Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ОПРИЧНИНА ИВАНА ГРОЗНОГО
    А. А. ЗИМИН


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Александр Александрович Зимин и его книга "Опричнина Ивана Грозного"
  • От автора
  • Глава I Историография. Обзор источников
  • Глава II Предгрозовые годы
  • Глава III Введение опричнины
  • Глава IV Земский собор 1566 г
  • Глава V Митрополит Филипп и опричнина
  • Глава VI Конец удела Владимира Старицкого и разгром Новгорода
  • Глава VII Землевладение и социальный строй опричнины
  • Глава VIII Преобразование государственного аппарата в годы опричнины
  • Глава IX Усиление феодального гнета в опричные годы
  • Глава X Закат опричнины
  • Приложения
  • Список принятых сокращений


    Александр Александрович Зимин и его книга "Опричнина Ивана Грозного"

    Первое издание этой книги увидело свет в 1964 г., когда советская историческая наука делала первые шаги к освобождению от тяготевшего над ней идеологического гнета, обязывавшего к униформизму мышления. Тогда же делались попытки отойти от непременной в конце 30-х — первой половине 50-х годов идеализации Ивана Грозного и его любимого детища опричнины, так восхищавшей «вождя и учителя народов СССР», который ориентировался на пример Грозного[1].

    Александр Александрович Зимин (22.11.1920-25.11.1980)[2] создавал эту книгу так, как жил и работал в начале 60-х годов — страстно и увлеченно. «Опричнину, — вспоминал он позднее, — я писал на одном дыхании. Целиком. Сполна (вероятно, в полгода)». Он боялся не успеть издать ее в то краткое время полуосвобождения от прежних сталинистских догм, которое было названо «оттепелью». И он, как и все историки, творившие в 40-50-е годы, испытал на себе тлетворное влияние догм. «Ослиная шкура прилипает к телу, и отдирать ее приходится с кровью», — признавался он значительно позднее[3]. Однако ему это делать было тем легче, что вся его жизнь и творчество были пронизаны духовной свободой[4].

    База для исследования об опричнине уже существовала. Еще для «Очерков истории СССР» в начале 50-х годов он дорабатывал текст П. А. Садикова, написанный до Великой Отечественной войны[5]. А после этого прошло много лет работы в архивах, много лет напряженных исканий истины — разгадки этого странного и, по мнению, одних бессмысленного, по мнению других, — чрезвычайно плодотворного государственного переустройства страны — обнародованных в серии его собственных[6] и чужих[7] публикаций. В статьях об истории государственного аппарата, составе Земского собора 1566 г. или об отдельных личностях, например, таком выдающемся деятеле, как Филипп Колычев, Зимин, ученик С.В. Бахрушина, а соответственно и «внук» В.О. Ключевского, показал себя их достойным преемником. Он унаследовал от них то уважение и интерес к человеческой личности, которые были присущи литературе и исторической науке XIX в. Вслед за В.О. Ключевским, глубоким и проницательным психологом, горький скептицизм которого скрывал трепетную любовь не просто ко всему человечеству, но и конкретным людям, жадное и пристальное внимание к каждому из них — царю и его последнему холопу, боярину и приказному дьяку, и С.В. Бахрушиным, которому принадлежит целая галерея блистательных и проникновенных характеристик русских исторических деятелей, A.A. Зимин с живым сочувствием и вдумчивостью относился к каждому герою своих сочинений.

    За три года до издания «Опричнины» увидела свет первая из будущей шеститомной серии книг[8] — «Реформы Ивана Грозного». В ней, как и в «Опричнине», автор реализовал свое представление о том, что позднее назвал «прагматическим подходом»[9], который предполагает комплексное изучение источников (в данном случае это оказались летописи, акты, писцовые, среди них и неопубликованные ярославская и рузская, разрядные, вкладные и др. книги) и «повествовательность»[10] (изложение материала в хронологической последовательности), свойственную трудам великих предшественников A.A. Зимина — Карамзина, Соловьева и Ключевского. Так же написано и исследование об опричнине. Автор впервые в советской историографии последовательно излагает события опричного времени, ход войн и дипломатических переговоров, заседаний Боярской думы и Земского собора 1566 г., действия палачей и мучения жертв. Но дело не только в этом. Главная особенность этого исследования — в его универсальности. Полноте источниковой базы и разностороннему анализу источников соответствует и интерес историка ко всем сторонам жизни Руси эпохи опричнины[11]. Впервые в советской науке полноправными членами историографического процесса, а не только объектами критики с «марксистско-ленинских позиций» выступили зарубежные коллеги, в том числе и русские эмигранты. Их подход, явно отличавшийся от советского и дореволюционного русского, позволял увидеть в опричнине те грани, которые ускользали от взгляда, направленного лишь в одну сторону.

    Концепция опричнины, ее корни и характер определены A.A. Зиминым гораздо точнее, чем его предшественниками. Несмотря на глубокое уважение к В.О. Ключевскому[12] и С.Б. Веселовскому[13], которых он ставил чрезвычайно высоко и искренне почитал, он отказался от их идеи о бессмысленности опричнины. Не присоединился он и ко взгляду С.Ф. Платонова о целесообразности и прогрессивности опричнины для развития русской государственности, поддержанному впоследствии в советской исторической науке[14]. Отказался он и от теории советской историографии о борьбе боярства и дворянства.

    «В этой книге впервые было изложено мое понимание XVI столетия. XVI столетие — не борьба дворян и бояр, а борьба с уделами (завершение ее[15]. A.A. Зимин видел остатки феодальной раздробленности в существовании удела Владимира Андреевича Старицкого, независимом положении церкви и Великого Новгорода. Автор совершенно прав в том, что опричнина была направлена против последнего удельного князя, единственного реального, по понятиям того времени претендента на власть в государстве, что и обнаружилось во время так называемого «боярского мятежа 1553 г. Именно он, храбрый воин, но беспомощный политик, после отставки А.Ф. Адашева оказался «орудием» в руках части боярства, не согласного с внешнеполитическим курсом царя. Традиционное положение церкви, огромного социально-политического организма, сохранявшего свою экономическую и административную обособленность, также было препятствием на пути централизации страны. В период опричнины шла борьба за включение церкви в государственный аппарат, за полное подчинение ее государству. И третья сила — Великий Новгород, присоединенный в результате военных и «мирных» походов Ивана III в 70-80-е годы XV в., он постоянно оставался источником беспокойства центральной власти. А. А. Зимин справедливо подчеркивает роль поддержки, оказанной новгородцами отцу кн. Владимира — Андрею Старицкому в 1537 г.

    Правда, такая концепция опричнины не вполне объясняет всех причин ее введения[16] (кстати, в книге вообще нет раздела о предпосылках опричнины, автор просто отсылает к своему же предшествующему монографическому исследованию). Зато очень хорошо представлены ее последствия: в результате опричнины было уничтожено последнее удельное княжество, нанесен сокрушительный удар традициям независимости Новгорода, усилено подчинение церкви государству

    Одно из центральных мест в книге занимает глава о Земском соборе 1566 г., который A.A. Зимин характеризовал как сословно- представительное учреждение. Этот вывод дополняется его же наблюдением о том, что феодальная аристократия в годы опричнины в целом не пострадала, а Боярская дума сохранила свое положение. Это утверждение приобретает особое значение в связи с господством в советской науке унаследованного от С.Ф. Платонова взгляда, будто ни Боярская дума, ни другие сословные учреждения не играли серьезной роли во внутриполитической жизни страны. Предлагалось даже заменить термин «сословно-представительная монархия» применительно к XVI столетию термином «сословная монархия»[17]. A.A. Зимин же поддержал точку зрения С.В. Юшкова и М.Н. Тихомирова на Земский собор 1566 г. Скрупулезно и внимательно исследуя состав его участников, A.A. Зимин показал, что на соборе господствовала верхняя прослойка дворянства, разделенного на «статьи». Присутствовали также и представители духовенства (впрочем, лишь треть тех иерархов, которые были на соборе 1580 г.), и привилегированное купечество. В отличие от В.Б. Кобрина A.A. Зимин пришел к выводу, что в работе собора вопреки его более позднему названию XIX в. участвовали и опричники. Сведения о персональном составе участников собора отражали, по A.A. Зимину, территориальную структуру двора. Подчеркивал он то, что на повестке дня собора стоял насущнейший вопрос, который возник в связи с русско-литовскими переговорами, — о продолжении или прекращении Ливонской войны.

    Черно-белое изображение опричнины (в апологетической научно-пропагандистской литературе 30-40-х годов черная краска предназначалась для противников царя, а белая — исключительно для Ивана Грозного), оказавшее влияние и на исследования П. А. Садикова и И.И. Полосина, в работе А. А. Зимина сменилось более красочным. Исчезло понятие «врагов» и «изменников», на которых ополчался царь. А. А. Зимин показал, что наряду с казнями за служебные провинности или поражения, в частности, при Улле, царь расправлялся таким же образом и за вымышленные измены (например, Великого Новгорода).

    Есть в книге спорные и нерешенные проблемы, местами видны следы воздействия предшествующей историографии. Так, в монографии 1964 г. непонятно, почему, сохранено понятие централизованного государства (впрочем, используемого и до сих пор), хотя применительно к первой половине XVI в. сам A.A. Зимин, в качестве соредактора 1-го тома «Истории СССР с древнейших времен» упразднил этот термин в пользу «единого»[18]. Мысль об отсутствии принципа обязательности представительства на Земском соборе 1566 г. (поскольку некоторых групп городового дворянства там не было) противоречит другой — об экстренности созыва собора, в результате чего и мог быть нарушен вышеуказанный принцип. Несколько непоследователен автор и в трактовке причин опал и казней. Из заключения книги можно сделать вывод, что речь шла исключительно об «истреблении действительных врагов», хотя это противоречит приводимым им самим фактам и, разумеется, действительности. Нет объяснения, как, впрочем, и у его предшественников, причин казни приказных деятелей во время великой бойни в июле 1570 г. на Поганой луже в Москве.

    Несмотря на это, исследование A.A. Зимина — значительный этап в изучении этого мрачнейшего, периода правления Грозного. Впервые на материалах, современных опричнине, уточнена ее территория. Восстановлены биографии опричников и приближенных к царю ведущих опричных деятелей. A.A. Зимин показал и судьбы боярско-княжеской вотчины, уступавшей свои позиции поместью. Благодаря систематическому использованию писцовых книг и актового материала разрушительные последствия опричнины предстают перед читателем с удручающе-убедительной достоверностью. Что же касается управления, то здесь A.A. Зимин продолжил наблюдения П.А. Садикова и пришел к выводу, что в опричнине воспроизводилась стандартная для того времени структура, иногда возрождающая более архаичную. Поэтому в своей книге A.A. Зимин невольно продемонстрировал бесплодность поисков государственной целесообразности этого политического эксперимента.

    Современники восприняли исследование A.A. Зимина об опричнине как огромный шаг вперед, прежде всего в освобождении мысли историка от идеологических догм. Непримиримый разоблачитель культа Сталина-Грозного С.М. Дубровский писал о книгах С.Б. Веселовского и A.A. Зимина, что в них «много… правдивых данных, которые камня на камне не оставляют от какой бы то ни было идеализации деятельности Грозного»[19]. То же отметил и В.Б. Кобрин[20] и большинство зарубежных рецензентов (Дж. Файн, П. Хоффманн и другие)[21]. Некоторых однако не удовлетворила фактологичность изложения. По мнению Зб. Вуйчика, «Зимин старается как можно больше выяснить, но значительно меньше хочет оценивать»[22]. Думается, что это лучший комплимент исследователю, работавшему после долгого периода 30-х — середины 50-х годов, когда большинство авторов оценивали, не изучая, но лишь политизируя и актуализируя неведомое. Специалисты высоко оценили вклад А. А. Зимина в расширение источниковой базы изучения опричнины (Г.Д. Бурдей, С.М. Каштанов), его широкое многоплановое изложение событий этого трагического семилетия, сочувственный интерес к судьбам людей, широкое применение, впервые после С.Б. Веселовского, генеалогии (С.М. Каштанов, В.Б. Кобрин).

    Меньше единодушия среди исследователей в оценке концепции опричнины A.A. Зимина. С общей его идеей согласились Г.Д. Бурдей и первоначально С.М. Каштанов. С.М. Каштанов уточнил понятие удела и подчеркнул различие уделов времени Грозного. Так, Старицкий удел возник в годы боярского правления, занимал обширную территорию, благодаря чему князь Владимир Старицкий мог проводить более или менее самостоятельную политику. Остальные же уделы (Михаила Темрюковича и др.) были созданы самим Грозным в качестве политического противовеса первому. Каштанов поставил вопрос о причинах сохранения опричнины в 1571–1572 гг., когда она свою основную внутриполитическую функцию — ликвидацию пережитков удельного времени — уже выполнила[23]. В.Б. Кобрин, как и A.A. Зимин, отрицал антибоярскую направленность опричнины, хотя, противореча себе, отмечал, что террор был направлен против бояр, а бежали из страны дворяне. Он также оспаривал факт участия опричников в деятельности Земского собора 1566 г. и высказал свои соображения относительно форм централизованного государства, зачислив в одну из них и сословно-представительную монархию. Вместе с тем он же напомнил о существовании различных точек зрения на хронологическое приурочение начала становления и время развития централизованного государства: С.В. Юшков и К. В. Базилевич относили начало этого процесса ко времени Ивана Калиты. Н.Л. Рубинштейн — к XVI–XVII вв. Удивительная пестрота мнений по поводу так называемого «централизованного государства» даже в середине 60-х годов лишний раз, добавим от себя, подчеркивает мертворож-денность самого этого понятия[24].

    Рецензенты высказали несколько общих соображений и относительно сущности и причин введения опричнины. Зб. Вуйчик высказал мысль, что опричнина — результат невыносимой военной ситуации. Эта точка зрения вполне соответствует традициям польской историографии опричнины (например, мнению К. Валишевского) и, действительно, не далека от истины. С.М. Каштанов, сосредоточив свое основное внимание на проблемах истории русского войска, подчеркнул, что опричнина была отменена, как показал A.A. Зимин, по чисто военным соображениям и высказал свое понимание опричнины. «В известном смысле, — писал он, — опричнина — неудачная репетиция абсолютизма, для которой характерны, во-первых, попытка оформить в. виде привилегированного сословия нарождающийся класс крепостников нового типа (с составом, подобранным пока еще не по экономическому принципу, а по принципу верности сюзерену) и, во-вторых, тенденция применить колониальные методы эксплуатации непривилегированных территорий»[25]. Таким образом, соглашаясь в целом с концепцией опричнины A.A. Зимина, С.М. Каштанов одновременно предлагал и уточнение ряда ее аспектов.

    Возвращение к модифицированной теории об оппозиции «царь — бояре» содержали вышедшие в 1966 и 1968 гг. книги Р.Г. Скрынникова. Поскольку этим работам тогда еще ленинградского ученого уделено довольно большое внимание в дополнениях A.A. Зимина ко второму изданию монографии, попытаемся лишь объяснить причины этого. Р.Г. Скрынников вольно и своеобразно интерпретирует источники, позволяя себе делать далеко идущие выводы, на которые источники его отнюдь не уполномочивают. «Страшный бич современной науки — гипотезомания, — считал A.A. Зимин. — «Все дозволено». У (историков — А.Х.) феодалов причин к этому много (не говоря уж об общих — падение нравственного начала в науке, рост рационализма, общественные условия и т. п.)… пределы дозволенного четко у нас не определены… Только создание строгой методики исследований может спасти науку от потока этой мутной халтуры, от превращения науки в миф». Его придирчиво въедливые замечания по поводу различных гипотез имеют значение более общих, методических указаний.

