1 июня 1945 года), еще до восхода солнца, появилось духовенство в облачении. Кое-кто из пожилых казаков брал с подвод, на которых находилось имущество походных церквей, или из помещений, оборудованных для этой цели, хоругви и иконы и становился возле.

    Привязав к своим подводам или к деревьям лошадей, целые семьи присоединялись к ним. Причем у некоторых в руках были иконы, вывезенные из родных мест, которые с таким риском для себя им удавалось хранить десятки лет, живя в богоборческом СССР.

    В назначенное время с пением пасхальных песнопений, так как был послепасхальный период, процессии тронулись, идя по дороге, ведущей в лагерь Пеггец. На пути следования к крестным ходам присоединялись выходившие из леса от своих подвод или палаток казаки и казачки с детьми. По мере приближения к лагерю, их становилось все больше и больше. Входя в лагерь через ворота, находившиеся в разных местах изгороди, крестные ходы становились на его площади вокруг лагерного духовенства, где на помосте уже стояли столы, накрытые белыми скатертями, предназначенные для совершения литургии, для престола и жертвенника. Те, которые держали в своих руках иконы и хоругви, стали по обеим сторонам духовенства, а два хора (кубанский, под управлением Ш., и епархиального управления, под руководством А.) расположились сзади. Вокруг стояли несколько тысяч молящихся, а их всех окружали юнкера и молодые казаки, решившие защищать стариков, женщин и детей.

    <…> К девяти часам утра, когда все крестные ходы сошлись, началась Божественная литургия. На этот раз возглавлял духовенство протоиерей о. В. Н. (с Кубани) — старик лет шестидесяти, окончивший в прошлом два факультета высших учебных заведений. Этот батюшка был в кадетском корпусе законоучителем и преподавателем русского языка.

    В 10 часов утра (в то время хор пел «Отче наш») через ворота со стороны железнодорожного полотна в лагерь въехало десять английских военных автомашин, крытых брезентами желто-зеленого цвета. Метрах в двадцати от молящихся (со стороны Лиенца) они остановились. Из них выгрузился взвод солдат. Половина их была вооружена легкими пехотными винтовками с примкнутыми штыками, некоторые с автоматами и даже двумя пулеметами. Остальные солдаты держали в своих руках палки длиною, примерно, метр с четвертью, толщиною в руку взрослого человека. По команде старшего взвод выстроился в две шеренги. При этом, один пулемет, будучи установлен между машинами, своим стволом был направлен в сторону молящихся, точно так же, как и второй, который пулеметчики поставили сбоку выстроившихся солдат. Старший в течение минут десяти им что-то говорил. Очевидно, давал указания, как действовать. В то же самое время в воздухе показались два самолета, которые стали летать над долиной реки и горами.

    Богослужение продолжалось. Говеющие начали причащаться.

    По команде старшего солдаты, вооруженные винтовками, быстро направились к толпе и начали стрелять в землю, под ноги молящихся. Пули, попадая в землю, рикошетом отлетали в сторону людей, ранив некоторых в ноги.

    После нескольких залпов, когда толпа пришла в замешательство, англичане, подойдя к толпе с двух сторон, с криком и самой отборной бранью по-английски и по-русски стали расчищать себе дорогу штыками, стараясь отрезать от толпы часть людей, чтобы потом легче было их хватать. В то же самое время солдаты, вооруженные палками, избивали беззащитных людей, главным образом, по головам. От этого люди теряли сознание и с окровавленными головами падали на землю.

    Молящиеся под натиском насильников стали отходить на запад, выхватывая из рук солдат тех, коих удалось схватить. При этом престол и жертвенник были перевернуты. Протодиакон о. Т., дабы не разлить Святые Дары, быстро их выпил. Церковные сосуды и богослужебные книги были в руках священнослужителей.

    Тем временем озверевшие солдаты, а их становилось все больше и больше, еще ожесточеннее стали избивать людей. Тех, кто сопротивлялся или вырывался из рук, они кололи штыками или стреляли в них.

    В числе первых ударом штыка был убит донской казак, стоявший впереди. Поднялся такой крик, что даже винтовочные выстрелы не были слышны. О них можно было судить по дымку, выходившему из стволов винтовок. На земле уже лежали убитые, раненые и потерявшие сознание от ударов палок. Их храбрые солдаты сейчас же подбирали и бросали в кузова автомашин, подъехавших к тому времени к толпе почти вплотную.

    Оглушенные, придя в себя в автомашинах, спрыгивали с них и бежали к окруженным казакам. Солдаты их вновь избивали палками, бросали в автомашины, а при сопротивлении убивали. В это время, очевидно, по распоряжению англичан, прибыла санитарная автомашина казачьего госпиталя и стала в стороне от английских. Пожилая сестра милосердия, одетая в форму дореволюционного русского Красного Креста, стояла возле и, рыдая, сжимала себе руки.

    В нагруженные живыми и мертвыми казаками и казачками автомашины сзади садились по два вооруженных британца, и они выезжали из лагеря по направлению Лиенца вдоль железнодорожного полотна.

    Тем временем озверевшие солдаты еще с большей настойчивостью стали избивать и хватать людей, стараясь расчистить себе дорогу к духовенству. Толпа под натиском и ударами палок стала расступаться. Духовенство, те, кто держал в своих руках иконы и хоругви и певчие, оказались почти впереди. Воспользовавшись этим, один из извергов ударом штыка выбил из рук священника евангелие.

    В то же самое время многие певчие и некоторые из священнослужителей были схвачены и брошены в автомашины. С некоторых из них солдаты здесь же, на площади, срывали облачения, других прямо в облачении бросали в автомашины. При этом ударом палки по голове был ранен средних лет кубанец И. М., который держал в своих руках образ Богоматери. Сильно рассеченная над левым ухом кожа вместе с волосами свисла на его ухо. Шея, лицо, руки и белая рубаха этого казака, а также край иконы были сильно окровавлены. Другого кубанца, А. М., который нес хоругвь Св. Николая, сооруженную в станице Екатерининской Кубанской области, солдат хотел ударить палкой по голове, но палка, ударив по одной из оконечностей полотна хоругви, сорвала ее, не причинив никакого вреда казаку. (Эта хоругвь была поднята на следующий день автором очерка, затем доставлена в Мюнхен и передана Войсковому атаману. В настоящее время, обновленная, находится в Кубанском Войсковом музее в США.)

    Отец В., оказавшийся впереди казаков, отступив с ними к углу лагеря, окруженному высокой деревянной изгородью, все время осенял крестом стремившихся его схватить солдат Его Величества.

    Когда последние были почти у цели, кто-то из казаков крикнул «ура!» Многотысячная толпа стихийно подхватила этот клич. Мощное русское «ура» разнеслось по долине. Репатриаторы, предполагая, что казаки бросятся на них, пришли в замешательство и, отбежав быстро к автомашинам, направили винтовки и автоматы в сторону толпы. Англичанин, очевидно офицер, что-то крикнул пулеметчикам. По всей вероятности, он приказал им приготовиться к стрельбе.

    Боясь, что англичане откроют по толпе огонь, некоторые из казаков стали просить, чтобы крик был прекращен. Поднялась паника. Некоторые пытались разбегаться. Заметив это, подхорунжий 1-го Конного полка (терец) лет 23–25, интеллигентной наружности, одетый в синюю рабочую блузу, и К. Ш. — старый эмигрант из Югославии, стараясь перекричать толпу, предупреждали, чтобы люди не разбегались, так как всех, кто отобьется от общей массы казаков, солдаты легко переловят.

    В то же время, под напором толпы, изгородь, отделявшая территорию лагеря от поля, в одном месте была свалена. Толпа хлынула за лагерь, но здесь оказались заранее расставленные английские солдаты. В числе последних были и пулеметчики, замаскировавшиеся в высокой ржи.

    В течение десяти минут все перебежали за лагерь и сгруппировались на площади к востоку от него. Отец В., часть оставшегося духовенства, хоругви и иконы опять оказались впереди молящихся, лицом к железнодорожному полотну.

    С правой стороны, метрах в десяти от них, стояли в ряд прибывшие со стороны Дользаха танкетки, которых было не меньше десяти, а кругом стояла цепь вооруженных солдат.

    Отец В., обратившись к людям, сказал: «Будем молить Господа и Его Пречистую Матерь, чтобы Они спасли нас». Его старческий голос подавал возгласы: «Помилуй нас, Боже, помилуй нас! Пресвятая Богородица, спаси нас!»

    Коленопреклоненная толпа молящихся, к тому времени значительно поредевшая, измученная пережитым ужасом, предшествующей голодовкой, жаждой и жарой (день был жаркий), подхватывала его возгласы. После о. В. возгласы подавали другие священники. А так как был послепасхальный период, то в общей молитве были пропеты все пасхальные песнопения: «Христос Воскресе», «Ангел вопияше», «Да воскреснет Бог», а также молитва Божией Матери — «под Твою милость прибегаем, Богородице Дево»…

    А вдали с железнодорожного полотна и с окрестных пригорков за всем происходящим наблюдали местные жители. По неизвестной причине англичане, оставив молящихся в покое, ринулись к баракам лагеря и стали хватать находившихся там людей.

    Наступила относительная тишина, что дало возможность отчетливо слышать стрельбу из винтовок и автоматов в окрестностях лагеря, которая была особенно интенсивной в лесу за Дравой.

    Примерно через час после того, как казаки вырвались из лагеря, из Лиенца в сторону Обердраубурга прошел первый эшелон со схваченными обитателями Стана. Он имел в своем составе шестьдесят товарных вагонов, в том числе две открытых платформы, находившихся одна посредине, а другая в конце эшелона, на которых были видны вооруженные солдаты.

    Двери всех вагонов были закрыты. Кое-где в окна решетки выглядывали люди. Из одного из них, очевидно женщина, высунув сквозь прутья решетки руку, махала белым платочком, прощаясь со стоявшей на коленях толпой.

    Тем временем солдаты стали проводить мимо схваченных ими вне лагеря людей, прятавшихся в зарослях и в пустых палатках, расположенных вдоль лагеря. Так, из палатки был вытащен тремя солдатами раненый в ногу казак. А так как он сопротивлялся, то его волокли по земле, а четвертый бил его палкой по голове.

    В моей памяти запечатлелся следующий случай. Солдат конвоировал к автомашинам молодую казачку с годовалым ребенком на руках. Рука ребенка была легко ранена — возможно, оцарапана. «Сердобольный» джентльмен, остановившись метрах в десяти от окруженной толпы, перевязал походным бинтом руку ребенка, напоил его водой из своей фляжки, а потом, несмотря на просьбы матери, повел ее к автомашинам.

    Поведение танкистов было иное. Один из них (как я ранее указал, колонна их остановилась метрах в десяти от окруженной толпы) сказал по-немецки примерно следующее: «Стойте твердо на своем. На репатриацию не соглашайтесь, а нас не бойтесь. У нас ведь тоже человеческое сердце. Если нам будет дан приказ направить танки на вас, мы, подойдя вплотную, их остановим».

    Спустя несколько минут после этого заявления, из окруженной толпы вышла девочка и прошла к одной из танкеток. В руках у нее была записка, написанная по-английски, заранее, по просьбе ее отца супругой полковника Т., выданного в числе офицеров. Текст записки был следующего содержания: «Лучше расстреляйте моих родителей и меня здесь, но не выдавайте нас коммунистам, от которых мы бежали».

    Танкист с любопытством взял записку и начал ее читать. Наблюдавшие за происходившим, которые знали, в чем дело, заметили, как к концу чтения лицо танкиста побледнело, а на глазах показались слезы. Такая же реакция произошла и с его коллегой, которому он дал прочесть эту записку. Первый танкист положил ее в карман своей тужурки, а сам внимательно следил, к кому подойдет девочка, стараясь определить, кто ее родители.

    <…> Как потом выяснилось, в ночь на 2 июня и днем этого числа, обитатели лагеря Пеггец подверглись самой тщательной проверке. При этом все иностранные подданные и те, кто имел документы, подтверждающие принадлежность их к старой эмиграции, были оставлены в лагере, а прочих (но были и такие случаи, когда англичане с целью уничтожали документы старых эмигрантов) солдаты хватали и свозили в большое помещение, огороженное колючей проволокой, находившееся возле железной дороги, а потом грузили их в эшелоны и отправляли в Грац, где и передавали советчикам.

    В числе схваченных в ночь на 2 июня был и о. В. К, разыскиваемый репатриаторами особо. Очевидно за то, что он своим примером самоотверженности помешал осуществлению их плана. Солдаты обнаружили его и другого священника о. В. (кубанец) в алтаре лагерной церкви, где одновременно все было перевернуто солдатами, в том числе и престол.

    <…> Мероприятия по насильственной репатриации по распоряжению майора Дэвиса производились одновременно в лагере Пеггец, Лиенце, а также и за Дравой в расположении станиц. На дорогах и возле мостов стояли танки и танкетки с вооруженными солдатами, которые хватали тех, у кого не было местных документов.

    <…> Жертвы Ялтинского договора, предпочитая смерть возвращению в «советский рай», в тот и последующие дни стрелялись, вешались, травились, бросались в реку со скал, под танки и даже выбрасывались из окон верхних этажей высоких зданий. Один казак, находившийся в то время на излечении в лиенцском госпитале, когда за ним пришли англичане, выбросился через окно многоэтажного здания на мостовую и, понятно, разбился насмерть.

    Имели место самоубийства целых семейств. Так, инженер Мордиков, казак хутора Мышкино, Новочеркасской станицы Донской области, застрелил из револьвера свою годовалую дочь, двенадцатилетнего сына и жену, потом и себя. Некоторые женщины, мужья которых были схвачены и переданы советчикам, привязав к себе маленьких детей, в отчаянии бросались с ними в Драву. Там же находили смерть и те казаки, которые, спасаясь от репатриации, пытались переплыть реку, но были в воде настигнуты пулями англичан. Течение реки сносило тела утопленников и убитых и выбрасывало на берег, а местные жители зарывали их тут же.

    Возле моста, что против Дользаха, на противоположном берегу Дравы, я видел такую могилку. Крестик на ней был сделан из веточек, связанных белой тряпочкой. Кто-то в течение лета 1945 года периодически приносил и ставил у основания крестика в консервной банке, наполненной водой, свежие цветы…

    <…> В такой обстановке мне пришлось наблюдать следующий случай. Остались без родителей двое деток: брат и сестра, лет трех-четырех. Мать их умерла за несколько месяцев до того, а отец в первый день репатриации был схвачен и отправлен в советскую зону. За сиротами присматривала знакомая бездетная семья. Желая спасти детей, они стали просить приходивших австрийцев, чтобы они взяли себе этих деток. Те соглашались, но взять их в одну семью не могли. Имена бедных сироток были им сказаны. Когда последние подошли, чтобы взять их, несчастные дети, не желая расставаться, горько плакали и звали своего отца…

    Часов в девять утра (3 июня) танки и танкетки, окружившие казаков, подъехали к ним вплотную. В то же самое время на дороге, ведущей от моста через Драву, что против Дользаха, показались английские военные автомашины. Проехав к восточной оконечности ряда повозок, расположенных вдоль дороги, где находилась Терско-Ставропольская станица, они остановились. С некоторых из них выгрузились вооруженные английские солдаты.

    Внимательно наблюдая за всем происходившим, я с семьей находился, примерно, в километре от этого места, у подошвы горы, заросшей лесом, с этой стороны не охраняемой солдатами. Я решил скрыться в лес только в самый критический момент, так как мы имели некоторые возможности, хотя и весьма ненадежные, выдав себя за старых эмигрантов, избежать репатриации.

    К великому ужасу, обыватели станиц, не оказывая никакого сопротивления, стали садиться в автомашины, которые одна за другой проезжали по дороге и направлялись к железнодорожной станции, а потом, разгрузившись, возвращались обратно за другими. Те, кто не хотел садиться в машины, отходили к западной стороне расположения подвод, где находились кубанские станицы Таманская и Славянская, причем некоторые из них сейчас же уходили в лес.

    Таким образом погрузились в автомашины тысячи три человек. Эшелон был полностью загружен и отошел. На поляне, около леса, остались человек пятьсот. Англичане объявили, что они будут отправлены на следующий день.

    Спустя час после отхода эшелона, по дороге мимо оставшихся проехала советская легковая автомашина ГАЗ. В ней за рулем сидел красноармеец, а на заднем сидении энкаведист в полной форме. Проехав тихо среди оставленных казаками подвод, машина повернула в сторону моста через Драву.

    Все стало окончательно понятным. На душе было смертельно тяжело.

    Я решил пройти к тому месту, где в предшествовавший день совершалось Богослужение.

    … Через поле иду по направлению к тому бугорку, на котором был оборудован алтарь походной церкви. Вижу полное поругание: стол, заменявший престол, перевернут, скатерть с него лежит возле, хоругви брошены на землю, икона Воскресения Христова и, кажется, Богоматери (в киоте) — тоже, поминальные записки разбросаны вокруг. Перекрестившись, поднимаю и ставлю престол на прежнее место, покрываю его скатертью. Подняв с земли икону Воскресения Христова, вижу на нижней ее части глубокий след от шипов каблуков военной обуви со вдавленной в образовавшееся углубление грязью. Стерев с иконы следы грязи, прикладываюсь и кладу на престол. Так же поступаю и с другою иконою. Хоругви ставлю к засохшим деревцам, с одного из которых стряхиваю повешенную там шпору. Среди лежащих на земле поминальных записок нахожу и свою. Все их собираю и кладу под скатерть.

    <…> Сын о. А. рассказал нам, что после выдачи советских подданных, в Пеггеце организован лагерь старых эмигрантов, начальником которого англичане назначили его отца. Он рекомендовал пробраться в лагерь, где, быть может, кто-либо поручится за нас как за старых эмигрантов, а тогда нас примут в него и сейчас же зачислят на довольствие. Пробраться туда, по его словам, будет не трудно, так как на территории лагеря и на мосту, а также на той дороге, которая идет по дамбе вдоль Дравы, часовых и танков нет.

    Взяв хоругви и иконы, о которых упоминалось выше, сын о. А. и их одностаничник направились в сторону лагеря, а я, воодушевленный такими важными известиями, пошел к семье.

    К моменту моего возвращения большей половины казаков уже там не оказалось. Очевидно, заметив почти полное отсутствие охраны, многие из них ушли в горы, а некоторым удалось пробраться в лагерь.

    Рассказав семье и знакомым все то, что мне удалось узнать, я решил сейчас же идти с семьей в лагерь, выдав себя за старых эмигрантов. Для этого у нас были весьма ненадежные основания. В период эвакуации с Кубанского предмостного укрепления мне с семьей с ноября 1943 года временно пришлось жить в Одессе, которая, как и вся Одесская область, была в то время присоединена к Румынии и входила в состав губернаторства Трансистрии. Тогда мною и женой были получены в румынской сигуранце, то есть полиции, письменные разрешения на право жительства в этой области, написанные по-румынски, на них стояла печать, в круге которой обозначено было по-румынски «политическая полиция», а в центре красовалась королевская корона с крестом наверху. К сожалению, в тексте этих разрешений стояло злополучное слово — Одесса, которое и могло нас выдать. Приходилось надеяться на помощь Божию и на неосведомлённость рядовых репатриаторов.

    Взяв рюкзаки за плечи, а румынские документы в руки, я, жена и дети направились к находившемуся вблизи танку. Один танкист был в машине, а другой возле. Подойдя к последнему, я показал ему наши документы и сказал по-немецки, что мы идем в лагерь. Мой расчет был таков: текста документов он прочесть не сможет, а печать с короною невольно обратит его внимание. Так и оказалось: глянув на то место печати, где было обозначено «политическая полиция», он спросил:

    — Полиш?

    Я с радостью ему ответил по-немецки:

    — Да! Полиш.

    Танкист разрешил нам следовать в лагерь. При этом он порекомендовал идти не через лес, а по берегу Дравы, где как-то и не было часовых.

    Молясь в душе Богу, мы быстро пошли в указанном направлении. Никогда в жизни я не испытывал такой радости, как в то время. Ведь мы, безусловно, были обречены на явную, мучительную смерть.

    Пройдя беспрепятственно по дамбе вдоль Дравы, а затем через мост, мы вошли в лагерный двор, где оказалось уже довольно много людей. Встречные смотрели на нас с удивлением и сочувствием.

    … Утром 4 июня все обитатели лагеря, в том числе и я с семьей, пришли к окошку открытого в этот день офиса для регистрации. На этот раз у меня было в руках письменное подтверждение двух старых эмигрантов о том, что я с семьей известен им еще по Югославии.

    Часов в десять утра, когда мы проходили регистрацию, со стороны станции Дользах были слышны гудки поезда, отходившего с последними из остававшихся на поляне.

    В заключение считаю необходимым упомянуть о судьбе тех казаков, которые ушли в горы.

    Несмотря на то что в дни насильственной репатриации всякое передвижение по долине и горам контролировалось английскими солдатами и самолетами, некоторой части казаков — более счастливой удалось через перевалы, покрытые снегом, пробраться в американскую зону Австрии — к Зальцбургу, где одни из них устроились в лагере, другие на работы.

    Те, кто пробирался через перевалы, тоже покрытые снегом, по направлению Италии, в большинстве случаев были схвачены англичанами на другой стороне хребта, у выхода из ущелья, выходящего к долине, а потом отправлены в так называемый советский лагерь, охраняемый англичанами, находившийся километрах в семи от Лиенца. Оттуда многим из казаков удалось бежать. Кто не рискнул или не смог это сделать, были выданы советчикам. А те, кто были привезены в этот лагерь после критических дней репатриации, пробыв в нем до октября 1945 года, в результате ликвидации лагеря оказались на свободе.

    Оставшиеся возле Лиенца в горах, поднявшись к перевалу, отсиживались в зарослях месяц и дольше, питаясь мясом убитых ими лошадей или же тем, что им удавалось зарабатывать или выпросить у крестьян.

    К сожалению, имели место случаи, когда последние выдавали [беглецов] англичанам или вновь организованной австрийской полиции.

    К осени, скрывавшиеся в горах, узнав, что главная опасность миновала, спустились к Лиенцу и устроились на работы.

    27 мая 1953 года. Кубанец

    Конец Казачьего военного училища

    Существовало мнение, что большинство юнкеров военного училища в Казачьем Стане своевременно ушли в горы и избежали выдачи. Тщательной проверкой выяснено, что это не так. На 1970 год установлено лишь 26 фамилий юнкеров, которым удалось спастись. По свидетельству бывшего юнкера, данные которого о судьбе училища здесь приводятся, выдача училища произведена на 90 процентов.

    <…> Дня за два, а может быть и накануне выдачи офицеров, к нам в училище прибыл Походный атаман Доманов. Это было уже после сдачи оружия офицерами, так как телохранитель атамана, который всегда имел при себе автомат, был на этот раз без оружия, во всяком случае, видимого. Генерал Доманов выступил с речью перед строем дивизиона юнкеров, учебной и нестроевой команд. Он говорил довольно долго, но не особенно складно — видимо, волнуясь.

    Запомнился его призыв сохранять, как и до сего времени, строгую дисциплину. Он сказал, что нас, казаков, обвиняют в бандитизме и стремятся выставить с самой худшей стороны. Кто давал нам такую нелестную аттестацию, атаман не сказал, но повод для тревоги у него, несомненно, был.

    Незадолго до приезда Доманова, прошел слух, что нас переводят на гражданское положение и, как бы в подтверждение этому, сотенный писарь, по приказу свыше, стал составлять списки юнкеров, где, помимо обычных вопросов, был вопрос о гражданской специальности.

    Как теперь видно, это был ловкий маневр англичан, дающий им необходимые данные для репатриации, а с другой стороны — тонкий психологический шаг по отношению к жертве, так как включение в анкету вопроса о цивильной специальности, в связи с пущенным слухом о переходе на гражданское положение, давало людям надежду, что выдачи не может быть.

    Вышесказанное, а также улучшение питания, раздача нового обмундирования, посещение училища каким-то высшим английским офицером с усами, в черном берете, который все время улыбался и выражал удовольствие видом и выправкой юнкеров, произвели на нас обнадеживающее впечатление. Поползли слухи, что нас хотят использовать где-то в колониях.

    Но после отъезда офицеров и заявления англичан о репатриации, настроение резко упало. Те из юнкеров, кто имели родственников, постепенно уходили в станицы, оттуда почти все и были вывезены. Небольшая часть ушла в горы, и из этой группы наибольшее число спаслось. Остальные, решив сопротивляться до конца, мужественно остались в Амлахе, где стояло училище и откуда ходили в Пеггец на общее моление 1 июня, где многие были схвачены, а один или два убиты.

    Дальше пишу со слов юнкера Н. Автор этой статьи ушел в одну из станиц к своему отцу, а затем вместе с отцом — в горы.

    После возвращения из лагеря Пеггец было объявлено, что завтра, 2 июня, будет отправка училища. Не спали почти всю ночь. Спорили. Некоторые решили уйти в горы и той же ночью стали постепенно расходиться. Н. тоже решил под утро уйти вместе со своим другом, но последний проспал и разбудил Н., когда уже было поздно, так как начало светать.

    Остатки юнкеров училища, нестроевой команды и оркестра построились на плацу перед церковью. Н. же спрятался в сено в том крестьянском сарае, где помещался наш взвод, и через щель в дощатой стене наблюдал картину выдачи.

    Всех собравшихся было не больше сотни. Картина выдачи и тут повторилась: в село въехали машины и танкетки, а на предложение садиться в машины последовал отказ. Тогда приступили к посадке насильно. Но и это не сломило духа юнкеров — они крепко держались. Особенно мужественно вел себя наш взводный портупей-юнкер А., донец станицы Боковской, к которому из станицы прибыли престарелые родители и разделили с ним его участь.

    Вдруг в середине этой окруженной англичанами группы послышался крик и кто-то упал. Юнкера на мгновение расступились, а упавший вскочил на ноги и бросился бежать к одной из машин. Это был казак нестроевой команды У., гармонист, часто услаждавший нас игрой на баяне.

    За ним побежал садиться портупей-юнкер С, донец. Он был артельщиком и волок за собой мешок продуктов. Со словами «поеду в свой колхоз!» — он влез в машину.

    Этими двумя случаями сопротивление было подорвано, и англичане без труда погрузили остальных.

    После этого английские солдаты обошли сараи и дворы, где помещались наши сотни. Один зашел на сеновал, где спрятался Н., но тщательно его не осматривал. Под вечер на сеновал пришел хозяин, австриец и, увидев вылезшего из-под сена юнкера, испугался, но потом пришел в себя и сказал, что англичане ушли из села.

    Вечером Н. вылез из сарая и на улице наткнулся на английский патруль, который его не заметил. Ночью он просидел в известковой яме.

    Впоследствии ему удалось устроиться в лагере Пеггец, а затем на работу к англичанам. В дальнейшем он выехал в Канаду.

    B. C.

    О выдаче 1-го и 2-го Донских полков и Донской батареи

    Из письма офицера 2-го Донского полка Казачьего Стана, пережившего трагедию вывоза. Из текста исключены резкие выражения в адрес отдельных лиц.

    <…> Казачьи полки были расположены в долине реки Дравы, на левом берегу по ее течению, а станицы — на правом.

    В 8 километрах от лагеря Пеггец стояла в лесу, в палатках, Донская батарея, дальше, в двух километрах был расположен 1-й Донской полк, а еще дальше, в двух километрах от него у местечка Никольсдорф — 2-й Донской полк. При названных полках имелись офицерские резервные сотни, и в это жуткое время я находился в резервной сотне при 2-м полку. Жена моя и дочь находились в лагере Пеггец.

    2-м Донским полком командовал полковник Рыковский.

    Второго мая я отпросился у него навестить жену и дочь. Срок моего отпуска — до 28 мая. В этот промежуток времени мне необходимо было повидать полковника К., и 27 мая я пошел из Пеггеца в Лиенц, в штаб Доманова, узнать, где находится названный полковник. Там мне ответили, что этого никто не знает.

    Выхожу из штаба и вижу — навстречу мне идет полковник К. «Здравствуйте, — говорит, — что нового?» Я отвечаю: «Для нас нового ничего нет, а завтра, 28 мая, я отправляюсь к месту службы».

    «Все это хорошо, — отвечает К, — а поэтому зайдемте в штабную столовую и покушаем, а я Вам расскажу, как я избавился от формирования дисциплинарного батальона, что мне было поручено Домановым».

    Сели за стол, ожидаем обед. В это время заходит в столовую священник, которого я раньше не видел.

    — Здравствуйте, господа, — обращается он к нам.

    — Здравствуйте, отец.

    — Разрешите сесть за ваш стол, покушать.

    — Ради Бога.

    Священник сел и говорит нам:

    — Я был у начальника штаба генерала Соламахина, который мне сообщил, что есть распоряжение англичан отобрать от офицеров пистолеты.

    Это известие так поразило нас, что мы перестали есть и минут пять сидели молча, а затем я обратился к полковнику К.:

    — Вы чувствуете, что означает отобрание от офицеров пистолетов?

    — Что-то подозрительно, — ответил он. На это я только сказал:

    — Сегодня пистолеты, а завтра самих офицеров…

    Бросили есть, вышли из штаба и распрощались, решив, что надо быть начеку. Захожу в лагерь Пеггец, встречаю полковника ILL, который задал мне вопрос, что нового в штабе?

    — Есть новость, но печальная — англичанами велено отобрать у офицеров пистолеты.

    — Пусть забирают, — спокойно сказал ILL, — дадут на замену новые.

    — Ну, — думаю, — у каждого свое убеждение.

    28 мая в десять часов утра я вышел из лагеря Пеггец по месту службы в Никольсдорфе. По пути зашел в батарею, чтобы повидать ее командира, но меня встретил вахмистр и говорит:

    — Наш командир вместе с младшими офицерами поехал на конференцию.

    — На чем они поехали? — спрашиваю я.

    — Поехали на своих лошадях до 1-го полка, — ответил вахмистр, — а дальше, с офицерами полка поедут на машинах.

    Я высказал свое мнение казакам батареи, что это не конференция, а гнусное предательство. Минут пять молчания. Первым пришел в себя вахмистр, который обратился ко мне с вопросом:

    — Скажите, что ожидает нас в дальнейшем?

    Я ответил, что впереди вижу гибель и считаю единственным выходом уход в горы.

    — Командира и офицеров вы больше не увидите, а свою судьбу решайте сами. Мне надо уходить. Будьте здоровы! Не поддавайтесь на провокации. Только в горах будет спасение.

    Зашел я в расположение 1-го полка. Вижу — стоят девять грузовых машин, которые охраняются, примерно, тридцатью английскими солдатами. Многие офицеры уже около машин, другие подходят группами. Слышу, кто-то из командиров отдает приказание:

    — Быстрее выходи! Раньше приедем обратно.

    Я проходил, примерно, в ста метрах от машин, и мне в голову пришла мысль, что меня могут задержать и предложить сесть в машину, но меня никто не остановил, а я волновался потому, что был в военной форме, а в кармане имел пистолет. Но чаша миновала.