    В 60-70-е годы дальнейшее исследование опричнины шло параллельно с изданием источников. Введение их в научный оборот происходило весьма интенсивно: увидела свет переписка Курбского с Грозным[26], опубликованы вкладная книга Троице-Сергиева монастыря[27], Пискаревский летописец и Устюжский летописный свод[28], пространная редакция разрядных книг[29], записки иностранцев, летучие листки и др.[30]. Развернулась полемика о времени составления приписок в Царственной книге относительно боярского «мятежа» марта 1553 г.[31], равно как и самой Царственной книги[32], написания «Истории о великом князе московском» А.М. Курбского[33], ее значения как источника по истории опричнины[34], выясняются источники и происхождение разрядной книги 1559–1605 гг.[35], боярских книг и десятен[36], продолжается исследование записок иностранцев об опричнине[37].

    После завершения работы над вторым изданием «Опричнины» в 1974 г. сам A.A. Зимин периодически обращался к предыстории этого политического феномена. В предисловии к описи Царского архива он показал, каков был первоначальный его состав, как он формировался в опричные годы, как использовал его материалы Иван IV, то обращаясь к текущим делам, то поднимая документы полувековой и десятилетней давности, по преимуществу посольские дела[38]. К вопросу о последствиях опричнины ученый вернулся в книге «Путь к власти», вышедшей под названием «В канун грозных потрясений». Однако концепции опричнины он не менял, о чем свидетельствует книга, написанная в 1974 г. и вышедшая в 1982 г.[39].

    Идеи A.A. Зимина относительно антиудельной направленности опричнины и в 80-е годы развивал В.Б. Кобрин, показавший несостоятельность иллюстративного метода последователей С.Ф. Платонова — Р.Г. Скрынникова и В.И. Корецкого[40]. В то же время и Р.Г. Скрынников придерживался и поныне придерживается своей прежней концепции[41]. Продолжали разрабатываться и частные, но весьма существенные темы истории опричнины[42]. Одна из них — история Земского собора 1566 г., в котором, по мнению Б.Н. Флори, участвовало привилегированное купечество, а из членов государева двора — лишь те, кто в это время находился в Москве. Созыв же собора происходил, по В.Д. Назарову, столь стремительно (в течение одного-двух дней), что на него оказались неприглашенными церковные иерархи даже из ближайших окрестностей столицы[43]. Правительство же было в высшей степени заинтересовано в незамедлительном получении информации о реальном отношении различных сословий к вопросу о войне с Великим княжеством Литовским, от чего зависела и позиция русской стороны на переговорах с литовским посольством.

    Вторым важнейшим направлением исследований отечественных историков 80-90-х годов была земельная политика опричнины. Продолжая спор A.A. Зимина с Р.Г. Скрынниковым о масштабах опричных репрессий, этот вопрос на материалах Рузского, Рязанского, Суздальского уездов изучали В.И. Корецкий, С.И. Сметанина, Н.К. Фомин[44]. По наблюдениям последнего, половина землевладельцев Суздальского уезда принадлежала к высшим слоям, но все категории привилегированных землевладельцев понесли одинаковые потери. В. Б. Кобрин использовал выводы Н.К. Фомина для подкрепления своих[45] и A.A. Зимина наблюдений[46]. На основании сплошного изучения писцовых книг по Старицкому, Вяземскому, Можайскому и Малояросла-вицкому уездам А.П. Павлов показал, что в результате массового переселения там происходила смена форм собственности, вотчина уступала поместью[47]. И даже несмотря на «факт разрыва в эти (70-е — А.Х.) годы Ивана IV со значительной частью опричной верхушки… уничтожая и отстраняя ее, — по наблюдениям над боярскими книгами и десятнями отмечали С Л. Мордовина и A.Л. Станиславский, — Грозный все же опирался на бывших опричников»[48]. Еще дальше шел Д.Н. Алыдиц, и после работы A.A. Зимина развивавший свою старую идею о единстве «опрично-дворовой политики» на протяжении 60-80-х годов, об опричнине как форме единовластия и терроре, направленном не только против удельной фронды, но и против слишком независимо («шляхетски») настроенных служилых людей[49].

    Финансовой политикой периода опричнины специально занимался С.М. Каштанов. Отход от политики Избранной рады по отношению к различным церковным организациям наметился в 1566-68 гг., когда привилегированное положение заняли Симонов и Чудов монастыри, союз царя с которыми противостоял противнику опричнины митрополиту Филиппу Колычеву (24/25 июля 1566 — 24-8 ноября 1568 г.). Поставление послушного воле Ивана IV митрополита Кирилла сопровождалось его временной поддержкой со стороны царя (вплоть до 9 октября 1569 г.). В работах 1982 и 1988 гг. С.М. Каштанов отмечает непоследовательность и противоречивость финансовой политики Ивана IV, нарушавших «принцип централизации финансов»[50]. «Налицо отступление от более ограничительной политики 50-х — начала 60-х годов», — считает он в монографии 1988 г., одну из главных целей опричнины автор увидел в увеличении доходов самого царя и уничтожении последнего удела[51]. Этот вывод нанес новый удар концепции о прогрессивности опричнины и ее содействия процессу централизации.

    На конференции, посвященной 400-летней годовщине смерти Грозного, зарубежные исследователи поставили ряд тем, имеющих отношение и к опричнине. Это в первую очередь вопросы текстологии переписки Курбского-Грозного[52], которые тревожат души зарубежных исследователей со времени выхода в свет книги Э. Киннана[53], поставившего под сомнение их авторство, и до сих пор некоторыми считаются нерешенной[54]. Обсуждался и вопрос об «измене» и «изменах», шпионах и предателях (его поставила И. Ауэрбах, автор интересной работы о судьбе князя И.М. Курбского в Великом княжестве Литовском и Речи Посполитой)[55] и о роли психики царя во введении опричнины[56]. Параллельно исследовались и внешнеполитические предпосылки[57] и условия[58] опричнины.

    Некоторые итоги изучения опричнины в 1988 и 1989 гг. подвели Фр. Кемпфер и Г. Штекль в соответствующем разделе обобщающего труда «Руководство по русской истории»[59] и В.И. Кобрин в книге «Иван Грозный». Первые два автора, приняв схему Р.Г. Скрынйикова, поддержали мнение A.A. Зимина об антикрестьянской направленности опричнины, но главное внимание уделили его же мысли об антицерковной политике опричнины, но развили это положение в ином плане, нежели это делали Зимин и Каштанов, — политическом, а не социально-экономическом. По их мнению, право «печалования» за опальных (а тем самым и участие в политической жизни страны) затрудняло установление неограниченного самодержавия — полной автократии царя. Стремление Грозного к неограниченной власти проявилось с 1558 г., а на рубеже 1564/65 г. в момент установления опричнины митрополит потерял право печалования. В 1981 г. Г. Штекль подчеркивал, что митрополит Филипп, настаивая на его возвращении, понимал это право как форму соучастия в политических делах[60]. Потеря церковью функции посредника между аристократией и самодержцем оказалась побочным результатом введения опричнины, хотя ее главной целью, по Кемпферу-Штеклю, была борьба с «изменниками». Говоря об «изменах», авторы сомневаются в том, что обвинения Новгорода в «предательстве» имели под собой какие-либо действительные основания. По их мнению, возможно, существовал лишь литовский заговор ради ослабления «Московии».

    В.Б. Кобрин в своей книге 1989 г. впервые в полный голос заговорил о целях и формах насаждения культа Грозного и деформациях оценки опричнины в сталинское время[61]. Введение ее он связывал с желанием царя ускорить «централизацию», что без террора сделать было якобы невозможно. При этом Кобрин сравнивал опричнину с ускоренной сталинской индустриализацией 30-х годов. Говоря о социальной базе опричнины и царя, он указывал, что Иван Грозный добился согласия «масс», то есть посадского населения столицы, на террор. Признавая, что опричнина способствовала централизации, будучи «объективно направлена против пережитков удельного времени», он считал, что был и иной путь к достижению той же цели, на который направляла страну Избранная рада.

    В последние годы основное внимание уделяется вопросам источниковедения, в особенности, в связи с перепиской Курбского и Грозного. Основные итоги многолетней дискуссии подведены В.В. Калугиным — в области литературоведения и Ч. Гальпериным — в области истории[62]. Однако дискуссия продолжается, и снова В.Н. Козляков ищет ее смысл в психологических особенностях царя, опасавшегося всего двора в целом[63]. С.М. Каштанов выдвигает теорию об опричнине, как превентивном мероприятии, избавившем страну от «того типа феодальной раздробленности, которая во Франкском государстве стала развиваться с IX в. и привела к распаду централизованную монархию Каролингов»[64]. Видимо, прозорливость царя, опасавшегося того, как бы феодалы типа Шереметева не стали носителями политической власти, привела к тому, что Россия XVI в. избежала участи государства Каролингов. Но если последние, «начиная с Людовика Благочестивого, только шли на уступки земельной аристократии, то Иван IV обвинил в заговоре даже тех, кто и не помышлял об измене царю, и начал крушить сословие служилых землевладельцев в целом, чувствуя в нем главную опасность централизованной монархии»[65]. Пожалуй, комментарии излишни, как и упрек С.М. Каштанова в адрес A.A. Зимина, занимавшего якобы позицию «москвоцентризма». То же касается точки зрения Б.Н. Флори, прославляющего государственную политику Грозного как адекватную развитию России XVI в.[66].

    Итак, и сегодня, более чем через треть столетия после выхода в свет труда A.A. Зимина, продолжается детальнейшее исследование различных сторон опричнины. Многим из них дал импульс A.A. Зимин — таким, как история Земского собора 1566 г., отношения церкви и царя и т. д. Однако количество версий о сущности опричнины и ее причинах не сократилось. Пожалуй, разноречие мнений так же велико, как и 100 лет назад. Закономерное или случайное; насколько закономерное и насколько случайное явление опричнина, до сих пор эти вопросы остаются предметом дискуссии. Но теперь к изучению этой проблемы исследователь подходит во «всеоружии» значительно большей суммы фактов, нежели четверть века тому назад, а может оценить ее, исходя из трагического опыта политической и социальной истории тоталитаризма XX столетия, в том числе и «большого террора». Предваряя подход некоторых наших современников. A.A. Зимин писал: «Тоталитаризм обычно связан с психозом, прежде всего тех, кто его осуществляет (см. Гитлер, Грозный). В этом закономерно проявляется логика самого строя. Ведь сверхчеловеки живут не среди людей, а в вымышленном царстве, отождествляя добро и зло со своей волей. Рост личного эгоизма приводит к торжеству сверхэгоизма государственного»[67]. Мысль о «государственном сверхэгоизме», дорого обходящемся подданным или гражданам страны», дает ключ к пониманию опричнины, ключ, которым сам Александр Александрович уже не успел воспользоваться. Однако в поисках истины об опричном семилетии исследователь опричнины вновь и вновь обратится к опыту одного из своих замечательных предшественников — опыту A.A. Зимина. Он не пройдет ни мимо его методических установок, ни мимо его выводов о конкретных проблемах опричнины — о судьбах боярско-княжеской вотчины, опричной территории, положении уделов, эволюции государственного строя, Земском соборе 1566 г. и т. д.

    * * *

    К своим трудам A.A. Зимин относился, как к детям, и пестовал их даже после того, как они, будучи изданными, покидали родительский кров и уходили в большую жизнь. Не исключение и эта книга. Авторский ее экземпляр испещрен вставками с новыми наблюдениями и сведениями, аргументами в пользу своей точки зрения. Почти все они перепечатаны самим A.A. Зиминым на отдельных листах, где указаны и дополнения за счет опубликованных ранее статей.

    Рукопись второго издания была подготовлена А.Л. Хорошкевич в 1990 г. по предложению издательства МГУ. Редакторскую работу провела О.Н. Агеева. Авторские вставки были внесены в текст книги[68], увеличившейся в результате на 3 с лишним листа, унифицирован научный аппарат, в квадратных скобках приведены ссылки на новые издания ряда памятников: Пискаревского летописца, Устюжского летописного свода, переписки Грозного с Курбским (Ю.Д. Рыков), государственного архива России XVI в. и разрядных книг (М. А. Бахтиаров), вкладной книги Троице-Сер-гиева монастыря, актов Симонова монастыря и др. Составитель благодарит за помощь в подготовке книги В.Г. Зимину, тщательнейшим образом сверившую последнюю корректуру, М.А. Бахтиарова, В.Д. Назарова, Ю.Д. Рыкова, Б.Н. Флорю. Указатели составлены И.В. Ледовской при участии А.Л. Хорошкевич.

    Несмотря на значительное время, разделяющее первое издание и сделанные к нему дополнения второй половины 60-70-х годов XX в., публикаторы надеются, что и в XXI в. читателю будут интересны подходы к не теряющей актуальности теме опричнины, методика исследования одного из крупнейших знатоков эпохи Грозного — Александра Александровича Зимина. В диссонансах монографии (между характеристикой исторической мысли и конкретным материалом, например) чуткий читатель уловит дух эпохи, сковывавшей творчество ученых в начале 60-х годов, и даже спустя 20 лет после смерти автора этой книги, масштабность и глубину работы, предпринятой им.

    А.Л. Хорошкевич, доктор исторических наук






    От автора

    Кто из читателей не сохранил с детских лет в своей памяти мужественные образы купца Калашникова и князя Серебряного, верного слуги Васьки Шибанова, отважного Михайлы Репнина?! Кто не помнит византийски суровый облик царя Ивана Грозного у Васнецова, мудреца на престоле у Антокольского, обезумевшего от горя отца в бессмертных творениях Репина и Римского-Корсакова?! Кто не испытывал чувства досады за большого мастера киноискусства Сергея Эйзенштейна, который ходульной риторикой пытался изобразить жизнь и деятельность «государя всея Руси»?!

    Трудно сейчас назвать имя хотя бы одного более или менее видного ученого прошлого, который при построении многоэтажного здания отечественной истории не остановил бы свой взор на опричнине, этом любимом детище царя Ивана.

    Но позвольте, скажут читатели этой книги, если все это так, то стоит ли еще раз возвращаться к этому сюжету, хорошо известному всем по учебникам отечественной истории? Оказывается, стоит.

    У опричнины удивительная судьба. Она долгое время являлась темой полупублицистических споров, социологических обобщений, но только не специальных исследований. Ведь до появления известной статьи С.Ф. Платонова, вошедшей позднее в его «Очерки Смуты», работ исследовательского характера об опричнине не было. Да и в настоящее время монографические разыскания на эту тему отсутствуют. Как известно, книга покойного П.А. Садикова представляет собой посмертный сборник статей главным образом о финансовых учреждениях и земельной политике в годы опричнины. Не завершили своих многолетних изысканий по эпохе Ивана Грозного и такие видные советские историки, как С.Б. Веселовский и И.И. Полосин, оставившие после себя лишь фрагменты ценнейших исследований в области опричных реформ.

    Разномыслия по вопросам истории опричнины в исторической литературе не исчезли и до настоящего времени. Еще бытуют в зарубежной историографии чисто карамзинские представления, в которых история России 1565–1572 гг. рассматривается сквозь призму деяний «царя-тирана». В советской исторической литературе основное внимание уделяется социально-экономической сущности опричной политики. Однако в работах ряда историков, особенно в период культа личности, давались идиллический образ царя Ивана IV и приукрашенное представление об опричнине, ложившейся тяжелым бременем на трудящиеся массы Русского государства. Этому в немалой степени способствовали высказывания И.В. Сталина, безудержно восхвалявшего Ивана Грозного, забывая о тех неисчислимых бедствиях, которые принесло народу распространение крепостничества в XVI в.

    В последние годы стали выходить работы, дающие верное освещение ряда важных вопросов истории России периода 1565–1572 гг. Но обобщающего труда на эту тему еще не появилось. Все это и делает необходимым специальное исследование вопросов истории опричнины, которое и предлагается вниманию читателя настоящей книги. Имея самостоятельное значение, она вместе с тем примыкает к работе автора о реформах Ивана Грозного, составляя ее непосредственное продолжение. Именно поэтому в данной книге отсутствуют разделы, посвященные социально-экономическим предпосылкам опричнины. Со всеми этими вопросами читатель может познакомиться во второй и третьей главах книги «Реформы Ивана Грозного»[69]. Это же обстоятельство следует иметь в виду и при обращении к историографическому обзору темы опричнины, который лишь дополняет разбор взглядов историков на время Ивана Грозного, содержащийся в указанной книге.

    Настоящая работа написана на основе всей совокупности сохранившихся источников, как опубликованных, так и рукописных. Не все проблемы освещены в ней равномерно. Основное внимание уделено социально-экономическому и политическому смыслу опричнины. Вопросы внешней политики России 60-х — начала 70-х годов XVI в., а также истории общественной мысли рассматриваются лишь в той мере, в какой они необходимы для понимания хода и значения опричных преобразований[70].

    При подготовке книги к изданию автору оказали большую помощь М.Е. Бычкова, И.В. Ледовская, В.М. Покровская, Н.Я. Трофимова, В.Г. Шерстобитова, а также сотрудники научного кабинета Института истории АН СССР, архивов и рукописных отделов московских и ленинградских библиотек. Много ценных советов и замечаний на разных стадиях работы было высказано специалистами из научных учреждений Москвы и Ленинграда. Всем этим своим друзьям автор приносит глубокую благодарность.


    Глава I
    Историография. Обзор источников

    Дореволюционная историография.

    Начало страстным спорам в историографии вокруг опричнины положили Иван Грозный и Андрей Курбский, с именами которых связано уже само становление нового этапа в истории Русского государства XVI в. В их эпистолярном поединке отчетливо выступают диаметрально противоположные оценки событий опричных лет, на долгое время определившие направление историографических споров. Окруженные цветистыми легендами историков различных направлений, эти крупнейшие политические деятели своего времени и талантливые публицисты, как правило, изображались в дворянско-буржуазной исторической науке носителями двух «начал» — самодержавия и крамольного боярского сепаратизма. Казалось бы, так и должно было быть — одну сторону представлял государь всея Руси, а другую — опальный вельможа, дерзнувший бежать «от царского гнева» в Литву. Но вот эта-то кажущаяся очевидность и привела к многочисленным недоразумениям, лишь затемнившим, а не просветлившим полемику царя и боярина, а вместе с тем и понимание опричных преобразований. Если в историческом споре Ивана Грозного и Андрея Курбского первый является нападающей стороной, когда речь заходит о реформах правительственного компромисса середины XVI в., то уже при разговоре об опричнине державному повелителю приходится зачастую занимать оборонительные позиции. «Про что, царю, сильных во Израили побил, еси и воевод от Бога данных ти, различным смертем предал еси?»[71] — восклицает князь Андрей в своем первом послании московскому царю, с которого и началась полемика царя и боярина. И дело, конечно, заключалось не только в том, что Курбский принадлежал к кружку молодых энтузиастов, осуществлявших реформы середины XVI в., а в разгоряченном воображении грозного царя родилась идея опричнины, железной рукой претворявшаяся в жизнь во второй половине 60-х — начале 70-х годов. Иван Грозный не мог привести ни одного примера, ни одного факта (как это сделал Курбский для времени Избранной рады), для того чтобы показать самоценность опричных мероприятий: они приобретали в его устах смысл только как расплата за какие-то прошлые преступления бояр и княжат. Это могло лишь укреплять позиции Курбского, выступившего с обличением царя Ивана сразу же после своего бегства из Юрьева в 1564 г. Для него все существо опричнины сводилось к бессмысленному истреблению воевод, оклеветанных в изменах и чародействах. Этими гонениями и объясняет князь Андрей свой отъезд за рубеж[72].

    Царь Иван в том же 1564 г. направляет Курбскому пространный ответ. Поражает внутренняя неслаженность этого, по словам князя Андрея, «широковещательного и многошумящего» послания. Отвечая на обвинения Курбского, Иван IV старается доказать, что опричные репрессии вызваны были изменой бояр. Чего только он не приписывает «крамольным боярам!» Оказывается, «и литовская брань улучилася вашею же изменою и недоброхотством», хотя сам же он пишет ниже, что Адашев и Сильвестр выступали против Ливонской войны[73]. С негодованием описывает он те обиды, которые якобы накопились у него на действия вельмож, Сильвестра и Алексея. Иван IV не отрицал самих гонений на бояр за «измены и чародейства», Отстаивая самодержавные права царя, он заявлял, что «жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же»[74]. Вот тут-то и коренилась двойственность образа Ивана Грозного: олицетворяя собой самодержавную власть, окруженную ореолом «святости», он в своей практике зачастую оказывался обыкновенным деспотом, от личной воли которого зависели жизнь и смерть его подчиненных. Следы удельной психологии в творчестве Ивана Грозного сильнее, чем это представлялось многим историкам. Он воюет не с боярством вообще, а с непокорными лично ему вельможами. Царь Иван отнюдь не сознательный выразитель интересов дворянства (каким был И.С. Пересветов). Ведь не кто иной, как он, возмущался Адашевым и Сильвестром, которые «молодых же детей боярских с вами (т. е. боярами. — А.З.) чес-тию подобяще»[75]. Он негодовал и на бояр, которые в малолетство царя «не по делу» жаловали детей боярских, «верстая не по достоинству», «рабы же свои, аки вельможа, сотвориша»[76]. Бегство Курбского продиктовано было, по его мнению, тем, что тот захотел «изменным обычаем быти Ерославскому владыце»[77]. Жизнь заставила Ивана IV многое делать в интересах рядовых феодалов, но идеология его была куда противоречивее, чем та, которую в иконописных тонах воссоздавали ревнители российского самодержавия XIX в.

    Красочную картину опричных зверств Курбский нарисовал в своей «Истории о великом князе Московском». Выступая апологетом Избранной рады, Курбский не разделял всецело взгляды консервативного боярства. Однако то, что было разумно в середине XVI в., в третьей четверти века постепенно становилось анахронизмом. Для Курбского, написавшего своеобразный реквием по убиенным в опричные годы, в это время на Руси ничего не происходило, кроме бессмысленной резни, объясняющейся лишь злой волей царя и наущениями его дурных советчиков[78]. Рационалистские представления князя Андрея сталкивались с теократическими взглядами Ивана IV.

    Опричнина сделалась достоянием историографии уже в начале XVII в., когда плеяда блестящих публицистов задумалась над причинами только что пережитого ими Смутного времени, казалось бы, потрясшего самые основы государственного строя.

    Составитель хронографа 1617 г., происходивший из аристократического окружения молодого царя Михаила Романова, с недоумением писал, что он не знает, почему многомудрый ум Ивана IV после смерти Анастасии заменился яростным нравом. Верноподданнические чувства не позволили автору объяснить «крамолу междоусобную» вмешательством провидения, а вельможные симпатии заставили его все-таки с сокрушением отметить, что царь, «нача сокрушати от сродства своего многих, та-коже и от вельмож синклитства своего»[79].

    Смелее высказывания тех публицистов, которые не были связаны с официальными кругами. Автор Пискаревского летописца (первая четверть XVII в.) заявлял, что опричнина была установлена «попущением божием…за грехи наши… советом злых людей». Обнаружилось даже, что «бысть в людех ненависть на царя от всех людей»[80]. Почти с радостью сообщал он о казнях времени опричнины.

    Личные счеты с Иваном Грозным были у писателя князя И.М. Катырева-Ростовского, составившего в 1626 г. колоритную повесть о Смуте: в свое время грозный царь казнил одного из его родичей, Андрея Ивановича, и не раз «жаловал» опальными «милостями» других ростовских княжат. Катырев, как и Курбский, превознося успехи Избранной рады, считает, что лишь позднее царь, «супротивен обретеся и наполнися гнева и ярости, наченше подовластных своих сущих раб зле и немилостивно гонити»[81], безвинно истреблять воевод и других людей православного царства.

    Талантливый и самобытный публицист дьяк Иван Тимофеев начинает свои воспоминания с характеристики опричнины. «От умышления же зельныя ярости на своя рабы» царь Иван «возненавиде грады земля своея и во гневе… всю землю державы своея, яко секирою, наполы некако разсече»[82]. Отдавая должное уму и талантам Ивана IV, Тимофеев вместе с тем скорбит, что царь уничтожил многих, даже расположенных к нему вельмож. Этот «велик раскол» и был причиной Смуты[83]. Тимофееву, много лет служившему в Новгороде, особенно дикими казались новгородский погром и гибель Владимира Старицкого.

    С XVIII в. исторические события становятся объектом научного исследования. Виднейшим русским историком первой половины XVIII в. был В.Н. Татищев. Он не оставил целостного изложения событий царствования Ивана IV; тем не менее и по его единичным высказываниям мы видим, как отрицательно относился В.Н. Татищев к спесивому боярству, ко всему тому, что мешает «монаршескому правлению», которое «государству нашему прочих полезнее, чрез которое богатство, сила и слава государства умножается, а чрез прочия умаляется и гибнет»[84].

    Являясь приверженцем петровского абсолютизма, Татищев и царствование Ивана Грозного расценивал положительно, осуждая «некоторых безпутных вельмож бунты и измены»[85]. Ненависть Татищева к боярству станет еще более понятной, если мы вспомним напряженную борьбу Петра I с боярско-аристократической оппозицией, чьим знаменем был царевич Алексей.

    Поборнику дворянских привилегий князю М.М. Щербатову «самовластие» Ивана IV, равно как и «отгнание» от власти «знатных», «именитых» особ, не приходилось по вкусу. По его мнению, никакого конфликта между царем и боярами не было, а просто царь неизвестно почему порвал союз с боярством, заподозрив его без всякого основания в измене, превратился в тирана и привел государство к разрухе[86]. Сущность опричнины Щербатов пытался найти в военных нуждах правительства. Иван IV, оказывается, хотел создать из стрельцов «наинадежнейшие войска» и стремился при этом «сам быть их непосредственно первым начальником и особливые отделил волости на содержание их, которые были опричниной именованы»[87].

    Суровое щербатовское обличение самовластия царя-тирана Н.М. Карамзин облек в сентиментально-напыщенные формы.

    Исходя из того, что самодержавие и дворянство тесно связаны между собой, Н.М. Карамзин осудил борьбу Ивана Грозного с боярством, которое, по его мнению, и не сопротивлялось ему, ибо искони было привязано к самодержавию: «Бояре и народ во глубине души своей, не дерзая что-либо замыслить против венценосца, только смиренно молили Господа, да смягчит ярость цареву, — сию казнь за грехи их!

    Кроме злодеев, ознаменованных в истории названием опришнины, все люди, знаменитые богатством или саном, ежедневно готовились к смерти и не предпринимали ничего для спасения жизни своей!»[88]

    Давая общую отрицательную оценку царствования Ивана Грозного, мучителя, которого Россия сносила двадцать четыре года, «вооружаясь единственно молитвою и терпением»[89], Карамзин в опричнине увидел только «предлог для новых ужасов» царя. Государь выделил себе в опричнину особый удел, желая «как бы удалиться от царства, стеснив себя в малом кругу частного владетеля», создать отряд личных телохранителей[90].

    Н.М. Карамзин ввел в научный оборот много архивных документов (Александро-Невская летопись, сочинение Гваньини, послание Таубе и Крузе, переписка Грозного с Курбским), но его общая трактовка опричнины как результата действия только психологических факторов — «ужасной перемены в душе царя» после смерти его первой жены Анастасии, существования заговоров против Ивана «единственно в смутном уме царя» — даже в начале XIX в. была анахронизмом.

    Карамзинская концепция царствования Ивана Грозного вызвала многочисленные отклики сторонников его взглядов и его идейных противников. Из числа последних Н.С. Арцыбашев (1773–1841), сторонник так называемой скептической школы, не оспаривал жестокости Ивана Грозного. Но «начало зла» в годы его правления он объяснял не дурными наклонностями царя, а действиями его приближенных, т. е. бояр, которые «исказили свойства монарха добродетельного и героя неустрашимого…»[91].

    Новую страницу русской исторической науки составляют исторические взгляды декабристов, формировавшиеся в условиях начавшегося кризиса феодально-крепостнического строя. Дворянские революционеры подходили к оценке царствования Ивана IV с точки зрения своих общественно-политических взглядов, направленных на борьбу с самодержавным строем современной им России. Борьба Ивана Грозного с боярством рассматривалась декабристами как проявление тирании Ивана IV, обличая которую они в то же время осуждали произвол самодержавия вообще.

    К.Ф. Рылеев в стихотворении «Курбский» называет Ивана Грозного «неистовым тираном» и «тираном отечества драгова»[92]. Другой декабрист, М.С. Лунин, также решительно осуждает царское самодержавие царя Ивана, которое, «только что восстановленное в первоначальном виде своем, доставило русским Царя Бешеного (Иоанн IV), который 24 года (1560–1584) купался в крови подданных»[93]. «Долговременное тиранство» Ивана IV заклеймил и М.А. Фонвизин, который вместе с тем отмечал преемственность самодержавия XIX в. от образа правления в России XVI–XVIII вв.[94]

    В историческом мировоззрении декабристов первоосновой была их дворянско-революционная сущность. Ненависть к современному им самодержавно-крепостническому строю они переносили и на самодержавное правление Ивана Грозного и именно с этой точки зрения осуждали его царствование и опричный террор.

    Официальная историография второй четверти XIX в. продолжала упорно придерживаться карамзинской точки зрения на опричнину. М.П. Погодин, младший современник Карамзина, выступил в 1828 г. с резко отрицательной оценкой опричной деятельности Ивана IV, сохранившейся у Погодина до конца дней его, с тенденцией все большего осуждения грозного царя.

    Ненависть Ивана IV к боярам Погодин никак не оправдывал и считал ее корнем зла. Говоря об убийствах бояр, он как бы спрашивает царя: «За что? Было ли сопротивление? Были ль заговоры? Были ль какие-нибудь покушения свергнуть ненавистное иго? Ничего и ничего. Головы летят, пытки учащаются, и все тихо, спокойно, послушно, беспрекословно до последней минуты зло-деевой жизни»[95]. Мы видим у Погодина только навязчивое желание показать, что подданные русских самодержцев никогда и не мыслили себе возможности сопротивления своим государям.