    Вхожу в расположение 2-го полка. Там меня встречают вахмистры и урядники и сообщают, что офицеров вызвали к штабу полка, где их ожидает восемь грузовых машин.

    — И наша резервная сотня там. Идите быстрее, может быть, успеете на конференцию, — советовали они мне.

    — Это не конференция, а самая настоящая предсмертная выдача офицеров, — ответил я, и своим ответом, как кипятком, обдал их.

    Наш полк был расположен в лесу у Дравы, а штаб полка — у линии железной дороги, где и происходила погрузка офицеров. Я вышел на опушку леса и там остановился. Мне было ясно, что люди приговорены к смерти.

    Находясь метрах в шестидесяти от места погрузки, я видел и слышал, как некоторые офицеры спрашивали, надо ли брать шинели, и ответ, что их брать не надо, так как скоро вернемся обратно. Старший конвоир, на вид еврей, прекрасно говоривший по-русски, обратился к командиру полка и сказал:

    — Прикажите офицерам, чтобы садились в машины, и Вы с ними. Когда командир это услышал, то заявил конвоиру, что ехать не может, так

    как болен. Конвоир согласился его оставить, но с тем, чтобы он назначил заместителя из вахмистров. «А за Вами, — добавил он, — завтра к шести часам утра придет машина, чтобы отвезти Вас в госпиталь на лечение».

    После этого была подана команда: «Садись по машинам!» Я наблюдал за всем происходившим, причем ярко в памяти моей осталось, как мой приятель, подъесаул С. И. П., во время посадки в машины запел песню: «За Уралом, за рекой казаки гуляют…»

    Я от волнения заплакал и подумал: «Если бы ты знал, куда едешь, то запел бы другое…» Хотелось выскочить из кустов и предупредить людей, куда их везут, но мысль о том, что им этим не поможешь, а сам попадешь на машину, меня удержала от этого.

    Загудели моторы восьми машин с офицерами нашего полка, а на шоссе они присоединились к девяти машинам 1-го полка и пошли в направлении на Шпиталь. На каждой машине было по два автоматчика, а когда они подошли к селу Никольсдорфу, оттуда вышло восемь танкеток. Через несколько минут колонна скрылась из виду, и гул моторов затих.

    Я направился в расположение резервной сотни, надеясь, что, может быть, кто из офицеров остался. И, действительно, вижу — сидит там мой станичник, хорунжий Л., который был сотенным каптенармусом. Не доходя шагов десяти, я подозвал его и спросил, почему он остался, и получил ответ, что командир сотни, уезжая на конференцию, приказал ему остаться и привести в порядок лагерь. На мой вопрос, остался ли еще кто из офицеров, он ответил, что только один командир полка, который болен и завтра в 6 часов утра будет отвезен в госпиталь.

    — Вот, если бы Вы пришли на 15 минут раньше, то тоже уехали бы на конференцию, — добавил он.

    — Эй, казак! Не рвися к бою, пожалей свое житье… — сказал я. — Если бы я хотел ехать на конференцию, то был бы тут вовремя. Я же сидел около часа в кустах и следил за всем, что происходило.

    Потом я пошел к командиру полка узнать, в чем дело, что это за конференция. Полковник Рыковский, увидав меня, говорит:

    — Ах, как жалко, что Вы опоздали!

    — А я очень доволен, что «опоздал» и не спешил попасть на конференцию, — ответил я. — А как думаете Вы? Как расцениваете Вы эту конференцию?

    На это полковник Рыковский мне ответил:

    — Я думаю, что английский генерал сделает доклад, для нас благоприятный, и на этом закончится.

    — Нет, Вы ошибаетесь, — сказал я. — Почему Вас заменили вахмистром? Почему Вам обещали подать машину, чтобы отвезти Вас на лечение? И Вы верите, что Дэвис действительно хочет Вас лечить? Нет! Не лечить Вас желает, а выдать советам на виселицу. Ну, бывайте здоровы!

    Я вернулся в расположение своей сотни, спросил у хорунжего Л., нет ли у него поесть. Стали есть консервы и галеты. Я говорю хорунжему, как, по моему мнению, должна закончиться конференция. Как вдруг, неожиданно, выходит из кустов семь офицеров, которые умышленно остались от конференции. Первым из кустов вышел подъесаул М. и, обращаясь ко мне, говорит:

    — А Вы, господин Т. тоже вильнули от конференции?

    — Да! Я к ней готовился со вчерашнего дня, а Вы, видно, только сегодня поняли, что готовится нам гибель? Но, лучше поздно, чем никогда!

    Нас, счастливцев, собралось девять человек, но счастье наше не было продолжительным. Подъесаул М. спрашивает меня, что я думаю делать дальше, если с конференции наши не вернутся.

    — Я уверен, что они не вернутся, — ответил я. — А план мой — с наступлением ночи переберусь в лагерь Пеггец. Дальше будет видно, что надо делать.

    Не успел я высказать свое мнение, как послышался гул мотора и заглох около штаба полка. Мы насторожились. Слышим разговор. Полковник Рыковский спрашивает старшего конвоира, зачем они приехали. Тот ответил, что оказалось, что не все офицеры, означенные в списке, выехали на конференцию, и он приехал за ними, чтобы их забрать.

    Полковник Рыковский ответил, что он сейчас же сделает распоряжение вахмистрам собрать всех офицеров, которые остались и привести их к штабу.

    Слыша все это, мы не знали, что делать, куда деваться. Я предложил разбегаться, но было поздно. Мы только в кусты, а навстречу нам четыре вахмистра во главе с заместителем командира полка.

    — Стой! — и заместитель стал упрекать нас, что мы дезертиры и как нам не стыдно. Я ответил:

    — Если мы дезертиры, то вы мерзавцы и предатели; но не забывайте, что сегодня мы, а завтра вы будете перестреляны.

    Трое из вахмистров согласились, что нам надо скрыться, но заместитель командира заявил, что он обязан доставить нас к командиру, а дальше его дело.

    Спасения нет. Идем к штабу. Там стоит большая машина, около нее два автоматчика и старший конвоир, который гнусно врал полковнику Рыковскому, что конференция задерживается из-за отсутствия некоторых офицеров, и если бы все были налицо, то она уже закончилась бы.

    Я не знаю, как чувствовали себя остальные восемь офицеров, но я был вне себя. Быстро пришла в голову мысль, что у меня в кармане заряженный пистолет и, чтобы не даться в руки красным на истязание, я решил при посадке в машину броситься на конвоиров. Это я хотел сделать не из геройства, а лишь для того, чтобы конвоиры убили меня на месте.

    Но есть пословица: «Бог не без милости, а казак не без счастья».

    Перед тем как садиться в машину, подошел полковой врач, который тоже остался, как больной. У меня мелькнула новая мысль. Я обратился к врачу с заявлением, что, при всем моем желании, не могу сейчас ехать машиной, так как вот уже семь суток болею дизентерией. Врач отлично понимал, чем я «болен» и обратился к старшему конвоиру с просьбой оставить меня как больного. Тот на это согласился. Тогда я набрался смелости и попросил врача оставить также и хорунжего Л. Конвоир и на это согласился, но с тем, что 28 мая, в шесть часов утра, придет машина, которая отвезет нас на лечение.

    Итак, из девяти смертников двое остались на свободе до утра, а семь человек ждали распоряжения конвоира для посадки в машину. Последний, отлично владея русским языком, спросил у стоявших около машины:

    — А вы, все здоровы?

    — Да, здоровы, — последовал ответ с их стороны.

    — Ну, садитесь в машину… — мотор загудел, и скоро она скрылась с наших глаз.

    Когда осталось нас четверо: полковник Рыковский, хорунжий Л., я и врач, то последний обращается ко мне и говорит:

    — А вы находчивы… Чтобы выйти из такого положения…

    — Да, господин врач, я прожил в советах 25 лет, из них 10 лет — по тюрьмам, а 15 — в розысках, поэтому я им абсолютно не верю.

    После этого полковник Рыковский приказал нам быть завтра к шести часам готовыми для отправки в госпиталь. Я ему ответил:

    — Вы верите, что они хотят нас лечить? Они хотят нас уничтожить.

    — А что же нам делать?

    — Мы с хорунжим Л. к 6 часам утра будем в лагере Пеггец.

    — А как же я? Один поеду в больницу? — спросил полковник Рыковский. На это я ему посоветовал:

    — Сбрасывайте военную форму, надевайте австрийскую шляпу и пробирайтесь в массу станиц, а там будет видно.

    Он послушал моего совета, замаскировался, влился в общую массу, потом ушел в горы, а с гор попал в Белый (Русский — П. С.) корпус полковника А. И. Рогожина.

    Когда мы остались вдвоем с хорунжим Л., то решили завтра рано утром идти в Пеггец, где у меня была жена и дочь 17 лет, а у него жена и замужняя дочь, муж которой, есаул П., тоже выехал на конференцию.

    29 мая, рано утром, мы с хорунжим пошли на Лиенц. Чтобы нас не поймали вместе, мы пошли разными-дорогами: он по большой дороге, а я правым берегом Дравы. Он дошел благополучно, а я набрел на патруль из восьми английских солдат. Ну, думаю, теперь пропал. Остановили меня и спрашивают:

    — Ты кто? Капитан?

    Я ответил, что кучер полкового врача, а в руке у меня была старая узда, которая меня и спасла. Сделали мне полный обыск, ничего не нашли, спрашивают, куда иду.

    Я ответил, что лошадь ушла в сторону Лиенца и я ее ищу.

    — Ну, иди!

    Дешево отделался! Дохожу до расположения станиц и вижу у дороги трех родных братьев К. Стоят и решают, как быть. Они меня и мою семью хорошо знали.

    — О чем, донцы, задумались? — спрашиваю я, не доходя шагов пятнадцать.

    — А, Михаил Григорьевич! Да это Вы? Как Вы спаслись?

    — Бог спас.

    Я рассказал братьям, как спасся, что за мною идет охота, что в лагерь мне показываться опасно, так как там меня могут выдать, а потому я хотел бы перебыть некоторое время тут. Старший из братьев предложил мне остановиться у них, а сам пошел в лагерь предупредить мою жену, где я. С его братьями я пошел к будке, в которой они жили. На мой вопрос, почему они живут не в станице, а на отшибе, они ответили, что там был штаб генерала Шкуро, в котором они служили. Сказали они, что ходит слух, что Шкуро и его адъютант арестованы.

    Пока мы разговаривали, подошла моя жена и дочка со старшим К. Они были очень обеспокоены, потому что хорунжий Л. пришел в лагерь и сказал, что ушли мы вместе, а меня нет. Они думали, что я попался и арестован. Жена рассказала, что есть приказ о вывозе в Советский Союз, что никто ехать не хочет и что духовенство решило выйти на площадь с хоругвями и служить молебен. Проводив жену и дочку до лагеря, я вернулся к братьям К.

    На третий день после вывоза офицеров население во главе с духовенством вышло на площадь лагеря Пеггец. Ровно в восемь часов раздались выстрелы, неистовые крики женщин. Я быстро собрался, одел черную шляпу и очки и бросился в лагерь. Навстречу мне бежали из лагеря, я миновал их и наткнулся на цепь английских солдат. Узнав, что я иду к семье в лагерь, они пропустили меня. Не доходя моста, я вновь наткнулся на пост из восьми человек английских солдат с офицером. По их виду было видно, что они удручены всем происходящим на площади лагеря.

    На вопрос офицера, куда я иду, я ответил, что к семье в лагерь. Он послал со мною солдата в тот барак, что я указал. Идем, а солдат мне говорит, что казаки должны держаться три дня, а после этого нас никто не тронет. Если же не устоим, то надо уходить в горы.

    Прибыли в барак. В нем никого нет. Все перевернуто. Из соседнего барака отозвалась старушка и сказала, что все ушли на площадь, на богомолье.

    Я объяснил солдату, что хочу найти свою семью. Он меня отпустил, и я пошел на площадь. Там стояла на коленях и молилась Богу тысячная толпа. Подойдя к знакомой женщине, я спросил ее о своей семье. Она мне ответила, что видела, как жену мою и дочку солдаты тащили к машине, но точно не знает, увезли их или нет. Пробираясь через толпу дальше, я встретил одну свою станичницу, которая душераздирающе плакала. Она мне ответила, что мои чудом спаслись, что они были вместе, их схватили, но мои крепко держались друг за друга. Их дотащили до машины и бросили там. Потом подбежали к семье этой моей станичницы, оглушили ее мужа ударом по голове и забрали его и дочку в машину, и теперь она осталась одна. Она мне сказала, что моя семья находится позади духовенства, где я ее и нашел. Жена моя и дочка с ужасом говорили, что теперь их заберут в советы, но как раз в это время подошла к толпе легковая машина и оттуда в рупор сказали, что казаки храбрые люди, но чтобы завтра к девяти часам все были готовы к погрузке.

    Услышав это, я сказал семье, что лучше погибнем здесь, а к Советам не пойдем.

    Машина ушла. Молящиеся стали расходиться по баракам. Я поднял жену и дочь с колен и сказал, что пойдем в лагерь готовиться в горы.

    В бараке я составил именной список для получения продуктов, получил их, раздал и стал готовиться к походу. Предварительно договорившись с хорунжим Л. (во время Лиенцского побоища на площади лагеря Пеггец дочь хорунжего Л., сжатая толпой, разрешилась преждевременно от бремени двумя мальчиками. Один из них тогда же умер, другой, Анатолий, благополучно здравствует) выйти вместе, мы в три часа ночи ушли из лагеря. Соблюдали полную тишину, так как у подножия гор стояли английские посты. В горах мы просидели 20 суток. Оттуда я наблюдал, как машинами вывозили людей из станиц и грузили в поезда. После 20-дневного пребывания в горах я с женой и дочкой спустился с гор и пробрался в расположение Белого корпуса. Таким образом, по милости Божией, я и моя семья избежали страшной выдачи большевикам.

    Теперь я хочу сказать о том, как были вывезены донские полки и батареи. О трагической выдаче 2-го полка рассказал мне мой станичник вахмистр И.

    Когда я спустился с гор, то некоторое время жил в болгарском лагере в Лиенце. В городе находился большой лазарет, в котором было много раненых немцев и русских. Я собирал малину и носил туда для обмена на папиросы.

    Однажды я подошел к госпиталю. Смотрю, стоит человек с забинтованными головой и руками и держит папиросы. Я спросил его, не желает ли он малины. Он головой сделал знак согласия. Я сделал кулек из газеты, отсыпал малины и протягиваю ему, а он, беря ее, спрашивает:

    — А Вы меня не узнаете?

    Как же я мог его узнать, когда у него вся голова, кроме глаз и рта, была в бинтах.

    Он напомнил мне, как я, будучи станичным атаманом, формировал полк, и назвал мою фамилию.

    Я не мог удержаться от восклицания:

    — Николай Иванович! Да неужели это Вы? Что с Вами?

    — Да. Вот остался в живых вечным калекою. Лучше бы убили, чем теперь мучиться.

    Пригласил он меня к себе в палату и рассказал о судьбе донских полков и батареи.

    Третьего или четвертого июня был подан к лагерю 2-го полка большой поездной состав. Командующий полком вахмистр (тот самый, который 28 мая не хотел отпустить нас, девятерых офицеров, за которыми прибыл грузовик, чтобы отвезти на «конференцию») приказал полку ни в коем случае не соглашаться на погрузку. Насильно не возьмут.

    Из поездного состава вышел большой конвой солдат, вооруженных до зубов, и 2-му полку велено было грузиться. Командующий полком заявил, что полк грузиться не будет и к советам не поедет.

    Конвоем немедленно был открыт по казакам пулеметный огонь, причем было убито и ранено больше ста человек. Между убитыми был и командовавший полком вахмистр.

    Рассказывавший мне все это мой станичник Н. И. И. был ранен пятью пулями: двумя была раздроблена нижняя челюсть, а обе руки перебиты — одна двумя пулями, а другая одной.

    После нескольких очередей из пулеметов огонь был прекращен. Сопротивление было сломлено, и уцелевшие казаки стали грузиться в вагоны. Одновременно был подан поездной состав и для 1-го Донского полка. Там, как будто, сопротивления оказано не было. Батарею на машинах подвезли к 1-му полку и погрузили вместе с ним. Всех раненых англичане собрали и отвезли в госпиталь в Лиенц.

    Благодарю Господа Бога за то, что он спас меня и мою семью!

    … Мой друг хорунжий Л., с семьей эвакуировался в Аргентину. По пути его постигло большое горе — ему пришлось похоронить в океане свою жену…

    Казак Донского Войска М. Титов Февраль 1956 года. США.

    Духовенство Казачьего Стана

    <…> В июне 1942 года, одержав победу под Харьковом, немцы очистили территорию Донской и Кубанской областей и тем самым дали возможность уцелевшим кое-где казакам и их семьям возвратиться в свои родные края. Повыползали из «мышиных норок» и уцелевшие священники, скрывавшиеся до того, кто как умел.

    Начались по станицам и богослужения. Но немецкое отступление понудило и казаков и их духовных пастырей идти на Запад, в неведомую даль, с надеждой, что хуже, чем в Советской Союзе, нигде быть не может. Отступление из названных областей началось в январе 1943 года.

    Шли в одиночку и семьями, вначале малоорганизованным порядком, а потом, по мере удаления от родных краев, стали группироваться и, достигнув Белоруссии, около города Новогрудки, был организован Казачий Стан под командованием Походного атамана полковника С. В. Павлова. Казаки и их семьи были сгруппированы по станицам. Бывшие налицо священники влились в свои станицы. Начались службы.

    Здесь выдвинулся в первые ряды о. Василий Григорьев (донец). Он вошел в контакт с епископом Новогрудским Афанасием, организовали из казачьих станиц Казачью епархию, и о. Василий Григорьев был назначен епископом Афанасием уполномоченным по управлению Казачьей епархией.

    Пишущий эти строки, не успел доехать до Новогрудок, а влился в 6-ю отдельную сотню, бывшую под командой сотника М. М. А. и находившуюся в городке Дворец. И это было в тот момент, когда Казачий Стан должен был отступать из Белоруссии в Польшу. На этом пути 6-я отдельная сотня влилась в 8-й полк, а затем 8-й полк соединился с 9-м и таким образом составилась бригада.

    Длительная остановка была в Польше, три месяца (июль — сентябрь) около городка Здунска Воля. Здесь было собрание всего духовенства и о. Василий Григорьев давал назначения священникам, назначил благочинных, словом, организовал епархию. Организатор о. Василий был хороший.

    В сентябре 1944 года из Здунской Воли Казачий Стан был направлен в Северную Италию, в район Джемоны. На всех остановках тяжелого и многострадального пути духовенство совершало богослужения под открытым небом. У кого были святые антиминсы, — совершали литургии, у кого таковых не было, — служили обедницы и молебны.

    В районе Джемоны пробыли несколько недель на своих подводах. Здесь, около города Озопо, был убит священник о. Дмитрий Войников (кубанский казак) осколком бомбы. Из Джемоны весь Казачий Стан переселили в район Алессо и Толмеццо. Расселение Казачьего Стана здесь было строго распределено не только по областям, но даже по округам и станицам. Все станицы были размещены по селениям итальянцев. В каждую станицу или округ был назначен священник. Службы совершались в католических костелах.

    Так прожили до конца апреля 1945 года. А затем последовал приказ о переселении всего Стана в Восточный Тироль (Австрия). Этот переезд был многотрудный: пришлось брать перевал Альпийского хребта зигзагами 18 километров.

    Среди итальянцев нашлись злостные провокаторы. Они говорили, что тяжело гружеными подводами его не взять и, что если до 12 часов ночи кто не перевалит рубикон, то тот будет объявлен военнопленным Италии. Многие этому верили и сбрасывали часть своего, и без того скудного, имущества. А около селения Амара итальянцы совсем загородили горную дорогу и потребовали сдачи всего транспорта и оружия. Казаки, конечно, не согласились. Со стороны итальянцев переговоры (требования) вел молодой ксендз. Он держался дерзко, чем особенно озлобил казаков.

    К этому времени подошли юнкера, у которых была пушка. Началась форменная осада.

    В короткой, но жаркой перестрелке казаки быстро одержали победу. Были убиты «командиры» итальянцев — тот ксендз, что вел переговоры и его отец (тоже ксендз), а итальянцы разбежались, но они все же жестоко отплатили казакам. В селе Амара до этого был казачий госпиталь. В одном доме было до двух десятков больных казаков. Итальянцы дом заперли, а потом подожгли его. Все больные, находившиеся в этом доме, сгорели. Но весь Стан, затем, беспрепятственно по этой дороге прошел.

    В первый день Пасхи (6 мая) почти весь Казачий Стан, перевалив хребет, был около Обердраубурга. Здесь, под елками, мною была совершена Пасхальная Заутреня. А затем, день ото дня, делали небольшие переезды по направлению Лиенца. Достигнув его, расположились по станицам на правом берегу Дравы, а Епархиальное управление — на левом. По всем частям в воскресные и праздничные дни отправлялись службы — литургии или обедницы.

    Когда же наступило злополучное 1 июня, то накануне о. Василий через посыльных известил все духовенство, чтобы оно завтра (1 июня) в шесть часов утра (каждый священник) Крестным ходом со своими станицами направлялись бы в лагерь Пеггец для совершения общего богослужения.

    На обширной площади лагеря, могущей вместить десяток тысяч человек, был сделан из досок помост для установки на нем престола (одного) и жертвенника (одного) и помещения духовенства.

    Богослужение, к нашему удивлению, возглавлял не уполномоченный о. Василий Григорьев, а протоиерей Владимир Н. Отец же Василий пошел в этот исключительный момент в Лиенц «подавать» телеграммы. И когда божественная литургия подходила к трагическому моменту, с помоста было видно, как о. Василий шел из Лиенца по лагерю Пеггец, пробираясь задними ходами за бараками лагеря.

    В сослужении о. Владимира за этой литургией были следующие священники и диаконы (в статье о. протоиерея Тимофея Сонина полностью указаны имена и фамилии всех священников. Но ввиду того, что многие из переживших трагедию не желали, чтобы их фамилии где-либо объявлялись, а опросить всех не было возможности, указаны лишь имена священников и первая буква фамилии):

    1. Протоиерей Пантелеймон Т.

    2. Священник Николай С.

    3. Протоиерей Алексей А.

    4. Священник Николай Г.

    5. Протоиерей Михаил Д.

    6. Священник Симон Ш.

    7. Священник Виктор Т.

    8. Протоиерей Иоанн Д.

    9. Священник Александр (фамилию забыл).

    10. Священник Анатолий Б.

    11. Священник Вячеслав (фамилию забыл, служил в Ростовском округе).

    12. Священник Владимир Ч.

    13. Священник Тимофей Соин.

    14. Протоиерей Исидор Б.

    15. Священник Алексей Ф.

    16. Священник Григорий Е.

    17. Протодиакон Василий Т.

    18. Диакон Николай К.

    19. Диакон (имя и фамилию забыл, служил в Старочеркасской станице Казачьего Стана).

    В толпе молящихся были протоиереи Николай М. и Тимофей К. и священник Виктор С. Были в Казачьем Стане еще священники, но их не было видно ни среди духовенства на помосте, ни среди молящихся в толпе. Это священники: Феодор В., Павел Р. и Николай Ч.

    Когда божественная литургия достигла момента причащения желающих, о. Владимир Н., возглавлявший богослужение, стал причащать один, из одной чаши. Успел он причастить только несколько десятков человек, как многотысячная толпа была охвачена кольцом танков, танкеток и грузовых машин. Из машин вышли солдаты, вооруженные дубинами и штыками. Юнкера и молодые казаки всю толпу взяли живым кольцом, сцепившись своими руками, и, таким образом, не давая нападающим разбивать толпу на мелкие группы. Были слышны залпы из винтовок. Били дубинками, кололи штыками стоявших на краю толпы. Были убитые и раненые. Поднялся неистовый крик. Вся толпа колыхнулась.

    Отец протодиакон Василий наскоро употребил Святые дары и обернул чашу в плат. И все духовенство начало сходить с помоста, так как вся толпа, отступая от нападающих, естественно, давила друг друга. Тут-то затрещал помост и были перевернуты столы, служившие престолом и жертвенником. Были задавленные насмерть.

    Таким образом, богослужение само собой прекратилось. Вся толпа имела поступательное движение из лагеря на поляну, между пятым и шестым бараками с одной стороны и седьмым и восьмым — с другой.

    Свалив забор, толпа вышла на поляну. Казаки, державшие хоругви и иконы в руках во время Божественной литургии, и духовенство в облачениях, с крестами (напрестольными) в руках, теперь также были на поляне среди толпы. Пели молитвенные обращения излюбленных песнопений: «Иисусе сладчайший, спаси нас!», «Пресвятая Богородице, спаси нас!», «Под Твою милость прибегаем, Богородице!», «Милосердия двери отверзи нам, Благословенная Богородице!», «Не имамы иные помощи, не имамы иные надежды, разве Тебе, Владычице!»

    Когда же стали молитвенно обращаться к святым угодникам Божиим, то о. Николай Г., взял в руки месяцеслов и, начиная с 1 сентября, вычитывал на каждый день установленного Церковью святого, а остальное духовенство, вместе с толпой, пело: «Преподобный отче Симеоне (память 1 сентября), моли Бога о нас!», «Святый мучениче Мамонте, моли Бога о нас!» и так далее за весь год.

    Когда танки, окружившие на поляне толпу, мчались быстро на нее, то вся толпа, как один человек, падала на колени покорно ожидая смерти на поляне, чем мучение в Советском Союзе. Но танки, дойдя до толпы, круто поворачивали обратно.

    Духовенство продолжало молебное пение.

    Молитва неоднократно прерывалась. Подъезжая на танке, английский офицер говорил через рупор: «Казаки! Мы знаем, что вы храбрый народ, но в данном случае всякое сопротивление бесполезно. Вы должны быть возвращены на родину».

    На этот вызов был один общий ответ: «Лучше смерть здесь, чем муки в Советском Союзе!»

    Вот в этот момент отец Анатолий В. в облачении выступил из толпы и на французском языке говорящему офицеру доказывал, что в этой толпе находятся все старые эмигранты из Югославии.

    За смелость ли, или знание французского языка, но факт тот, что 2 июня о. Анатолий был назначен английским командованием комендантом лагеря Пеггец, предназначенного для эмигрантов из Югославии.

    Вызывали через рупор супругу генерала Т. И. Доманова, Марию Ивановну, обещая ей «честью английского офицера», что ей ничего не будет, но нужна она по очень важному делу. Из толпы послышались возгласы, что Марии Ивановны в толпе нет.

    На поляне толпу продержали до пяти часов вечера, а затем в сопровождении танкеток разрешили расходиться по станицам. Каждый священник, вышедший со своими станичниками в шесть часов утра на общую литургию в лагере, в пять часов вечера еле плелся с поредевшими группами в свой Стан.

    За период стояния всей толпы на поляне в лагерь (Пеггец) можно было проходить беспрепятственно. Так пошел и о. Иоанн Д., сняв облачение, испить воды и был там схвачен и брошен в машину. О. Виктор С. пошел добровольно сам на погрузку. О. диакон, что служил в Казачьем Стане в станице Старочеркасской, был ранен штыком солдата и взят в машину. О. диакон Николай К. был взят в первый день в лагере. О. Александр (фамилия мне неизвестна) взят из лагерной церкви в первый день.

    О. протоиерей Владимир Н. и о. Виктор Т. в ночь с 1 на 2 июня находились в лагерной церкви и были утром 2-го взяты на погрузку.

    28 мая поехали «проехаться» со своими офицерами на «конференцию» о. протоиерей Александр Б. и о. Василий М. О. Павел Р. и о. Виктор («Маленький») пропали бесследно.

    Возвратившиеся вечером 1 июня отцы, 2-го рано утром по своим станицам служили молебны, а я служил литургию, за коей причащал оставшихся казаков и благословлял на путь в горы.

    Вечером 2 июня через гонца о. Василий Григорьев оповестил всех нас, отцов, чтобы мы завтра, 3 июня, рано утром переходили бы на левый берег, где находилось Епархиальное управление. Что мы и сделали, так как в это утро должна была быть облава.

    Все отцы теперь собрались на левом берегу, около Епархиального управления. А о. Анатолий Б., будучи комендантом лагеря, уже подготовил администрацию лагеря к тому, что мы все старые эмигранты из Югославии. Так и зарегистрировались мы все, найдя каждый себе двух поручителей в справедливости нашего пребывания в Югославии.

    Поместили нас в бараке № 14. Но помощник коменданта К. В. Шелихов через несколько дней грубо переселил нас в барак № 34, на край лагеря (левый берег Дравы). Хотя мы этим переселением не были огорчены. Барак оказался большой. Мы, 16 священников, удобно разместились и еще несколько комнат свободных заняли словенцы. В этом бараке произошло у нас пастырское собрание, на котором присутствовал о. Василий Григорьев. Он заявил, что слагает с себя обязанности уполномоченного по управлению Казачьей епархией и, переходит в польский лагерь, так как туда переезжает его зять (поляк).

    К тому же и мы, по некоторым неопровержимым причинам, выразили о. Василию свое недоверие. Он уехал, а мы остались.

    Тут уместно заметить, что священники-белорусы, выехавшие с казаками из-под Новогрудок и все время ютившиеся в Казачьем Стане, перестали нас узнавать и сослужить с нами в лагерной церкви, составив отдельную свою группу. К нашему удовольствию, они вскоре все переселились в другой лагерь.

    А в наш лагерь Пеггец вскоре приехал маститый протоиерей о. Александр 3. (кубанец, старый эмигрант из Болгарии). Его мы выбрали своим старейшиной, о. Николая М. — настоятелем, о. Михаила Д. — делопроизводителем, а меня — духовником.

    О. Анатолия, по проискам г-на Шелихова, в административном порядке вывезли в лагерь Шпиталь. С ним добровольно поехал и о. Александр В. Вскоре и мы, все отцы, ощутили «заботу» о нас нового коменданта после вывоза о. Анатолия (на его место комендантом был назначен г-н Шелихов).

    Как только вывезли о. Анатолия, то через несколько дней к нашему бараку № 34 подкатили две пятитонных машины с требованием всему духовенству грузиться для следования на родину. Мы стали доказывать, что мы старые эмигранты, а потому репатриации не подлежим. Чем бы это печальное дело кончилось, не знаем, если бы не прибежала к нашему бараку, видимо, кем-то извещенная, некая леди (так ее называли), бывшая при военном отряде, удалила своей властью машины, заявив, что духовенство находится под ее покровительством.

    После этого случая, чуть-чуть не окончившегося для нас печально, у нас началась спокойная жизнь. Но некоторые батюшки, пережив вышеуказанную тревогу и наблюдая, что г-н Шелихов предает казаков, стали по одному, а то и целыми группами, переезжать в американскую зону, в район Зальцбурга, в лагерь Парш. Так что к половине 1946 года в лагере Пеггец я остался один.