    Исторические построения Н.Г. Устрялова повторяют в основном и карамзинскую схему царствования Ивана Грозного[96], и его психологическую оценку борьбы с боярами царя Ивана, который в силу «причудливости нрава» под старость стал «грозою более подданных, чем врагов отечества». Говоря о перемене, происшедшей в Иоанне в 1560 г., которую якобы «изъяснить трудно», Устрялов писал: «Царь окружил себя людьми недостойными, в числе которых особенно замечательны как злейшие враги всех честных граждан Басманов, Малюта Скуратов, Вяземский»[97]. Осуждая опричников Ивана IV, Устрялов видел в них только отряд телохранителей царя, главной заботой которого «было искоренение крамолы», причем мнимой[98].

    Представители официального направления в дворянской историографии, считая дворянство опорой самодержавной власти, возмущались борьбой Ивана IV с «вельможеством». В условиях развивающегося революционного движения этим историкам переустройство стародавних обычаев, произведенное Иваном Грозным, казалось слишком резкой переменой в жизни государства, а опричнина приобретала характер своеобразного символа государственного разрушения.

    Выразителями новой буржуазной концепции опричнины явились К.Д. Кавелин и С.М. Соловьев, создатели так называемой государственной, или юридической, школы в русской дореволюционной историографии.

    Кавелин оценивал государственное значение опричного периода царствования Ивана IV, исходя из представления о том, что в эпоху Ивана Грозного завершалась борьба между государством и удельными князьями, или «вельможеством». Иван Грозный, пишет Кавелин, «хотел совершенно уничтожить вельможество и окружить себя людьми незнатными, даже низкого происхождения, но преданными, готовыми служить ему и государству без всяких задних мыслей и частных расчетов. В 1565 году он установил опричнину. Это учреждение, оклеветанное современниками и непонятое потомством, не внушено Иоанну, как думают некоторые, желанием отделиться от русской земли, противопоставить себя ей… Опричнина была первой попыткой создать служебное дворянство и заменить им родовое вельможество, — на место рода, кровного начала, поставить в государственном управлении начало личного достоинства: мысль, которая под другими формами была осуществлена потом Петром Великим».[99]

    Придавая опричнине значение государственное, Кавелин не порицает Ивана IV за то, что опричнина «принесла много зла», обвиняя во всем его приближенных и особенности нравов того времени.

    Кавелин возражал против исключительно психологического объяснения поступков царя: «Жестокости и казни Грозного — дело тогдашнего времени, нравов, положим даже личного характера, но сводить их на одни психологические побуждения, имея перед глазами целый период внутренних смут и потрясений, невозможно. Должны были быть глубокие объективные причины, вызывавшие Грозного на страшные дела»[100].

    С.М. Соловьев рассматривал опричнину как следствие «враждебного отношения царя к своим старым боярам». Время опричнины у него необходимый этап в борьбе старого родового строя со строем государственным, ответ на те «важные вопросы», которые задавал век государству, а «во главе государства стоял человек, по характеру своему способный приступить немедленно к их решению»[101].

    Отстаивая идею закономерного характера русского исторического процесса (по преимуществу как развития государственности), Соловьев в духе гегельянского тезиса о разумности всего действительного склонен был оправдывать все проявления деспотизма.

    Наряду с положительной оценкой опричнины Соловьев давал и психологическую характеристику личности самого Ивана: «Страшному состоянию души Иоанновой соответствовало и средство, им придуманное или им принятое». Морализируя по поводу опричнины, Соловьев считал, что «как произведение вражды» она «не могла иметь благого, умиряющего влияния…»[102].

    Славянофильскую концепцию царствования Ивана Грозного и опричнины изложил К.С. Аксаков. Мысль о том, что в патриархальной (допетровской) Руси могла существовать какая-то борьба, какое-то сопротивление самодержавию, абсолютно чужда Аксакову. Споря с Соловьевым, он писал, «что почтенный автор не совсем справедлив к боярам, многим из которых нельзя отказать в доблести… Древняя доблесть их ярко блещет в начале царствования Иоанна; имена их раздаются около стен Казани, на полях Ливонии, перед ними бегут крымские ханы… Но значение их миновало, и суд истории совершается над древнею дружиною»[103].

    Аксаков признавал историческую необходимость уничтожения уделов в стране, раз явилось единодержавие. Он только выступал против средств, которыми это делалось, и против того, чтобы это называли борьбой, ибо, по мнению Аксакова, реально никто и не помышлял о том, чтобы вернуться ко времени уделов. Иван Грозный боролся с «идеей дружины», которая, как говорит Аксаков, «отвлеченная и молчаливая, стояла перед царским троном»[104]. Главной целью Грозного, по его мнению, было стремление разделить «Государство» и «Землю» для того, чтобы полностью себе подчинить первое[105].

    Пытаясь доказать славянофильский тезис о трогательном согласии в допетровской Руси между царем и народом, Аксаков старался подчеркнуть, что «Иоанн нападал на лица, именно на бояр», как представителей старой дружины, изжившей себя, «выгораживая постоянно народ»[106].

    В условиях революционной ситуации конца 50-х годов славянофильские идеологи искали в самодержавии защиту от революционной опасности. Поэтому и в трактовке опричнины они хотели показать, что в России не было (и не может быть) каких-либо внутренних потрясений, ибо самодержавие и народ на Руси якобы всегда жили в мире и согласии, никогда не мысля себе каких бы то ни было выступлений против государя. Опричнина была средством, не оправдываемым нравственно, ибо «суд истории» и без этого произносил свой приговор над «древнею дружиною», боярством, с которым вел свою мнимую борьбу Иван Грозный.

    Дворянско-буржуазной историографии середины XIX в. противостояло революционно-демократическое направление, родоначальниками которого явились В.Г. Белинский и А.И. Герцен.

    В.Г. Белинский был первым, кто решительно выступил против карамзинской концепции царствования Ивана Грозного.

    Считая Ивана Грозного «необыкновенным человеком», душой «энергической, глубокой, гигантской»[107], Белинский высказывает новый взгляд на царствование Ивана Грозного, оказавший затем большое влияние на исторические представления Кавелина о роли Ивана IV в русской истории. Деятельность Ивана Грозного Белинский рассматривает как продолжение политики Ивана III[108], тем самым объясняя исторической необходимостью борьбу Грозного с боярством, понятую Белинским как борьбу за укрепление Русского государства. Иван IV — «сильная натура, которая требовала себе великого развития для великого подвига», он «довершил уничтожение уделов, окончательно решил местный вопрос, многозначительный для России»; это царь, «тирания» которого «имеет глубокое значение»[109]. Белинский сумел понять широту политических мероприятий правительства Ивана Грозного, решительную борьбу с остатками удельной децентрализации. Вместе с тем он не свободен был от известной переоценки деятельности самого Ивана IV.

    Со сходных позиций подходил к рассмотрению царствования Ивана Грозного и А.И. Герцен. Он считал, что московское правительство, занятое уничтожением уделов, «сложилось в мощную государственную силу при царе Иоанне Васильевиче»[110], что при нем оно делает «первые самобытные, государственные шаги»[111]. Сравнивая свирепость Павла I с тиранией Ивана Грозного и Петра I, Герцен пишет, что «тирании Иоанна Грозного, Петра I могут оправдаться государственными целями»[112]. Таким образом, жестокая борьба Ивана Грозного с боярами связывается у Герцена с социально-политической обстановкой Московской Руси.

    Но если, с одной стороны, Герцен, исходя из идеи закономерности исторического развития, понимал, что самодержавие Ивана Грозного — необходимый этап в развитии России, то, с другой стороны, тирания царя Ивана была для Герцена завуалированным материалом для обличения существующего самодержавного строя Николая I и для разоблачения допетровской Руси, идеализируемой славянофилами. Записывая 19 мая 1844 г. в дневнике рассказ паломника о том, как в Соловецком монастыре «монахи истязают арестантов ужаснейшим образом», Герцен добавлял: «Ну, в этом, я полагаю, славянофилам не обвинить петровскую реформу. Это так и веет Русью царя Ивана Васильевича и прежними нравами ее»[113].

    Осуждение Герценом опричных казней и кровавой расправы с Новгородом определялось в конечном счете отношением к самодержавию вообще. В этом проявился его страстный революционный темперамент обличителя.

    Н.Г. Чернышевский также резко выступил против того, чтобы усматривать «гениальность и благотворность» в действиях Ивана IV, как это делал Соловьев[114]. Он подчеркивал дворянский характер политики самодержавной власти и ее утверждения в годы правления Ивана IV[115].

    H.A. Добролюбов очень высоко оценивал «Историю о великом князе московском» Курбского, где содержалась резкая критика жестокостей опричнины. Он писал: «Книга Курбского была первой, которая частично была написана под влиянием западных представлений; его Россия празднует начало освобождения от восточного застоя и узких односторонних понятий»[116].

    Но признание исторической неизбежности утверждения абсолютизма на известной ступени исторического процесса у ре-волюционеров-демократов не только не означало признания ими прогрессивности монархии вообще, а, напротив, связывалось с их страстной борьбой против современного им самодержавного государства и крепостнического строя.

    Во второй половине XIX в., в период развития капиталистических отношений в России, либеральная дворянская и буржуазная историография, представленная западниками и славянофилами, все более и более сближается с официальным направлением.

    К.Н. Бестужев-Рюмин, испытывавший влияние как славянофилов, так и Соловьева, полагал, что «опричнина была важным шагом к развитию понятия о государстве», что она «знаменует собой высшую степень развития враждебных отношений Иоанна к боярству». Вместе с тем он все-таки считал ее «странным учреждением», олицетворяющим «в грубой форме отделение лично принадлежащего государю от государственного», учреждением, с недоверием встреченным самим народом, «страшною кровавою драмою»[117]. Бестужев-Рюмин склонен был видеть в опричнине борьбу царя Ивана с удельными княжатами[118].

    Исходя из славянофильской доктрины об идиллическом единении царя и народа в допетровской Руси, К.Н. Бестужев-Рюмин оправдывал Ивана Грозного в его жестокостях и всю ответственность за них перелагал на самих бояр[119].

    Концепция опричнины К.Н. Бестужева-Рюмина получила свое дальнейшее развитие в трудах Е.А. Белова (1826–1895). Так же как и Бестужев-Рюмин, Белов рассматривал опричнину в плане борьбы Ивана Грозного с княжатами на примере столкновения с Рюриковичами и Гедиминовичами. Опричниной Иван Грозный «отвратил от России опасность господства олигархии ее и не дал возможность восторжествовать боярскому элементу над великокняжеским»[120]. Белов заявлял даже, что Иван Грозный «на сто лет стоял целою головою выше бояр, в то время когда боярство все более и более проникалось узкими фамильными интересами, не думая об интересах Земли Русской»[121]. Сущность опричнины он ограничивал борьбой Ивана Грозного с удельными княжатами. «Опричниной Иоанн уничтожил связи потомства князей Владимирова дома с их прежними уделами, что впоследствии старались переделать. Он расселил вотчинников и помещиков из бывших княжеств в разные стороны, чем навсегда сокрушил мечты удельных князей»[122].

    В полемику с историческими статьями Е.А. Белова, посвященными Ивану Грозному, вступил другой представитель официального направления в русской историографии — Д.И. Иловайский. Заимствуя у Карамзина его схему исторического процесса, Иловайский не отошел от него и в трактовке опричного периода царствования Ивана Грозного. Он писал: «Так называемая некоторыми писателями борьба Иоанна с боярским сословием в сущности никакой действительной борьбы не представляет, ибо мы не видим никакого серьезного противодействия неограниченному произволу тирана со стороны сего сословия»[123].

    Таким образом, опричнина у Д.И. Иловайского — это только «бессмысленная тирания», «кровожадное самоуправство» Ивана Грозного, не имевшие под собой никаких оснований.

    В условиях поднимающегося революционного движения и реакционных мероприятий правительства, направленных на борьбу с движением народных масс, Иловайский выступил со своими историческими воззрениями как выразитель монархическо-черносотенных взглядов реакционного дворянства. Представителю официальной науки Российской империи Иловайскому надо было показать, что в истории русского самодержавия никаких выступлений против царской власти никогда не было, что самодержавие всегда охраняло интересы своих подданных, и если было в истории России царствование Ивана Грозного, «исполненное громких событий и превратностей судьбы, в первой половине своей возвеличившее Россию, а потом доведшее ее до великого истощения и унижения»[124], то все это потому, что государь этот был «натура испорченная, деспотическая, страстная», «свыше ниспосланная» нашему народу для его испытания, «для его закала в терпении в благочестивой преданности Промыслу»[125].

    К.И. Бестужев-Рюмин, Е.А. Белов и Д.И. Иловайский, несмотря на различия в их отношении к опричной деятельности Ивана Грозного, были представителями реакционной буржуазно-дворянской историографии. И эклектические построения Бестужева-Рюмина (сочетание соловьевской схемы со славянофильской оценкой событий), и неприкрытая апология самодержавия Беловым, и возврат назад, к Карамзину, у Иловайского — все это вытекало из их реакционного по своему существу политического и исторического мировоззрения, изображавшего историю России как историю русского самодержавия.

    Несколько по-иному рассматривали царствование Ивана Грозного представители либерально-буржуазной историографии Н.И. Костомаров и В.О. Ключевский.

    Выступая против оценки личности Ивана Грозного, данной Бестужевым-Рюминым, Н.И. Костомаров берет за образец характеристику Ивана Грозного, вышедшую из-под пера Карамзина. Поэтому Иван Грозный снова выступает как «нервная натура», как «пьяный, развратный, кровожадный тиран», как «упрямый деспот и трус по натуре». В боярстве XVI в. Костомаров отказывается видеть какую бы то ни было оппозицию самодержавию. Вся борьба Ивана Грозного за упрочение своей власти не имеет никакого смысла, бесполезна и беспочвенна, ибо по существу никто ему не сопротивлялся, никто не роптал. «Царь Иван рубил головы, топил, жег огнем своих ближних слуг: народ не роптал, не заявлял ужаса и неудовольствия при виде множества казней, совершаемых часто всенародно»[126]. «Учреждение опричнины, по мнению Костомарова, очевидно, было таким чудовищным орудием деморализации народа русского, с которым едва ли что-нибудь другое в его истории могло сравниться»[127].

    Не лучшими красками рисует Н.И. Костомаров и самих опричников: «Новые землевладельцы, опираясь на особенную милость царя, дозволяли себе всякие наглости и произвол над крестьянами, жившими на их землях, и вскоре привели их в такое нищенское положение, что казалось, как будто неприятель посетил эти земли»[128].

    Таким образом, политика Ивана IV оказалась целиком сведенной к проявлениям характера Ивана Грозного, который представлен как человек, одаренный «в высшей степени нервным темпераментом и с детства нравственно испорченный»[129]. Однако, несмотря на идеалистическую ограниченность исторических взглядов Костомарова, нам понятно его отрицательное отношение к царствованию Ивана IV как выражение оппозиционности либерально-буржуазного историка, оценивавшего русское самодержавие с позиций буржуазного национализма.