    Когда после трагедии лагерная жизнь наладилась, тогда с наступлением 1945 учебного года была открыта в лагере Пеггец школа для детей обоего пола. Среди учеников оказалось несколько человек, которые, окончив школу первой ступени, находились в первых классах средней школы. Для таковых пришлось открывать дополнительные классы и составлять учебники. Нашлись преподаватели гимназий. Постепенно появились и учебники. Таким образом, стали функционировать в лагере две школы: начальная и средняя. Закон Божий в этих школах вначале преподавался двумя священниками: о. Владимиром Ч. и мною, а когда о. Владимир переехал в Зальцбург, то я остался один.

    При ликвидации лагеря Пеггец в ноябре 1946 года населявщих его югославов перевезли в Шпиталь, а русских — через Шпиталь (три месяца были задержаны мы в Шпитале) в лагерь Сан-Мартин около города Виллаха. Обе школы работали в Сан-Мартине. До 1949 года было сделано два выпуска с аттестатом зрелости.

    Уехавшим молодым людям в Северную Америку эти аттестаты пригодились: их приняли в высшие учебные заведения без экзаменов, а в Аргентине пришлось держать экзамены последовательно и за шестилетку (1-й ступени) и за гимназию. И тогда только принимали в университет.

    В первый день трагедии (1 июня) и в последующие дни были жертвы. Их собрали и перевезли в лагерь Пеггец. Здесь, в углу расположения лагеря, на берегу р. Дравы было устроено для них кладбище. Сколько жертв было погребено здесь, едва ли кто сможет сказать. Знаю, что несколько отпеваний совершили о. Алексей А. и о. Александр В.

    К 15 сентября 1945 года на одной из братских могил был сооружен памятник в бытность комендантства г-на Шелихова: на широком пьедестале цементный крест с надписью на пьедестале: «Погибшим 1. VI. 1945». Но вскоре от осенних дождей штукатурка осыпалась и надпись исчезла.

    Для освящения этого памятника и служения панихиды наш старейшина о. протоиерей Александр 3. назначил трех священников: о. Феодора В., о. Владимира Ч. и меня. Мне было поручено сказать слово перед освящением памятника.

    Отец Феодор В. прибыл в лагерь после трагедии из корпуса фон Паннвица.

    17 октября 1945 года выехала в Зальцбург первая группа священников. Немного позже — вторая. И так, постепенно, разъехались все. Я остался один, как об этом было сказано выше, не оставляя своего пастырского служения и законоучительной деятельности до дня своего выезда в Аргентину 9 ноября 1948 года из лагеря Сан-Мартин, близ города Филлах.

    Протоиерей Тимофей Соин

    Документы о протоиерее о. Анатолие Батенко

    (Русско-Американский Православный Вестник, № 6, июнь1954 года)

    1. Письмо архиепископа Стефана митрополиту Леонтию

    Его Высокопреосвященству Высокопреосвященнейшему Леонтию, Митрополиту всея Америки и Канады.

    В Вашем распоряжении находится сейчас мой протоиерей Анатолий Батенко. Он человек скромный и никогда себя не выдвигает.

    Посему долгом считаю выявить пред Вами один его поступок, которым он заслужил себе доброе имя во всей Австрии и немеркнущую помять в сердцах спасенных им от смерти людей.

    Первого июня 1945 года со стороны англичан в Лиенце происходила выдача казаков советам. Здесь-то о. Анатолий и показал свое геройство. Он организовал общественное богослужение, составил из священников живую цель, и, когда английские танки надвигались, он неистово закричал: «Остановитесь! Здесь мы закрываем подданных Югославии!»

    Последовала команда остановиться, и велено было всех, стоящих за цепью, переписать; они, таким образом остались и спаслись и до смерти не забудут этого. От того времени письменный документ хранится в канцелярии, копию которого прилагаю.

    Поистине, православный священник правою рукою делает дело, а левая не знает.

    За эту помощь помог ему Господь вывезти все семейство и даже недужного сына, который в Америке стал поправляться.

    Этого священника я любил и передаю его вашей любви. Прошу святительских молитв.

    Стефан, архиепископ Венский и Австрийский

    P. S. Вспоминая описанную сцену, я не могу сохранять хладнокровие. Печать об этом и о таких делах священников не упоминает, и о. Анатолий об этом тоже молчит.

    Зальцбург, 10 марта 1954 года.

    2. Протокол собрания духовенства Православной Церкви, находящегося в объединенных эмигрантских лагерях при Лиенце, 1945 года июня 7-го дня.

    В тяжелые минуты жизни, собравшееся духовенство: протоиереи, священники, диаконы, воздавая хвалу Господу Богу о сохранении их до сего часа, отмечают самоотверженную работу — героическое выступление в защиту духовенства и русского народа — священика Анатолия Григорьевича Батенко и считают необходимым, признавая его вполне достойным, просить и ходатайствовать перед высшей церковной властью о награждении его последующими наградами к имеющемуся у него наперстному золотому кресту и камилавке, возведением в сан протоиерея и палицею.

    Следует 25 подписей священников и псаломщиков.

    С подлинным верно: архиепископ Стефан

    Часть 2 КАЗАЧИЙ СТАН

    Из дневника переводчицы

    <…> На второй день Пасхи стало известно, что на перевале появились англичане или американцы.

    Надо было что-то предпринимать. Инициативу в этом взял в свои руки помощник генерала П. Н. Краснова генерал-майор С. Н. Краснов, находившийся до сих пор, как и весь штаб Главного Казачьего Управления, на положении «почетных гостей» при Казачьем Стане.

    Я сидела на каком-то ящике в передней отеля и ждала возможности присоединиться к Сводной станице, где находились уцелевшие остатки моих потерянных вещей.

    Неожиданно появился взволнованный полковник А. С. М. с генералом Васильевым. Увидев меня, они быстро направились ко мне.

    — Вот, госпожа Ротова может поехать с Вами как переводчица, — сказал полковник М. генералу Васильеву.

    — Ольга Дмитриевна, разрешите Вам представить генерала Васильева, с которым просим Вас поехать в роли переводчицы для переговоров с англичанами или американцами.

    — Но я не могу поехать. Посмотрите, что я собою представляю после столь кошмарного перехода пешком через перевал. У меня нет ни физической, ни моральной возможности.

    Зная меня хорошо долгие годы и будучи однополчанином моего мужа, полковник М. взял меня за руки со словами:

    — Но Вы должны обязательно и без промедления поехать, не теряя ни одной минуты.

    К его просьбе горячо присоединился генерал Васильев. Почти бегом подошли к машине, где уже находился подъесаул Краснов и быстро подбежал генерал Семен Краснов.

    — Ольга Дмитриевна, садитесь скорее, надо спешить! Генерал Васильев Вам по дороге все объяснит, — с этими словами он и полковник М., можно сказать, втолкнули меня в машину.

    Заметив, что нет белого флага, подъесаул Краснов попросил дать кусок какой-либо белой материи. Оторвали от простыни или наволочки, привязали к древку и прикрепили к машине.

    — Ну, с Богом! — крикнул Семен Краснов, и мы двинулись по направлению к перевалу.

    Генерал Васильев, ехавший вместо Походного атамана, был в сильно повышенном нервном состоянии. Подъесаул Краснов молчал.

    Все мы напряженно всматривались вдаль, двигаясь навстречу неизвестному. Что ожидало нас впереди, было известно только Богу.

    Но долго нам размышлять не пришлось. Не успели мы выехать из городка Кетчах, как криком «хальт» нас остановили из английского танка. Мы стали. Находившийся в танке лейтенант подошел к нам. Генерал Васильев через меня передал ему, что выслан Казачьей Группой, не воевавшей против союзников, для переговоров с английским командованием. Лейтенант предложил нам следовать к их капитану на перевале. Сам он пересел к нам, и мы последовали за танком.

    О нас передали на перевал по радио и не успели мы подъехать к нему, как навстречу нам вышел английский капитан и два военных корреспондента английских газет с фотографическими аппаратами. Генерал Васильев кратко объяснил капитану о своей миссии и дал интервью корреспондентам.

    В это время на пост прибыли два немецких офицера СС для переговоров о сдаче своих частей. Один из них, хорошо говоривший по-русски и знавший генерала Васильева, подошел к нему и сказал:

    — Вот, генерал, превосходно! Мы поедем вместе и, конечно, вас не оставим. Забрав офицеров СС к себе на танк, капитан препроводил нас к майору, а

    майор — к полковнику. Последний находился в Поллуцо. Выслушав заявление генерала Васильева, он сказал, что не может ничего решить сам и должен доставить нас в Толмеццо в штаб английского командования.

    Здесь нам бросилась в глаза разница в отношении англичан к нам и офицерам СС. Последних посадили в танк, под конвоем, мы же ехали сзади самостоятельно.

    Таким образом, мы снова возвращались туда, откуда всего несколько дней тому назад вышли. Очутиться снова среди итальянцев, враждебно настроенных к нам, было не только неприятно, но и опасно, хотя мы и были под охраной танка.

    При въезде в населенные места, по нашему адресу раздавались враждебные и угрожающие выкрики. Генерал Васильев и подъесаул Краснов были в казачьей военной форме, и было впечатление, что они взяты в плен.

    — Варвары казаки! — кричали итальянцы, размахивая руками и угрожая нам. В Толмеццо мы остановились у здания английского штаба, где в свое время, кажется, находился штаб Походного атамана.

    В штабе нас встретил английский генерал, которому генерал Васильев передал через меня, что желал бы говорить с ним строго конфиденциально.

    — Да, конечно, пожалуйста! — ответил генерал и пригласил нас в свой кабинет, представившись как генерал Арбутнот и, пожав нам руки, предложил сесть.

    Генерал Васильев стал излагать цель своего приезда. Надо сказать, что генерал Васильев, офицер Лейб-гвардии Казачьего полка Императорской армии, блестяще образованный, со светскими манерами, высокий и стройный, с красивою внешностью, держал себя с большим достоинством.

    Этого не могли не заметить английские офицеры, что можно было видеть в обращении и разговорах их с ним.

    Он кратко и ясно изложил генералу, что собой представляет Казачий Стан, не воевавший с союзниками, и цель его. Казаки не рассматривают себя врагами западных союзников.

    О какой-либо сдаче казаков, как это говорилось впоследствии, со стороны генерала Васильева, разговора не было.

    Цель казаков, возглавляемых Походным атаманом Домановым, — подчеркнул он, — продолжать прерванную когда-то борьбу с большевиками за освобождение своей Родины. От лица Походного атамана, он, как его помощник, просит дать возможность казачьей группе, соединиться с армией генерала Власова.

    Выслушав все это с большим вниманием, генерал с удивлением спросил:

    — А кто такой генерал Власов?

    Генерал Васильев объяснил о зарождении власовской армии и о ее цели — вооруженной борьбе против коммунистов.

    — Значит, ваша цель неукоснительно продолжать борьбу с большевиками? — спросил английский генерал.

    — Да, — отчетливо и решительно произнес генерал Васильев.

    — Казаки прежде всего должны сдать оружие, — сказал генерал Арбутнот. Услышав это, генерал Васильев задал вопрос:

    — Рассматриваете ли вы группу казаков, как военнопленных?

    — Нет, военнопленными мы считаем тех, кого взяли в бою с оружием в руках. А вас я считаю лишь добровольно передавшимися.

    В это время приехал другой английский генерал, которому, видимо, сообщили о нас. Генерал Арбутнот представил ему нас и просил Васильева еще раз повторить то, что он рассказал ему. Выслушав все это с большим вниманием, этот генерал, оказавшийся командиром бригады Мессоном, повторил то, что ранее сказал генерал Арбутнот:

    — Казаки должны немедленно разоружиться.

    Генерал Васильев заявил, что сам, не поставив в известность Походного атамана, не может дать ответ на это требование. Видимо, такое заявление генерала Васильева заставило обоих английских генералов не настаивать на незамедлительном ответе. Нас вежливо попросили выйти в другую комнату, так как должны были переговорить.

    Через короткое время нас снова пригласили. Решено было, что завтра в девять часов утра оба генерала приедут в Кетчах для переговоров с Походным Атаманом и его штабом. Генерал Мессон попросил, однако, чтобы казачьи заставы и патрули были сняты во избежание недоразумений с английскими патрулями, которые могут быть еще неосведомленными о наших переговорах.

    — Вопрос же о разоружении, — сказал он, — отложим до совещания в казачьем штабе.

    Переговоры были закончены, и мы встали, чтобы ехать обратно. Бригадный генерал просил нас подождать немного, пока он отдаст распоряжение, чтобы нас сопровождал танк.

    — Небезопасно, — сказал он, — в этой местности. И вышел.

    Генерал же Арбутнот, обратившись к нам, любезно предложил чашку чая. Генерал Васильев вежливо отказался, мотивируя это тем, что в штабе Походного атамана очень волнуются, ожидая нас так долго.

    — Нет, нет! Все уже приготовлено и мы вас так не отпустим, — сказал генерал. Вошли ординарцы с подносами, уставленными сандвичами, бисквитами, Сливками и другим. Все было подано так хорошо и аппетитно, от чего мы уже давно отвыкли.

    Видимо, Н. Н. Краснов заинтересовал генерала Арбутнота, так как последний обратился к нему с некоторыми вопросами, касавшимися его лично. Николай Николаевич рассказал вкратце, что он старый эмигрант, жил в Югославии, окончил там военное училище, был на фронте в армии короля юго славского, попал в плен к немцам. Когда его отпустили из плена, то немцы предложили ему поступить добровольцем-офицером в их части, находившиеся в Африке, но он, не желая поднимать оружия против своих бывших союзников по первой мировой войне, отказался.

    Генерал Васильев очень нервничал и стремился скорее ехать обратно. Вернулся генерал Мессон.

    — Все готово, — сказал он, — и вы можете ехать.

    В это время появился солдат с большим пакетом. Генерал взял его, сам завязал и передал мне со словами:

    — Это для вас, мадам. Я вежливо отказалась, поблагодарив его.

    — Нет, мадам! — произнес он, — я прошу не отказываться; здесь только чай, сахар и шоколад.

    Оба генерала вышли проводить нас до машины. Генерал Мессон, уже на улице, простившись с нами, подошел к офицерам СС, находившимся там.

    Генерал же Арбутнот подошел с нами к самой машине и, в ожидании танка, разговаривал с нами о посторонних вещах и угощал нас папиросами.

    На улице стояли удивленные итальянцы:

    — Как же это так?! Думали, везут пленных, а тут два генерала вышли их проводить, мило улыбаются, жмут руки…

    В этом разговоре у машины я спросила генерала, каково его личное отношение к большевикам.

    — Отрицательное! — сказал он, отчеканивая это слово. — Но в данный момент они являются нашими союзниками.

    — Но как-же вы можете им доверять, — сказала я, — зная их разлагательную деятельность, хотя бы в вашей Индии во время этой войны?

    — Да! — лаконично ответил он, — но все же они пока наши союзники, но не друзья.

    — Но, генерал, будет время, когда вы сами пожалеете об этом союзе.

    — Все возможно! — ответил он.

    Подошел танк, и мы тронулись. Генерал приветливо махал рукою, пока мы не скрылись, и прокричал: «До завтра!»

    Итальянцы были так ошеломлены всем виденным, что как только тронулась наша машина вслед за танком, восторженно закричали: «Виват, казаки! Виват!»

    Из группы молодежи, приветливо помахивавшей нам руками, одна девушка бросила мне на колени большой букет ландышей.

    Эти ландыши по возвращении в штаб я передала Лидии Федоровне Красновой.

    Окрыленные таким радушным приемом и благожелательным расположением английских генералов и офицеров к нам, ехали мы радужно настроенными. Даже генерал Васильев, будучи все время мрачным и замкнутым, на короткое время слегка оживился. Надо заметить, что в разговорах с генералами, он был сухо официален, краток и ни разу не улыбнулся.

    Вернулись мы в Кетчах в 9 часов 30 минут вечера, выехав из Казачьего Штаба около 11 часов утра.

    Нас ждали с большим нетерпением и волнением. Мы немедленно явились к Походному атаману Доманову. Генерал Васильев кратко изложил ему ход переговоров и сказал, что более подробно расскажу я. Я подробно информировала атамана и отвечала на его вопросы.

    После моего доклада, мы вышли в коридор, где у дверей своей комнаты нас поджидала Лидия Федоровна Краснова.

    — Петр Николаевич просит вас зайти к нему, — сказала она.

    И вновь нам пришлось подробно рассказывать и отвечать на заданные вопросы.

    По всему было видно, с каким нетерпением ждал услышать от нас Петр Николаевич о результате нашей поездки. Выслушав, не прерывая меня, внимательно, он стал задавать такие вопросы, какие казались нам, может быть, малосущественными. Он расспрашивал обо всем до малейших подробностей, видимо, придавая им немалое значение. Временами на лице его можно было заметить тени какого-то, я бы сказала, волнения и беспокойства. Но здесь я могла воочию убедиться, что меня расспрашивал крупный государственный человек с большим опытом и знанием своего дела.

    Но вот что меня удивило тогда — почему Походный атаман Доманов, находясь почти рядом с комнатой генерала Краснова, не счел нужным в такой важный исторический момент для Казачьего Стана, не только пойти с парламентерами к Начальнику ГУКВ, но даже не дать распоряжение им зайти к генералу Краснову.

    Как было обещано, генералы приехали на другой день. Встретили их торжественно, но не так, как предполагали, ибо они приехали на полчаса раньше. (Хотели встретить их с оркестром и почетным караулом из кадет и из охранного полка Походного атамана.)

    Переговоры шли в столовой отеля. Я была приглашена переводчицей. Произошло представление друг другу с пожатием рук, после чего бригадный генерал Мессон обратился ко мне и просил передать Походному атаману следующее: казаки разоружены не будут, а наоборот, им поручат охранять немецкие склады и дорогу от Обердраубурга до Лиенца.

    Он попросил карту, которая была разложена на столе, и начались переговоры в дружественной атмосфере. Главное было сказано, и обсуждался лишь вопрос, как все это технически осуществить.

    На лице Походного атамана и чинов его штаба было радостное выражение, но все были очень сдержанны. На этот раз и генерал Васильев был в хорошем расположении духа. Все говорило о том, что с казаками считаются не как с врагами или пленными, но как бы со своими союзниками.

    В это время приехал английский капитан, говорящий по-французски, и так как генерал Васильев отлично владел этим языком, то во мне уже не было надобности. Однако генерал Доманов просил меня быть готовой на всякий случай и не уходить из отеля. Я вышла, и с женой Доманова мы ждали в холле конца конференции.

    После окончания ее, генерал Доманов просил меня и его жену заняться угощением гостей.

    Когда я вошла в комнату совещания, генерал Арбутнот подошел ко мне и поблагодарил за перевод как в Толмеццо, так и здесь.

    Атмосфера была более чем дружественная. Шли оживленные разговоры, закусывали, пили вино и поднимали бокалы, приветствуя друг друга.

    Само совещание длилось два с половиной часа, угощение же было кратким, так как генералы торопились. В течение этого дня приезжали и корреспонденты от английских газет «Таймс», «Дэйли Мэйл», название третьей я не помню. Их интересовало, каким образом эта казачья группа очутилась в Италии с женами, стариками и детьми, а также происхождение казачьих Войск.

    Генерал Доманов, через меня, по карте России объяснил все о казачестве, как большевики поступали с казаками и их станицами и как при первой возможности казаки первыми восстали против ненавистного большевистского режима, а затем были вынуждены уходить с родной земли, забрав все, что могли, частью на подводах, частью пешком, совершили этот длительный и трудный путь, не зная что их ждет и зная только, что уходят из-под сталинской тирании.

    На другой день штаб Походного атамана был переведен в Лиенц, там же разместился и штаб генерала П. Н. Краснова.

    О. Д. Ротова

    Из «Истории 8-го Аргильского Сутерландского шотландского батальона. 1939–1947 годы»

    Оккупация Восточного Тироля

    (Глава 10-я, написанная подполковником Г. И. Малколмом. Приводится в части, касающейся казаков и их выдачи. Перевод О. Д. Ротовой.)

    <…> Через несколько дней после капитуляции неприятельских частей в Италии и Австрии, 78-я дивизия была послана произвести разоружение частей, находившихся в Каринтии и в Восточном Тироле. Поэтому 7 мая батальон двинулся на север из Толмеццо, готовый к сопротивлению. Этот переход знакомит нас с историей интересного политического движения.

    Когда немцы в 1942 году проникли на Кавказ и Украину, они приняли к себе большое число русских казаков, которые, будучи настроены антисоветски, согласились покинуть свою страну и последовали за немцами на Запад. Эта «орда» состояла из целой общины семейств со всем своим имуществом; немцы со своей гениальной массовой организацией немедленно сформировали из мужчин «дивизии» для гарнизонной службы около Удино и в Северной Италии, разрешив женщинам, детям и живности скудное существование во временных лагерях.

    Со стороны этих дивизий ожидали сопротивления, так как сдача их союзникам (против которых они фактически были наняты) означала бы для них транспортацию в Россию и, следовательно, смерть. Поэтому и было тактическое продвижение 78-й дивизии — но, в действительности, не было встречено никакого сопротивления.

    Этот поход был очень приятным, так как дорога тянулась через зеленые долины и вдоль чистых быстрых потоков у подножия Альп и, наконец, через перевал Сан Грос в Австрию. Это была страна, какой мы не видели в течение многих лет, страна, нетронутая войной и почти неиспорченная цивилизацией. Это была действительно «Земля Обетованная» — воплощение мира.

    Подполковник Малколм шел с частью значительно впереди батальона. Он встретил бригадира Мэссона, который приказал 8-му Аргильскому батальону занять Лиенц, где он будет «ответственным за разоружение Казачьей дивизии, которая двигалась в эту зону, как и всех немецких частей, находящихся там». Такое приказание было бы очень серьезным и в другое время; в данном же случае с передовой частью, двигавшейся на два часа впереди батальона, выполнение этого приказа казалось практически невозможным.

    По прибытии в Лиенц оказалось, что это значительный военный центр, имевший целый ряд бараков и лагерей. Занимавшие части должны были их очистить и надо было расквартировать батальон до темноты. Майор Лиск, со своей динамичностью приступил к этой задаче, которая была выполнена в очень короткий срок. Но это была первая из целого ряда новых проблем, которые требовали разрешения. Большинство из них стали ясными на следующий же день.

    Там находились освобожденные пленные, беженцы, «осты», гражданские жители и, наконец, там находилась вся Казачья дивизия, которой надо было управлять.

    Прежде всего, нужен был транзитный лагерь для всего отпущенного персонала, и это было организовано за очень короткий срок. Можете себе представить, что это было дело полиглотов, и лейтенант Монро с целой командой переводчиков был занят решением этих интернациональных проблем.

    Возьмем 12 мая. Сколько людей прошло через лагерь: бельгийцев — 1, британцев — 3, голландцев — 2, французов — 108, итальянцев — 77, югославов — 8, румын — 3, русских — 105.

    Из этого списка видно, что для обыкновенного солдата выполнение задачи было проблемой.

    <…> Но, без сомнения, самую серьезную проблему представляла несчастная Казачья дивизия, в которой насчитывалось приблизительно: мужчин — 15 тысяч, женщин — 4 тысячи, детей — 2,5 тысячи, лошадей — 5 тысяч и, поверите ли, — 12 верблюдов.

    Мужчины были разбросаны по своим частям, живя в палатках вдоль долины реки Дравы на протяжении 15 миль от Лиенца до Обердраубурга, а женщины и дети помещались в бараках лагеря около Лиенца.

    Майор Дэвис был назначен офицером для связи при казачьем штабе, и его обязанность была попытаться заставить казаков подчиняться британским распоряжениям. Это была нелегкая задача, так как, хотя офицеры и старались помочь, но дисциплина в дивизии явно отсутствовала.

    В таком положении они оставались до июня, когда пришло приказание отправить казаков обратно в Россию. Этого они все очень боялись и, следовательно, было сильное беспокойство и побеги. Так как эти лагеря не были за проволочным заграждением, не охранялись, то жителям нетрудно было бежать в горы, что многие и сделали, но это не упростило долга батальона погрузить оставшихся в поезда. После нескольких неприятных дней этот долг был выполнен: лагеря были освобождены от их жителей, но пять тысяч лошадей остались в этой местности и капитан Мак Нейл должен был проявить большую инициативу, чтобы найти пастбища для этого табуна. В конце концов, кони были рассеяны по всей Австрии, но прежде всего он выбрал коней для 8-го Аргильского батальона.

    … Одна лошадь, из выбранных капитаном Мак Нейлом, о которой надо упомянуть, стала известной в С. М. Ф. беговых кругах. Это была гнедая кобылица, которую звали Катенька. Предполагали, что она чистокровная, но жокейский клуб Вены не сохранил полных сведений из-за пожара во время русских бомбардировок. Однако на бегах, организованных 46-й и 78-й дивизиями, она показала себя как настоящая чистокровная и принесла батальону десять побед за время 1945–1946 годов.

    Она всегда была на своем месте и всегда красиво несла своего ездока, капитана Эвато — в 1945-м и капитана Джона де Бурга — в 1946 годах.

    Сейчас она находится (март 1948 года) в Палтоллаче, Аргильшир, для развода.

    А. Д. Малколм

    Части союзников, производившие выдачу Казачьего Стана

    В целях установить, какие именно войсковые части английской армии принимали участие в насильственной репатриации казаков и их семейств из южной Австрии, с берегов реки Дравы на ее течении от Лиенца до Обердраубурга, весной 1945 года и принимала ли в этом деле участие Палестинская бригада, я обратился с письмом, в котором просил помочь мне разобраться в этом, к английскому подполковнику А. Д. Малколму, который в то время командовал 8-м Аргильским Сутерландским шотландским батальоном, производившим насильственный вывоз 1 июня 1945 года из лагеря Пеггец.

    От него я получил ответ, который, до некоторой степени, отвечает на поставленный мною вопрос. Вот текст этих документов в переводе на русский язык:

    Июня 29, 1956 года.

    Дорогой подполковник Малколм.

    Как Вам хорошо известно, значительное число казаков антикоммунистов, согласно Ялтинскому договору, были выданы англичанами Советам в течение мая и июня 1945 года в южной Австрии, в районе Лиенца, и в лагерях вдоль обоих берегов Дравы между Лиенцом и Обердраубургом.

    Я взял на себя задачу собрать исторический материал, касающийся обстоятельств этих выдач, и в течение последних 10 лет собрал значительное количество его.

    Из Вашей книги «История 8-го Аргильского батальона, 1939–1947» я узнал, что задача по проведении репатриации в районе Лиенца была возложена на вышеупомянутый батальон.

    Между тем, показания свидетелей указывают, что чины Палестинской бригады тоже принимали участие в репатриации в Лиенце, Пеггеце и в других пунктах вдоль Дравы. Мне известно, что команды, от Палестинской бригады были в то время посланы из Италии в южную Австрию с задачей находить евреев в этом районе и переправлять их в расположение бригады в Италию.

    В интересах исторической правды я теперь обращаюсь к Вам, как историку и автору, с просьбой сообщить мне, что Вам известно касательно этой стороны (пункта), то есть, какие части Британской армии участвовали в этих операциях, участвовали ли в них чины Палестинской бригады или другие лица еврейской национальности, то ли от советской армии, то ли из местного населения.

    Я буду Вам очень благодарен за сведения, которые Вы могли бы сообщить мне по этому вопросу.

    Ваш Вячеслав Науменко

    17 июля 1956 года.

    Дорогой господин Науменко.

    Я получил Ваше письмо от 29 июня. Насколько мне известно, единственными воинскими частями, принимавшими участие в репатриации казаков, расположенных в лагерях между Лиенцем и Обердраубургом, были части, составлявшие 36-ю бригаду, то есть 8-й Аргильский Сутерландский батальон, 5-й Королевский Вест-Кентский батальон и 5-й Ист-Суррейский батальон, хотя я не думаю, что последний из них принимал участие.

    (Нам удалось достать историю 5-го Королевского Вест-Кентского батальона, из коей видно, что этот батальон участия в насильственной репатриации не принимал. Он в это время находился в другом районе. Историю 5-го Ист-Суррейского батальона достать не удалось.)

    Я никогда не видел каких-либо частей Палестинской бригады в этом районе и никакие части ее не принимали участия в репатриации, как в ней не участвовали никакие лица еврейской национальности, откуда бы то ни было. Я надеюсь, что эти сведения будут Вам помощью.

    Истинно Ваш А Д. Малколм

    О чекистах среди шотландских солдат в лагере Пеггец

    Выдержка из письма:

    <…> По-видимому, в рядах английских солдат были вкраплены чекисты. Тому свидетельницей была моя жена.

    Как-то, в дни выдач, группа госпитальных служащих из низшего персонала собралась на пороге кухни, выходившей прямо на улицу села Нусдорфа, по которой время от времени проезжали подводы с английскими солдатами. В группе была 18-летняя девушка-судомойка, успевшая уже побывать «всюду». Познакомившись с английской стражей, она разъезжала с солдатами на пойманных казачьих лошадях к опустевшему лагерю и назад к госпиталю. Она с жаром рассказывала о своих наблюдениях: «… и русские среди них, иродов, есть. Солдатами наряжены английскими. Они-то и стреляли прямо в людей. Чекисты, небось, — вот и стреляют по беззащитным людям. И всюду они шныряют. Уверена, что и в той группе есть, — указала она на стоящих во дворе. — А вот и эти, что проезжают».

    — Чего уставился?! — крикнула она вдруг сидевшему в телеге, в английской форме. — Чего смотришь? Понимаешь, что я говорю? Отвечай сейчас же!

    Тот, к которому она обратилась, улыбнулся и отрицательно покачал головою.

    — Не понимаешь? — возмутилась девушка. — Брешешь!

    Солдат засмеялся, а ехавшие с ним англичане с удивлением оглядывались, не понимая ни слова. Эту сцену наблюдала моя жена, находившаяся неподалеку.

    Второй случай. Пока были еще свежи впечатления, одна женщина в лагере клятвенно заверяла, что настигший ее английский солдат (во время побоища на площади в лагере Пеггец) с резиновой палкой, ударяя ее со всей силы, приговаривал:

    — Догнал-таки я тебя, проклятущая твоя душа! Не уйдешь! — и так избил, что попала она прямо в больницу.

    Когда мы рассказывали потом в лагере об этом, то многие женщины подтверждали, что «английские солдаты» сплошь и рядом разговаривали между собою по-русски.

    — Мы все на присягу пойдем за это, — говорили они. — Пусть только нас спросят!

    Но, насколько мне известно, их никто об этом официально не спросил.

    Ф. В.

    Черчилль — Дэвис

    Черчилль — Александер — Арбутнот — Мэссон — Малколм — Дэвис.

    Большинство из этих фамилий почти никому из нас неизвестны, а между тем, все они принимали то или иное участие в трагедии казачества, происшедшей в 1945 году на реке Драве у города Лиенца.

    Одни из них являлись творцами Ялтинского соглашения, на основании которого казаки и их семейства были выданы насильственно большевикам, другие делали распоряжение об этой выдаче, третьи являлись передаточной инстанцией этих распоряжений, четвертые были непосредственными исполнителями насилия.

    Черчилль Уинстон — премьер-министр Великобритании. Совместно со Сталиным и Рузвельтом подписал соглашение в Ялте, на основании которого последовала насильственная репатриация и кровавая расправа с теми, кто не желал добровольно возвращаться в СССР.

    Александер — лорд Англии, фельдмаршал (в то время генерал, командовавший 8-й британской армией, в районе которой оказались казаки). Это к нему тщетно обращался генерал П. Н. Краснов с письмами: ответа он не получил и одним из первых был выдан большевикам.

    Арбутнот Р. К. — генерал-майор, начальник 78-й британской дивизии, в которую входили 1-я Гвардейская, 11-я и 36-я пехотные бригады. На эту дивизию была возложена задача произвести разоружение частей, находившихся в Каринтии (Кэрнтене) и в Восточном Тироле.

    Эта дивизия имела отличительный нарукавный знак — секиру без рукоятки, желтую, на черном фоне. В истории батальона по поводу этого знака говорится так: «Это был тонко начерченный символ, который должен был прославиться от Алжира до Каира и от Сиракуз до Клагенфурта».

    Нам неизвестно, прославился ли он в других местах, но мы знаем, что в районе Клагенфурта он прославился насилием над беззащитными людьми у Лиенца.

    Мэссон Джофри — командир 36-й пехотной бригады, в которую входили: 8-й Аргильский Сутерландский батальон, Королевский Вест-Кентский батальон и 5-й Суррейский батальон. Это он отдал распоряжение командиру 8-го Аргильского Сутерландского батальона об ответственности того за разоружение Казачьей дивизии, то есть группы Походного атамана Доманова, направленной англичанами в район Лиенц — Обердраубург.

    Малколм А. Д. — подполковник, командир 8-го Аргильского Сутерландского шотландского батальона, чины которого производили насилие над обезоруженным и беззащитным населением Казачьего Стана у Лиенца.

    Отличительный знак батальона: узкая поперечная полоса с белыми и красными квадратами, расположенными в шахматном порядке в два ряда.

    Дэвис В. Р. — майор, офицер 8-го Аргильского батальона, назначенный для связи со Штабом Походного атамана. На него была возложена задача «попытаться заставить казаков подчиняться британским распоряжениям». Он был непосредственным исполнителем распоряжения о вывозе 28 мая офицеров Стана «на конференцию», насилия и избиения 1-го июня на площади лагеря Пеггец и насильственного вывоза в последующие дни из лагерей на реке Драве.

    Должно отметить, что «долг британского офицера» он выполнил ревностно и с усердием, достойным лучшего применения.

    Пережившие трагедию 1 июня 1945 года в лагере Пеггеце говорят, что в некоторых случаях Дэвис обращался к своему непосредственному начальнику, командиру батальона подполковнику Малколму, который накануне и в день трагедии в Пеггеце несколько раз приезжал туда лично.

    К вышесказанному надо добавить, что из истории 5-го Аргильского батальона, мы видим не только то, что насильственную выдачу у Лиенца производили чины этого батальона, но и то, что они знали, что выдают людей на ВЕРНУЮ СМЕРТЬ. Это свидетельствует подполковник Малколм на странице 252 своего труда, говоря: «Сдача их союзникам означала для них транспортацию в Россию, и, следовательно, СМЕРТЬ».

    В. Г. Науменко

    Письмо У. Черчиллю и ответ на него

    26 ноября 1953 года

    Его Высокопревосходительству сэру Уинстону Черчиллю, премьер-министру Королевства Великобритании и Северной Ирландии. Лондон.

    Сэр.

    В феврале 1945 года в Ялте Вами, Ф. Д. Рузвельтом и Иосифом Сталиным было подписано соглашение, на основании которого были репатриированы бывшие солдаты Красной Армии и бывшие граждане СССР, вывезенные немцами или добровольно оставившие свою Родину.

    Возможно, что Вам неизвестно как ревностно проводилось в жизнь это Ваше постановление непосредственными исполнителями Вашей воли и каковы были последствия этого для тех, кто на родину возвращаться не желал, почему я и позволяю себе препроводить Вам три первых выпуска «Сборника материалов о выдаче казаков в 1945 году в Лиенце и в других местах», в которых достаточно ярко описано то, что происходило тогда в Австрии на берегу реки Дравы.

    Эти три выпуска Сборника высылаются Вам почтового бандеролью одновременно с настоящим письмом.

    Дальнейшие материалы собираются для беспристрастного историка, который воздаст по заслугам каждому из тогдашних вершителей судеб народов.

    Если бы Вы пожелали иметь дальнейшие выпуски Сборника таких материалов, то прошу Вас поставить меня об этом в известность, и они будут Вам высылаться по мере выхода из печати.

    Прошу простить, что эти документы высылаются на русском языке, но полагаю, что если Вы заинтересуетесь их содержанием, то найдете возможность прочесть их на английском языке.

    Уважающий Вас Вячеслав Г. Науменко, атаман Кубанских казаков

    Британское посольство, Вашингтон. Марта 10, 1954

    Дорогой мистер Науменко.

    Меня просили Вас поблагодарить за Вашу акцию, выразившуюся в посылке премьер-министру трех номеров журнала под заголовком: «Сборник материалов о выдаче казаков в Лиенце и в других местах в 1945 году».

    Акция Ваша в этом отношении была весьма оценена.

    Искренне Ваш, Петр Маршал, личный секретарь посла Ее Величества

    Подготовка предательства

    Из письма полковника Всевеликого Войска Донского М. Бугураева — В. Г. Науменко:

    <…> В издаваемых Вами материалах о выдаче казаков в Лиенце и в других местах Вы пишете, что многих интересует вопрос — почему так легко дали себя заманить офицеры Казачьего Стана и почти поголовно выехали на мнимую конференцию?

    Вы предположительно указываете главные причины:

    1. Тщательная работа по предательству казаков английского командования и умелое проведение таковой в жизнь майором Дэвисом.

    2. Русские офицеры привыкли верить офицерскому слову и не допускали мысли о возможности предательства со стороны английских офицеров.

    С этими причинами, конечно, согласен и я. Но… разрешите высказать и мои предположения.

    Казаки и офицеры были непримиримыми врагами коммунистов. Они боролись и надеялись возродить Великую Национальную Россию и казачество. Вся работа их, все их мысли были направлены к этому. Нужно учесть создавшуюся особенную обстановку в конце 1944 года в казачьих военных рядах. Попутно с непрерывными боями, все время шло формирование и разворачивание казачьих частей в казачий корпус.

    Я служил в Русском корпусе, и все это время у нас шли определенные разговоры, что 1-й Казачий полк должен будет скоро снят с позиций и пойдет на соединение с Казачьей дивизией (генерала фон Паннвица). Намечалось разворачивание. Знаю, что даже намечались и офицеры для занятия командных должностей, так как в полку было много опытных, боевых старых офицеров на положении рядовых. Основанием такого предположения служило то, что помощник командира полка полковник В. И. М. спрашивал согласия на перевод меня в Казачью дивизию на должность командира батареи, а может быть даже и командира артиллерийского дивизиона. В полку я командовал артиллерийским взводом. Он же говорил мне, что в скором времени возможен переход всего полка в Казачью дивизию. Разговор этот был в конце июля.

    Впоследствии некоторые офицеры полка действительно получили назначение и уехали в указанную дивизию.

    Вероятно, были разговоры и в дивизии о прибытии туда нашего полка.

    Уже в начале 1945 года начали говорить о том, что скоро будет заключен мир, но союзники, уже вместе с немцами, будут вести борьбу против коммунистов.

    Я уверен, что такие разговоры были не только в нашем полку, а везде, во всех русских частях.

    Это и создало особенную обстановку отношения и безусловной веры союзному командованию.

    Вот, по-моему, главная причина «веры в конференцию» и веры английскому командованию.

    И когда был отдан приказ «на конференцию»:

    1. Все думали о продолжении борьбы с коммунизмом.

    2. Все старые, дисциплинированные офицеры считали нужным и должным выполнить этот приказ.

    3. Многие из офицеров, сомневавшиеся (были, конечно, и такие), поехали из чувства товарищества. Основанием утверждать это служат разговоры с женами моих приятелей, увезенных из Лиенца.

    Донской артиллерии полковник М. Бугураев

    В вышеизложенном письме полковника Бугураева он касается лишь причин веры казачьих офицеров слову английского офицера, результатом чего свыше двух тысяч офицеров казачьих во главе с генералом Красновым оказались в ловко расставленной западне в лагере Шпитале.

    Но это явилось лишь одним из звеньев спокойно обдуманного и заблаговременно разработанного плана предательства. Один вдумчивый и культурный человек, переживший лиенцские дни весны 1945 года, говорит:

    «Несомненно, весь план этой трагедии целиком принадлежит большевикам. Он выработан матерыми специалистами в застенках НКВД!.. Он слишком жесток, чтобы его можно было приписать англичанам; от него веет глубоким знанием психологии русского человека, которая чужда холодным бриттам.

    Задача ведь была нелегкая даже для сатаны. Вопрос шел о жизни и смерти тысяч казаков, которые, как известно, умеют дорого продавать свою жизнь. С другой стороны, известно, что сатана не любит расходовать кровь своих верных слуг. Было и еще одно обстоятельство: среди казаков было немало таких, которых необходимо было взять живыми, чтобы насладиться их мучениями, а, может быть, ценою сверхчеловеческих пыток, выжать из них нужные сведения.

    Попутно выполнением этого плана достигалась еще одна цель — насолить своим союзникам англичанам, будущее столкновение с которыми в то время считалось неизбежным…

    Что же проще? Нужно сделать возможно больше гнусностей и подлостей и все это записать «на текущий счет англичанам». Сразу убиваются два зайца: достигается поставленная цель и вбивается клин между англичанами и русским народом… А если при этом будет опозорен и замазан мундир английского офицера, это только неожиданный «процент» на невложенный «капитал».

    Дьявольский план готов и, благодаря близорукости «дальновидных» англичан, все шло, как по маслу».

    Автор этих строк говорит только о казаках, с которыми он пережил черные дни, но слова его должно обобщить с русской трагедией весны 1945 года в целом.

    Прошло более двадцати лет с этого мрачного времени и сейчас стало ясным то, что не было видно тогда, как оно происходило. Подготовка предательства велась заблаговременно, в течение нескольких лет.

    Яркое доказательство тому — пример с лагерями РОА. Два огромных лагеря — Мензинген и Хойберг по своему местоположению совершенно открытые, существовали долгое время. Нет никаких сомнений, что они были отлично известны союзному командованию. Через них чуть не ежедневно пролетали огромные соединения воздушных сил союзников, однако они никогда не бомбардировали эти лагеря.

    Если в течение 48 минут мог быть уничтожен огромный город Дрезден, то для уничтожения десятков тысяч солдат РОА в этих двух лагерях понадобилось бы времени и того меньше. Однако их не трогали. По-видимому, уничтожение не входило в планы — их намечено было взять живьем…

    В связи с перелетами союзной авиации через эти лагеря, вспоминается упорно передававшийся из уст в уста слух, что, якобы, англичанами был сброшен с пролетавшего аэроплана вблизи лагеря Мензинген, тюк с нарукавными знаками РОА, вытканными на шелку.

    Другой пример продуманной и тонко проводимой провокации — внушение русским людям, что все антикоммунисты, сражавшиеся против большевиков на стороне немцев, понадобятся после того, как западные союзники, закончив с немцами, обратят оружие против теперешних своих союзников — большевиков.

    Это велось настолько убедительно и тонко, что и штаб РОА и сам Власов тому верили и способствовали распространению этой версии.

    Офицер Русского корпуса Н. Безкаравайный, оказавшийся после окончания войны в районе 15-го Казачьего кавалерийского корпуса и выданный большевикам с казаками 4-го Кубанского полка, которому удалось бежать из Сибири, в своих воспоминаниях, печатаемых в журналах «Епархиальные Ведомости» и «Наши Вести», пишет по этому поводу так:

    «Меня положительно уверял в штабе А. А. Власова начальник пропагандного отдела, что генерал Власов имел связь с Черчиллем, который обещал ему помощь после окончания Мировой войны для борьбы с красными».

    Лично мне (генералу В. Г. Науменко. — П. С.) при одном из наших последних свиданий, генерал Власов сказал, что у него есть договоренность с союзниками и, если бы я или казаки, по приходе их, оказались в затруднительном положении, то чтобы говорили, что мы принадлежим к организации Власова.

    Мало того, он указал мне район Австрии, в котором должны к концу войны сосредоточиться части РОА, Русский Корпус, казаки 15-го Казачьего корпуса и Казачьего Стана.

    И действительно — движение в этом направлении 2-й дивизии РОА и выход казаков Казачьего Стана из Италии, как будто это подтверждали.

    Таким образом, тонко проведенная психологическая подготовка способствовала усыплению бдительности со стороны русских людей и вливала в них надежду на продолжение борьбы с большевиками с целью освобождения нашей Родины от них.

    Это подготовка заблаговременная; она продолжалась до последних дней перед началом выдач.

    Нам всем известен обман офицеров Казачьего Стана приглашением их «на конференцию», под видом которой были вовлечены в ловушку свыше двух тысяч казачьих офицеров; но мало кому известен классический пример предательства, имевший место в 15-м Казачьем кавалерийском корпусе.

    Об этом председатель суда 1-й Казачьей дивизии А. Сукало в своей статье «Последние дни 1-й Казачьей дивизии 15-го корпуса» говорит так: «… Еще через день (24 мая), по инициативе англичан, в присутствии одного из видных офицеров 34-й пехотной дивизии — полковника, состоялись выборы Походного атамана казачьих войск».

    Н. Безкаравайный, о котором мы упоминали ранее, об этом случае говорит подробно: «Вышли на огромный двор, где стояли представители всех казачьих полков. Раздалась команда «смирно». Генерал поздоровался и объявил съезд открытым. Начались выборы Походного атамана…»

    Далее Безкаравайный говорит о самих выборах. Избран был генерал фон Паннвиц.

    «… В своем кратком слове, в котором он благодарил за избрание, генерал фон Паннвиц сказал:

    — Вот представитель британской армии. Он приехал передать вам решение британского правительства. Он не умеет говорить по-русски, поэтому я буду переводчиком».

    Я все время стоял рядом, — говорит Безкаравайный, — и наблюдал за молчаливым представителем. Мне показалось, что он очень хорошо понимает по-русски и ко всему внимательно прислушивается.

    «Дорогие казаки, — начал переводить генерал, — Британское правительство берет вас под свое покровительство. Пусть никто не думает и не верит слухам, что вас будто бы передадут Сталину. Британское правительство решило перевезти вас в Австралию и Канаду. Пока мы еще вас не знаем и просим вас быть дисциплинированными и подчиняться вашим командирам. Своею дисциплинированностью вы опровергнете брошенное вам обвинение советами, что вы, будто бы, не армия, а банда!»

    Громкое «Ура» британскому правительству из уст казаков оглушило Альтгофен. Представители казаков выступили и обратились к английскому офицеру с просьбой: «Благодарим английское правительство и просим, чтобы куда нас ни отправят, держали бы нас компактно и не нарушали бы наших казачьих традиций».

    — Хорошо, — ответил представитель, — я передам вашу просьбу моему правительству и еще раз прошу вас быть дисциплинированными, чтобы нам не краснеть за вас.

    Опять громкое продолжительное «ура» было ответом на эти слова.

    Это происходило 24 мая 1945 года, между тем как накануне, то есть 23 мая, в Вене представитель английского командования генерал Александер и представители советского командования подписали соглашение по которому англичане обязались передать казаков Советам.

    А дальше все пошло «гладко».

    Через день, то есть 26 мая, был арестован только что избранный Походный атаман генерал фон Паннвиц. 28 мая отделены офицеры от казаков и на следующий день переданы советам, а затем им были переданы и казаки.

    Как искуссно была проделана эта комедия с «выборами» Походного атамана, видно из того, что сам Паннвиц поверил англичанам, так как еще накануне своего ареста он объезжал казачьи полки корпуса и передавал им слова представителя Его Величества короля Англии.

    Заканчивая этот краткий обзор заблаговременной подготовки предательства, надо остановиться на том факте, что части Казачьего корпуса, Казачьего Стана и горцев, сосредоточенные на юге Австрии в Кернтене, были обезглавлены в один и тот же день — 28 мая 1945 года, когда офицеров Стана пригласили и вывезли «на конференцию», горцев — «представляться» высшему английскому командованию, а офицеров Казачьего корпуса просто заключили за проволоку лагеря Вайтенсфельд.

    Уже одно это обстоятельство показывает, как тщательно был обдуман и подготовлен план предательства и как искусно он проведен в жизнь.

    И вместе с тем, он говорит о том, до какого низкого морального уровня пали те, кто проводил этот план в исполнение.

    В. Г. Науменко

    О детях в трагические дни Лиенца

    <…> Одиннадцатилетний внук мой в это время (во время выдачи, 1 июня. — П. С.) находился в другом месте толпы и вот что он видел: один солдат, подбежав к толпе и подхватив на руки шестилетнего мальчика, быстро понес его к грузовой машине и бросил в кузов. Мать этого мальчика бросилась вслед и, когда она подбежала к машине, то солдат схватил и ее и тоже бросил в кузов. Муж женщины, увидев эту печальную картину, побежал выручить их и тоже был схвачен и брошен в машину. Отец и мать этой женщины и 9-летний сын находились в другом месте толпы и о случившемся ничего не знали. Брошенные в машину, в этот же день были увезены поездом, а вечером мой внук рассказал оставшимся о виденном им. Остались старик и старуха, двадцатилетний сын и девятилетний внук. Старик — старый эмигрант из Югославии, казак станицы Бессергеневской Донской области Павел Михайлович В., увезенный зять — Л.

    Здесь интересно отметить, что в 1947 году, уже в лагере Сан-Мартин, около Виллаха, Павел Михайлович получил от вывезенной дочери письмо, посланное из Сибири в Югославию на имя оставшейся в Сербии второй дочери. Вывезенная дочь пишет, что по передаче их Советам советчиками началась сортировка. Мужчин отделили в одну группу, женщин в другую, а детей в третью. Они больше друг друга не видели. И что находится она там в том платье и белье, в котором ее бросили в машину в 1945 году.

    Дочь моя, проводив 28 мая мужа «на конференцию», 1 июня тоже находилась в толпе молящихся. При движении толпы, она как-то оказалась на краю ее с шестилетним сынишкой на руках. К ней подбежал англичанин и схватил ее за руку, таща из толпы. Она, с перепугу не зная, что делать, крикнула сынишке: «Боря, молись Боря, молись!»

    Боря часто-часто начал креститься. Солдат остановился, а затем, махнув рукой на мальчика, отошел. Дочь и внук мои остались целы…

    На эту траурную литургию также пришла Лидия П., тоже проводившая мужа «на конференцию» и готовящаяся стать матерью. Она хотела причаститься, но не успела. Колыхнувшаяся толпа так сдавила ее, что у нее начались родовые схватки. «Добросердечные» англичане отправили ее в Лиенц, в больницу, где она и разрешилась двумя мальчиками, из которых один умер, а другой выжил… Но грусть матери по утраченному 28 мая мужу отразилась на лице ребенка — он редко когда улыбается.

    <…> Когда вышли в поле, то и здесь танки окружили толпу. Некоторые из них направили свой быстрый бег на нее. Но толпа вся, как один человек, став на колени, пела священные песни, взывая к пресвятой Богородице: «Пресвятая Богородица, спаси нас!» Особенно памятна молитва одного мальчика, лет восьми-девяти. Сложив свои ручонки вместе и поднимая их к небу, он истеричным, душу раздирающим голосом кричал: «Господи! Да за что же Ты нас наказываешь? Господи, помилуй нас! Да спаси же нас!»

    Эту молитву его я и сейчас не могу вспоминать без слез.

    А вон казачка, нервы которой не выдержали, поднялась из толпы с двумя детьми и поспешно направилась к мосту через Драву. Солдат, думая, что она уходит через мост в лес, погнался за нею. Но она, достигнув моста, побросала одного за другим детей в Драву, а затем и сама последовала за ними.

    Гнавшийся за нею солдат остолбенел.

    Когда о. Анатолий Батенко вел переговоры с тем начальником, что говорил через рупор, в это время из лагеря бежал к толпе вахмистр К. (казак станицы Кочетовской Донской области), весь залитый кровью, полуголый. Оказалось, что его в лагере схватили солдаты, но он вырвался, оставив в их руках свою тужурку. На бегу его догнал солдат и оглушил по голове дубиной. От удара К. упал, но быстро поднялся. Его снова схватили солдаты за руки. К., сильно рванувшись, оставил им свою рубашку и выбежал из лагеря в поле. Солдаты его не преследовали. Здесь, около толпы, английский санитар хотел сделать ему перевязку разбитой головы, но он, прокляв его и все английское командование, перевязал сам голову носовым платком, вынутым из кармана брюк. В этот день, как и вся оставшаяся толпа, он был цел, а затем — неизвестно.

    Второго июня рано утром я служил литургию на правом берегу Дравы, среди елок. Напутствовал, причащал и благословлял на уход в горы…

    И вот тут мы были свидетелями ужасной драмы. На берегу реки послышались страшные крики. Мы подбежали к берегу и увидели, как по реке стремительно плыли трупы..

    Впереди плыла молодая женщина с привязанным к груди ребенком. Ребенок захлебывался водой и взмахивал ручонками, а мать его еще имела силу поднимать голову и смотреть (плыла она на спине, головой вперед по течению) вперед — против себя: плывут ли вслед за ней те, кто бросился в реку после нее. И действительно, за ней плыли еще два захлебнувшихся трупа. А по берегу бежал английский солдат с длинной палкой, видимо, желая спасти утопающих. Но плыли они далеко от берега и шест солдата их не доставал. Все же он не отставал от плывущих и бежал по берегу. Его надежды увенчались успехом. Ниже по течению мать с ребенком прибило к берегу и солдат вытащил их из воды. Ребенок был мертв, а мать еще живая была доставлена в больницу. Здесь она заявила, что напрасно трудились для ее спасения, так как она приняла большую дозу морфия и по той же дозе дала всем своим спутникам. В больнице она умерла.

    Это была кубанская казачка, женщина-врач Воскобойникова, ее ребенок, мать и сестренка 14 лет. Так некоторые предпочли смерть в Австрии возвращению к советам.

    Протоиерей Тимофей Соин

    Из минувшего лагеря Пеггец

    Лагерь смерти, слез и страданий многотысячных обитателей его — лагерь Пеггец около Лиенца войдет в историю казачества и потому не лишены интереса последующие дни его существования, начавшие после драмы 1 июня 1945 года.

    Вслед за кратким периодом комендантства о. Анатолия Батенко, англичанами был назначен на его место старый эмигрант из Белграда, некий Константин Шелихов. Не к чести и русскому его достоинству нужно сказать, что он проводил политику майора Дэвиса в вылавливании новых эмигрантов, так называемых «советских подданных».

    Сколько слез, проклятий и ненависти, сколько страха и вынужденных побегов несчастных русских людей, именовавшихся Шелиховым «советскими», лежит на его душе…

    Люди не ведали покоя ни днем, ни ночью, уходили по ночам в леса, зная, что по указке Шелихова англичане устраивали ночные облавы по баракам и искали «подданных СССР».

    Однажды майор Дэвис приказал составить списки всех жителей бараков с указанием их подданства. И здесь Шелихов, зная, что почти все новые эмигранты добились всеми правдами и неправдами документов из Польши, Югославии и других стран, чтобы попасть в «старые эмигранты», он, Шелихов, ревностно принялся разоблачать этих несчастных, отбирая у них эти спасительные документы, и помечал их в списках как «советских»!

    Сам Шелихов самозванствовал, выдавая себя сначала за полковника, а когда ему угрожала опасность вывоза офицерами на «конференцию», он, неожиданно для всех, стал именовать себя «инженером», хотя в Белграде был простым чертежником в геодезическом бюро.

    Заслужив своей предательской деятельностью и кражами английского имущества со склада лагеря общее презрение и ненависть, Шелихов, наконец, был изгнан англичанами из лагеря, предварительно сместившими его с комендантской должности в конце 1945 года.

    После него комендантом был назначен сербский капитан Лакич, бежавший из титовской Югославии. Лакич, будучи сербом, чужим человеком, однако, не по примеру русского человека Шелихова, был большим другом всех русских жителей лагеря, пополненного к тому времени словенцами и хорватами, эмигрантами из Югославии.

    Несмотря на то, что лагерь Пеггец после 1 июня 1945 года был объявлен англичанами лагерем старых эмигрантов, Лакич всеми мерами и силами старался прикрыть новых эмигрантов, еще не выловленных и не высланных Шелиховым, зная, что документы этих новых «югославов» были «липовыми».

    Все знали о печальной участи высланных Шелиховым новых эмигрантов: все они, если не успели бежать в леса и окрестные австрийские села, были водворены в «советский лагерь», расположенный на поляне под селением Дользах (в четырех километрах от Пеггеца на Обердраубург).

    Над этим лагерем развивался красный советский флаг, по ночам лагерь освещался многими прожекторами и охранялся вооруженной английской стражей. Судьба этого несчастного лагеря, жертв Шелихова, была та же, что и судьба выданных 1 июня.

    Капитан Лакич. зная все это, проявил полное бесстрашие перед майором Дэвисом и объявил, что в лагере Пеггец все русские — старые эмигранты.

    Движимый патриотизмом, любивший свою порабощенную Югославию, капитан Лакич недолго, к общему сожалению, оставался комендантом лагеря и ушел, как он говорил, на дальнейшую борьбу против Тито «в шуму» то есть в лес…

    После капитана Лакича коменданты менялись довольно часто, так как англичане ввели выборную систему для должности коменданта лагеря. Но облавы и обыски англичан с целью вылавливания новых эмигрантов и не явившихся на «конференцию» офицеров продолжались до средины 1946 года.

    К середине 1946 года стали поговаривать о том, что лагерь Пеггец передается городскому управлению Лиенца под строительное производство города. И в декабре, под Николин день, в двадцатиградусный мороз русские жители были погружены в скотские вагоны без отопления и продовольствия и отвезены в лагерь Шпиталь. Расстояние до этого лагеря было всего около сорока километров, но везли несчастных беженцев голодных и полузамерзших десять часов. В пути двое детей замерзли до смерти.

    Все остальные жители лагеря Пеггец — словенцы и хорваты, не были выселены из Пеггеца так безжалостно в зимнюю стужу, а оставлены были там до весны. И здесь сказалась ненависть майора Дэвиса с его «солдатским долгом», бесчеловечностью и террором к беззащитным русским обитателям лагеря Пеггец.

    С декабря 1946 года в лагере Пеггец уже не оставалось русского населения, а лишь позже туда вселилось в полупустые бараки несколько русских и казачьих семейств, члены которых работали на деревообделочном производстве новых владельцев лагеря — австрийцев.

    Так кончил свои мрачные дни трагический Пеггец и только оставшееся казачье кладбище служит укором палачам за содеянное ими злодеяние.

    Бывший комендант 10-го барака:

    Обвинения, выдвинутые в настоящей статье против бывшего коменданта лагеря Пеггец Константина Шелихова слишком тяжелы, так как предательство является одним из тягчайших грехов человека. Но, к сожалению, те же сведения о его деятельности подтверждаются и другими жителями лагеря.

    Единственным плюсом деятельности господина Шелихова является то, что за время его комендантства и при его участии жителями лагеря Пеггец был сооружен первый памятник на лиенцком кладбище в виде большого белого креста, поставленного на высоком пьедестале.

    Гибель Е. В. Тарусского

    Тарусский — псевдоним журналиста и писателя Рышкова, сына известного в России драматурга Виктора Рышкова. Здесь приведен отрывок из статьи В. Орехова в журнале «Часовой» № 275/6.

    <…> Мы встретились с Евгением Викторовичем Тарусским в Италии в апреле 1945 года. Он находился тогда в одной из «казачьих станиц» и не принимал почти участия в малознакомой ему казачьей жизни того смутного времени. Он говорил мне, что выехал из Берлина в феврале и на вопрос о дальнейших планах ответил, что хочет разделить «общую судьбу». Впрочем, никаких иллюзий насчет этой судьбы он не питал и был уверен в ее трагическом исходе.

    И вот спустя два месяца после этой встречи и почти месяц после капитуляции я снова увидел Евгения Викторовича, но уже в Австрии, в городе Лиенце, в момент сбора казачьих офицеров для поездки на пресловутое «совещание с участием маршала Александера».

    Уже тогда был ясен смысл этой затеи, но люди, скрепя сердце, все же не ослушались приказа, заставляя себя и других поверить англичанам. Приказ гласил, что на совещание должны явиться все офицеры: исключение составляют больные и старики.

    При посадке в автобус я сказал Евгению Викторовичу:

    — А зачем Вы едете?

    Улыбаясь, он посмотрел на меня и спросил:

    — Вы что же, зачисляете меня в разряд «стариков и больных»? Или, может быть, офицером не считаете?

    Итак, мы поехали на это роковое совещание. Поехали и старики и больные, даже два священника значились в числе отъезжавших. Через два часа мы уже были в лагере за тремя рядами колючей проволоки, окруженные пулеметами и танкетками. Когда стемнело, был объявлен приказ о том, что все мы будем отправлены «на родину».

    Кто-то предложил писать протест, послать телеграммы правительствам Америки и Англии, Красному Кресту. Кто-то истерически кричал, что располагает нансеновским паспортом и поэтому не может быть выдан большевикам.

    Я стоял у барачного окна и смотрел на пулеметчиков на вышках, на танки у ворот, на ярко освещенный двор и черную массу недалекого леса. Подошел Евгений Викторович.

    — Вот и конец, — сказал он тихо, словно ни к кому не обращаясь.

    Мне было почему-то невыносимо жаль этого седого и тихого человека, одинокого и усталого. Захотелось чем-то ободрить его, не верящего в успех петиций и телеграмм, которые шумно составлялись в соседней комнате.

    Может быть, поэтому я начал нервно и, думаю, невразумительно толковать о том, что, дескать, не все еще пропало, что можно попытаться убежать в пути, что, может быть, еще англичане смилуются и т. п.

    — Это еще не конец! — закончил я свою тираду.

    Не расслышав, Евгений Викторович переспросил, приложив знакомым жестом руку к уху. Я повторил. Он покачал головой и убежденно сказал, что это — конец.

    — А вам дай Бог удачи. Вы молоды и здоровы.

    Евгений Викторович покончил с собою на рассвете. Я видел его мертвого, уже остывшего. Звали врача — англичанина. Врач не пришел. Зачем ему было приходить к отверженным! Тогда мы вынесли мертвого к воротам, где стоял танк и толпились англичане. Никто из них не обратил на это никакого внимания.

    … Всходило солнце. Все стали на молебен перед отправкой на верную смерть. А у ворот осталось лежать на дорожном песке тело честного русского офицера и борца за Русскую Честь.

    Ю. Т.

    Еще о 1-м Конном полку Казачьего Стана и о казачьих лошадях

    О судьбе этого полка помещен в первой части книги очерк М. Алексеевича, где сказано, как 3 июня полк был окружен англичанами в лагере и вывезен без сопротивления.