    С отрицательной оценкой деятельности Ивана Грозного и опричнины выступил и один из крупнейших буржуазных историков — В.О. Ключевский. В условиях нараставших экономических и социальных противоречий пореформенной России Ключевский сделал попытку пересмотра исторической концепции своего учителя С.М. Соловьева, внеся в нее новое экономическое и социальное содержание.

    Опричнина в концепции Ключевского не получила значения закономерного этапа в развитии Русского централизованного государства. Он отказался видеть в ней какое-либо проявление здравого смысла, а видел лишь плод «чересчур пугливого воображения царя»[130]. «Учреждение это, — писал Ключевский, — всегда казалось очень странным как тем, кто страдал от него, так и тем, кто его исследовал… Если все это (т. е. утверждение или введение опричнины. — A3.) не простое сумасбродство, то очень похоже на политический маскарад, где всем государственным силам нарочно даны несвойственные им роли и поддельные физиономии»[131].

    Ключевский рассматривал борьбу Ивана Грозного с боярством как разрешение «несообразности», которая возникла между государем и боярством. Несообразность эта заключалась в том, что Московское государство в XVI в. было абсолютной монархией, «но с аристократическим управлением, т. е. правительственным персоналом». Одновременно с государственной властью, продолжает историк, росла и другая политическая сила, которая стесняла государственную власть, аристократическая организация, «которую признавала сама власть»[132]. «Обе стороны не могли ни ужиться одна с другой, ни обойтись друг без друга. Не умея ни поладить, ни расстаться, они попытались разделиться — жить рядом, но не вместе. Таким выходом из затруднения и была опричнина»[133]. Ключевский совсем не склонен называть эти затруднения борьбой на том основании, что притязания бояр не были так решительны и радикальны, чтоб не оставалось никакой возможности примирения, да и «разлад обеих сторон имел собственно не политический, а династический источник. Дело шло не о том, как править государством, а о том, кто будет им править»[134]. Опричнина на основании такого объяснения ее генезиса оказывалась для Ключевского учреждением, политический смысл которого «все-таки довольно трудно понять», ибо затруднений между государем и аристократией она не разрешила[135]. Не лучше обстояло у Ключевского дело и с объяснением «назначения» опричнины. Он писал, что Иван IV, «не имея возможности сокрушить неудобный для него правительственный строй… стал истреблять отдельных подозрительных или ненавистных ему лиц. Опричники ставились не на место бояр, а против бояр, они могли быть по самому назначению своему не правителями, а только палачами земли». Опричнина получала, таким образом, значение орудия борьбы, направленного исключительно «против лиц, а не против порядка»[136].

    Попытка В.О. Ключевского найти в опричнине экономическое содержание привела его к пониманию опричнины как «пародии удела». «Опричнина царя Ивана была дворцовое хозяйственно-административное учреждение, заведовавшее землями, отведенными на содержание царского двора… Сам царь Иван смотрел на учрежденную им опричнину, как на свое частное владение, на особый двор или удел, который он выделил из состава государства; он предназначал после себя земщину старшему своему сыну как царю, а опричнину — младшему как удельному князю»[137].

    Отрицая классовое содержание общественного развития, не одобряя каких бы то ни было резких выступлений против основ самодержавного строя, либерально-буржуазный историк Ключевский считал, что «опричнина, выводя крамолу, вводила анархию, оберегая государя, колебала самые основы государства»[138].

    Подводя итог царствованию Ивана Грозного, Ключевский писал: «Жизнь Московского государства и без Ивана устроилась бы так же, как она строилась до него и после него, но без него это устроение пошло бы легче и ровнее, чем оно шло при нем и после него: важнейшие политические вопросы были бы разрешены без тех потрясений, какие были им подготовлены»[139]. В этих итогах видны политические убеждения типичного либерала пореформенной России с его боязнью социальных потрясений, с его желанием затушевать всякие противоречия и разрешить все животрепещущие вопросы мирным путем.

    Исторические воззрения представителя либерального народничества 80-90-х годов Н.К. Михайловского (1842–1904) отражали его субъективно-идеалистические, народнические взгляды. Не понимая роли личности в историческом процессе, он отрывал деятельность Ивана IV от той обстановки, которая ее породила. Это вело к чисто психологической оценке грозного царя, тогда как деятельность его лишалась абсолютно всякого содержания. Михайловского интересует только «личная трагедия» Ивана Грозного, которого «посещали муки совести за совершенные им злодейства и безумства»[140]. Шатаясь «из стороны в сторону, от греха к покаянию»[141], Иван Грозный, по мнению Михайловского, не мог сделать ничего хорошего. Поэтому опричнина не имела ни необходимости, ни целесообразности.

    В 90-е годы XIX в. начинается переход к периоду империализма — эпохе загнивающего капитализма и борьбы за пролетарскую революцию. Поднимающийся пролетариат все настойчивее заявлял о том, что он является единственной прогрессивной силой общественного развития, способной сбросить иго ненавистного самодержавия и ликвидировать экономическую и культурную отсталость страны. В страхе перед нарастающим революционным движением буржуазия искала сделки с самодержавием, пытаясь найти в нем защиту от революции, т. е. переходила все более и более на реакционные позиции, превращаясь в открыто консервативную силу. Эта позиция буржуазии определила реакционность общественно-политических и исторических взглядов буржуазных историков, борьбу с которыми вели представители передовой подлинно научной мысли России.

    Наиболее продуманную и развернутую оценку опричнины с буржуазных позиций мы находим в трудах С.Ф. Платонова. Но, по существу говоря, Платонов лишь дальше развивает точку зрения Бестужева-Рюмина и других историков, считая, что «опричнина направлялась против потомства удельных князей и имела целью сломить их традиционные права и преимущества»[142].

    Под политическое значение опричнины как орудия борьбы с «потомками владетельных князей», возбуждавшими «гнев и подозрение Грозного», Платонов пытался подвести социально-экономическую базу. Опричнина, по его мнению, «подвергла систематической ломке вотчинное землевладение служилых княжат вообще, на всем его пространстве»[143]. Но социальные моменты подчинялись у Платонова политическим целям, не выступали как проявление классовых противоречий и классовой борьбы. Если в первой специальной статье об опричнине Платонов еще мало говорил о последствиях опричной политики Ивана, то позднее ее трактовка тесно связывалась с социально-политической обстановкой в России конца XVI — начала XVII в., приведшей Русское государство к Смуте. Время царствования Ивана Грозного, падающее на вторую половину XVI в., т. е. включая и годы опричнины, получило у Платонова значение государственного кризиса, «последним выражением которого и было так называемое Смутное время»[144]. Этот государственный кризис, который С.Ф. Платонов понимал прежде всего как политический, вытекал из заложенных «в основании московского государственного и общественного порядка» двух внутренних противоречий — противоречия политического и противоречия социального. Первое противоречие выражалось в столкновении «московской власти с родовитым боярством», а второе — в систематическом подчинении «интересов рабочей массы интересам служилых землевладельцев, живших насчет этой массы»[145]. Опричнина «сокрушила землевладение знати в том его виде, как оно существовало из старины», «в опричнине… произошел полный разгром удельной аристократии»[146].

    Не сумев вскрыть классовую сущность социальных противоречий Русского государства XVI в., С.Ф. Платонов в конце концов выводит события так называемого Смутного времени из политического кризиса времени Ивана Грозного, создавшегося в результате борьбы царя с боярством.

    Таким образом, несмотря на то, что Платонов подметил ряд новых сторон в опричной, и прежде всего в земельной, политике Ивана IV, разобраться в ней до конца он не смог.

    Но если в «Очерках по истории Смуты» Платонов еще отмечал социальные противоречия в жизни страны и рассматривал попытки их разрешения, то в позднейшей книге об Иване Грозном он все больше и больше их сглаживает. Менее отчетливо выступало и значение политической борьбы Ивана со знатью. При оценке деятельности Ивана Грозного и опричнины для Платонова возрастало значение психологических моментов[147]. Платонов писал: «По отношению к этому нельзя заметить ничего, что хотя бы отдаленно напоминало оппозицию; ясна лишь моральная оценка царя и страх перед ним, перед его способностью быстрой немилости»[148]. С.Ф. Платонов полагал, что Иван IV для достижения своей цели выбрал неподходящие средства. «Цель опричнины — ослабление родовой аристократии — могла быть достигнута и менее сложными путями. Средство, которое применил Грозный, оказалось также действенным, но оно привело не к уничтожению родовой знати, но к целому ряду других последствий, которых Грозный вряд ли желал и ожидал»[149].

    Видный буржуазный историк конца XIX — начала XX в. Н.П. Павлов-Сильванский рассматривал эпоху Ивана Грозного как переходный этап от феодализма к сословной монархии. «Выросшее из удельного порядка Московское государство постепенно принижает княжат-феодалов, но окончательно сокрушает их силу и их «гордыню», по выражению Грозного, только тогда, когда отнимает у них наследственные удельные владения. Эта грандиозная конфискация наследственных «уделов» у княжат произведена была Грозным и его знаменитой «опричниной»… Царь Иван Грозный, взяв в 1565 году в свою «опричнину» остатки наследственных удельных владений княжат, окончательно обессиливает их, лишив опоры их политические притязания»[150]. Таким образом, Павлов-Сильванский считает опричнину важным историческим событием в переходном времени от феодализма к сословной монархии, «знаменующим торжество государственного порядка».

    Для своего времени исторические взгляды Павлова-Сильванского с идеей единства закономерности исторического развития России и Западной Европы были шагом вперед. Но в феодализме он видел только политическую, а не социально-экономическую сторону. Отождествляя понятия феодальной раздробленности и феодализма как формации, Павлов-Сильванский опричнину делает рубежом между двумя периодами — феодализмом и сословной монархией. Но основы государства Ивана Грозного покоились на феодальном способе производства и феодальных общественных отношениях. Поэтому говорить о конце феодализма в период опричнины, конечно, нет оснований.

    Вслед за Павловым-Сильванским ограничивал период феодализма на Руси серединой XVI в. и H.A. Рожков. Освещая ход исторического процесса с позиций экономического материализма, Рожков пытался объяснить явления общественной жизни, исходя непосредственно из хозяйственных условий времени[151].

    Историю Московской Руси второй половины XVI в. Рожков рассматривал как первый этап дворянской революции, характеризующейся переходом «власти от удельной, княжеско-боярской знати к дворянству в его массе»[152]. Одним из основных моментов этой революции явился у Рожкова «хозяйственный переворот второй половины XVI века». Так как Рожков считал, что боярство определенно имело «тенденцию к политическому ограничению царской власти», то «опричнина Ивана Грозного сыграла роль первой решительной попытки уничтожить политические притязания боярства, и что в общем и целом политика правительства до конца века шла по той же стезе, т. е. в духе ограничения боярских притязаний в интересах дворянской массы»[153]. Возражая В.О. Ключевскому, H.A. Рожков писал, что «опричнина была орудием не только личной, но и политической борьбы, не только губила людей, но и уничтожала враждебные самодержавию и дворянскому господству порядки»[154]. Итак, Рожков сразу указывает, в чьих интересах проводилась опричная политика Ивана Грозного. Но «опричнина имела еще более крупное значение вследствие того, что она стала включать в себя обширную территорию и произвела огромный землевладельческий и связанный с ним политический переворот»[155]. Но этот переворот повлек за собой хозяйственный кризис 70-80-х годов XVI в.: «Причины кризиса заключались в переходе от натурального хозяйства к денежному с обширным рынком и в несоответствии старых, унаследованных от прошлого форм землевладения новым условиям экономического развития страны.

    Наконец, надо заметить, что и перемены в размерах владения, и мобилизация земельной собственности обнаруживали то же влияние новых экономических условий и в свою очередь содействовали хозяйственному упадку старинных областей государства»[156].

    Первая попытка изложения курса истории России с марксистских позиций принадлежит М.Н. Покровскому. При рассмотрении опричнины он исходил из стремления вскрыть классовую сущность политики Ивана Грозного и найти социально-экономическое обоснование происходившим преобразованиям. Согласно его взглядам, на смену феодализму, которому соответствует натуральное хозяйство, в XVI в. идет самодержавное государство, которому соответствует господство торгового капитала. На развалинах разрушающейся крупной вотчины утверждается прогрессивное помещичье хозяйство, более тесно связанное с рынком: «Экспроприируя богатого боярина-вотчинника в пользу мелкопоместного дворянина, опричнина шла по линии естественного экономического развития, а не против него»[157]. «Опричнина была лишь кульминационным пунктом длинного социально-политического процесса, который начался задолго до Грозного, кончился не скоро после его смерти и своей неотвратимой стихийностью делает особенно праздными всякие домыслы на счет «характеров» и «душевных состояний»[158].

    Но если «аграрный переворот», по мнению М.Н. Покровского, совершился в первой половине XVI в., а крупное вотчинное хозяйство уже было разрушено, т. е. победа среднего землевладения была обеспечена, то опричнина как событие второй половины XVI в. теряет тогда свое значение, ибо бороться-то, собственно, надо с обессиленным уже противником. И хотя опричнина у Покровского и фигурирует как «государственный переворот, диктовавшийся объективно экономическими условиями», форма, которую нашел себе теперь этот переворот, заключалась в том, что «он должен был стать актом династической и личной самообороны царя против покушений свергнуть его и его семью с московского трона»[159].

    Опричнина рассматривается Покровским в конце концов то как «акт династической и личной самообороны царя», то как учреждение, вызванное к жизни неудачами Ливонской войны, когда дворяне, неудовлетворенные в своих ожиданиях крупных земельных захватов в Ливонии, обратились к захвату боярских земель. Опричнина неожиданно оказывается переворотом, произведенным «коалицией посадских и мелкого вассалитета»[160]. Так как раздача опричных земель этим «политическим вождям помещичьего класса» (так Покровский называет опричников) «не означала ничего другого, как то, что рядом со старым, боярско-вотчинным государством, обрезанным больше чем наполовину, возникло новое, дворянско-помещичье», то, считает Покровский, устанавливался «новый классовый режим»[161]. «Экономический переворот, крушение старого, вотчинного землевладения, нашел себе политическое выражение в смене у власти одного общественного класса другим»[162]. Но Покровский глубоко ошибался. Никакого «нового классового режима» не устанавливалось, ибо сменившие, по его мнению, друг друга классы не были разными классами, а представляли собой только две общественные группы одного и того же господствующего эксплуатирующего класса.

    Следовательно, попытка Покровского вскрыть социально-экономическую сущность опричнины в конечном счете оказалась неудачной. Задача марксистского освещения истории России XVI в. была поставлена, но еще далеко не решена.

    Советская историография

    С победой Великой Октябрьской социалистической революции историческая наука в нашей стране вступила в новую фазу своего развития. Всемирно-историческая победа пролетариата повлекла за собой и полное торжество марксистско-ленинского мировоззрения.

    Классики марксизма-ленинизма уделяли большое внимание истории России, и, в частности, ее феодальному периоду.

    Ключом к пониманию условий, в которых могла появиться опричнина, служит блестящая характеристика Московского государства накануне «нового периода», данная В.И. Лениным. Говоря об «эпохе московского царства», В.И. Ленин указывал, что тогда «государство основывалось на союзах совсем не родовых, а местных: помещики и монастыри принимали к себе крестьян из различных мест, и общины, составлявшиеся таким образом, были чисто территориальными союзами. Однако о национальных связях в собственном смысле слова едва ли можно было говорить в то время: государство распадалось на отдельные «земли», частью даже княжества, сохранявшие живые следы прежней автономии, особенности в управлении, иногда свои особые войска (местные бояре ходили на войну со своими полками), особые таможенные границы и т. д.»[163].

    В России XVI в. интенсивно росли предпосылки образования всероссийского рынка. Однако страна еще распадалась на отдельные земли и удельные княжества. Политическое единство страны не было еще в достаточной мере обусловлено единством экономической жизни. Поэтому борьба московского правительства с пережитками политической раздробленности наталкивалась на серьезные препятствия, определявшиеся экономическим уровнем, достигнутым страной в это время. Ленинская характеристика Московского государства предостерегает нас от преувеличенного представления о степени централизации в России XVI в., а следовательно, и о результатах объединительной политики русского правительства, достигнутых к исходу царствования Ивана Грозного.

    Опричнину нельзя понять, не учитывая наряду с внутренними условиями напряженную внешнюю обстановку, в которой находилась Россия. Действительные и мнимые заговоры бояр в воображении царя связывались с изменой. Необходимость напряжения всех сил для успешного ведения Ливонской войны побуждала Ивана Грозного как можно скорее навести порядок у себя дома. «Он был настойчив, — писал Маркс, — в своих попытках против Ливонии; их сознательной целью было дать России

    выход к Балтийскому морю и открыть пути сообщения с Европой. Вот причина, почему Петр I так им восхищался!»[164] Но наряду с дальновидностью внешнеполитических устремлений Ивана IV Маркс отмечал и «период сумасбродства Ивана»; он осуждал его за Новгородский поход, эту «кровавую баню», за последующие казни в Москве, где «произошли самые невероятные зверские сцены»[165].

    В.И. Ленин применял термин «опричники», говоря о слугах самодержавия, палачах освободительного движения. В самый разгар революции 1905 г. он писал: «Старый порядок разбит, но он еще не уничтожен, и новый, свободный строй существует непризнанный, наполовину таясь, сплошь да рядом преследуемый опричниками самодержавного строя»[166].

    Опираясь на труды основоположников научного социализма, советские историки получили широчайшие возможности по-новому подойти к разрешению коренных вопросов истории России. С первых же дней после победы Великой Октябрьской социалистической революции молодая марксистско-ленинская наука вела решительную борьбу с уходящей в прошлое буржуазной историографией. Буржуазные историки, труды которых появлялись еще в 20-е годы, если они вообще считали возможным видеть в опричнине какой-либо исторический смысл, сводили весь вопрос к борьбе царя с боярами и княжатами. В центре внимания историков-марксистов, занимавшихся опричниной, сразу же стали вопросы ее социальной структуры и классового характера. Большую роль в выработке марксистского представления об опричнине сыграли труды М.Н. Покровского, который по праву считается одним из создателей советской исторической науки. В «Русской истории в самом сжатом очерке» М.Н. Покровский, как и в своих ранних трудах, стремился найти ключ к пониманию опричнины как явления социально-экономической истории русского общества XVI в.

    С этих позиций подошел к рассмотрению опричнины уже в начале 30-х годов XX в. И.И. Смирнов, большой заслугой которого является изучение социальных противоречий в русской деревне во второй половине XVI в. На основании свежих материалов он показал классовый смысл опричной политики Ивана Грозного, которая приводила к экспроприации крестьянских земель, нарастанию борьбы «за рабочую силу крестьянина» и к обострению классовых противоречий в феодальном обществе[167]. В книге о восстании Болотникова И.И. Смирнов прямо рассматривает опричнину как новый этап в развитии крепостничества. По его мнению, «можно отметить три момента, характеризующие изменения в положении крестьянина в связи с опричниной: 1) захват крестьянских земель; 2) обострение борьбы за крестьянина как рабочую силу; 3) рост крестьянских повинностей»[168]. Вызванная к жизни обострением классовых противоречий, опричнина еще более углубила классовую борьбу между закрепощенными крестьянскими массами и феодалами-крепостниками.

    С.М. Каштанову удалось путем тщательного анализа иммунитетных грамот показать характер опричной политики по отношению к монастырям и городам, а также выявить конкретные особенности роста крепостничества в 60-70-х годах XVI в. Плодотворной является и его постановка вопроса о том, что опричнина была обращена своим острием против последних уделов[169].

    Принципиальное значение для понимания опричнины имела работа Г.Н. Бибикова о социальном составе опричников[170]. В ней автор путем внимательного разбора сведений из разрядных книг выяснил, что в опричнину брали не столько земли, заселенные княжатами и боярами, сколько те, которые находились во владении многих сотен рядовых помещиков и вотчинников, составлявших основу опричного войска. Этим самым был нанесен решительный удар по схеме С.Ф. Платонова, говорившего об антибоярской направленности опричнины.

    Исследование Бибикова было продолжено В.Б. Кобриным, которому удалось не только по разрядным книгам, а на основании всей массы сохранившихся источников выявить около 300 опричников и проследить их биографии и социальное положение[171]. Изучение В.Б. Кобриным состава опричного двора внесло много нового в историю создания опричного корпуса, в изучение землевладения опричников и их военной и административной деятельности. В.Б. Кобрин окончательно развеял легенду о мнимой «демократичности» основных кадров опричных военачальников, показав, что Иван IV формировал опричнину из тех же социальных слоев, которые составляли государев двор еще в середине XVI в. Очень важны наблюдения автора об изменениях в составе опричнины на протяжении 1565–1572 гг., о роли старо-московского боярства в создании опричнины и об изменении в руководстве опричниной, происшедшем около 1570–1571 гг. Составленный В.Б. Кобриным комментированный список опричников является незаменимым подспорьем для каждого, кто попытался бы исследовать историю опричнины Ивана Грозного.

    Большую работу по изучению внутриполитической борьбы в годы опричнины ведет Р.Г. Скрынников. Его наблюдения о подготовке опричных мероприятий в 1561–1564 гг. и посланиях Курбского старцу Псково-Печерского монастыря Вассиану, а также анализ Казанских и Свияжских писцовых книг 60-х годов XVI в. в связи с проблемой опричных опал 1565 г. заслуживают самого пристального внимания. Скрынников убедительно показал, что первые земельные переселения связаны не столько с образованием территории опричного удела, сколько со ссылкой опальных княжат и детей боярских в Среднее Поволжье в мае 1565 г. Интересны его источниковедческие этюды (о синодике опальных и завещании Грозного). Скрынников собрал много данных о существовании разнообразных уделов в годы правления Ивана IV, о владениях служилых князей в годы опричнины и т. п.[172]

    В сфере пристального изучения советскими историками находятся вопросы внешней политики в опричные годы. В частности, много внимания уделяется взаимоотношениям с Крымом и Турцией[173]. В своем капитальном исследовании A.A. Новосельский показал, как «именно в период Ливонской войны возникло особенно резкое обострение московско-татарских отношений, разрешившееся только к концу века установлением мира»[174]. Литва и Польша, боявшиеся усиления России, были заинтересованы в использовании татар против Русского государства в течение войны за Ливонию. России пришлось одновременно вести войну и с Ливонией, и с Крымом. Е.Н. Кушева глубоко изучила сложные вопросы русской политики на Северном Кавказе, которая заключалась в том, чтобы, «опираясь на связи с народами Северного Кавказа и Кавказа, перерезать путь турецкой агрессии через Северный Кавказ в сторону Закавказья и удержать в своих руках выходы через Каспийское море на Восток»[175]. Ряд специальных книг и статей появился о Ливонской войне и русско-английских отношениях[176]. В частности, на большом материале показана героическая борьба России и народов Прибалтики с Ливонским орденом. Очень интересны новые данные, обнаруженные Г.А. Новицким, которые говорят о заинтересованности дворянства в присоединении Прибалтики к России[177].

    Первые обобщающие труды, посвященные опричнине и Ивану Грозному, появились уже в 20-х годах, когда происходило становление марксистско-ленинской исторической науки в напряженной борьбе с буржуазной историографией. В 1922 г. вышла книга Р.Ю. Виппера об Иване Грозном, в которой царствование Ивана Грозного рассматривалось на широком фоне международных отношений. Такой подход к изучению вопросов русской истории заслуживает самого пристального внимания. Однако для книги Р.Ю. Виппера характерна непомерная идеализация личности Ивана Грозного, доходящая до прямого прославления самодержавия. Автор изображал Ивана III и Ивана IV как «двух гениальных организаторов и вождей крупнейшей державы своего времени»[178]. При этом взор историка в первую очередь привлекала «могучая фигура повелителя народов» Ивана Грозного. Он даже писал «об искусстве династии, сумевшей стать над классами и держать их в строгом порядке». Иван IV, по словам Виппера, поставил «громадную цель превращения полуазиатской Москвы в европейскую державу» и «сорвался на слишком крупной игре»[179].

    То, что проблемы царствования Ивана IV, в том числе и опричнину, Р.Ю. Виппер рассматривал во всемирно-историческом аспекте, составляет его бесспорную заслугу. Но на решении вопросов опричнины в труде Виппера лежит печать буржуазной историографии. И это определяется самой сущностью его методологии, в которой, говоря словами В.И. Ленина, проявилось «прислужничество господствующей буржуазии»[180]. Существенным недостатком книги Виппера является почти полный отрыв политической истории России времени Ивана Грозного от социально-экономической истории и классовой борьбы. Опричнину Виппер называл «военной реформой», вызванной новой трудной войной, и эта «военная реформа», «московская военная монархия», вообще военные события, «тяжелая, всепоглощающая война» заслонили у Виппера события внутренней истории России.

    В 1942 г. Виппер перерабатывает и дополняет свою книгу об Иване Грозном, а в 1944 г. она вышла третьим изданием, которое с небольшой доработкой воспроизводило второе[181]. Виппер значительно расширил свой подход к разрешению проблемы опричнины. Он поставил вопрос о ее политическом, военном и социальном значении, о ее прогрессивности, «хотя бы и в сопровождении известных крайностей и преувеличений»[182].

    Вскрывая классовую сущность опричной политики Ивана IV, Виппер писал: «В политике Ивана Грозного, как внешней, так и внутренней, ясно выражен классовый характер возрастающего самодержавия, причем следует отметить определенный социальный сдвиг, который особенно ярко обозначен учреждением опричнины 1564 г.: Грозный действует в интересах главным образом среднего поместного землевладения»[183].

    Однако и здесь Р.Ю. Виппер дал одностороннее освещение проблемы. Уделив основное внимание международному положению России в XVI в., он, как и в первом издании книги, преувеличил роль внешнеполитического фактора в истории создания опричнины. Ливонская война превратилась у автора по существу в основную причину, вызвавшую реформы Грозного эпохи опричнины. «Пора понять, — пишет Виппер, — что учреждение опричнины было в первую очередь крупнейшей военно-административной реформой, вызванной нарастающими трудностями великой войны за доступ к Балтийскому морю, за открытие сношений с Западной Европой»[184]. Иван IV снова предстает перед читателем в виде исполина, «повелителя народов и великого патриота»[185]. Работы С.Ф. Платонова и Р.Ю. Виппера подверглись критическому разбору со стороны видного историка права Б.И. Сыромятникова (1926 г.), который в духе М.Н. Покровского попытался обосновать тезис о том, что опричнина была вызвана интересами торгово-промышленного развития России»[186].

    Закономерным этапом созидания единого централизованного государства рассматривал опричнину в своих работах С. В. Бахрушин. «Дело шло не об одних только наследниках былых самостоятельных князей, — писал он в работе «Иван Грозный». Опричнина была направлена против тех слоев феодального общества, которые служили помехой развитию сильной государственной власти, в первую очередь против крупных феодалов, титулованных и нетитулованных, и против той части их вассалов, которая поддерживала их сопротивление самодержавию. Опричнина должна была вырвать с корнем все пережитки феодальной раздробленности, сделать невозможным даже частичный возврат к ней и тем самым обеспечить военную оборону страны»[187].

    С.В. Бахрушин показывает социальные слои, которые служили опорой опричной политики царя. Это было, «во-первых, мелкое и среднее, преимущественно городовое (провинциальное), дворянство, из которого он и стал вербовать основную массу опричников… Поддержку своим начинаниям встретил царь и в посадских людях, заинтересованных в усилении централизации, которая гарантировала им и охрану от произвола «сильных» (т. е. феодальной знати) и широкие перспективы развития их торгов и промыслов»[188]. Основной вывод С.В. Бахрушина сводился к тому, «что опричнина, несмотря на ряд темных сторон, достигла больших и положительных результатов в деле государственной централизации. Опричнина была, несомненно, прогрессивным явлением, поскольку она помогла ликвидировать остатки феодальной раздробленности и расчистила путь к созданию в будущем абсолютистского государства, которое в данных исторических условиях было необходимо для развития экономической и политической мощи русского народа»[189].

    Так на конкретном историческом материале строилась концепция опричнины как необходимого этапа в сложном процессе укрепления Русского централизованного государства.

    Подчеркивая прогрессивные стороны опричнины, С.В. Бахрушин меньше внимания уделял крепостнической сущности правительственной политики, что создавало одностороннее представление о классовой основе складывающегося самодержавия. Безусловной идеализацией деятельности Ивана Грозного было утверждение, что «его реформы, обеспечившие порядок внутри страны и оборону от внешних врагов, встретили горячую поддержку русского народа. Дворянство, крестьянские массы и городское население выигрывали от проведения в жизнь государственной централизации. Таким образом, в лице Ивана Грозного мы имеем… крупного государственного деятеля своей эпохи, верно понимавшего интересы и нужды своего народа и боровшегося за их удовлетворение»[190]. К концепции С.В. Бахрушина приближался и И.И. Смирнов.

    Прогрессивные черты опричнины Ивана IV Смирнов видит в росте и укреплении самодержавной власти, как внешнеполитическом, так и внутригосударственном. «Эпоха создания Русского национального государства выступает перед нами как время острой и напряженной борьбы старого и нового, прогрессивных и реакционных сил, носителей национального развития и представителей феодальной реакции»[191]. Цель опричной политики Смирнов усматривает в политическом разгроме княжеско-боярской реакции и ликвидации экономических основ могущества боярства[192]. «Опричнина окончательно и навсегда сломила боярство, сделала невозможной реставрацию порядков феодальной раздробленности и закрепила основы государственного строя Русского национального государства. В этом исторический смысл опричнины. В этом ее основное прогрессивное значение»[193]. Вместе с тем Смирнов отмечает, что, «будучи особой формой проведения политики экономического и политического разгрома боярства, опричнина явилась важнейшим этапом в усилении экономических и политических позиций дворянства, помещиков»[194].

    И.И. Смирнов, как и С.В. Бахрушин, не избежал идеализации деятельности Ивана Грозного и опричнины. Так, например, он пишет о поддержке со стороны «самых широких народных масс» борьбы московских государей с боярством за укрепление самодержавия[195], а сам Иван IV рисуется им также в виде испо-лина-правителя, понимавшего и чуть ли не предвидевшего ход исторических событий.

    Плодом многолетней кропотливой научно-исследовательской работы по изучению проблемы опричнины явилось посмертное издание статей и материалов П.А. Садикова на эту тему[196]. В опричнине он видел прежде всего орудие борьбы государственной власти, опиравшейся на среднепоместных феодалов, с «феодальной верхушкой»[197]. «Опричнина, — писал Садиков, — ломала решительно и смело верхушки феодального класса и поддерживала великокняжескую власть — этим, в условиях времени, она была, безусловно, прогрессивным историческим фактором, но в самой себе она таила уже острые социальные противоречия»[198].