    Автор настоящей статьи, остававшийся вблизи лагеря полка, говорит совершенно определенно, что казаки 1-го Конного полка заблаговременно ушли в лес, а 3 июня были вывезены лишь семьи некоторых казаков, не принадлежавших к составу полка, находившиеся в его районе.

    <…> Вечером 2 июня в расположение нашего полка подъехал на легковой машине английский офицер и с ним переводчица.

    Так как командира полка вместе с офицерами забрали 28 мая, встретил его донец-подхорунжий, исполнявший обязанности командира полка. Переводчица передала ему распоряжение английского офицера, чтобы завтра, 3 июня, полк был готов для отправки в СССР.

    В ответ на это временно командовавший полком подхорунжий просил передать офицеру, что завтра утром из нас здесь ни одного человека не будет, и лучше не трудитесь приезжать.

    Переводчица перевела это майору, который ответил:

    — Я передаю распоряжение, а дальше дело их.

    И уехал. К вечеру все казаки разбились на группы и, бросив лошадей, подводы, палатки и все свое имущество, ушли в лес.

    Жалко им было расставаться с лошадьми, и пока было видно, они оглядывались на лагерь, мысленно прощаясь с ними.

    К вечеру в лагере остались я да еще два казака. Смотрим, подходит английская машина. Подошла к помещению штаба, и солдаты, приехавшие на ней, видя, что в лагере нет никого, сбросили продовольствие и уехали.

    После их отъезда мы вышли из укрытия, в котором находились, подошли к продуктам и взяли, что нам надо было. С наступлением темноты мы заметили над лесом дымки — то ушедшие казаки готовили себе вечерю. Нам стало жутко, но все же мы решили переночевать в лагере, предварительно наметив находившееся поблизости большое поле пшеницы, в котором решили с утра залечь.

    Когда уже стемнело, к нашему штабу подъехал немец-переводчик. К нему подошел мой станичник Федор П. и спросил, что ему нужно. Тот ответил, что англичанам надо человек двадцать для сбора лошадей. Федор ответил, что соберет нужное количество казаков, и записал всех своих станичников. Нас было 26 человек и шесть, в том числе я, оказались не записанными. После отъезда переводчика решили в лес не уходить, а к утру собрать оттуда станичников.

    Я пошел в свою палатку, но мне не спалось — боялся, что просплю зарю и меня схватят спящим. Ночью слышал разговоры наших беженцев-казаков и женщин. Они тоже решали, как быть: некоторые намеревались уходить в лес, другие — ехать в СССР.

    Утром я разбудил своего приятеля, который спал в стодоле, и мы с ним пошли к нашим ребятам, которые собрались в соседнем стодоле. Всего нас собралось 26 человек. Ну, будь что будет! — решили все и начали собирать лошадей.

    Солнышко взошло, и мы с опаскою посматривали в ту сторону, откуда должны были прибыть машины за людьми, боясь, как бы и нас не побросали в них.

    Вскоре показалась колонна из двадцати грузовиков, впереди которой, на легковой машине, офицер. Всего прибыло человек сто вооруженных английских солдат.

    Найдя лагерь пустым, а в нем разбросанные брички, седла, одежду и прочее, солдаты слезли с машин, остановившихся у края лагеря, и начали рыться в барахле, переворачивая его винтовками, потом стали рыться в бричках беженцев.

    Мы наблюдали издали. Слышим, зовут нас. Мы подъехали на лошадях. Здесь нам прочли список казаков, назначенных для сбора лошадей, уже не 20, а 46 человек, в который вошли и мы шестеро.

    К вечеру собрали до тысячи лошадей, были и коровы, и верблюды. Людей набралось, вместо 46 человек, до сотни. Англичане отделили нас — 60 человек — и сказали, что повезут к другому табуну, находящемуся ниже по реке. Подошли машины. Мы погрузились, а сами боимся, как бы вместо табуна нас не погрузили в вагоны и не отправили бы к «отцу народов».

    Четыре машины везут нас по-над полотном железной дороги. Стражи нет. Подвезли к какому-то стодолу и выгрузили. Туда же привезли продовольствие.

    Оказалось, что здесь собрано до двух тысяч лошадей горцев, охраняемых 40 донцами. Старшим был у них Остахов. Помещались они в другом стодоле на той же поляне.

    По приказанию англичан наша группа приняла от них табун. Они же оставались тут еще три дня, не зная, что с ними будет.

    Вечером последнего дня им объявили, что завтра их повезут для охраны другого табуна. Действительно, на четвертый день утром пришли машины. Донцы погрузились. Их повезли по шоссе, потом свернули к полотну железной дороги, к товарным вагонам. Для них стало ясным, что их хотят отправить в СССР, и они начали, спрыгивая с машин, разбегаться. По бегущим англичане не стреляли. Все же часть казаков попала в вагоны. Англичане погрузили в вагоны вещи разбежавшихся казаков. Погруженных отправили в СССР.

    Переводчик относился к нам очень хорошо. Он видел, что к нам приходят из леса люди и предупредил, чтобы были осторожными и чтобы вновь прибывающие не показывались на глаза лейтенанту.

    Когда были соединены все табуны, то старшим над ними остался лейтенант Томсон. Он дал часть лошадей во временное пользование жителям, а старшим в табунах приказал отделить лошадей слабых и больных, что и было исполнено. Потом пришла машина и начала копать ров в три метра глубиной и девять метров шириной, очень длинный.

    Мы сначала не понимали, для чего он понадобится, и узнали лишь тогда, когда англичане приказали завести в него всех лошадей в количестве одной тысячи и всех верблюдов. Всех их перестреляли, после чего машина засыпала ров и заравняли землю. Все оставшиеся казачьи коровы были перерезаны.

    Девятого июля к нам приехал лейтенант и спросил, нет ли между нами хорошего шорника, если есть и желает, то он будет при английской команде оправлять седла.

    Хорошо зная это дело, согласился я.

    Оказывается, что у англичан уже работают один шорник (кабардинец) и ветеринарный фельдшер. Кроме того, шесть человек смотрят за восемью лучшими лошадьми, отобранными лейтенантом.

    Семнадцатого июля всех нас вместе с лошадьми перебросили в Клагенфурт, где стоял 4-й Гусарский полк имени Королевы. При этом полку оказалось еще 23 лучших казачьих лошади, а всего, с приведенными нами, оказалось 41. Их также обслуживали казаки. Кроме того, в этом полку 11 казаков работали на кухне.

    Наш лейтенант вернулся к табунам и, как потом мы слышали, лошади были куда-то отправлены в сопровождении английских солдат, а казаки распущены и поступили на работы — кто к крестьянам, кто на железную дорогу, кто на лесные работы.

    Гусарский полк (а с ним и мы) несколько раз менял стоянку и оказался 30 октября в Триесте. Нам, казакам, работавшим при полку, было предложено подписать контракт на год, что мы и сделали. Нам выдали английскую одежду и предупредили, что когда мы выходим из расположения полка в город, чтобы не говорили по-русски, так как там есть советские офицеры и солдаты и они не должны знать, что мы находимся в английском полку.

    В марте 1946 года нам предложили заполнить анкеты. Добрая душа-переводчик предупредил, чтобы ни в коем случае не писали, что мы военные, а цивильные. Мы так и сделали.

    Второго апреля вечером нам объявили, что завтра всех нас — казаков, повезут смотреть за лошадьми в другой полк. У нас зародилось сомнение — не везут ли нас для выдачи советчикам.

    Действительно, 3 апреля утром нас посадили в грузовые машины. С нами офицер и переводчик. Тревога наша усилилась, когда при выезде нашем из ворот два английских офицера бросили нам в машины пачки сигарет.

    Когда отъехали от Триеста 70–80 километров, машины остановились в чистом поле. Нам выдали по 130 сигарет, мыло, зубные щетки, расчески. Двинулись дальше. По дороге, в Венеции, нас покормили. Дальше двигаемся медленно. Видимо, англичане не торопятся. Мы не понимали, в чем дело, и поняли только около десяти часов вечера, когда машины подъехали к воротам палаточного лагеря за проволокою. По-видимому, англичане боялись, что, увидев лагерь днем издали, мы разбежимся.

    Нас подвезли к лагерю Римини, ставшему впоследствии известным по кровавой выдаче из него русских антибольшевиков.

    На следующее утро мы увидели, что находимся в огромном лагере, в котором разбиты тысячи палаток. Все они разделены проволокою на клетки, из которых каждая имеет свой номер. В первой клетке находилось 13 тысяч галичан, во второй — немцы, причем чины СС были отдельно.

    Дня через три нас перевели из транзитной палатки в национальную клетку № 7, в которой находились люди разных национальностей.

    Лагерь охранялся поляками. Кругом вышки с их часовыми. Вне лагеря — прожекторы, которые освещают его по ночам сильным светом.

    Казак 1-го Конного полка С. Е. Б.

    (Казаки эти были свидетелями выдачи, но сами избежали горькой участи благодаря доброму совету немца-переводчика, предупредившего их написать в анкете, что они цивильные люди.)

    О горцах Северного Кавказа

    Статья бывшего члена Кавказского комитета, созданного беженцами под Лиенцем. (Информационный бюллетень Представительства Российских эмигрантов в Америке. № 3, июнь 1958 года.)

    <…> Прежде всего, следует напомнить и о так называемых «немецких ошибках» (в период завоевания германской армией Северного Кавказа в 1942–1943 гг. — Я. С).

    Среди немецкой военной администрации были лица, которые всячески старались покровительствовать бывшим членам коммунистической партии, мотивируя эту свою политику тем, что, мол, бывшие советские администраторы — члены партии, комсомола и прочие, вплоть до энкаведистов, лучше знают советскую действительность и располагают опытом «работы».

    Нужно подчеркнуть, что и местные руководители освободительной борьбы не возражали против того, чтобы тех, кто честно раскаялся в своих прежних грехах и хочет стать борцом за свободу своего народа против большевизма, не подвергать излишним репрессиям. Но они категорически отвергали примитивно-утилитарный подход к оценке бывших советских людей и допущения их к руководящей работе. На этой почве было немало стычек на местах с немецкими администраторами.

    Но, к сожалению, верх обычно брали немецкие администраторы. Так, в городе Нальчике (Кабарда) они посадили в качестве бургомейстера партийца-профессора, бежавшего из Ленинграда. Городскую полицию возглавил партиец, подобранный немцами буквально на дороге. Неудивительно, что такие люди вели борьбу не против большевиков, а против антикоммунистов. Нальчикский административный аппарат весь был превращен в большевистский подпольный штаб, который потом, почувствовав угрозу ареста, сбежал. Таких я мог бы привести сотни. Немцы наивно полагали, что они «используют» бывший советский административный аппарат и его руководителей в своих интересах, но на самом деле пятая колонна использовала их в своих целях. Советское подполье все шире разворачивало свою сеть, насаждая «перебежчиков» повсюду — в штабах, на должностях переводчиков, поваров, секретарш, которые занимались всеми видами диверсий, включая и провокационные массовые аресты крестьян как «партизан».

    В селе Чикола (Осетия) «секретарша» коменданта в одну ночь заставила арестовать около трехсот крестьян, которых с трудом удалось освободить. Советские лазутчики, проникавшие в немецкие военные штабы и части, нередко провоцировали конфликты между населением и армией. В селе Сурх-Ди-гора ими был спровоцирован такой конфликт между немецкими танкистами и сельчанами, который чуть не кончился разгромом села. Охрана военнопленных в лагерях почти полностью находилась в руках «раскаявшихся» энкаведистов, которые жестоко мстили пленным. В Георгиевском лагере (Северный Кавказ) был «барак офицеров», который представлял собою отдел НКВД, поставлявший немцам «военных-добровольцев» — офицеров.

    Вполне естественно, что не была органами НКВД упущена и «работа» среди той массы, которая двинулась вместе с отступавшей германской армией с родины. Данные показывают, что еще в Симферополе руководство некоторыми национальными группами беженцев уже находилось в руках советских агентов. Отсюда, из Симферополя, а потом и из Белоруссии, отправлялись списки беженцев в органы НКВД.

    Вот тут уже выступает на сцену так называемый сепаратизм в лице тех организаций кавказцев, которые окружали «Остминистериум».

    Дело в том, что сами горские народы отвергли «представителей» сепаратистов, прибывших с Северного Кавказа с германской армией в качестве «консультантов и посредников» между немцами и местным населением. Выслушав на одном митинге такого «представителя» Северо-Кавказского комитета, изложившего свою «программу» будущего, горцы заявили немцам, чтобы к ним не посылали больше таких «освободителей». И немцы вынуждены были считаться с мнением народа. Представители «Берлинских комитетов», в частности Северокавказского комитета, немцами держались в стороне от народа, редко кому из них удавалось попасть в гости к местному населению («на банкеты»).

    Взаимоотношения армии и местного населения регулировало руководство местной освободительной борьбой. Видя это, сепаратисты стали на путь «смычки» с советскими элементами, оказавшимися в поле их зрения и вместе с ними начали с помощью немецкой военной администрации и связей в «Остминистериуме» борьбу против местных антикоммунистов, их организации и руководства.

    Так, во главе беженской массы, которая также отвергла сепаратистских «фертреторов», берлинские «комитеты» при помощи «Остминистериума» стали насаждать угодных им лиц из немцев и советских элементов, приспособившихся к беженцам. В конечном итоге беженцы, в том числе и те, которых посадили в «итальянский мешок», оказались сжатыми в кулаке своих «освободителей». Политическое руководство оказалось у нацистских «либералов» из немцев, военное и административное руководство в руках агентуры — советских лазутчиков, из которых некоторые были милостиво введены даже в состав Северо-Кавказского комитета и возглавили пропагандные органы.

    Таким образом, еще до своей встречи с англичанами под Лиенцем, беженцы оказались в руках большевиков, которые, кстати говоря, даже во внутренней жизни беженцев восстановили «классовые» отношения, составили свою «платформу», положив в ее основу устав советских кооперативных организаций, уже «назначили» людей на посты в будущем своем «Северо-Кавказском государстве» и прочее. Одним словом, распоясавшийся энкаведист цинично забавлялся, глумясь над своими жертвами. Была сделана даже попытка «отобрать» полностью у Берлинских комитетов и политическое руководство.

    Нужно ли говорить о том, что советское руководство беженцами не ограничивалось одними лишь легальными методами борьбы. Почти весь беженский полк, созданный для самоохраны, был передан Тито в самый опасный для беженцев момент, когда беженцы действительно нуждались в охране. Но дело не только в том, что беженцев оставили без охраны. Среди беженцев действовала так называемая молодежная организация советов, которая связалась с красными, возглавлявшимися неким майором Ивановым, в горах. Когда эта подпольная организация была разоблачена в лице одной из своих групп, то разоблаченные стали утверждать, что они «пошли к бадольевцам, а попали нечаянно к майору Иванову». Некоторых из этих лазутчиков беженцы судили своим судом, но большинство из них суда избежало.

    События после капитуляции Германии не давали больше возможности вести в должной мере борьбу против советской пятой колонны среди беженцев. Вслед за капитуляцией немцев было сменено руководство беженцами, но было уже поздно. Сами советские лазутчики стали снимать свои маски и действовать открыто. Один балкарец заявил прямо: «я герой Советского Союза, был прислан для работы среди беженцев». Сепаратисты тоже откровенно заявляли англичанам: «Мы ничего общего не имеем с этим народом», и отделились от беженцев. Их руководители вообще не сочли нужным в столь драматический момент показаться беженцам. Советская пятая колонна подбросила к беженцам свою комсомольскую группу пропагандистов, состоящую из молодых, красивых как на подбор, девушек, которые влезли почти во все беженские шалаши. Вскоре рядом с беженцами на территории их лагеря появился лагерь возвращенцев, над которым был поднят советский флаг и откуда доносились советские песни. Остатки дивизии Улагая были «обезоружены» этими девушками и перешли в советский лагерь. Руководители и члены «молодежной организации», которая состояла отнюдь не из одной молодежи, начали готовиться к тому, чтобы любыми средствами заставить беженцев вернуться на родину. Руководство освободительной борьбой, в свою очередь, готовилось силой преодолеть препятствия и вывести всех беженцев в свободный мир.

    Но даже и в этом антикоммунистическом руководстве снова выяснились «разногласия», разжигавшиеся сепаратистскими элементами, которые «заседали» с главарями советской агентуры в правлении беженцев и пытались сыграть на том, что новое, избранное вместо отстраненного, руководство беженцами, называвшееся Кавказским комитетом беженцев, приняло в свой состав одного из членов Северо-Кавказского комитета (Берлинского) — генерала Султан Келеч Гирея.

    На одном из первых же заседаний Кавказского комитета, на котором обсуждался проект обращения к союзным англо-американским правительствам, генерал Султан Келеч Гирей предложил назвать Кавказский комитет Северо-Кавказским, но это предложение вызвало такой взрыв негодования среди остальных, что генерал поспешил отмежеваться от «Северо-Кавказского комитета». После этого, на приеме в английском штабе, генерал пытался получить единоличное назначение руководителем беженцев, состоящих из различных народных групп общей численностью до 10 тысяч человек.

    Все это заставило расколоться Кавказский комитет беженцев, от которого отошел и полковник Улагай.

    На квартире у полковника Улагая было созвано экстренное заседание отошедшего от генерала большинства членов кавказского комитета и было решено немедленно же войти в контакт с казаками, что и было осуществлено.

    Но не дремало и советское «руководство» среди беженцев. Еще в Италии оно проявило свою активность с оружием в руках. Так, перед отходом беженцев из Италии, на штаб был совершен налет «бадольевцев» (партизан), но их самих обезоружили. Тогда выступила северо-кавказская вооруженная пятая колонна, она пыталась прервать связь между казаками и горцами, выставив в момент отхода беженцев заслон в ущелье. Во время этой стычки казаки (конница) обошли советскую заставу с тыла, разгромили ее и взяли 8 человек в плен.

    Эти обстоятельства предотвратили дальнейшие нападения на беженцев, которые готовились партизанами. Но в момент выдачи под Лиенцем «молодежная организация» советов снова пыталась действовать вооруженной силой, чтобы не дать беженцам уйти из лагеря. Среди беженцев советская пропаганда пустила слух, что англичане ловят всех бегущих и расправляются с ними. Однако все потом увидели, что английские солдаты сами содействовали уходу беженцев на север.

    Это обстоятельство не снимает ответственности с английского руководства за трагедию беженцев, но валить всю вину за Лиенцкую трагедию только на союзников англо-американцев — это значит искажать действительность. Ялтинское и Потсдамское соглашения оправдать невозможно, но они выносились не по инициативе западных держав (ну и что? — П. С).

    <…> Не менее тяжелым ударом по освободительным силам Кавказа явилась выдача на севере Европы вооруженных частей-легионов. И в этом деле сепаратисты сыграли свою роль.

    Акубе Кубати

    Автор статьи говорит о том, что организаторы репатриации при вывозе горцев для передачи советам не только не препятствовали, но и «содействовали уходу беженцев в леса». Возможно! Но такое отношение английских властей было исключением. Всем тем, кто пережил день 2 июня 1945 года на площади лагеря Пегтец, хорошо известно, что не только казаки, но и женщины, пытавшиеся вырваться из окружения, гибли от пуль британских солдат.

    Что касается вкрапления большевиками в беженскую среду провокаторов, в частности парашютисток, то это имело место и в Казачьем Стане.

    Количество выданных из Казачьего Стана

    Я посетил последний раз Казачий Стан после прибытия его из Белоруссии в Италию, в район города Джемоны, в конце сентября 1944 года, то есть за восемь месяцев до трагической выдачи его населения в Австрии, на берегах реки Дравы.

    Тогда я сделал подробную выписку цифровых данных о населении Стана из официальных ведомостей и списков, которые вел Штаб Походного атамана.

    Всего там находилось мужчин, женщин и детей 15 590 человек. Из этого количества было: донцов — 7254, кубанцев — 5422, терско-ставропольцев — 2503, остальных — 411.

    Из общего количества 15 590 человек было военноспособных — 7155, остальных, так называемого гражданского населения, то есть стариков, полных инвалидов, женщин и детей — 8435.

    Военноспособные были распределены так:

    Конвойный дивизион — 386,1-й Конный полк (казаки всех Войск) — 962, 1-й Донской полк — 1101, 2-й Донской полк — 1277, 3-й Кубанский полк — 1136, Терско-Ставропольский полк — 780, Запасный полк (разных Войск) — 376,9-й полк (в состоянии расформирования) — 803. Остальные в штабах и в административных органах штаба — 334.

    Гражданское население распределялось по Войскам так: донцов — 3774, кубанцев — 3071, терско-ставропольцев — 1281, остальных — 309.

    Эти цифры были по состоянию на 30 сентября 1944 года.

    Значит, тогда всего в группе Походного атамана (в Казачьем Стане) было 15 590 человек обоего пола.

    Но, кроме указанных частей, на пути в Италию находились полки 8-й и 10-й, а также полк Бондаренки из Варшавы. Численный состав этих частей штабу известен не был.

    После этого, когда стал обозначаться крах Германии, много казаков и казачьих семейств направлялись в Северную Италию (куда передвинулся Казачий Стан из района Джемоны) и в долину реки Дравы после перехода Стана из Италии в район Лиенца в южной Австрии. Туда же ГУКВ, находившимся в Берлине, направлялись отдельные группы казаков и мелкие казачьи части.

    Таким образом, количество населения Казачьего Стана к трагическим дням весны 1945 года увеличилось на много тысяч человек, и надо полагать, что в мае было очень близко к цифре 21 500 человек, указанной в «Истории 8-го Аргильского Сутерландского шотландского батальона», чины которого производили насильственную репатриацию казаков и их семейств из долины реки Дравы в районе города Лиенца.

    В. Г. Науменко

    Последнее новоселье

    <…> Полуцца… Название это можно найти лишь на подробной карте этой части Италии. Здесь, в Полуцца, находился штаб нашей Кавказской дивизии. В состав ее входили полки: Северокавказский и Грузинский. (Бывшие горские легионы сражались на различных участках советского фронта в рядах германской армии. Они состояли исключительно из бывших советских граждан Красной Армии. В апреле 1945 года они в количестве 500 человек через Берлин прибыли в Полуцца и предназначались для формирования Горской дивизии.)

    Должность начальника дивизии временно исполнял полковник Тоерман, бывший офицер Российской Императорской армии, немец по крови, уроженец Прибалтики, впоследствии германский подданный. При нем адъютант капитан (гаупман), немец.

    Дивизию эту должен был принять генерал Л. Бичерахов, но болезнь его задержала и он не смог прибыть (что и спасло его жизнь от неминуемой гибели). Северокавказским полком командовал полковник Кучук Улагай, ближайшим помощником его и командиром 1-го эскадрона был пишущий эти строки (генерал Бичерахов по окончании войны проживал в Германии и умер в доме для стариков в Ульме в 1952 году. В Германии же умер и автор настоящей статьи. — П. С).

    Грузинским полком командовал князь П. Ц. Там же, в Полуцца, стоял Горский эскадрон, которым командовал бывший майор советской армии, осетин по происхождению, Т. Эскадрон был сформирован в 1942 году на территории Северного Кавказа главным образом из осетин. Этот эскадрон подчинялся непосредственно немецкому офицеру, майору Тоеру, и входил в состав нашей дивизии как самостоятельная единица.

    Что касается горской беженской массы, то она была расквартирована в трех ближайших к Палуцца деревнях, итальянское население которых ушло с партизанами в горы при первом же появлении наших частей в этой местности. Отмечу мимоходом, что вся эта местность, начиная от Толмеццо и до Палуцца и дальше через перевал к австрийской границе была колыбелью красной партизанщины; но совместными энергичными мерами горцев и казаков вся дорога была очищена от партизан настолько, что с гор они уже не спускались, ибо знали, что там «конный или пеший не пройдет живой».

    Не стану останавливаться на тех операциях, чисто военного характера, которые предпринимались нами против партизанских банд, но отмечу, что банды эти очень скоро поняли свою слабость в борьбе с нами в горах в обстановке, которая нам была больше знакома, чем им.

    Время шло, одна тревожная весть сменялась другою. Все сильнее сжималось кольцо вокруг когда-то могучей немецкой армии. Грустно становилось немцам, грустно было и нам. Ошибки, допущенные их политическими руководителями, они поняли. Поняли, что мы были правы, и надо было воспользоваться нашими советами. Но теперь слишком поздно говорить и думать об ошибках. Надвигался «девятый вал»…

    Ждать пришлось недолго, и когда в первых числах мая показались первые повозки казачьего транспорта, стало понятным, что уходить надо и нам.

    Несмотря на создавшееся положение, наше немецкое начальство продолжало ожидать от своего командования соответствующий приказ о выступлении, что было совершенно бессмысленно, так как военные действия на итальянском фронте уже прекратились.

    В эти дни в Палуцца было особое оживление, которое вносили горцы, приходившие сюда из окружающих сел узнать, что происходит.

    Если центром для казачьего поселения в Италии был город Толмеццо, то таким же центром для горцев Кавказа считалось село Палуцца, так как там находился штаб дивизии, управление по делам горских беженцев, возглавляемое генералом Султан Келеч Гиреем, отдел снабжения продовольствием и прочие структуры. Здесь же издавалась группой горцев-сепаратистов «Газета», появление которой мы объясняли себе как следствие вынужденного бездействия этих политических дельцов-ловкачей. Существовал кафе-ресторан с билиардом и несколько питейных заведений, вино для которых поставлялось из города Удино.

    Словом, была «Горская республика» в Италии, но без президента, так как «достойные» кандидаты выбрались своевременно из Берлина в Швейцарию, оставив свои народы на произвол судьбы и на «милость» английского командования.

    В последний вечер перед выступлением в штабе происходило совместное заседание всех офицеров, на котором, однако, отсутствовали офицеры Грузинского полка. Вскоре появился командир этого полка полковник князь Ц., который, поздоровавшись со всеми присутствовавшими офицерами, обратился к полковнику Тоерману с заявлением, что он уходит с полком в горы и будет продолжать операции против красных партизан, а потому просит его (Тоермана) снять с него присягу, которой он был связан до сих пор.

    Видимо, полагая, что такая формальность никакого значения уже не имеет, а в случае отказа князь все равно не изменит своего решения, полковник Тоерман желание его исполнил.

    Когда князь, распрощавшись со всеми, вышел, я догнал его и спросил, что означает все это и какие у него планы. На это он ответил мне следующими словами:

    — Меня ждет встреча с красными итальянскими партизанами, а тебя и всех вас — Красная Армия большевиков. Поэтому я и выбрал меньшее зло.

    Слова князя оказались пророческими, и помнил я их всю дорогу.

    Надо отметить, что грузин-беженцев в горском лагере было очень небольшое количество — единицы, и это обстоятельство позволило князю принимать самостоятельные решения.

    На следующий день вытянулся транспорт горцев, влившись в нескончаемый поток казачьих повозок, путь которых пролегал через Полуцца.

    Грузины ушли в горы, и впоследствии я узнал, что они были там окружены итальянскими партизанами, разоружены, интернированы, а после все были освобождены. Многие из них остались в Италии, другие выехали в разные страны. Все они остались живыми и невредимыми.

    Полковник Тоерман и майор Тойер с горцами не пошли. Они исчезли из их расположения, и горцев возглавил генерал Султан Келеч Гирей.

    Путь от Толмеццо до берегов Дравы уже описывался многими со всеми подробностями, и нет нужды останавливаться на этом вновь.

    К моменту выхода горцев из Италии, общее число их (не считая грузин) можно выразить цифрой 5000 человек, из которых офицеров было 40–45. Некоторая часть горских и все грузинские беженцы остались на месте.

    Двигались казаки, горцы, немцы, опять казаки и казалось, что нет конца этим повозкам. Многие шли пешком. Большинство даже не понимало, от какой опасности надо уходить, куда ведет дорога, по которой они двигаются, и такая неизвестность внушила им большую тревогу.

    Стал я у дороги, провожаю взглядом проезжающих и проходящих, присматриваюсь к повозкам, надеясь увидеть там такую, на которой я мог бы найти место. Ждать пришлось долго и, казалось, безнадежно. Вдруг подходит грузовик, за рулем которого сидит немецкий солдат, а рядом с ним унтер-офицер. Я подал знак рукою. Машина остановилась, унтер-офицер уступил мне свое место, а сам забрался на ящики, которыми был заполнен камион.

    Однако добраться до конечного пункта на машине мне удалось. Вследствие порчи она остановилась, и я продолжал путь пешком.

    Наступил вечер. Впереди, у дороги, виднеются австрийские хаты. Захожу в первую из них, спрашиваю у женщины разрешение переночевать. Получив положительный ответ, я остался, но, несмотря на усталость, заснуть не мог. Слова, сказанные мне князем, сверлили мой мозг.

    Утром, выйдя на кухню и поздоровавшись с хозяйкой, обратился к ней с просьбой дать мне штатский костюм, так как мне необходимо переодеться. Видимо, заподозрив что-то недоброе в моих намерениях, она ответила, что в доме костюма нет и сказала, чтобы я шел в домик, видневшийся на опушке леса, и там ждал.

    Я поблагодарил и пошел туда. Здесь оказался небольшой деревянный сарайчик, каковые встречаются на огородах. Часа через два-три туда пришла девушка, которая передала мне костюм, правда, брюки были короткие, ботинки и кепи. Переодевшись, я уложил ненужные мне вещи в мешок и отдал их девушке. Себе оставил револьвер, бинокль, спальный мешок и некоторую мелочь. В таком виде двинулся дальше.

    Оставалось пути примерно десять километров, как вижу сидящего у дороги казачьего офицера одного из полков. Поздоровался, присел, разговорились. Узнаю, что он старый эмигрант, «парижанин», как и я.

    Пока мы беседовали, заметили, как двое, по-видимому, муж и жена, делают отчаянную попытку выкатить из луга на дорогу воз, нагруженный до отказа. Решили им помочь. Подходим — оказывается это казак. Спрашиваем, где лошадь. Он безнадежно махнул рукою в сторону и сказал, что лежит и не двигается. Помогли вытащить повозку на дорогу и докатить ее до ближайшей хаты километрах в двух, где и заночевали.

    Познакомившись ближе с моим спутником, я посоветовал ему последовать моему примеру и переодеться в штатское. Он оказался дальновиднее меня и имел в своих вещах штатский костюм, в который он и переоделся. Свое офицерское обмундирование он подарил гостеприимным хозяевам.

    Утром мы продолжали путь, а казак, не желая расставаться с повозкою, остался.

    Вот и мост через Драву, перейдя который, мы пошли по берегу реки. Пройдя некоторое расстояние, мы решили остановиться и, взобравшись на дерево, я осмотрел в бинокль местность. Вдали я увидел лагерь горцев. Таким образом, я нашел своих.

    Переспав тут же, на берегу, мы отправились к железнодорожной будке и, заявив будочнику, что мы французы, остались у него. Он предоставил в наше распоряжение сеновал над сараем. Сеновал этот, ставший нашим жилищем, был отличным наблюдательным пунктом, удобным для нас во всех отношениях.