    Особый интерес в книге П.А. Садикова представляют очерки, посвященные территориальному составу опричнины и ее управлению. Наибольшее внимание автор уделяет происхождению и развитию финансово-административных приказов (Разряда, Ямского, Казны и др.). В очерке «Опричнина и церковь» автор показал, в какой обстановке и по каким причинам происходил переход «государевых богомольцев» в опричнину. Скрупулезный анализ источников позволил Садикову выяснить конкретные явления, сопутствовавшие опричным переселениям и разгрому земельного могущества феодальной аристократии. При характеристике опричного аппарата Садиков исходил из мысли о том, что первоначально опричнина искала образцы управления в старых, удельных порядках. Государев удел (опричнина), по его мнению, «пародировал старинное управление»[199].

    Но если П.А. Садикову удалось решить вопрос об опричнине как определенном этапе в процессе укрепления Русского централизованного государства, то вскрыть до конца классовый характер опричнины, показать ее значение в развитии классовой борьбы ему не удалось. Садиков был первым из исследователей опричнины, который в основу своей работы положил не свидетельства иностранцев и повествовательных источников, а огромный комплекс актовых материалов. Это позволило ему решить целый ряд больших конкретно-исторических вопросов.

    Второе издание книги Р.Ю. Виппера, а также обобщающие труды С.В. Бахрушина, И.И. Смирнова и некоторые другие появились в 40-е годы XX в., в период, когда культ личности Сталина оказывал тормозящее влияние на развитие исторической науки. К характерным чертам этого влияния следует отнести непомерное преувеличение исторической роли царей и полководцев, забвение классовой природы самодержавной власти. Все это приводило к воскрешению обветшавших буржуазных концепций истории России, противоречащих самому духу марксизма-ленинизма.

    Наряду с безоговорочным признанием положительного значения опричнины, которое мы встречаем в трудах Р.Ю. Виппера, С.В. Бахрушина, И.И. Смирнова и других историков, в советской литературе явственно раздавались голоса, предостерегавшие от одностороннего решения этой столь трудной проблемы.

    Сложной была эволюция взглядов И.И. Полосина на опричнину. Считая «настоящей социальной революцией» мероприятия Ивана IV, которыми «за счет крупного княженецко-боярского вотчинного землевладения необычайно усиливается землевладение мелкопоместное, служилое»[200], Полосин не связывал их с опричниной. Он полагал, что сложную систему мероприятий 40-70-х годов по организации служилого дворянства и дворянской конницы царь Иван осуществлял параллельно с загадочной и «бурной затеей опричнины». Таким образом, оторванная от социально-экономических мероприятий «по организации служилого дворянства» «за счет крупного княженецко-боярского вотчинного землевладения», опричнина для Полосина оставалась «психологически загадочной реминисценцией удельного быта»[201].

    Оценка опричнины, данная Полосиным через двадцать лет, уже резко отличалась от вышеизложенной. Под опричниной в собственном смысле Полосин разумел государев двор, который сразу же после его оформления берет на себя общегосударственные функции[202]. Поэтому, в частности, он считал возможным говорить об опричнине и в Польше XVI в. (королевский двор), и в России XIX в. (императорская канцелярия) и т. п. Смысл опричнины Грозного И.И. Полосин видел «в ликвидации боярско-княжеской опричнины, в ликвидации удельного типа княжеско-боярских дворов, в реорганизации царской опричнины, в укреплении земщины силами царской опричнины»[203]. Столь расширенное понимание опричнины как царского двора вообще лишало это понятие всякого конкретно-исторического содержания и превращало изучение особенностей правительственной политики в 60-80-х годах XVI в. в игру слов. Но, не раскрыв специфики опричнины, И.И. Полосин все-таки был прав, связав ее происхождение с государевым двором[204].

    Одним из крупнейших исследователей опричнины был академик С.Б. Веселовский. Прекрасный знаток актовых источников, генеалогических материалов (синодиков, вкладных книг и т. п.), он уже в конце своего жизненного пути (в 40-х годах) выступил с целой серией работ, посвященных истории опричнины. Наибольшую ценность имели его источниковедческие разыскания. Его труд о синодиках опальных царя Ивана до сегодняшнего дня является основным подспорьем для всякого, изучающего социальную направленность опричных репрессий[205]. Исследование С.Б. Веселовского о завещании Ивана Грозного 1572 г. представляет особый интерес тем, что автор сопоставил этот важнейший документ с фактами, свидетельствовавшими о начале охлаждения царя к опричнине[206]. Менее удачной оказалась обобщающая статья С.Б. Веселовского об учреждении опричного двора и отмене его в 1572 г.[207] Правда, и здесь приведен свежий материал об опричных конфискациях земель[208] и об изменении территории государева удела на протяжении 1565–1572 гг. В статье автор попытался обосновать тезис Ключевского о том, что «опричнина и вообще опалы Ивана Грозного свелись к уничтожению лиц»[209].

    С.Б. Веселовский верно подметил ошибочность построения Платонова, сводившего опричнину к борьбе Ивана Грозного с боярством. Но, отвергая платоновскую концепцию, Веселовский отказался вообще видеть какой-либо исторический смысл в опричных преобразованиях. С этим, конечно, согласиться нельзя.

    К сожалению, С.Б. Веселовский не успел завершить свои работы по истории опричнины. В его архиве сохранились лишь этюды и наброски, которые, по-видимому, должны были войти в задуманную монографию. В настоящее время они опубликованы в его книге «Исследования по истории опричнины»[210].

    В 1956 г. в Институте истории Академии наук СССР состоялась дискуссия на тему об историческом значении деятельности Ивана Грозного[211]. Докладчик профессор С.М. Дубровский подверг строгой критике работы Р.Ю. Виппера, С.В. Бахрушина и И.И. Смирнова, которые идеализировали деятельность Ивана IV и опричнину[212]. Идеализацию Ивана IV С.М. Дубровский не без оснований связал с периодом культа личности И.В. Сталина, с его известными высказываниями (в 1947 г. в беседе с С.М. Эйзенштейном и Н.К. Черкасовым) о том, «что Иван IV был великим и мудрым правителем», что опричнина играла прогрессивную роль, что одна из ошибок Ивана Грозного состояла в том, что он «не довел до конца борьбу с феодалами, — если бы он это сделал, то на Руси не было бы смутного времени…»[213].

    Большинство участвовавших в дискуссии согласились с тем, что в исторической литературе допускалось непомерное преувеличение роли Ивана IV в истории России.

    С поддержкой положений С.М. Дубровского выступил В.Н. Шевяков, посвятивший опричнине специальную статью[214]. Социально-экономическую сущность опричной системы, которая якобы продолжалась до смерти Бориса Годунова, автор усматривает в борьбе дворян-помещиков (оплота царского деспотизма) с боярами-вотчинниками. Ликвидация опричнины приводит к постепенному превращению в XVII в. помещиков в вотчинников. Проводя варварскую, реакционную политику, Иван IV стремился стать «восточным деспотом типа турецкого султана Магомета И. С этой целью он ввел опричнину»[215]. Однако власть государя еще при Василии III «была доведена до степени абсолютной монархии». Поэтому «никакой нужды в опричнине не было»[216].

    К сожалению, В.Н. Шевяков не подкрепил эти решительные суждения достаточным количеством конкретно-исторического материала. Поэтому они вызывают многочисленные недоуменные вопросы.

    Трудно, в частности, согласиться с тем, что борьба в годы опричнины шла между двумя формами феодального землевладения — поместным и вотчинным. Нет у нас и данных, позволяющих считать, что опричнина продолжалась до 1605 г.: факты репрессий, обрушившихся на отдельных бояр при царях Федоре и Борисе, не дают оснований считать это время опричниной. Противоречит последним исследованиям по истории государственного аппарата XVI в. утверждение В.Н. Шевякова о торжестве абсолютизма в России еще в первой трети века.

    Таким образом, попытка нового пересмотра истории опричнины, предпринятая В.Н. Шевяковым, оказалась неудачной.

    Ценные для изучения истории России XVI в. наблюдения и выводы содержатся в обобщающем труде М.Н. Тихомирова «Россия в XVI столетии». Исходя из ленинской характеристики периода «московского царства», М.Н. Тихомиров показал неизжитые следы экономической и политической раздробленности в стране. Ключ ко многим явлениям периода опричнины лежит именно в этих обстоятельствах. Так, характеризуя остатки новгородских вольностей в XVI в., М.Н. Тихомиров связывает поход Ивана Грозного на Новгород в 1570 г. со стремлением покончить с обособленностью этой земли[217]. Жестокий разгром Твери опричниками также, по его мнению, «вызывался определенными политическими целями: борьбой против остатков феодальной раздробленности»[218]. Эти соображения М.Н. Тихомирова позволяют лучше разобраться в сложных перипетиях политической борьбы опричных лет.

    Р.Г. Скрынникову принадлежит двухтомный труд по истории опричнины[219]. В своем динамично построенном очерке автор основное внимание уделил внутриполитическим событиям опричных лет. Социально-экономическая проблематика опричнины в работах Скрынникова дана эскизно. Солидная источниковедческая база его книг (в частности, исследование синодиков Ивана Грозного позволила автору сделать ряд важных конкретно-исторических выводов). Однако с общей оценкой существа опричнины, данной Скрынниковым, согласиться трудно. Автор считает, что «высказанный в литературе взгляд на опричнину как на классовую меру, антикрестьянскую по своим основным целям и задачам, Нельзя признать убедительным»[220]. Скрынников полагает возможным выделить два периода в истории опричнины. «При своем учреждении, — пишет он, — опричнина имела резко выраженную антикняжескую направленность». Ссылаясь на отправку «сотен княжеских семей» в Казанский край, Скрынников указывает, что «объективно подобные меры способствовали преодолению остатков феодальной раздробленности»[221]. После «короткой полосы компромисса» (весной 1566 г.) «последовал поворот к массовому террору». При этом «причиной кровавой драмы» было «стремление правителей, утративших поддержку правящих группировок господствующего класса, любой ценой удержать власть в своих руках». Старомосковское боярство, приказная бюрократия и руководство церкви пострадали более всего в годы террора. «С политической точки зрения террор против указанных группировок был полной бессмыслицей»[222]. Вообще, точка зрения Скрынникова представляет также своеобразный «компромисс» между старыми платоновскими взглядами и построениями Ключевского.

    Зарубежная историография

    За последние годы возрос интерес к истории России XVI в. в странах социалистического лагеря. В Чехословакии издан перевод последней советской публикации посланий Ивана Грозного[223]. Дискуссия по вопросам оценки деятельности Ивана Грозного, проведенная советскими историками, нашла отражение в ГДР и Польше[224]. В Румынской Народной Республике издан обзор по изучению деятельности Ивана IV в советской историографии[225].

    Большой интерес представляет специальное исследование польского историка А. Вавжинчика о торговых отношениях Руси с Польшей, которые существовали, несмотря на многочисленные войны между этими странами[226]. Экономическим, политическим и культурным отношениям Болгарии и Чехии с Россией посвятили свои труды И. Снегаров и А. Флоровский[227].

    Много работает по изучению балтийского вопроса Э. Доннерт. Ему в частности, принадлежит обстоятельный критический пересмотр литературы по русско-ливонским отношениям во второй половине XVI в.[228]

    Что касается зарубежной буржуазной историографии, то она по своим методологическим позициям примыкает к идеалистическим направлениям русской дореволюционной исторической науки. Да и среди зарубежных ученых, занимавшихся опричниной, мы встречаем целый ряд белоэмигрантов (В.Б. Ельяшевич, Л.М. Сухотин, Г.П. Федотов и др.). Все это объясняет, почему буржуазная историография оказалась не в состояции продвинуть вперед исследование коренных проблем опричнины. Известный интерес представляют переводы на немецкий, французский, английский, датский и итальянский языки переписки Ивана Грозного и Андрея Курбского, одного из важнейших источников по истории опричнины[229]. Большое научное значение имеет издание рукописи записок Генриха Штадена[230]. Издание снабжено тщательно выполненным комментарием, в котором содержится много самых разнообразных источниковедческих замечаний и библиографических указаний. В некоторых из этих публикаций учтены источниковедческие итоги работы советских историков. Убедительными представляются некоторые источниковедческие наблюдения Н. Андреева в его работе о послании Курбского Вассиану Муромцеву[231].

    Вообще советская историография находится в поле зрения зарубежной буржуазной исторической науки главным образом в специальных исследованиях или в историографических обзорах. Как правило, эти обзоры носят описательный характер[232]. Однако некоторые из них прямо заострены против марксистской методологии советских историков, которых они без каких-либо оснований обвиняют в преднамеренной модернизации событий далекого прошлого[233].

    Наибольший интерес представляют работы по истории балтийского вопроса и торговли России в годы опричнины[234]. Они ценны тщательно обработанными фактическими данными, извлеченными из зарубежных архивов, а также некоторыми содержащимися в них конкретными историческими выводами. Много работ появилось и о русско-английских отношениях в период правления Ивана IV[235].

    Поскольку в нашей исторической литературе имеется обстоятельный разбор этих работ, сделанный А.Л. Хорошкевич, мы считаем возможным ограничиться тем, что отошлем читателя к его тексту[236].

    За рубежом появилось в печати немало популярных книг об Иване Грозном[237]. Почти для всех них характерны крайняя тенденциозность, низкий научный уровень и почти полное игнорирование трудов советских историков.

    Разнообразным оценкам деятельности Ивана IV и характеристикам опричнины при всех видимых различиях присущи общие черты: это идеалистический подход к. освещению событий русской истории XVI в. и непомерное (негативное или позитивное) преувеличение роли Ивана Грозного в жизни России 60-80-х годов XVI в. Примыкая по своим воззрениям на опричнину к русской буржуазной науке конца XIX — начала XX в. (В.О. Ключевскому, С.Ф. Платонову и др.), современные буржуазные историки, как правило, делают шаг назад в сторону субъективно-идеалистического подхода к опричнине. Так, повторяя построения С.Ф. Платонова, буржуазный историк В.Б. Ельяшевич результатом опричнины считает замену старого, вотчинного, княжеского и боярского землевладения — поместным[238]. Впрочем, автор находит у Грозного и «благожелательное отношение к крестьянам», что могло якобы объясняться или «демократическими чувствами» царя, или желанием опереться на крестьянство в борьбе с боярами, или какими-либо иными мотивами[239]. Попытка «приукрасить» Ивана Грозного путем изображения его чуть ли не «крестьянским царем» вступает в вопиющее противоречие с фактами усиления крепостничества в годы опричнины. Для другого буржуазного историка, В. Леонтовича, Иван Грозный чуть ли не был творцом «революции» в России, в ходе которой в стране вводился особый «крепостной режим», ибо указом 1556 г. якобы было положено начало прикреплению сословий (как знати, так и крестьянства)[240].