    Надо было действовать энергично и быстро. Мы вышли на дорогу и остановили американскую машину, за рулем которой сидел негр. Англичан пока не видели. Мой спутник спрашивает негра, где находится поблизости американский офицер. Неф предлагает сесть в машину. Доставил нас, куда надо.

    Мы вошли в здание, где нас встретил американский офицер и на его вопрос, кто мы и что нам угодно, мы ответили, что мы французы и что нам нужен пропуск (пасс).

    Американец французского языка не знал, но нашему заявлению поверил и сейчас же написал для каждого из нас цельный пропуск, не требуя предъявления каких-либо документов. Фамилии наши мы написали на клочке бумаги без изменения их.

    В полученных пропусках значилось: «Комендант 4-го буферного распределительного пункта» и его подпись. Пропуск помечен 13 мая 1945 года. Теперь, имея такой пропуск, я мог явиться в лагерь, так как с ним меня задержать не могут.

    В двадцатых числах мая я, как всегда, пришел в лагерь за продовольствием, и в тот момент, когда я, находясь в группе офицеров, рассказывал им о своих дорожных приключениях, в самую середину лагерного расположения въехали открытые камионы, за рулем которых сидели англичане, и одновременно — маленькая машина, в которой сидели офицер, два сержанта и шофер, он же и переводчик. Все они тоже англичане.

    Машина остановилась около нас, и переводчик, обратившись к группе, в которой я находился, нацистом русском языке произнес:

    — Господин майор хочет говорить с генералом — комендантом лагеря.

    Очевидно, имелся в виду генерал Султан Келеч Гирей. Я заметил на шоссе несколько танков. Генерал находился в том же здании, в котором помещался штаб.

    Спустя некоторое время, спокойно шагая, с высоко поднятой головой, подходит генерал Султан Келеч Гирей. Белый бешмет под черной черкеской, на всем наборе золотая насечка, такая же насечка на рукоятке парабеллума, талия перетянута до отказа.

    Появление «коменданта» в таком одеянии, видимо, произвело на «гостей» большое впечатление. Генерал был в погонах Российской Императорской армии.

    Переводчик, передавая слова своего офицера, сказал, что по распоряжению английского главного командования все оружие, находящееся на руках у горцев, должно быть снесено к камионам, где сдать его приемщикам. Офицеры могут оставить оружие при себе.

    Ни один мускул не дрогнул на лице генерала, который передал это распоряжение всем присутствовавшим, а сам продолжал ходить взад и вперед перед английскою машиной. Оружие сдали. Камионы ушли, исчезли танки.

    На следующий день я узнал, что в штабе происходит регистрация офицеров. Когда я туда вошел, то один из наших офицеров, обратившись ко мне, сказал, что все без исключения офицеры должны ехать «представляться» английскому главнокомандующему, а потому я уже внесен в список.

    Слово «конференция» в нашем лагере было заменено словом «представляться».

    Я подошел к А., производившему эту запись и, увидев свою фамилию в списке, просил его меня вычеркнуть, заявив при этом, что ехать представляться кому бы то ни было не собираюсь, так как не имею офицерского обмундирования.

    Я сказал генералу, что налицо «ловушка», иначе как можно себе объяснить, что надо представляться всем без исключения офицерам. Видимо, и сам генерал Султан Келеч Гирей отнесся с большим подозрением к целям такой поездки, но, не желая сказать этого, сам погиб вместе с группой офицеров, которую возглявлял.

    Отдельно был вывезен полковник Кучук Улагай, но большевикам он выдан не был, так как имел при себе документы, что он албанский подданный.

    В свое время Кучук с группой русских офицеров помог Зогу занять албанский трон, в благодарность за что Кучук был назначен королем Зогу начальником военной школы в Албании (Кучук Улагай скончался 1 апреля 1953 года в городе Сантьяго-де-Чили).

    На следующий день после регистрации, то есть 26 мая, по заранее составленному списку, у офицеров отобрали оружие, но и после этого многие из них продолжали верить заверениям англичан, находя все эти их действия нормальным явлением.

    Не верил я, не верил им и Султан Келеч Гирей и, если бы сказал офицерам, что он думал, он был бы вынужден оставить лагерь и скрыться с ними в лесу. Почему же он продолжал таить от офицеров свои подозрения в отношении англичан, поведение которых внушило ему большую тревогу?

    На этот вопрос я дам точный и определенный ответ: возглавляя всю горскую беженскую массу, при этом совершенно добровольно, не будучи ни кем назначен, Султан Келеч Гирей только на Драве понял, какую громадную моральную ответственность он взял на себя. Он для горцев был не только генералом, но тем старшим в традиции горцев, слово которого было законом для всех, а потому, отлично понимая создавшееся положение и свое бессилие помочь всем до последнего, он выбрал единственный для него приемлемый путь — остаться с народом, который он возглавлял.

    Почему в таком случае он забрал офицеров с собой, если сам не верил англичанам?

    Я могу заверить читателей в том, что никакого давления со стороны генерала на офицеров не только не оказывалось, но, наоборот, он всячески старался дать понять им, что они ему не подчиняются, ибо он не имеет отношения к строевым частям, а возглавляет лишь беженскую массу. Иными словами — каждый может действовать так, как находит для себя нужным.

    Погиб генерал Султан Келеч Гирей во имя благородного чувства любви к России в целом и к своему горскому народу в частности.

    Как всегда, я посетил лагерь 27 мая, где от офицеров узнал, что завтра, 28 мая, все без исключения офицеры едут «представляться» в штаб английского командования, но в какое место, об этом никто не знал.

    На вопрос одного из офицеров, почему не желаю ехать я, мне пришлось ответить, что в списке, представленном англичанам, мое имя отсутствует, что же касается причины, то это известно генералу.

    В этот день я посетил лагерь в последний раз, успев, однако, обойти его и со многими поделиться своими мыслями.

    События последующих дней развивались по определенному плану англичан.

    Двадцать восьмого мая есаул Н. (мой спутник) отправился на разведку в наш лагерь, в котором, кстати, никто из горцев его не знал, а я занял место на сеновале, где, удалив черепицу на крыше и пользуясь биноклем, в отверстие наблюдал, что происходит в лагере и на дороге. Был ясный, солнечный день. Видимость была отличная. Появились камионы и открытая машина, в которой сидели три английских солдата. Полагаю, что среди них были офицер, или офицеры.

    В двух крытых камионах разместились горские офицеры, а в открытую машину сел Султан Келеч Гирей. Машины выехали в сторону Шпиталя. На некотором расстоянии от первых трех, следовала еще одна открытая машина, в которой находились три английских солдата. Никаких танков, пулеметов и автоматов я не заметил, но надо думать, что оружие при них было.

    Когда вернулся из лагеря Н., он мне сообщил, что во время посадки офицеров в камионы, искали в лагере меня, так как он несколько раз слышал мою фамилию, произносимую горцами. Эта новость окончательно убедила меня в том, что мои подозрения были не напрасны и офицеры обмануты. Того же мнения придерживался и Н.

    В тот же день и в том же направлении прошли по дороге два-три десятка камионов, но и здесь нами не было замечено присутствие какого-либо специального конвоя. То увозили офицеров-казаков, о чем узнал на следующий день Н., которому удалось связаться с Казачьим Станом (казаки Казачьего Стана и горцы были сосредоточены в одном и том же районе на реке Драве от Лиенца до Обердраубурга, отстоящих друг от друга примерно в 20 километрах. Казачий Стан занимал район Лиенца и далее вниз по реке почти до Никольсдорфа, по обеим сторонам Дравы, а дальше до Обердраубурга, на протяжении пяти-шести километров по левому берегу реки стояли горцы).

    Если и была еще какая надежда у горцев на лучшее будущее, то она рассеялась после того, как лагерь узнал, что офицеры выданы большевикам. Вот тогда я вновь вспомнил слова князя, пророчество которого сбылось с поразительной точностью. Дальнейшие события развивались в полной согласованности с тем, что происходило в Казачьем Стане (в Лиенце), так как, видимо, для англичан не существовали отдельно казаки, русские, горцы, а была одна общая масса людей, одновременную выдачу которых требовали из Кремля от своего «верного» и старательного союзника.

    … Как офицеров, так и беженскую массу постигла та же участь, что и казаков, лишь только с той разницей, что жертвы английского предательства Казачьего Стана исчислялись десятками тысяч, в то время как в горском лагере их было тысяч пять. Многие ли спаслись из горцев? Из офицерского состава, не считая грузин, о которых говорилось выше, остались в числе уцелевших: полковник Кучук Улагай, штабс-ротмистр С. Т. и пишущий эти строки.

    Что же касается горской беженской массы, то из общего числа, примерно пять тысяч человек, скрылись в лесах до двухсот, а все остальные были выданы предателями большевикам.

    В лесах убегавших преследовали, оттуда доносились отдельные выстрелы — то была охота «джентльменов» на людей безоружных и беспомощных. Раненых увозили в госпиталь, а убитых оставляли в лесу.

    Я и мой верный спутник снова в Италии, но на этот раз на юге, где в жаркий августовский день пожали друг другу руки, быть может, навсегда…

    Осетинского конного полка ротмистр Г. Туаев

    Письмо ротмистра Туаева

    Разрешите мне, как одному из офицеров, для которых лиенцкая трагедия является событием исторического значения, ответить на письмо, подписанное английским офицером Освалдом Штейном, которое было напечатано в газете «Таймс» от 14 мая 1952 года (письмо О. Штейна напечатано в первой части «Великого Предательства»).

    В этом письме автор, отвечая герцогине Атольской, имел в виду английского читателя указанной газеты. Ту же цель преследую и я, так как русскому читателю давно известны подробности этого чудовищного злодеяния.

    Вот мой ответ господину Штейну, ответ офицера, пережившего эту трагедию и уцелевшего. Как офицер, воспитанный в славных традициях Великой Российской Армии, я, тем не менее, впервые не поверил слову офицера и эта «нетактичность» спасла меня от «конференции».

    Убедил ли О. Штейн герцогиню Атольскую в том, что она действительно ошибается, это мне неизвестно, но лично меня он убедил в том, что сам он не только ошибается, но, более того, — несет полную ответственность за те действия, которые принято называть предательством.

    В британской зоне Австрии, господин Штейн, единственные принудительно не репатриированные, к числу которых принадлежу и я, были те, кто, вовремя раскусив план гнусного предательства, нашли возможности воздержаться от поездки на «конференцию» или же, скрывшись в горах, перебраться в американскую зону.

    Этот английский офицер уверяет герцогиню Атольскую, что бывшие советские граждане могли оставаться в английской зоне, если бы пожелали.

    Интересно знать, где, когда и кто спрашивал этих несчастных, избиваемых прикладами людей?

    До погрузки в эшелоны или после, когда жертвы уже находились в окровавленных лапах сталинских молодцов?

    <…> А к какой категории принудительно репатриированных, перечисленных буквами «а», «б» и «в» отнес этот офицер нас, для которых советская власть всегда являлась бандой международных преступников, и это отношение наше было хорошо известно правительству Его Величества?

    Может быть, этот список не ограничивается указанными буквами, а продолжается до последней буквы алфавита?

    Эти три буквы для бывших советских граждан, а какие буквы наши, согласно которым нас, никогда не бывших советскими гражданами, приглашали на «конференцию» и многих, очень многих, загоняя штыками в эшелоны, отправляли на «родину»?

    Освальд Штейн знает обо всем этом, но, может быть, настанет день, когда должно будет открыть тайну этой «азбуки»…

    Предательство есть величайшее преступление.

    Ротмистр Туаев

    Жертвы насильственной репатриации

    Первыми жертвами были: казак станицы Уманской полковник Павел Сергеевич Галушкин и казак станицы Ахметовской подъесаул Петр Васильевич Головинский.

    Оба они были предвестниками грядущей трагедии.

    Не сомневаясь в предстоящей выдаче советам, оба они покончили самоубийством еще до начала ее. Имена их достойны быть отмеченными, так как смертью своею они предупредили казаков о приближающихся трагических днях.

    Полковник Галушкин был старый эмигрант, проживавший во Франции. Принимая участие в казачьем движении, ко времени отхода Казачьего Стана из Италии в район Лиенца, он состоял в одной из станиц, не занимая в ней никакой должности.

    Оказавшись вместе с остальными, близ Лиенца, он вместе с несколькими казачьими семействами временно обосновался под мостом через сухое русло, невдалеке от селения Делзах.

    Попав в район, занятый в Австрии англичанами, он им никак не верил и пророчески предсказывал неизбежность выдачи. Своим сожителям под мостом он все время твердил о предстоящей выдаче и говорил, что надо что-то предпринимать, чтобы не оказаться в руках Советов.

    На третий день, по прибытии своем в долину Дравы, на рассвете, он взял карабин одного есаула (выданного впоследствии большевикам) и застрелился выстрелом в рот.

    О смерти подъесаула Головинского, бывшего в то время адъютантом 1-го Конного полка, близкий ему человек говорит так:

    «В тревожные дни перед выдачей в Лиенце, он понял, к чему клонилась «политика» англичан и не верил в их доброе отношение к казакам. Он предупреждал казаков своего полка, чтобы они отходили в горы и там отсиживались.

    Когда англичанами было приказано сдать оружие, он своего револьвера не сдал и предупредил казаков, что подходит «последний час».

    Когда последовало распоряжение о поездке офицеров «на конференцию», он на нее не поехал. Об этом шаге англичан он говорил как об искусно расставленной ловушке, о предательстве англичан и, призвав казаков в последний раз расходиться в горы, застрелился. И этот его выстрел был последним предупреждением для казаков Конного полка.

    Когда к его лагерю прибыли английские машины для того, чтобы вывезти их на погрузку в вагоны, лагерь оказался пустым. Следуя совету покойного, казаки разошлись заблаговременно по соседним горам и лесам.

    Тела обоих этих офицеров покоились первоначально на кладбище селения Дользах, в лесу, а затем перенесены на братское кладбище в Лиенце. Сколько казаков и членов их семейств погибло при выдачах, едва ли удастся когда-либо установить точно.

    Гибли они 1 июня на площади Пеггеца; гибли в этот и последующие дни от пуль преследовавших их по горам и лесам английских солдат; умирали от ран; кончали жизнь самоубийством.

    <…> Точное число погибших так и не установлено и установлено быть не может. Это станет понятным, если учесть тогдашнюю обстановку и настроение переживших трагедию:

    1. В эти дни были вывезены для передачи большевикам тысячи людей, учет их не велся, а если и велся англичанами, то данные эти нам до сего времени не удалось получить. Когда наступило некоторое успокоение, стали выяснять, кого нет. Но установить, кто был выдан, кто погиб, кому удалось избежать выдачи и уйти в горы, было невозможно.

    2. Оставшиеся невыданными после всего пережитого были морально подавлены. Над ними еще долго висела угроза быть выданными одиночным порядком. Постоянные налеты и наезды советской репатриационной комиссии, база которой находилась в Клагенфурте и которая «охотилась» за бывшими подсоветскими людьми, держали в крайнем напряжении последних. Все это заставляло людей избегать показываться на глаза англичанам, а кто решил уйти из района Лиенца, делал это спешным порядком, в большинстве случаев по ночам.

    3. К этому надо добавить, что военными властями были продолжительное время ограничены часы свободного движения.

    4. Англичане стремились возможно скорее замести следы их кровавой расправы, а потому торопились с закапыванием жертв насилия. Если к этому привлекались отдельные жители лагеря и духовенство, то им приказывалось молчать о количестве закопанных и избегать всего того, что могло быть истолковано как демонстрация.

    5. Местные жители на местах гибели закапывали тела тех, кто был убит при преследовании вне лагеря, или покончил самоубийством.

    6. Относительная свобода передвижения представилась лишь к осени 1945 года, когда жертвы были погребены в братских могилах, а большинство могил в окрестностях Лиенца стали зарастать травою, земля осела.

    Это и были главные причины, не позволившие подсчитать количество жертв насильственной репатриации населения Казачьего Стана.

    Только через несколько лет после трагических дней 1945 года был организован Комитет по наблюдению за кладбищем в Лиенце под председательством архиепископа Австрийского Владыки Стефана, который взял на себя заботу о переносе на кладбище тел, покоившихся в окрестностях города Лиенца. Но к этому времени не осталось и следа от многих отдельных могил, разбросанных по полям и окрестным лесам.

    Из найденных могил тела были перенесены на Братское кладбище в Пеггеце. Туда же были перенесены из леса тела подъесаула Головинского и женщины-врача Воскобойниковой, а также с сельского кладбища в Дользахе — полковника Галушкина.

    В связи с вопросом о могилах, разбросанных по полям и лесам, надлежит остановиться и на отдельных случаях, свидетельствующих о подавленности затравленных людей.

    Одна казачка рассказала, что когда вскоре после 1 июня она шла из лагеря в ближайшее село, то заметила в кустах деревянный крест, сооруженный из веток, подойдя ближе, она прочла нацарапанную на нем надпись с указанием первой буквы имени и полностью фамилии лежащего под ним. Женщина эта оторопела, так как это была фамилия ее мужа, увезенного 28 мая «на конференцию». Она потом в течение нескольких дней приходила на эту могилу, и у нее было желание ее раскопать для того, чтобы убедиться, не тело ли ее мужа в ней покоится. «Но я не знала, как это сделать, — сказала она, — а говорить об этом никому не посмела». Потом было выяснено, что это однофамилец ее мужа.

    Был и такой случай, о котором очевидец сказал лишь спустя много времени. Числа 2 или 3 июня 1945 года он видел в подвале одного из бараков лагеря Пеггец много трупов — несколько десятков.

    Такое показание весьма правдоподобно. Может быть, число трупов и преувеличено, но не исключается возможность, что англичане, стремясь скрыть число жертв побоища, временно, пока не были вырыты могилы, свозили трупы погибших в этот подвал. Что другие жители лагеря могли это не видеть, тоже объяснимо, так как их все внимание было сосредоточено на том, чтобы спастись самим.

    Возвращаясь к вопросу, сколько погибло людей Казачьего Стана при насильственной репатриации 1 июня 1945 года и в последующие дни, мы в одном из документов того тревожного времени находим, что их было до ста человек. Ту же цифру называет в своем акте от 6 октября 1949 года комиссия, назначенная начальником Белого лагеря в Келлерберге полковником Рогожиным для осмотра работ по постройке памятника на кладбище Пеггец. О том же количестве говорит и о. Александр Владимирский, который по распоряжению майора Дэвиса погребал тела некоторых погибших 1 июня.

    В это количество он включает Воскобойникову с ее семьей, одиночную могилу на кладбище Дользах, погребенных на городском кладбище города Лиенца и одну заброшенную могилу на берегу Дравы.

    Цифру 100 нельзя считать преувеличенной. К ней надо добавить несколько жертв, тела которых унесены течением реки Дравы, оставшихся лежать в затерянных могилах и увезенных англичанами вместе с живыми для счета при передаче большевикам. <…>

    В. Г. Науменко

    15-й Казачий Кавалерийский корпус

    О 15-м ККК и его командире генерале фон Паннвице (из книги Ю. Торвальда «Wen sie verderben wollen», Stuttgard,1952)

    В то время как неизбежная судьба разразилась над Власовым и его людьми, генерал фон Паннвиц со своими казаками был запутан в хаосе немецкого отступления в Югославии.

    Одолеваемые советами, теснимые болгарами и титовскими партизанами, нападавшими спереди и с тыла, боролись остатки немецкой юго-восточной армии, чтобы частями, отходившими из Греции, удержать открытую дорогу на север, а также, чтобы самим отойти в Австрию.

    За их фронтом и между их колоннами тянулись бесконечные жалкие «фольксдойчи», которые бежали со своей родины на север и на северо-запад. На каждой такой дороге таились засады. Никто не знал, кто действительно друг, а кто враг.

    Среди этого страшного отступления недостаточно снабженные, почти без боевых припасов двигались казаки на север и на северо-запад, отбиваясь то там, то здесь. В конце февраля у Вараждина они отбили переправу через реку от советских частей и болгар и, продолжив атаку, разбили противника.

    … В первых числах апреля, когда еще продолжалась борьба на разных фронтах, Паннвиц созвал казачий съезд в Вировитице. Здесь он еще раз почувствовал, что он стал действительно казачьим вождем, их генералом, которому они больше доверяли и верили и на которого они надеялись…

    В конце апреля командир бригады Кононов прибыл к Власову в окрестностях Праги. Он воспользовался этой встречей прежде всего для того, чтобы повлиять на Власова для назначения его командиром 15-го Казачьего корпуса и этим самым стать Походным атаманом всех казаков, что и случилось 5 мая, после многих объяснений его в преданности [Власову].

    (Командир корпуса генерал фон Паннвиц был избран казаками на съезде 29 марта 1945 года в Вировитице Походным атаманом и как таковой в самое тяжелое время вывел казаков корпуса из хаоса в Югославии на территорию Австрии и оставался во главе его до конца.

    А в это время Кононов, покинувший ряды корпуса после съезда в Вировитице, в течение почти двух месяцев оставался в тылу, несмотря на то, что имел полную возможность вернуться в корпус. Но он предпочел до конца оставаться в глубоком тылу, совершенно не интересуясь судьбой казаков и, таким образом, ни одного дня Походным атаманом не был.)

    В то время Паннвиц боролся за судьбу корпуса. В апреле он послал четырех офицеров, среди которых был князь Шварценберг, с поручением вступить в связь с англичанами. Указания, которые он им дал, были короткими и простыми: борьба против большевиков еще не закончена. Казачий корпус должен быть сохранен таким, каким он есть, даже если он будет отослан в Африку или в Австралию, или еще куда-либо. Напрасно он ждал результата. Однако он все же не оставлял свои надежды.

    Вечером 8 мая, ведя отступательные бои, корпус достиг района Словенского Градишта и Западного Вараждина. Контрразведывательное отделение 1-й Казачьей дивизии получило по уцелевшему полевому телефону вызов от половника 8-й партизанской бригады армии Тито. Такие телефонные звонки не представляли ничего необыкновенного в партизанской войне, но необыкновенно было только то, что титовский офицер сообщил немцам, что Германия капитулировала и что с 11 часов на немецкой стороне не может быть никаких передвижений. Через полчаса пришло подтверждение о том же с немецкой стороны.

    … Если Паннвиц исполнит требования перемирия, это значит, что он должен весь свой корпус безоговорочно сдать партизанам и находившимся вблизи советским танковым частям.

    Однако еще в 11 часов ночи он отдал приказание своим казачьим частям выступить. Его приказания были простыми и ясными, они гласили: пробиваться к австрийской границе и английской армии лорда Александера.

    Что его самого и его людей там ожидало, он еще не знал. Он знал только лишь одно: никакой добровольной сдачи (курсив наш — В. Н.).

    Казаки шли всю ночь мимо немецких, хорватских и венгерских частей, обозов и беженцев. Партизаны, которые стремились преградить им дорогу, были разогнаны. 2-я Казачья дивизия с трудом пробивалась из района Вараждина к северо-западу. Она несла тяжелые потери. Много раз слышались с гор распоряжения титовских партизан о сдаче. Казаки, уклонявшиеся от главного маршрута, немедленно уничтожались.

    Ранним утром 9 мая худшее было преодолено. Около десяти часов утра два казачьих офицера вступили в связь с передовыми единицами 11-й Британской танковой дивизии.

    Паннвиц направился вперед — к англичанам.

    В то время как отдельные полки 2-й Казачьей дивизии, расстроенные тяжелыми боями, самостоятельно продвигались на север, к главной дороге отступления, 1-я дивизия расположилась в районе Гриффен. Здесь она сделала короткую остановку, затем полки стали продвигаться дальше мимо картин бегства, ужаса и все увеличивающегося развала.

    Утром 10 мая 1-я Казачья дивизия продвигалась по дороге Лавамюцд— Фолькермаркт, когда вдруг через расступившуюся толпу беженцев и немецких солдат подошла колонна машин. В передней машине стоял Паннвиц. За ним ехало несколько английских офицеров. Казаки верили, что это спасение.

    Вдруг прозвучали отчетливые команды. Как будто бы и не было ужасных маршей последних дней и ночей, и всех боев последних недель. Полки, свернув с главной дороги, построились в ряды и спешились. Подошли обозы.

    Английские офицеры приблизились к колонне. Вдруг от полка к полку перенеслась команда Паннвица: «Первая Казачья дивизия парадным маршем, полк за полком, марш!»

    Это была почти невероятная картина: среди ужасного краха, среди несчастья, среди бегства, среди страха сотен тысяч людей за свою жизнь…

    Хор трубачей выстроился, как будто бы после сотой репетиции, против Паннвица и английских офицеров. Начали проходить первые эскадроны: впереди командиры полков и эскадронов, всадники 1-го Донского, 2-го Сибирского, 4-го Кубанского полков, затем отделение конной артиллерии. Никакой неуверенности, никакой угнетенности. По окончании марша полки перестроились в колонны и продолжали идти по дороге к Гриффен-Фоль-кермаркт.

    Суровое лицо Паннвица дрогнуло. В стороне от дороги лежало оружие, брошенное немецкими частями, а его казаки, которые стали смыслом и задачей его жизни, проходили мимо него не той ордой, которую всегда так легкомысленно в них видели, но гордые, стройные, несокрушимые.

    Он молча смотрел на англичан. Понимают ли они теперь, что он им сказал? Поняли ли они, что эти казаки не должны погибнуть и не должны быть заманенными в руки смертельного врага.

    После обеда дивизия сложила оружие восточное Фолькермаркта. После этого 1-я дивизия направилась в район Клагенфурт — ст. Вайт. Остатки 2-й дивизии подошли через два дня. При обороне Дравы они видели десятки убитых и повешенных своих товарищей. Для них не было сомнений, что ожидало их на востоке. Их жизнь зависела от англичан, которые им после обеда 12 мая указали место лагеря в одной из широких долин к западу.

    Командир 11-й Британской танковой дивизии генерал Эйчер и его люди были холодны, но корректны. Они проявили почти что товарищеское сочувствие. Командование частями было оставлено Паннвицу, командирам дивизий Вагнеру и Шульцу. Они (англичане. — П. С.) не говорили о плене, но об интернировании. Всем немцам и казакам разрешалось ездить в пределах ограниченной территории и заниматься, кто чем желает. Командир британского артиллерийского полка полковник Хилс был особенно щедр, но он был лучшим психологом, чем Паннвиц, ибо за всем этим скрывалась печаль и жалость.

    Несколько недель прошло почти в полной изоляции. Надежды перешли в уверенность.

    Когда 26 мая полковник Вагнер поехал в Неймаркт навестить Паннвица, он не предвидел, что над Паннвицем нависла тень жестокой смерти.

    Паннвиц не сказал ни слова о возможности выдачи. Поведение англичан внушало ему веру в безопасность. Он почти что был уверен в том, что это явилось следствием посылки им в апреле посланцев к англичанам.

    Он не знал того, что три дня тому назад в Вене между представителями генерала Александера и советским высшим командованием на Балканах был подписан договор, в силу которого Александер обязался всех казаков «как специальную часть немецких партизан», как «контрреволюционную белую шайку», которая была на немецком содержании, с 28 мая передать советскому командованию. Он не предвидел того, что только лишь внешнее переименование его корпуса в 15-й СС Казачий кавалерийский корпус для советских представителей послужило пунктом спора.

    Меньше чем через 24 часа после этого, 27 мая, Паннвиц был совершенно неожиданно арестован и доставлен в Грац, где его ожидали представители Советского Союза. В Граце он встретил генералов Краснова и Шкуро, обоих стариков, которые были в тот же день выданы.

    В то же время прибыл генерал Эйчер в Сирнитц в штаб 1-й Казачьей дивизии. Он передал ничего не подозревающему полковнику Вагнеру распоряжение: «Завтра, отделив немцев от казаков, Вы со всеми частями перейдете в лагерь Вайтенсфелд. Когда Вы можете выступить?»

    Его лицо превратилось в маску. Вагнер с трудом мог сдержать самообладание. На мгновенье он подумал о Паннвице. Это будет для него смертельным ударом.

    Он дал Эйчеру необходимые сведения, сам же лихорадочно думал о том, что он может сделать для того, чтобы спасти казачьи части от неизбежного. Это чувствовалось в словах Эйчера. Это должно начаться с пленения за колючей проволокой.

    Как только Эйчер ушел, Вагнер тотчас же послал одного из своих офицеров в Вайтенсфелд. Через несколько часов офицер вернулся и доложил о том, что в районе Вайтенсфелд проводят большие ограждения из колючей проволоки и устраивают сторожевые вышки с прожекторами. Вагнер долго не откладывал. Он секретно сообщил дивизии о том, что сверх всяких ожиданий интернирование заменилось пленом, и что они могут предполагать выдачу в Советский Союз. Он предлагает каждому поступить по его усмотрению. Он надеялся, что он был понят всеми. Семи офицерам его штаба он сказал, что он лично постарается провести их в Германию.

    После двух часов Эйчер вновь вернулся. Пытливым взглядом он посмотрел вокруг себя, как бы удивляясь тому, что действительно ведутся приготовления к выступлению.

    Он спросил Вагнера:

    — Имеете ли Вы еще какие вопросы? Вагнер ответил:

    — В связи с передвижением 1-й Казачьей дивизии — нет. Однако могу ли я задать Вам несколько других вопросов?

    Эйчер кивнул головой:

    — Пожалуйста. Вагнер сказал:

    — В таком случае, первый шаг — лагерь для пленных; второй — выдача Советскому Союзу; третий — отправка в Сибирь на шахты.

    Эйчер наклонил голову:

    — Мы оба солдаты? Вагнер ответил:

    — Так точно.

    — Вы должны понять, — сказал Эйчер, — иногда есть политические соображения…

    Внезапно он повернулся на каблуках и направился к своей машине.

    В тот же вечер вокруг расположились английские посты, которые должны были препятствовать уходу в горы казаков и высшего немецкого состава.

    Несмотря на это, в наступающую ночь Вагнеру с большею частью немцев и казаков (штаба дивизии) удалось уйти в горы. Один из английских лейтенантов с несколькими солдатами помогли им в этом.

    Те, которые не решились на опасный путь через горы, 28 мая были отправлены в лагерь около Вайтенсфелда.

    Юрген Торвальд

    Немец с русским сердцем

    Доброй памяти генерала Гельмута фон Паннвица («Русская Жизнь», № 342 от 6 августа 1955 года)

    Гельмут фон Паннвиц считал своим величайшим счастьем и честью право командовать Казачьим корпусом на Балканах в дни, когда всех нас и его судьба уже была предрешена на конференции в Ялте; тогда, когда уже не было надежды или, мягче сказать, испарилась надежда на победу здравого разума над безумием завоевателя, когда исчезла надежда и вера в победе белой идеи над красным кошмаром. И тогда генерал фон Паннвиц был с нами, был наш, любил и ценил каждого человека, казака, бойца и, дав клятву, остался ей верен и не ушел, отказался от права немца покинуть свой пост и своих людей, сохранить, если не свободу, то, во всяком случае, жизнь.

    Он предпочел сохранить честь солдата и свое имя светлым в памяти всех тех, кто пережил катастрофу выдач в Австрии 1945 года, всех тех, кто боролся с коммунистами под его командой, всех тех, кто хотя бы раз с ним встретился…

    А. Делианич

    Н. И. Безкаравайного, офицера Русского Корпуса, капитуляция германской армии застала в южной Австрии, в районе Клагенфурта. Там он попал в расположение частей 15-го ККК и был прикомандирован к 4-му Кубанскому полку, с которым был выдан англичанами большевикам. Попал в концлагеря Сибири, оттуда бежал в Месопотамию, в Багдад.

    <…> 24 мая 1945 года в селении Альтгофен состоялся Казачий съезд с согласия, а может быть, и по инициативе английского командования. На этом съезде генерал Паннвиц был переизбран Походным атаманом. (Трудно решить, зачем англичанам понадобилось переизбрание генерала фон Паннвица Походным атаманом, раз на этот пост он был избран казаками 29 марта в Вировитице.)

    Представитель английского командования объявил казакам, что британское правительство решило перевести казаков в Австралию или в Канаду.

    Казаки не знали того, что накануне, то есть 23 мая, представители английского и советского командований подписали в Вене соглашение, по которому англичане обязались передать казаков советам.

    Казаки и генерал Паннвиц не могли об этом знать, но представитель английского командования знал, что судьба казаков решена и лгал совершенно сознательно, что, как потом все мы узнали, являлось обычным приемом английских офицеров, но тогда об этом никто из нас не знал, и казаки встретили слова этого английского представителя громовым «Ура!»

    В тот же день вечером, англичанами были взяты три последние танка корпуса.

    — Теперь они нам не нужны. Едем в Канаду! — так думали казаки.

    На следующий день генерал фон Паннвиц объезжал выстроенные полки корпуса и передавал казакам слова представителя британского командования. А на второй день утром генерал был арестован англичанами.

    Узнав об этом, казаки взволновались и требовали от англичан сообщить, где он.

    Зная, что казаки последнее время жили впроголодь, англичане отвечали, что Паннвиц отправил 50 грузовиков с продовольствием, присланные для казаков, партизанам СС. Это была совершенная ложь.

    — Не верим! — кричали казаки. — Наш генерал этого не сделает.

    — Если не сделает, то завтра вернется, — ответили англичане. Казаки молча разошлись. Своего командира они больше не видели.

    Н. Безкаравайный

    Арест командира 15-го ККК генерала Паннвица, его штаба, казаков конвоя и его судьба

    Генерал фон Паннвиц, после отхода его частей из Хорватии в южную Австрию (Кернтен), в район оккупированный англичанами и далее оставался во главе корпуса, объезжал и устраивал части его, а 24 мая с благословения английского командования в присутствии его представителя, был избран казаками корпуса Походным атаманом. Через день после этого он был англичанами арестован.

    Примерно за неделю до своего ареста генерал Паннвиц со своим штабом и казаками, при нем находившимися, переехал из селения Альтгофен в небольшое село Мюллен, в котором сам генерал Паннвиц и его штаб расположились в школе.

    В ближайших небольших селах: Хаммерль, Санфайт и Мюльцдорф были расквартированы казаки конвоя командира корпуса и штабные команды.

    Летом 1947 года один из кубанских офицеров был командирован в селение Мюллен с задачей установить, при каких обстоятельствах был арестован и вывезен генерал фон Паннвиц, его штаб и казаки при нем находившиеся.

    Офицер этот опросил нескольких местных жителей, свидетелей происшедшего, и установил следующее: 26 мая около 9—10 часов утра в Мюллен прибыли две легковых английских машины и две грузовых. В первой из них находился английский полковник, который вошел в здание школы и там оставался около часа.

    Тем временем подошли танкетки, и началась погрузка в машины офицеров и казаков. Вышедшие из школы генерал фон Паннвиц, его начальник штаба и английский полковник сели в легковую машину, во второй были размещены, по-видимому, офицеры штаба, а в грузовиках — казаки.

    Как только погрузка закончилась, все легковые машины были окружены танкетками и автоматчиками на мотоциклетах. Эта небольшая колонна двинулась в направлении Неймаркта, далее на Унцмаркт, занятый советскими войсками, а оттуда на Юденбург.

    Других подробностей от местных жителей добиться не удалось, ибо прошло уже два года и многое было забыто, а кроме того, австрийцы неохотно вспоминают то время и говорят, что «картина была жуткая».

    <…> Командир 15-го Казачьего Кавалерийского корпуса генерал-лейтенант Гельмут фон Паннвиц был арестован англичанами 26 мая 1945 года в австрийском селе Мюллен, в котором он находился со штабом.

    По-видимому, в тот же день он был передан англичанами большевикам в городе Юденбурге. Точно же известно, что когда 29 мая англичане передали там двухтысячную группу офицеров Казачьего Стана во главе с генералом П. Н. Красновым большевикам, то в Юденбурге уже находились офицеры Казачьего корпуса и его командир генерал фон Паннвиц. На следующий день, 30 мая, фон Паннвиц вместе с генералом Красновым и некоторыми другими офицерами Главного Управления Казачьих войск и Казачьего Стана был вывезен в Грац, а на следующий день из Граца в Баден под Веной.

    Из Бадена генерал Краснов и все казачьи генералы и офицеры, прибывшие туда с ним, 3 и 4 июня были отправлены в Москву.

    Генерал фон Паннвиц был 3 июня вывезен из Бадена, но куда, до сих пор не удалось выяснить. По имеющимся неопровержимым данным, он опять оказался в руках англичан. Надо полагать, что это случилось потому, что он был взят в плен на территории английской оккупации и являлся военнопленным английской армии.

    Известно, что его допрашивали в Триесте и в других местах; что допрашивал его следователь по делам о военных преступлениях советский майор войск МВД Серов — Серии — Мещеряков (это одно и тоже лицо). Одновременно его допрашивали и югославские (титовские) следователи.

    Известно также, что с 5 по 8 июня его, как и нескольких офицеров штаба корпуса, допрашивала комиссия о военных преступниках в Главной квартире следователя британской оккупационной зоны. С 8 на 9 июня он ночевал в Штейере, в квартире CIC этого района, а 10 июня группой английских офицеров и солдат в сопровождении американских офицеров был доставлен на машине в Эннс. На этой станции он был посажен в поезд, который увозил в Советский Союз казаков и немецких солдат, находившихся в момент подписания перемирия на территории советской оккупации, но затем по приказу немецкого фельдмаршала Шорнера и генерал-полковника Рендулича, переведенных на запад, в американскую зону оккупации, в район Инсбрук — Зальцбург.

    На основании условий перемирия как фельдмаршал Шорнер, так и генерал-полковник Рендулич, все немцы и казаки были переданы большевикам.

    Далее мы обращаемся к статье, помещенной в австрийской газете «Вохен эхо» от 9 августа 1953 года, издающейся в Линце.

    … Смерть одного немецкого генерала. Чтобы не изменить самому себе, Гельмут фон Паннвиц в 1945 году добровольно предпринял жертвенный путь в Москву. Он мог бы оставаться на Западе, никто не принуждал его к этому шагу. Однако он отправился разделить судьбу своего Казачьего корпуса. Мы сообщаем здесь, по свидетельствам переживших, о тех трагических днях последней капитуляции, когда тысячи казаков, которые сражались на стороне немцев, были выданы советам. Мы хотим вспомнить только о том генерале, который среди гибели, паники, всеобщего разложения, показал пример человеческого величия.

    Это было 10 июня 1945 года. Около девяти часов на станцию Эннс прибыл поезд, составленный приблизительно из 30 товарных вагонов, заплетенных колючей проволокой. Его встретила стоявшая по обеим сторонам полотна железной дороги сотня советских НКВД-солдат с пулеметами наготове. Их кордон имел своей целью воспрепятствовать попыткам к побегу двух тысяч ста казаков, которые две недели тому назад были выданы советам.

    Внутри энкаведистского кордона, на платформе, стоял окруженный несколькими английскими и советскими офицерами командир Казачьего корпуса, сражавшегося до конца войны на немецкой стороне, генерал-лейтенант Гельмут фон Паннвиц, 47-летний офицер, который носил, кроме немецкой формы, меховую папаху кубанских казаков.

    Устремив взгляд на вагоны с колючей проволокой, которые остановились перед ним с грохотом, генерал фон Паннвиц увидел через окна вагонов бледные лица тех казаков, которые состояли в его корпусе.

    Их было точно 2146. После мгновенно поразившей их неожиданности, они вдруг начали выкликивать новость:

    — Батько Паннвиц стоит там, на вокзале! — и после стихийного бурного ликования наступила жуткая тишина.

    У обрадовавшихся видеть Паннвица казаков сейчас же промелькнула мысль, что немецкий генерал решил разделить судьбу казаков, выданных Советам, прекрасно зная, что его ожидает там или мучительная смерть, или пожизненная принудительная работа.

    Тишина на станции Эннс, нарушаемая только командами и скрипом железа, продолжалась не больше полминуты, как вдруг из одного вагона раздалась песня казаков — это была песня о генерале фон Паннвице.

    Пение заглушил командный голос советского офицера, угрожавшего через вокзальный громкоговоритель.

    У Паннвица были слезы на глазах. Он поднял руку, призывая к благоразумию.

    Паннвиц был отделен от казаков после его ареста англичанами 26 мая 1945 года.

    По прошествии двух дней британский комендант сообщил ему, что случилось с ними. Паннвиц был поражен. Он постарел на много лет.

    Когда он осведомился, есть ли возможность ему также быть переданным Советам, ему ответили, что он, Паннвиц, должен быть счастлив, что он, как германский офицер, не подпадает под соглашение о выдаче. Он может снять казачий мундир, так как есть и останется британским военнопленным.

    Но Паннвиц сказал коротко:

    — Нет! — он желает, чтобы и его тоже выдали. Потом пояснил:

    — Я делил с казаками хорошее время. Теперь я хочу делить с ними плохое. Я заключил с ними дружбу на жизнь и на смерть. Может быть, я смогу облегчить их ужасную участь, взяв часть приписываемой им вины на себя.

    Вот так случилось, что Паннвиц 10 июня 1945 года, как мы уже описали, вошел в транспортный поезд, отходивший в СССР. В вагоне, в котором он отправился в свое путешествие в смерть, он опять встретился с теми, с которыми он был во время войны…

    … Последние сведения: тот поезд, в котором генерал фон Паннвиц предпринял свое путешествие со станции Эннс к смерти, также исчез, как и его Казачий корпус.

    Еще и сегодня пережившие говорят о том, как перед лицом смерти генерал показал такое возвышенное величие, какое редко случается видеть в эти дни…

    В. Г. Hayменко

    Последние дни 15-го Казачьего Кавалерийского корпуса

    1. Первая казачья дивизия

    … Пасхальные дни (1 мая) застали нас в одном крупном хорватском селении. Устроенный начальником дивизии полковником Вагнером ужин для офицерского состава, несмотря на обилие вина, не мог внести оживления в создавшееся ожидание роковой предрешенности.

    Среди общей подавленности похоронно звучало прочитанное полковником Вагнером сообщение германской оперативной сводки о принятии обязанностей Верховного Командования адмиралом Денницом, вместо недавно покончившего с собою фюрера, и отданным им, Денницом, приказе о прекращении военных действий против союзников и обращении всех сил против общего мирового врага — тоталитарного коммунизма.

    Сообщение это несколько подняло наше настроение. Мы питали надежду, правда очень слабую, что соединенными усилиями немцев и союзников удастся свалить чудовищный большевистский режим. Однако суровая действительность не оправдала надежд на союзников, не только не прекративших войны против немцев, но, наоборот, наносящих сокрушительные удары немецким армиям, направлявшим все усилия против советских армий. Поэтому уже на второй день Пасхи наши части начали поспешно отступать под прикрытием довольно сильно потрепанных полков дивизии: 1-го Донского и 2-го Сибирского.

    Широкое и просторное шоссе вскоре заполнилось повозками и грузовиками в несколько рядов. Затор в одном месте останавливал на неопределенное время движение всей колонны.

    Сообщение о капитуляции вызвало большую панику. Все смешалось. О какой-либо дисциплине не могло быть и речи. Все стремления и желания были направлены к тому, чтобы как можно быстрее вырваться из сферы советского влияния, чтобы сдать оружие англичанам.

    Пробки усиливались. Ехали день и ночь, почти без сна и пищи. Наконец, роковой рубеж был перейден. Пройдя Словению и вступив на территорию Австрии, отступающие хлынули по разным дорогам, чем пробки были ликвидированы окончательно. Появилась возможность организации дневок.

    Беспрерывно днем и ночью слышалась пулеметная и ружейная трескотня: расстреливались запасы патронов, ныне ненужных и тормозящих движение.

    Постоянная, особенно по вечерам, ракетная бесцельная сигнализация. Кое-где слышались взрывы гранат и оглушительная стрельба из противотанковых ружей. Имущество либо уничтожалось, либо оставлялось на дороге и немедленно же растаскивалось местными жителями. Немцы сжигали прекраснейшие легковые машины и грузовые автомобили. Там и сям валялись всевозможные орудия, иногда целые, часто приведенные в негодность. Бросались в огромном количестве новые военные радиоаппараты. Оставлены интендантские склады и запасы нового обмундирования, казенных одеял и прочее.

    Возле лежащих на дороге мешков с консервами, галетами, табаком и сигаретами происходили свалки дерущихся за обладание ими военных и местных жителей, не исключая женщин и детей.

    Наконец, мы на территории Австрии. Здесь произошла первая встреча с английским военным командованием, которое предложило нам немедленно разоружиться.

    За несколько дней до этого мы получили приказ генерала фон Паннвица о создавшейся обстановке. Генерал, кратко информируя нас о ходе своих переговоров с англичанами об условиях сдачи, сообщил, что он предпринимает все меры к отклонению намерения английского командования о выдаче корпуса Советам. Приказ был составлен в чрезвычайно туманных, ничего не говорящих выражениях и не давал никаких надежд на благополучный исход переговоров.

    Все это усиливало и без того гнетущее настроение, которое ни на минуту нас не оставляло с момента оглашения сводки о решении немцев сдаться на милость победителей-союзников. Неясное предчувствие теснило грудь. Бойцы приуныли. Прекратились веселые казачьи песни. Каждый обреченный старался больше спать, чтобы уйти от самого себя, от своих мрачных дум.

    Во время одной из дневок недалеко от города Фельдкирхена последовал приказ англичан об отделении казаков от немцев. Оставлен был в своей должности начальник дивизии полковник Вагнер. Как старший по службе, я получил назначение на пост начальника штаба дивизии. Несмотря на то, что мне поручен был контроль над правильным распределением имущества (между немцами и нами), я почти безучастно относился к пререканиям, считая, что при нашем положении военнопленных весь этот спор не стоит и выеденного яйца.

    Небезынтересно отметить, что англичане для правильной ориентации в незнакомой им местности или в силу каких-либо других причин создали в своем штабе несколько отделов, в которых работали исключительно пленные немецкие офицеры. Последние расположились в двух передних от входа комнатах, организовали строгий контроль посетителей, причем нежелательный элемент к англичанам не допускался.

    Вскоре по распоряжению англичан произошла переорганизация дивизии: вся она была поделена на пять блоков, причем бывший штаб дивизии отнесен к 4-му блоку, с назначением меня начальником штаба 5-го блока, а ротмистра Теплякова — начальником блока.

    Дальнейшие события показали сначала благожелательность англичан к нам. Так, на другой день реорганизации дивизии последовал приказ начальника 34-й английской дивизии о возвращении офицерскому составу пистолетов и десяти процентам казаков винтовок. Еще через день, 24 мая, по инициативе англичан в присутствии одного из видных офицеров 34-й дивизии, полковника, состоялись выборы Походного атамана казачьих Войск. На съезде делегатов выставлена единственная кандидатура генерала фон Паннвица, хотя и коренного немца, но любимого казаками за храбрость, справедливость и хорошее отношение к ним.

    Ход этих событий не только не предвещал последовавшей через несколько дней трагической развязки, но, наоборот, вселил в нас крепкую уверенность в решении союзников в совместной борьбе с казаками раз навсегда покончить с тоталитарным режимом в России.

    Двадцать пятого мая всем начальникам блоков английское военное командование приказало в суточный срок составить исчерпывающий именной список офицерского и рядового состава.

    Требование это создало в моем настроении резкий перелом к худшему. Я интуитивно почувствовал наступление чего-то ужасного, неотвратимого.

    Офицеры и казаки спрашивали меня о причине такого моего настроения, но я и сам не мог его объяснить.

    Дивизия была расположена в горах, где почти отсутствовали населенные пункты. Пришлось устраиваться по своим возможностям и умению.

    Сохранившиеся у меня полотнища частей палаток создавали возможность устройства коллективного укрытия от дождя и ветра. Не имевшие и того, рубили сучья и делали настилы, располагаясь на ночь на этих импровизированных кроватях.

    В Австрии, в особенности в горах, майские ночи настолько холодны, что многие казаки, за отсутствием у них одеял, дрожа от холода, коротали бессонные ночи и отсыпались днем.

    Лошади паслись на склонах гор, обращая огромные, поросшие сочной зеленой травой пространства, в течение двух-трех дней в голую, черную, без единого признака растительности, унылую пустыню.

    Довольствовались мы как попало, главным образом, тем скудным пайком, который отпускался нам англичанами. Главным интендантом являлся офицер пропагандного отдела есаул Богуш. Ему выделили грузовик, в котором он беспрерывно разъезжал, получая со складов продукты и отпуская их, согласно количеству людей, особо уполномоченным каждой части.

    Время протекало в тяжелом, томительном безделии. Ту неизъяснимую прелесть и очарование гористо-лесистых мест Австрии, которые восхищают богатых туристов, в силу неопределенности нашего положения мы воспринять не могли и ко всем этим красотам относились безразлично. В голову упорно лезли назойливые мысли о фальши нашего положения как бесподданных военнопленных, к которым не могут быть применены нормы международного права, в особенности о правовой охране, согласно Гаагской конвенции Международного Красного Креста.

    Нас ужасала мысль о возможности выдачи Советам; прочная и Дружественная связь западных союзников, несмотря на отсутствие соответствующих политических и военных информаций, казалась для нас незыблемой и поэтому чреватой для нас весьма нежелательными последствиями.

    Двадцать седьмого мая в 11 часов утра наш блок получил письменное распоряжение английского командования, переданное нам полковником Вагнером, о спуске с гор на шоссе к восьми часам следующего дня, то есть 28 мая, где англичане укажут нам для пребывания специальный лагерь для военнопленных.

    Приказание произвело на нас гнетущее впечатление. Офицеры и казаки прекрасно отдавали себе отчет в том, что их ожидает в связи с этим приказом.

    Для получения точной информации я и ротмистр Тепляков немедленно выехали в штаб полковника Вагнера, расположенный от нашего места на расстоянии трех километров. Подъезжая к штабу, мы увидели бродящих по улице казаков из личной охраны полковника Вагнера, который, как они нам сообщили, вызвал их сегодня утром к себе и сказал следующее:

    — Друзья мои! Обстоятельства так складываются, что я вынужден, не теряя ни одной минуты, отсюда уходить. Вы совершенно свободны и можете также уходить, пока еще есть время.

    Вслед за этим полковнику подали навьюченную верховую лошадь. Попрощавшись со своими приближенными немцами и охраной, полковник скрылся в ближайшем лесу. Немцы последовали его примеру и разъехались в разные стороны.

    Хотя мы и не получили определенной информации, тем не менее решение англичан о передаче нас в лагерь военнопленных не вызывало никаких сомнений о готовящейся нам горькой участи. Хмурые и подавленные, возвращались мы к месту нашего бивака; что мы могли сказать терпеливо ожидавшим нас казакам?

    Выстроив весь блок, я вкратце изложил картину посещения штаба Вагнера и, не скрывая своих опасений, предоставил казакам право с наступлением темноты уйти в горы и там искать спасение. Тем же, кто останется, — сохранять полный порядок и спокойствие, самообладание и тщательно подготовиться к ожидавшему их лишению свободы.

    Тяжело переживая случившееся, я лег спать, еще когда солнце стояло довольно высоко. Тяжелые предчувствия сжимали грудь. Переворачиваясь с боку на бок, я долго не мог уснуть.

    В восемь часов вечера пришли трое штабных офицеров. Они доложили о своем решении этой ночью уйти в горы и таким образом избежать заключения в лагерь военнопленных. Предложили и мне присоединиться к ним.

    Поблагодарив за внимание, я категорически отказался от побега, так как считал для себя недопустимым оставлять вверенных мне казаков на произвол судьбы.

    Утром 28 мая, в шесть часов, проверяя наличный состав штаба и войсковых соединений, к нему приданных, я с горечью убедился, что ни один казак не бежал. Все оказались налицо, идя навстречу неумолимому року. Остались и приходившие ко мне три офицера.

    Приведя в порядок свой отряд, я дал команду к спуску с гор на асфальтированное шоссе. На шоссе нашим глазам открылась картина тщательной подготовки англичан к принятию боя с неприятельскими силами, хорошо вооруженными.

    Вдоль шоссе на протяжении несколько километров вплотную друг к другу стояли грозно ощетинившись дулами орудий новейшей конструкции английские танки. Дула орудий были направлены прямо на нас, безоружных казаков. Трудно передать то чувство подавленности и горечи, какие вызвала у нас такая боевая предосторожность.

    Экскортируемые танками, медленным шагом двинулись мы в свой последний жизненный путь, навстречу грозной, таящей в себе гибель и страдание, неизвестности. Ехали недолго, так как предназначенный для нас лагерь Вайтенсфельд отстоял от места нашей последней остановки в восьми километрах.

    Вблизи лагеря мы были встречены сухощавым, выше среднего роста английским майором королевской гвардии. Он немедленно отделил офицеров от казаков, предоставив первым право оставить при себе своих вестовых. Мой вестовой, казак станицы Новощербиновской Карпо Небовся, несмотря на мои настойчивые уговоры, долго не хотел со мной расставаться и только после моего категорического отказа, расцеловавшись со мной, со слезами на глазах уехал с остальными казаками.

    Первым вошел в лагерь я, предварительно подвергнувшись унизительному обыску и ограблению сержантом ручных часов «Омега», электрического фонарика, термоса и бритвы.

    Лагерь Вайтенсфельд представлял собою небольшую площадь земли, огороженную несколькими рядами колючей проволоки. С правой стороны — горный ручей, окаймленный небольшим сосновым лесом, с остальных трех сторон — поле. В лагере, за исключением одного недостроенного барака, жилищем для нас служили несколько двойных высоких палаток. Охрана лагеря: команда английских солдат в десять человек, вооруженных автоматами, кругом лагеря пулеметчики с 9—10 пулеметами, направленными на лагерь.

    Я поместился в первой попавшейся палатке. Вслед за мной, один за другим, прибывали штабные офицеры, врачи, дивизионный священник отец А. и несколько сестер милосердия. Затем начали прибывать офицеры полков дивизии. К вечеру лагерь укомплектовался в количестве 190 человек.

    В палатке командира 1-го Донского полка майора Островского состоялось совещание старшего командного состава. Пришли к единодушному заключению о неизбежности выдачи нас советам, так как принятые англичанами чрезвычайные меры предосторожности в отношении безоружных людей не вызывали никакого сомнения в их намерениях.

    В соответствии с этим нами был составлен меморандум на имя английского командования. Изложив сущность нашей белой идеи о борьбе с коммунизмом, начатой еще в 1917 году, и отсутствии у нас враждебных отношений к западным союзникам, мы просили только об одном — не выдавать нас нашему заклятому врагу, коммунизму. В случае, если эта выдача предрешена английским правительством, то мы настаиваем на расстреле нас англичанами.

    Между прочим, оказывается ограбленным был не только я, но и все остальные офицеры. Главным объектом посягательства оказались ручные часы. На нашу жалобу майор распорядился о немедленном возвращении всего разграбленного. Через полчаса один из сержантов принес в картонке кучу всевозможных часов. Все, у кого были взяты часы, бросились их искать, но сейчас же разочарованными отпрянули: все принесенные часы оказались никуда негодным хламом. Откуда они могли набрать такую массу разбитых часов, догадаться трудно.

    Как только стемнело, лагерь был мгновенно освещен такими сильными лучами прожектора, что оставаться во дворе сделалось положительно невозможным — яркий, невыносимый свет буквально ослеплял. Все бросились в палатки, куда свет проникнуть не мог.

    Кое-как устроившись на голой земле, мы долго не могли уснуть и только к рассвету забылись тревожным сном.

    В 6 часов утра мы были разбужены английским сержантом, который, угрожая бывшей у него в руках увесистой дубиной, предложил немедленно вставать и приготовиться к отъезду. На наш вопрос куда, сержант ответил — не знаю!

    Тогда мы попросили сержанта передать майору, что до тех пор, пока нам не объявят о месте направления, мы с места не сдвинемся.

    Через некоторое время прибыл майор, который отозвался незнанием, как и сержант, и настаивал, не считаясь с нашим протестом, на немедленном выполнении приказа.

    Начались пререкания: каждая сторона не была склонна к уступкам. Наконец майор ушел якобы узнать об этом в штабе дивизии. Возвратившись, он сообщил, что нас решено депортировать, то есть отправить в Советский Союз.

    Нужно было видеть, какую бурю вызвало это его сообщение. Шум, крики, протестующие возгласы: «Не поедем, лучше расстреляйте…»

    Майору не давали говорить. Отчаявшись установить порядок, майор удалился и возвратился с английским генералом, видимо, начальником штаба 34-й стрелковой дивизии. Убеждения и доводы генерала встретили такое же отношение, как и обращения майора. Ни доводы, ни угрозы расстрелом как бунтовщиков не возымели никакого действия. Все 190 человек были единодушны и предпочитали расстрел англичанами отправке в сталинский застенок. Генерал пытался заверить нас, что ему известно решение советского правительства о широкой амнистии всем своим политическим противникам — выходцам из Советского Союза. Так как среди нашей группы большинство были ранее советскими подданными, изучившими обещания коммунизма на собственном горьком опыте, убеждения генерала не достигли своей цели и казались просто смехотворными.

    Наконец, генерал решил прибегнуть к методу психологически-устрашающего воздействия. Среди дебатов о гуманизме советской власти он круто меняет, тему и громко командует: «Кто желает подвергнуться немедленному расстрелу, становитесь по левую сторону, остальные направо».

    Наступило замешательство, вызванное переходом направо дивизионного священника о. А., за которым, после некоторого колебания, последовало человек 130, остальные стали налево.

    Мой близкий друг еще по колчаковскому фронту — есаул Богуш, лучший офицер доблестной Боткинской дивизии, которой командовал известный своей храбростью генерал Молчанов, под влиянием какого-то морального шока, присоединился к 130-ти. Затем он быстро подбежал к нашей группе и начал горячо убеждать нас присоединиться к группе, решившей подчиниться требованию генерала.

    — Господа, — взывал Богуш, — поедем, докажем большевикам, что мы, казачьи офицеры, не боимся смерти!

    В ответ из нашей группы раздались гневные крики:

    — Вон, вон!..

    Я же, густо покраснев от стыда за своего друга, круто повернулся к нему спиной, не сказав ему ни одного слова упрека, ибо как мы, так и они, шли на верную смерть.

    После того как 130 человек уселись в грузовики, [мы], попрощавшись друг с другом и подойдя под благословение к нашему старшему священнику протоиерею о. Федору Власенко (донскому казаку), выстроились в одну шеренгу и застыли в ожидании расстрела. О. Федор внес предложение встретить смерть в сидячем положении, так как тогда вероятность попадания будет вернее, чем в положении стоя.

    Появилась группа английских стрелков под командою офицера. Выстраиваются против нас. Проделывают почти весь ритуал команды, даваемой во время расстрела. Автоматы направлены против нас. Еще миг и прощай жизнь!

    Переживания, связанные с приближением насильственной смерти для меня не были новы, так как еще в 1918 году я был выводим ЧК семь раз на расстрел. Как будто бы подобное положение должно войти в привычку. На самом же деле было далеко не так: каждый случай не терял характера новизны, каждый раз вся прошлая жизнь мгновенно пробегала пред глазами, каждый раз терялось восприятие внешнего мира, казавшегося в то время фантасмагорией, чем-то искусственным и нереальным.

    Мельком окинул взором шеренгу смертников. Все обреченные, без исключения, держались твердо. Брови насупленные, лица бледные, но холодные и решительные. Майор Островский стоит, обнявшись со своим вестовым. На лице его блуждает презрительная улыбка. О. Георгий Трунов, священник, бывший офицер, стоит прислонившись к своей семнадцатилетней дочурке Жене, не пожелавшей, подобно остальным сестрам милосердия, воспользоваться предложением английского генерала выйти из строя смертников и переехать в другой лагерь на службу в английский Красный Крест. Лишь сестры милосердия — мать и дочь Реуцкие — по совету майора Островского согласились на предложение генерала для того, чтобы потом они могли рассказать другим о последних минутах казаков.

    Никто из нас не сомневался в приближении конца. Вдруг из английского штаба сломя голову бежит к месту расстрела посыльный и что-то передает офицеру, руководившему церемонией расстрела. Офицер уводит свой взвод. Вздох облегчения вырвался из груди смертников. Но радость была не долгой. Подкатывает огнемет и становится против нас на расстоянии примерно двадцать шагов. Мы буквально онемели. Первый огневой поток перелетает через головы и падает недалеко от нас, испепелив на месте падения траву и деревья. Зрелище ужасное!.. Обер-лейтенант Попов, эмигрант из Загреба, с нечеловеческим криком падает на землю в припадке моментального умопомешательства. Его быстро убирают. Выстрелив еще три раза по такому же методу, как и в первый раз, англичане ушли.

    Через минуту снова появляется генерал и говорит:

    — Я раздумал вас расстреливать. Я отдал приказание немедленно связать вас и в связанном виде отправить в Советский Союз.

    Мы были поражены как громом. Приготовившись к смерти от руки англичан, мы этим доказали, что для нас отправка в СССР сильнее смерти. Не успел генерал сообщить нам об этом новом своем решении, как появилась группа английских солдат с палками, чтобы нас окружить и силой связать. Одновременно ехали три грузовика, наполненных веревками, вожжами и электрическими проводами.

    Майор Островский, взбешенный готовившимся чудовищным насилием, выступил из строя и начал осыпать генерала отборными ругательствами, вплоть до русского мата, обвиняя англичан в торговле людьми, в вероломной английской политике, в традиционном загребании жара чужими руками, в превышении в их политике начала коммерческого расчета над требованием элементарной человеческой морали и т. д.

    Стоявший рядом с генералом хорват-переводчик переводил ему дословно, сказанное Островским. Лицо генерала покрылось красными пятнами, на углах рта появилась пена.

    — Расстрелять! — в бешенстве крикнул он.

    Несколько дюжих солдат подбежали к Островскому, втолкнули его в близстоявший автомобиль и увезли в лес на расстрел, согласно полученному приказанию. Так как дальнейшее сопротивление было невозможным и бесполезным, я, ища выхода из создавшегося положения, внес следующее предложение:

    — Господа! Как видите, мы лишены физической возможности помешать англичанам осуществить генеральский приказ. Раз нас свяжут, то вне всякого сомнения, что все мы, без всякой надежды на спасение, попадем в руки НКВД. Предлагаю, без сопротивления сесть в грузовики с тем, чтобы попытаться дорогой бежать. Кому же это не удастся, воспользоваться цианистым калием, который имеется почти у каждого из вас.

    Против моих доводов возражений не последовало. Началась посадка. Сели без вещей, оставив их в лагере. Все 60 человек были размещены в восьми грузовиках.

    Машины со 130 офицерами, раньше погрузившимися, стояли тут же. Я с восемью офицерами попал в первый грузовик, непосредственно соприкасавшийся с последним грузовиком первой группы.

    Принятые в отношении нас меры предосторожности были настолько внушительны, что 190 безоружных офицеров, очевидно, казались англичанам хорошо вооруженным полком.

    Однако угнетенность духа не мешала усиленной мозговой деятельности. Всевозможные проекты побега то угасали, то снова вспыхивали. Не было сомнения в том, что прыжок из быстро идущего автомобиля был почти равносилен самоубийству. Но и такая смерть была для нас лучшим выходом в нашем положении.

    Начал присматриваться к нашей охране. Три английских солдата — почти юноши. Физиономии чрезвычайно добродушные. Пробую говорить с ними. К счастью, они оказались знакомы с немецким языком, на котором я к ним. и обратился.

    Первоначальный разговор вертелся вокруг моих вопросов об их именах и семейном положении. Затем я незаметно перевел разговор на темы международной политики. Предварительно я угостил их сигаретами и подарил каждому из них по 10 тысяч хорватских кун.

    Упоминание о Сталине вызвало у них одобрительные возгласы «Сталин — «гут»». Но когда я им возразил и назвал Сталина бандитом, то они не только не проявили неудовольствия, но даже также улыбались и одобрительно качали головами, как и в первом случае. На мой прямо поставленный вопрос, как нам избежать репатриации, солдаты предложили нам дорогой бежать.

    В десяти километрах подъем в горах настолько крут, что автомобили будут идти самым тихим ходом. Вот на этом подъеме, по их мнению, нам удобнее всего бежать. Стрелять по нам они, безусловно, будут, но целиться выше наших голов.

    Подается сигнал к отъезду. Скорбный кортеж обреченных двинулся. Сердце екнуло, однако мысль о возможности побега поддерживала необходимую бодрость.

    Не успели проехать и двух километров, как колонна внезапно остановилась. Причина остановки нам неизвестна. Проходит 30 минут томительного ожидания. Наконец, появляется в хвосте колонны группа военных с английским майором во главе. Приятным сюрпризом для нас было улыбающееся лицо майора Островского, ранее увезенного по приказанию генерала на расстрел.

    Группа подходит к каждому грузовику и производит какой-то опрос сидящих в них офицеров. Наконец подошли и к нам.

    Спрашивают о месте пребывания с 1920 года и до начала Второй мировой войны, то есть комиссию интересовало, принадлежит ли опрашиваемое лицо к старой эмиграции или же является выходцем из Советского Союза.

    Майор Островский ободряюще кивает нам головой и как бы наталкивает на ответ о принадлежности к старой эмиграции, что, по-видимому, явится нашим спасением. Все, за исключением сотника Иванова, есаула Письмен-ского и хорунжего Химина, назвались старыми эмигрантами.

    Мои аргументы об изменении указанными тремя офицерами своего показания в том смысле, что хуже не будет, оказались безрезультатными. Они базировались на незнании иностранных языков, что при тщательной проверке поставит их в фальшивое положение.

    Здесь уместно будет отметить, что с переводчиком-сербом, который знал русский язык весьма плохо, была и сестра Реуцкая (дочь), которая помогала ему переводить с русского языка на английский. Этот переводчик спросил ее, почему большинство людей в машинах говорят, что они из Сербии, а по-сербски говорить не могут. Она его успокоила тем, что если он этого не скажет, то англичане ничего не заметят. Таким образом ей удалось вытащить из машины священника отца А. и перевести его в машину, не предназначенную к отправке в Советский Союз.

    По установлению советского гражданства вышеназванных трех офицеров, не внявших моему совету назваться старыми эмигрантами, им было приказано перейти в группу 130 человек. Последние же, несмотря на то, что среди них находилось изрядное количество старых эмигрантов, комиссией не опрашивались.

    Затем наши грузовики были возвращены в лагерь, в котором мы ночевали, а первая группа была направлена в сторону Граца, за которым начиналась советская зона.

    В лагере Вайтенсфельд мы своих вещей уже не нашли: они были подобраны либо англичанами, либо жителями близлежащих сел. Но это обстоятельство нас нисколько не огорчило. Радость спасения была сильно омрачена мыслью о гибели наших соратников и недостаточной уверенностью в своем собственном спасении.

    Часа через два по прибытии в лагерь снимается стража, убираются пулеметы и широко раскрываются ворота.

    Нам объявляют о том, что мы свободны. Это нами воспринимается с большим недоверием. Наступает реакция. После сильного нервного напряжения почувствовалась невероятная усталость, как после тяжелой физической работы. Однако полного душевного покоя мы не ощущали: все ожидали новых сюрпризов.

    Еще через час один за другим въезжают в лагерь грузовики и выбрасывают нам в огромном количестве всевозможное продовольствие: муку, сахар, галеты, жиры и пр. В пять часов вечера подъезжает легковой автомобиль с английскими офицерами и двумя дамами в сербской военной форме. Одна из них, по имени Ара, русская старая эмигрантка из Белграда, другая — сербка. У Ары среди нас оказались знакомые по Белграду — майор Островский, есаул Антонов и другие. Завязался оживленный разговор. Ара записала наши чины и фамилии и обещала устроить постоянное (относительно) место жительства.

    Убедившись в том, что грозившая нам опасность выдачи советам миновала, мы решили немедленно отслужить молебен по случаю чудесного избавления от гибели.

    Молебен был отслужен в единственном, еще недостроенном бараке. Служил о. Адам, монах с длинной седой развевающейся бородой, бывший есаул Кубанского Войска. Быстро составили импровизированный хор, в котором приняли участие и три оставшихся священника: о. Федор Власенко, о. Георгий Трунов и бывший дивизионный священник отец А. У многих во время молебна тихо струились из глаз слезы. Ночь спали спокойно. Утром нам навезли еще продуктов, которых мы не знали куда девать.

    В 12 часов явился английский майор и объявил, что по приказанию английского военного командования в четыре часа дня нас из этого лагеря вывезут в западном направлении на соединение «с вашими друзьями-белогвардейцами». Для того, «чтобы вы были спокойны и не подумали, что вас направляют к советам, в автомобилях будет отсутствовать какой-либо конвой, а единственный англичанин-шофер не будет вооруженным».

    Когда к 4 часам дня нам были поданы грузовики, мы без опасения разместились в них, решив в случае поворота на восток выбросить шоферов из автомобилей и самим двигаться на запад.

    Отъехали. Вздох облегчения — едем на запад. Вскоре колонна была остановлена английским офицером, вручившим шоферу какие-то бумаги.

    В пять часов дня подъезжаем к австрийскому населенному пункту. Навстречу нам выходит группа русских офицеров в немецкой форме с нашитыми на рукавах надписями РОА. Оказывается, мы прибыли в штаб Русского корпуса, расположенного в селении Клайн Сайт Байт.

    Полковник Рогожин — командир корпуса и чины его штаба встретили нас чрезвычайно любезно. Расспросили о наших злоключениях и в свою очередь сообщили, что сегодня, то есть 30 мая, они видели отправленных в восточном направлении массу казачьих офицеров, в том числе генералов П. Н. Краснова, С. Н. Краснова, Шкуро, Соламахина и других. Это были, как мы потом узнали, обманом увезенные англичанами под предлогом отправки на конференцию, а на самом деле в Советский Союз, офицеры (2500 человек) Казачьей дивизии (Казачьего Стана).

    Так трагически закончилась героическая эпопея этого знаменательного отрезка славной казачьей истории, когда группа патриотов, пламенно любивших свое Отечество и родные казачьи станицы, стала на защиту России и всего культурного мира от невиданной коммунистической агрессии, сулящей человечеству голод, смерть, рабство и бесчисленную сеть концентрационных лагерей.

    Ялтинское соглашение навсегда оставит на знамени свободолюбивых демократий позорное пятно гибели храбрых воинов и наложит моральную ответственность на совесть Европы и Америки за непростительную ошибку, допущенную их государственными руководителями.

    22 июня 1946 года. Лагерь Келлерберг, Австрия.

    А. Сукало

    2. Еще о 1-й казачьей дивизии

    Ниже публикуются воспоминания бывшего командира 1-го Донского полка майора Б. В. Островского, в которых описываются события, предшествовавшие выдаче англичанами офицеров дивизии. В них есть повторения того, что уже было сказано в статье А. Сукало. Но, чтобы не нарушать цельность воспоминаний со многими подробностями дня 25 мая, о которых не упоминает Сукало, а также ввиду некоторых расхождений в описаниях этих видных участников событий, как, например, о моменте выступления Островского, повлекшего за собой распоряжение английского генерала о расстреле его, эти воспоминания печатаются почти полностью.

    Расхождения в описании некоторых моментов объясняются крайним напряжением нервов всех тех, кому пришлось пережить день 28 мая 1945 года в лагере Вайтенсфельд.

    <…> Накануне выдачи, то есть 27 мая 1945 года, я спустился с гор, с того места, где стоял 1-й полк, для посещения штаба дивизии, а также Сибирского и Калмыцкого полков, которые были даны под мое командование.

    По прибытии в штаб дивизии я встретился с командиром ее полковником Вагнером, который сообщил мне, что начальник разведывательного отделения майор Трич совершенно точно указал и даже объехал места сбора частей за проволоку, после чего предстоит отправка всех без исключения в Советский Союз.

    Полковник Вагнер спросил меня, что я думаю делать. Я просто не знал, что ему ответить. Вагнер посоветовал мне ехать в расположение Русского корпуса, который, как эмигрантский, не подлежал выдаче (это узнал тот же майор Трич). Он дал мне пропуск для поездки и снабдил большим количеством бензина для автомобиля. Сам же он распускает подчиненных и советует им уходить из Сирница (место стоянки штаба).

    На мой вопрос, что предполагает делать лично он сам, Вагнер ответил, что его вестовой уже приготовил вьючного коня и они уходят в горы, следуя горными дорогами в направлении Германии. Он обнял меня и, не скрывая слез, попрощался. Вид этого могучего роста человека был ужасен. Его, своего бывшего командира, я знал хорошо: он никогда не терялся, был всегда спокоен, храбр и трезв; но теперь он был совершенно убит всем происходящим.

    Впрочем, я и сам был не свой, растерянный в своих мыслях и в беспомощности.

    Прощаясь с полковником Вагнером, я еще раз выслушал его совет ехать в Русский корпус, оставаться в его расположении и ни в коем случае не рисковать своей головой, а в полк сообщить о предстоящей выдаче СССР — предательстве — предоставив офицерам и казакам свободу действий. Я ему ответил, что поеду в Корпус для того, чтобы познакомиться с тамошней обстановкой, а также поставить в известность его командира о предстоящем предательстве, затем вернусь, так как не могу принять решение, не сообщив лично полку о том, что его ждет.

    По прибытии в район расположения Корпуса, я был у его командира полковника Рогожина и сообщил ему о предстоящей выдаче казаков Казачьего корпуса. Полковник Рогожин был взволнован моим сообщением, так как накануне он получил приказ англичан приготовить списки казаков и представить таковые в их штаб. Как я понял полковника Рогожина, он с Вагнером был знаком, а майора Трича хорошо знал по службе его в Русском корпусе, где его любили и весьма ценили.

    Возвращаясь от полковника Рогожина, я заехал в местечко, в котором находился немецкий состав нашего полка, выделенный из него англичанами. Туда я приехал поздно, часов в девять вечера, так как задержался в Русском корпусе не только с командиром его, но и со своим младшим братом — артиллерийским поручиком, служившим в одной из батарей Корпуса.

    Я сообщил немцам то, что Вагнер просил сообщить им. Они собрались у майора Дивиенталя и тоже решили уходить.

    По дороге я встретил автомобиль, перегруженный немецким составом штаба дивизии. Среди них было много знакомых, которые крикнули мне, что едут в Клагенфурт, а дальше кто куда.

    В расположение 1-го Донского полка я прибыл после 10 часов вечера и сейчас же приказал собраться всем офицерам.

    Перед гостиницей, в которой я жил, я увидел несколько танков и мой помощник Г. Д. (бывший войсковой старшина и помощник командира 12-го Калединского полка) сообщил, что перед вечером прибыло на танках и автомобилях соединение англичан, которые держали себя дружественно, ходили чуть ли не в обнимку с казаками, делали общие группы для фотографий, ездили верхом. В гостинице живут три офицера, от которых получен приказ полку завтра утром спуститься на шоссе для перемены стоянки.

    Я объяснил ему, что это за «перемена стоянки» и спросил его мнение. Майор Дружакин (Жора) сказал мне прямо, что уходить надо, что это здравое решение, но честь офицера не позволяет так поступить, что надо спросить мнение всех офицеров и поступить в зависимости от него.

    Я с ним вполне согласился. А тем временем все офицеры полка собрались в столовой гостиницы. Я познакомил их с создавшимся положением, ничего не скрывая. Это произвело ошеломляющее впечатление. Все сидели, опустив головы, потерянные, в полном молчании.

    Я начал опрос мнений с младшего, который встал и твердо сказал, что считает себя обязанным оставаться с казаками. Такое же решение высказали все, включительно до самого старшего.

    В принципе, я был против такого решения, но, еще полный чувства долга и солидарности, сказал, что присоединяюсь к мнению господ офицеров и приказал им, объявив казакам, что их ожидает, предоставить им свободу в смысле ухода из полка. Я также подтвердил, что такая свобода действий предоставляется и каждому офицеру.

    Отпуская их, я приказал полковому адъютанту, сотнику М., хорунжему Т., отец которого, старый эмигрант, убит в боях под Беловаром, и майору Дружакину завтра утром ехать вперед со мной на машине, а полк вести командиру 3-й сотни сотнику М.

    Несмотря на усталость и волнение, я заснул лишь под утро часа на два, а затем сошел вниз, в ресторан гостиницы, где в одной из комнат уже завтракали английские офицеры. Один из них был русский, с очень громкой аристократической фамилией князь… вот не помню, Голицын, Трубецкой или кто другой. Мне он сказал, что относительно выдачи ему ничего не известно, но что нас лишат свободы и посадят за проволоку — это весьма вероятно. Он выразил мне свое сочувствие и сказал:

    — Если бы я не жил в Англии, где учился и воспитывался, я, конечно, был бы с Вами, я вполне понимаю и разделяю Ваши взгляды на большевиков, но я английский офицер со всеми его обязательствами.

    Казаки в стороне, на лугу, где стояли коновязи, в последний раз седлали коней.

    Сев в машину с указанными выше офицерами, я спустился с горы на шоссе и там увидел колонну 2-го полка и калмыков, а также и запасных частей, стоявших в ожидании своей очереди на ссылку и смерть. По горной дороге на перекрестках стояли английские пикеты и заставы, кое-где и танкетки, а на шоссе танки и пулеметы.

    Въехав на место штаба «нового назначения», около лесопилки, нашел полковника королевской уэльской гвардии, который после представления ему прибывших со много офицеров предложил мне перейти в отведенный нам «участок», то есть сравнительно небольшой квадрат местности, обнесенный проволокой с пулеметными гнездами и стоящими на них рефлекторами. Внутри загородки виднелся барак, уборная и несколько палаток, поставленных в один ряд.

    Полковник мне сказал, что казаков отделяют от офицеров, но что каждый из них может взять своего вестового. Он заявил, что о нашей дальнейшей судьбе ему ничего не известно.

    Разговаривали мы с ним на смеси французского и немецкого языков, а помогал нам хорват-усташ, родившийся в Америке. На мой вопрос, обращенный к нему на хорватском языке (которым я владею в совершенстве, как бывший югославянский офицер): «Что будет с нами? и правда ли, что мы будем переданы большевикам?» он ответил: «Да, господин майор, так слышал и я, а наши люди будут выданы Тито».

    Я попросил разрешение полковника проехать навстречу полку, имея в виду предложить всем желающим уходить в лес. Он мне разрешил, но с условием, что Дружакини М. останутся на месте.

    Хорунжий Т. сел за руль, и я готовился сесть в машину, когда ко мне подошел майор Дружакин и сказал:

    — Володя! Уезжаешь, бросаешь нас здесь?

    — Нет, Жора, — ответил я, — не брошу, вернусь. Верь мне!

    Должен сказать, что у меня и в мыслях не было не вернуться, а после такого вопроса и печального вида двух офицеров и большого друга Дружакина я готов был стать под пули.

    Мы двинулись назад. В стороне стояла шеренга офицеров резерва и штаба дивизии. Их обыскивали и просматривали вещи.

    Встретив полк еще на горной дороге, я сообщил всем офицерам, ехавшим впереди, что видел своими глазами, и приказал, проехав вдоль строя, предложить казакам по мере возможности уходить.

    Приказание было исполнено, и я сам видел, как группа казаков 1-й сотни с вахмистром в количестве, приблизительно, взвода или двух отделений свернула на боковую тропу, где не было английской заставы. Сворачивали и спешивались отдельные казаки, но масса шла, катилась, свернуть же всех приказом не было возможности, так как, кроме девяти сотен полка, 3-й Кубанской конной батареи, обоза, были еще: штабная батарея, группа танкистов РОА и человек пятьдесят украинцев из СС украинского батальона (не галичан, а русских).

    Мое настроение было отчаянное, я был сам не свой и в ужасе смотрел на идущую колонну… Останавливаться было запрещено. Легкие танки и автомобили ездили вдоль колонны и подгоняли.

    Я спустился вниз, вылез из машины и стал ждать. Мои два друга, там остававшиеся, радостно меня встретили — я их не обманул.

    Полк спустился на шоссе. Офицерам и их вестовым приказано было отделиться от казаков, и они пришли к штабу лагеря, казаки же с лошадьми двинулись вперед в другой огромный блок. Там их спешили, назначили коноводов, и лошадей вывели пастись на луг. Повозки обоза были в беспорядке и остались недалеко от нас.

    Началась унизительная процедура осмотра. Мне было приказано, чтобы я отдал револьвер, который я бросил в автомобиле.

    Почему я тогда не застрелился, не знаю, но в голове моей даже мысли о том не было. Вероятно, это было под влиянием психики массы, да и глаза всех офицеров были устремлены на меня. Искра надежды на жизнь всегда теплится, и я это испытал лично в начале войны в Югославии, когда был приговорен к смерти усташами, обманом меня захватившими в городе Шибенике.

    Обыском грубо руководил сержант с палкой в руках. Повторяю, что часть эта была Королевская уэльская гвардия.

    Обыскивали офицеров, заставляя их поднимать руки вверх. Протесты не помогали, а палка в руках сержанта все время была в движении, как бы с угрозой битья. Он был груб, ругался и кричал. Английские офицеры стояли в стороне.

    Я решил, что лучше умру, но рук не подниму. На мое счастье, меня не обыскивали, и я последним вошел в ворота загородки, которые захлопнулись.

    Мой вестовой Иван Непомнящий и взятый мной с собою израненный вахмистр Иванов устроили мне на земле постель и стали меня уговаривать поесть и лечь отдохнуть. Но было не до того. Обошел весь блок и увидел много знакомых. Сколько было всего — не знаю, вероятно, 150–180 человек.

    Чем я занимался до вечера — тоже не помню, вероятно, ходил по огороженному полю. Помню, что несколько раз вызывали к полковнику, отдавали какие-то приказания, просили выбрать офицерам лошадей и седла, привозили продукты и прочее.

    Здесь произошел такой случай: хорунжий Т. потерял своего вестового и просил меня вызвать к нему казака С. из такой-то сотни. Полковник через хорвата приказал удовлетворить просьбу, и через некоторое время входит казак с саквами и по всем правилам является, что, мол, прибыл по вашему приказанию. Хорунжий увидел, что хоть это и С, да не тот, а потом, подумав, сказал, что если он хочет, то может остаться. Казак не только с радостью согласился, но и просил оставить его с офицерами. Впоследствии это его спасло. Лет тридцати от роду, он был примерного поведения и за хорунжим смотрел, как нянька. Он всегда благодарил Бога за чудесное спасение. Сам он был даже не из 1-го Донского полка, а из Сибирского. Кажется, до сего времени он остается неразлучным с хорунжим Т.

    Вечером было нам объявлено, что это место временное. Наступила ночь. Лагерь, в который мы заключены, назывался Вайтенсфельд. Спалось плохо — мешали тревоги за будущее и свет прожекторов. Еще с вечера нам было отдано приказание утром 29 мая быть готовыми к отъезду.

    Утром, поднявшись от тревожного сна, мы увидели подошедшие камионы. К нам в лагерь пришел английский генерал с группой офицеров, среди которых был знакомый мне по первой стоянке полка командир гвардейского конно-артиллерийского полка (моторизованного) полковник Хилс. Он был требовательным в отношении порядка и дисциплины, но относился к нам доброжелательно и шел навстречу нашим просьбам. Поздоровавшись со мной, он пожал плечами и глазами показал на генерала.

    Вот здесь впервые нам было сказано откровенно, что, хотим ли мы или не хотим, а будем отправлены в распоряжение советского командования. Нам было объявлено, что приказ должен быть выполнен, хотя бы и при помощи силы. Выстроенная шеренга английских солдат ждала распоряжения.

    Подошли грузовые машины и приказано было садиться, но никто не тронулся с места. Генерал и какие-то его сопровождавшие начали кричать, размахивать руками и требовать от меня, чтобы я отдал приказание для посадки.

    Я от себя и от имени всей группы отказался от посадки и, обратившись к своим, сказал, что наотрез отказываюсь от посадки и предоставляю каждому поступить так, как он находит нужным.

    Стоявшие танки направили на нас орудия, пулеметы были в готовности открыть огонь против нас, безоружных, загнанных в загородку. Некоторые солдаты взяли на изготовку автоматы и винтовки.

    Нам было объявлено, что все равно, живыми или мертвыми, мы будем вывезены, а потому, кто желает остаться живым, пусть отходит направо, а кто желает быть расстрелянным здесь — налево.

    Большинство не выдержало, нервы сдали, «потеряли сердце», хотя среди них многие были хорошими, храбрыми офицерами, состоявшими под моей командой. Одним из первых вышел священник о. Евгений, за ним потянулись другие. Вдова военного врача Морозова, убитого в боях в Хорватии, молоденькая женщина, истерически смеясь, кричала:

    — На родину, на родину! Нет нам жизни нигде. Проклятые! — и, разбросав вещи и ударив ногой по граммофону, побежала к машине.

    Многие подходили ко мне и прощались. Некоторым я советовал, чтобы оставались, но ведь уговаривать и что-либо доказывать при полной неизвестности, что ждет нас впереди, было невозможно. Да и сам я как-то отупел, и только внутри кипела и рвалась наружу бессильная ярость и обида, даже не на англичан, а на судьбу.

    Вся наша группа сбилась вместе, и к ней подошел есаул Богуш со словами:

    — Поедем! Лучше умереть от русской пули, чем от английской… На него закричали и стали гнать с ругательствами.

    Он ушел, и вся группа согласившихся ехать, в количестве 120–150 человек, села в грузовики, которые отошли в направлении главной дороги и остановились метрах в восьмистах от места посадки.

    Остались смертники. Опять начались разговоры, а затем угрозы со стороны англичан. Сотник Меркулов подошел к генералу и попросил дать патронов по числу людей для самоубийства тут же, на глазах у него и других англичан. Его выслушали внимательно (впрочем, они выслушивали все внимательно и серьезно), но патронов не дали и, как будто бы в ответ на это, была подана команда огнеметам, стоявшим на танках, и между нами пошло

    пламя, сжигая траву.

    Кто-то, может быть, это был я, сказал, что лучше разойтись и сесть на землю. Разошлись кучками и в одиночку. Я уселся с моим вестовым Иваном

    Непомнящим и вахмистром Ивановым, не бросавших меня ни на минуту. Мысли путались, наступило какое-то безразличие, но жить очень хотелось.

    Я стал читать про себя молитвы, которые помнил, и простыми словами просил Господа и Святого Николая Чудотворца помочь и не оставить своею милостью.

    Огненную струю пускали несколько раз. На нее никто не обращал внимания. Священники громко читали молитвы. Все ждали смерти и отхода в жизнь вечную.

    Как вдруг, солдаты сложили оружие (по английской системе, прямо на землю). Часть из них куда-то побежала и быстро вернулась. Были привезены веревки и электрические провода. Накинувшись на первого попавшегося казака, они стали его связывать.

    Меня это окончательно взорвало. Я подбежал к генералу и офицерам и стал их ругать на всех языках, которые знал, в том числе и на итальянском, большинству из них известном, так как они побывали в Италии. В это время кто-то крикнул, что лучше ехать свободными, чем связанными. Я подхватил эту мысль, понимая, что легче спастись свободному, чем связанному, и просил генерала остановить связывание, заявив, что мы поедем.

    — Отдавайте приказ! — сказал генерал.

    Объяснив, что связанные и брошенные в машины, мы никак не можем спастись или покончить с собой, что возможно сделать не связанными, я предложил всем садиться в грузовики. Бросив свои вещи, все потянулись к машинам.

    Видя, что угрозы увенчались успехом и привели нас к послушанию не танки, пулеметы и другое оружие, а веревки, ко мне подошел английский майор и, беря под козырек, сказал, что я поеду в своем автомобиле, который уже вызван сюда. Действительно, подъехал мой «фольксваген». Трескин попросился быть шофером. Казак-шофер пересел назад, мой верный Иван взял чемоданчик с дорожными принадлежностями, поставил его в машину и влез сам с моей собакой «Карлом Ивановичем» — таксой, бывшей со мной на войне. Он не хотел отдать ее «лордам», которые просили об этом.

    Я спросил бывших со мной, хотят ли они ехать к советам. Все они ответили отрицательно, а шофер добавил, что лучше умереть, чем попасть в советские руки. Решили по дороге к Юденбургу, свернуть с горы в реку. Это решение было принято единодушно.

    Но здесь произошел случай, который можно назвать чудом, спасшим всю нашу группу от выдачи большевикам. Видно, Господь услышал наши молитвы и сохранил нас от пыток и унижений.

    Мотор моей машины не заводился, магнето не работало — не давало искры. Здоровые гвардейцы стали весело толкать машину вперед и назад, но безрезультатно.

    Нам было приказано пересесть в грузовик, а мне сказано, что я поеду с майором в его машине. Мои спутники ушли, а я остался. Майор и полковник любезно предложили мне идти с ними. Показывая на ленточки орденов, бывшие на моей груди, они посоветовали их снять и ехать без них (у меня были все степени восточных орденов, два железных креста и серебряная итальянская медаль за храбрость).

    Я сорвал ленточки и бросил их на землю. Полковник нагнулся, поднял их, стряхнул пыль, аккуратно завернул в прозрачную бумажку и положил в кошелек со словами:

    — Это будет большою памятью о Вас и Вашем поведении.

    Тут меня охватило бешенство. Я решил не ехать. Ворот куртки душил меня, я рванул крючки и, бросив папаху на землю, заявил:

    — А теперь-то уже я не послушаюсь вас и никуда не поеду! — и к этому добавил ряд оскорбительных эпитетов в адрес «джентльменов». Раздались крики и приказ:

    — Расстрелять!

    Меня подхватили под руки и, подталкивая в спину и бока автоматами, повели через поток по мосту. Потом вернули назад, посадили в джип на переднее сидение и, приставив два автомата — к спине и голове, вывезли на дорогу.

    Наши уже отъехали и стали возле прежде отъехавшей колонны, в хвосте ее.

    Джип быстро двинулся по главной дороге. Сидел я как каменный, вспышка улеглась, и опять все стало безразличным. Опять стал мысленно читать молитвы и вспоминать свою маму, бывшую в это время в Германии.

    Вдруг сзади послышались гудки сирены, свистки и крики. Джип стал останавливаться. Нас нагнал весь запыленный мотоциклист, что-то сказал, и мы вернулись в английский лагерь, перед входом в который стояла толпа возбужденно кричавших солдат. Въехали внутрь к палатке штаба. Машину поставили в тень, под дерево. Конвойные солдаты скрылись, шофер тоже.

    Подошел офицер, принесший мне кружку чая, бисквиты, коробку папирос, поставил все и сказал, что я должен подкрепиться. Я понял, что стою перед расстрелом. Попробовал пить чай, но железная кружка жгла губы. Закурил папиросу и в голове моей, как в фильме, пролетела моя жизнь с самых юных лет. Как все это было просто, ясно и понятно! Я стал совершенно спокойным, и мне не было страшно смерти.

    Подошли все те же офицеры и с ними мотоциклист, тоже офицер, в рубашке с короткими рукавами и с листом бумаги, прикрепленным к картонке резинками. На бумаге этой было что-то напечатано на машинке. Из обращенных ко мне слов я понял, что должен подписать эту бумагу. Считая, что это формальность, выполнение которой необходимо перед расстрелом, я, конечно, не отказался подписать, но заявил, что, так как мое перо украдено солдатами гвардии его величества короля Великобритании, то я прошу дать мне карандаш или перо.

    Наступило замешательство, которое разъяснил один из присутствовавших офицеров, объяснив что я не понимаю, чего от меня хотят. И вот тогда мне было объяснено следующее:

    — Вы спасены, и надо дать все данные о себе. На это я сказал:

    — А как же все мои друзья?

    Опять замешательство в группе офицеров. Все они наперебой о чем-то заговорили и зажестикулировали. Старший из них им что-то сказал и, обращаясь ко мне в полной тишине, произнес:

    — Вы, все наши друзья, белые русские и выехавшие за пределы Советского Союза до 1938 года, не подлежите выдаче, а потому пойдемте записать всех Ваших друзей.

    Только тогда я понял, что мы спасены.

    Выйдя из машины, я пошел с полковником и всей группой английских офицеров к колонне грузовиков, стоящей вдоль проволоки в направлении на шоссе. Подойдя к первому грузовику, я сказал выглядывавшим оттуда офицерам:

    — Господа! Вы все приехали за границу из России тогда же, когда и я.

    Я не мог говорить им прямо, мне было сказано, чтобы я молчал, так как могут найтись желающие уехать. Сначала никто не понял моих слов, тогда я повторил то же самое, несмотря на вторичное предупреждение типа с бумагою.

    Как я потом убедился, он владел русским языком, так как очень хорошо повторял русские фамилии и сейчас же их записывал совершенно правильно. После слов, обращенных к сидящим в машинах, я старался ободрить их жестами и мимикой.

    Первым вышел, вернее вылез из-под брезента артиллерист есаул Ю. Антонов, кубанской артилл