    Особую оценку опричнины предложил швейцарский историк В. Гитерманн в первом томе своего обобщающего труда по истории России. Он думал, что опричнину можно было бы сравнить с управлением Римской империей при Августе. У Гитерманна нет однозначной характеристики опричнины: в одном месте он обозначал ее как систему мероприятий, которые исходили из финансовых интересов, в другом — снова подчеркивал борьбу против феодальной аристократии и оценивал опричнину, как «революционный передел земли и крестьян»[241]. Представления Гитерманна очевидно не свободны от модернизирования исторического процесса.

    Как правило, однако, Иван Грозный рисуется буржуазными авторами кровожадным тираном, и только, а его злой волей объясняются важнейшие события внутриполитической истории России в годы опричнины. Безудержная модернизация событий доходит подчас до смехотворных сопоставлений Ивана Грозного и Распутина (в книге Гонзалеса) и других столь же нелепых исторических «аналогий».

    С клерикальных позиций освещает ход опричнины Г.П. Федотов в книге о митрополите Филиппе. Для него конфликт митрополита с царем сводился к выступлению Филиппа против тирана за «исповедание правды»[242]. Церковь для него была «единственной силой, которая могла ограничить произвол царя»[243]. По существу, оценка Федотова опричнины приближалась к карамзинской[244], хотя в отдельных экскурсах книги он и пытался примирить ее с наблюдениями С.Ф. Платонова[245].

    Не скупится на резкие эпитеты по адресу Ивана Грозного автор обобщающей книги по истории России С.Г. Пушкарев. Для него Иван IV — «трусливый деспот» и «обезумевший царь». Прикрываясь авторитетом В.О. Ключевского, Пушкарев создает субъективно-идеалистическую концепцию истории опричнины, не имеющую ничего общего с точкой зрения Ключевского. Пушкарев открыто выступает против тех, кто пытается выяснить какие-либо объективные причины введения опричнины и ее социальную сущность. Все это, по его мнению, основывается «на том наивно-рационалистическом убеждении, что в истории нет ничего иррационального, случайного, бессмысленного»[246]. Автор считает, что в опричнине нельзя видеть борьбу царя с боярством, во-первых, потому, что власть московского государя уже при Василии III не была ограничена боярством; во-вторых, сам Иван IV «вовсе не отметал правительственной роли бояр», а «служебное и политическое положение средне-служилого класса при Грозном нисколько не изменилось»; в-третьих в «значительной своей части террор Грозного вообще не имел никакого отношения к пресловутой борьбе с боярством»[247]. Для самого Пушкарева опричнина лишь «вакханалия убийств и грабежа»[248]. Таковы научные откровения этого искателя начал иррационализма в русском историческом процессе.

    Беспомощность идеалистической методологии наиболее ярко проявилась в работах Л.М. Сухотина, специально посвященных опричнине. Первая статья автора на эту тему появилась еще в 1911 г.[249] Написанная с позиций школы Платонова, она тем не менее содержала свежий архивный материал о земельной политике в опричное время. Но основные исследования автора вышли в 30-40-х годах[250]. Внешним поводом для них было издание записок Генриха Штадена, которые, по мнению Сухотина, давали основание для пересмотра ряда вопросов истории опричнины. Работы Сухотина теперь уже своим острием направлены против концепции С.Ф. Платонова и даже вообще имеют целью «подорвать окончательно веру в государственный смысл опричнины и ее учредителя». Оказывается, «не реальная обстановка, а мания преследования, которой Грозный страдал, вызвала учреждение опричнины». Ее целью было «гонение на московскую знать», которая, однако, «как и все население русское, была необычайно предана своим государям»[251]. Опричнина — нелепая затея, порожденная больной психикой русского царя. Таков конечный вывод «пересмотра опричнины», проведенного Л.М. Сухотиным. Направление этого пересмотра ясно — от государственной школы Платонова к субъективно-идеалистическим представлениям Н.М. Карамзина.

    Идеалистические основы буржуазной историографии, как мы видим, приводят к отказу от научного объяснения вопросов истории опричнины, попыткам субъективистской трактовки исторических явлений, объяснению их «злой» или «доброй» волей того или иного правителя.

    * * *

    Обзор обширной литературы, посвященной опричнине, позволяет сделать ряд выводов. На основе специальных и обобщающих исследований большинство советских ученых пришли к выводу о необходимости изучения опричнины как определенной политики господствующего класса, создавшего свой аппарат насилия над широкими массами крестьян и горожан. Историю опричнины также нельзя понять, если не учитывать процесс государственной централизации в условиях феодальной России и его незавершенность в XVI в.

    Советской исторической науке надлежит дать решение еще многих вопросов, связанных с опричниной. Недостаточно изучены формы классовой борьбы в 60-70-х годах XVI в., особенности социальной политики Ивана IV. В частности, нуждаются в уточнении наши представления о направленности опричных репрессий. Не все еще сделано для понимания структуры опричнины, характера опричных учреждений и состава ее территории.

    Настоящая книга и является посильной попыткой ее автора ответить на эти вопросы.

    Обзор источников

    Обращаясь к источникам по истории опричнины, исследователь сталкивается с чрезвычайными трудностями. Многие из важнейших видов источников для 60-70-х годов XVI в. почти целиком отсутствуют. Так, мы почти совершенно не располагаем законодательными материалами, уставными земскими и губными грамотами. 1567 годом обрывается официальное летописание. Только небольшими отрывками представлены писцовые книги. Другая трудность — это резкая тенденциозность памятников, содержащих оценку политики Ивана Грозного. Здесь мы сталкиваемся, с одной стороны, с откровенно выраженной враждебностью большинства иноземцев, бежавших с русской службы, а, с другой, — с полемической нетерпимостью Ивана Грозного и Андрея Курбского. Вместе с тем можно считать, что все основные сохранившиеся материалы по истории опричнины в настоящее время уже опубликованы.

    Благодаря неутомимой и кропотливой работе П.А. Садикова историк теперь обладает значительным комплексом актов по истории земельной политики в годы опричнины[252]. Несмотря на то что эти документы почерпнуты главным образом из монастырских фондов, они дают представление о характере «перебора» опричных земель и «людишек». В них обнаружились совершенно новые данные о возврате земель дворянам после отмены опричнины[253].

    В.Б. Кобрину удалось найти несколько весьма интересных актов, рисующих земельные владения опричников Черемисиновых и обстоятельства конфискации земель у боярина И.П. Федорова[254].

    Еще Д.Я. Самоквасов издал целый ряд писцовых выписей, послушные грамоты и другие памятники из остатков новгородского архива[255]. До того времени мы не обладали столь красноречивыми свидетельствами беззастенчивого грабежа опричниками новгородских крестьян. Аналогичные факты теперь известны и для других районов Русского государства[256].

    В. А. Кучкин обнаружил сотную выпись по Мурому 1566 г. — один из интересных документов, рисующих состояние городов и посадского населения в опричные годы[257].

    Исключительное значение имеет Ярославская писцовая книга 1567–1569 гг., обнаруженная С.Б. Веселовским[258]. Это единственное описание земель центральных районов страны, дошедшее до нас от опричных времен. В книге содержатся сведения о землевладении в волостях Игрище, Черемхе, Едомской. Подробно описана огромная вотчина И.Ф. Мстиславского в Юхте, Слободище и Черемхе[259]. Ярославская книга позволяет по-новому поставить целый ряд проблем, связанных с земельной политикой в период опричнины.

    Много разнообразных сведений находится в писцовых книгах городов Казани и Свияжска 1565–1568 гг.[260] В частности, особый интерес представляют материалы по истории городского ремесла и данные о детях боярских, попавших в Казань и Свияжск в результате царской опалы. Писцовые книги Шелон-ской пятины 1571–1576 гг. рисуют состояние новгородских земель после опустошительного похода Ивана IV[261]. В Веневских и Епифанских писцовых книгах 1571–1572 гг. обращают на себя внимание крупные княжеские вотчины на юге страны в годы опричнины (в частности, И.Ф. Мстиславского).

    Ретроспективно сведения о служилом землевладении в годы опричнины можно почерпнуть из писцовых книг Московского уезда 1573–1574 и 1576–1578 гг., Коломенского уезда 1577–1578 гг. и некоторых других[262]. Выпуклое представление о вотчине и служилых людях рязанского владыки дает сотная грамота 1567/68 г.[263]

    В связи с почти полным отсутствием законодательных материалов[264] для изучения финансовой и судебной политики чрезвычайное значение приобретают жалованные грамоты, выдававшиеся духовным феодалам. В них мы находим и упоминания о земельных вкладах, и определение объема судебно-финансовых привилегий, и сведения о дьяках, выдававших грамоты. Составленный С.М. Каштановым перечень иммунитетных актов 1548–1584 гг. является ценным подспорьем для исследователей жалованных грамот. В нем около 150 грамот относятся непосредственно к 1561–1572 гг.[265]

    За 60-е годы XVI в. монастырские приходно-расходные книги сохранились плохо. В нашем распоряжении имеются книги Кирилло-Белозерского монастыря за 1567–1568 гг.[266] и комплекс книг северного Николаевского Корельского монастыря (1560–1563,1565,1567,1568–1571,1572-1576 гг.), хранящиеся в архиве Ленинградского отделения Института истории АН СССР (ныне Санкт-Петербургского филиала Института российской истории РАН, далее — ЛОИИ ныне СПб ФИРИ)[267]. Представляют интерес книги Павлова Обнорского монастыря (декабрь 1568-январь 1570 г.[268] и фрагменты соловецких книг за 1571–1572 гг. (РГАДА, ф. 1201, № 207).

    Из других хозяйственных книг, дающих картину феодальной эксплуатации в годы опричнины, отметим приходные книги 1564–1565 гг. и вытные книги конца 60-х годов небольшого Николаевского Антониева монастыря (Бежецкий Верх), изданные А.Г. Маньковым[269]. Всего этого, конечно, явно недостаточно, чтобы проследить сложные экономические процессы, протекавшие в феодальной деревне и в городе в бурные опричные годы.

    Случайные фрагменты дошли до нас и из состава Царского архива. Но и они представляют исключительную ценность, ибо помогают постичь цели опричной политики и пути их осуществления. Множество документов архива, к сожалению, безвозвратно пропало в годы иностранной интервенции и крестьянской войны начала XVII в. О них сохранились лишь самые смутные упоминания в описях Царского архива и Посольского приказа 1614 и 1626 гг.[270] В последней (изданной только в отрывках) содержится краткое изложение статейного списка «из изменного дела 78-го году» о Великом Новгороде[271].

    Среди материалов Царского архива находятся такие уникальные документы, как завещание Ивана Грозного 1572 г.[272], меновные грамоты 1566 г. с князем Владимиром Андреевичем на земли Старицкого удела[273], поручные записи 1561–1571 гг. по некоторым князьям[274], приговор земского собора 1566 г.[275], приговор об избрании митрополита Филиппа[276] и некоторые другие.

    Дошедший до нас состав записей можно считать более или менее полным. Большинство из них перечислено в 39-м ящике описи Царского архива, сделанной уже в 60-х годах XVI в.[277]

    Отсутствуют только поручные по Д.Ф. Бельском, И.М. и А.М. Шуйским и И.И. Пронском. Но они вместе с названными выше есть в описи архива Посольского приказа 1614 г.[278] Никаких других поручных записей по княжатам и боярам в обеих описях нами не обнаружено, хотя они тщательно отмечают все документы подобного рода.

    Опричнина неразрывно связана с ходом Ливонской войны. Поэтому для ее изучения очень важны как разрядные книги, содержащие записи о назначениях на высшие военные должности и о походах русских войск, так и посольские книги, сохранившие сведения о мирных переговорах в 60-70-х годах XVI в. К сожалению, разрядные книги изданы явно неудовлетворительно. Только разряд Полоцкого похода 1562–1563 гг. представлен обстоятельной публикацией[279]. Неоднократно публиковались различные разновидности краткой редакции разрядных книг: «Государев разряд» 1556 г. с продолжением до конца 1565 г.[280], краткая редакция 1585 г. за 1556–1585 гг.[281] и сокращенная редакция 1605 г.[282] К сожалению, пространная редакция остается еще не изданной, а именно она содержит наиболее обстоятельное описание военных служб 60-70-х годов[283]. Разрядные книги — основной источник для установления личного состава опричного корпуса, для изучения состава Боярской думы и служебной карьеры наиболее именитых лиц из верхушки московских феодалов.

    Наряду с разрядными книгами для изучения военной истории России времени опричнины необходимо использовать отдельные документы разрядного характера. Так, изданы документы по организации сторожевой службы на южных окраинах в 70-х годах (и в том числе устав сторожевой службы 1571 г. князя М.И. Воротынского[284]. Недавно В.И. Буганов опубликовал росписи воевод и другие новые материалы о победе русских войск при Молодях в 1572 г.[285] Разгром татарских отрядов земскими войсками сыграл важную роль в ликвидации опричнины.

    Из дипломатических бумаг по истории сношений России с европейскими странами лучше всего сохранились книги, содержащие статейные списки и договоры с Польшей и Литвой (1560–1571 гг.)[286]. Этот комплекс документов, конечно, особенно важен, потому что Великое княжество Литовское было той державой, с которой велись наиболее оживленные дипломатические сношения[287].

    В составе польских посольских дел находятся послания Сигизмунду II Августу, написанные от имени князей И.Д. Бельского, И.Ф. Мстиславского, М.И. Воротынского и И.П. Федорова, а на самом деле, вероятнее всего, составленные самим царем Иваном IV[288]. Неплохо представлены также и шведские дела за 1562–1572 гг.[289] Балтийскому вопросу посвящен ряд специальных публикаций[290]. Некоторые документы по русско-датским отношениям извлечены из Копенгагенского архива[291]. Отдельные грамоты и донесения сохранились в Таллиннском архиве[292]. Русско-английские переговоры можно изучить по дипломатической переписке, хранящейся в Англии[293].

    Восточные дела дошли до нас в более полном виде. Это статейные списки посольства И.П. Новосильцева (1570 г.) и А. Ище-ина (1571–1572 гг.) в Турцию[294]. Очень обстоятельные крымские дела за интересующее нас время, к сожалению, не изданы[295]. А именно здесь находятся столь широко известные памятники, как переписка Ивана IV с опричником Василием Грязным, находившимся в крымском плену[296], документы об измене Кудеяра Тишенкова и т. п. Ногайские дела сохранились лишь за самое начало опричнины, причем изданы они очень скверно[297].

    Основную массу сведений о казнях Ивана Грозного мы черпаем из царских синодиков — списков казненных лиц, рассылавшихся для поминания по монастырям. Уже давно отброшены сомнения апологета опричной политики Е.А. Белова, считавшего синодики фальшивкой[298]. С.Б. Веселовским установлено, что только в начале 80-х годов Иван Грозный «пришел к мысли обеспечить души казненных поминовением»[299] и направил в различные монастыри списки лиц, казненных во время опричнины, и большие денежные суммы «на помин души». Изучение синодиков сопряжено с большими трудностями, несмотря на то, что С.Б. Веселовский составил алфавит лиц, упомянутых в них, который он сопроводил обстоятельным комментарием.

    До недавнего времени были изданы только отдельные списки синодиков, причем, как правило, очень небрежно. Это два кирилло-белозерских синодика[300], синодики Нижегородского Печерского[301], Спасо-Прилуцкого[302] и Никитского Переяславского монастырей[303].

    Несколько очень важных текстов остаются вовсе неизданными. Это указанные С.Б. Веселовским[304] синодики: Троицкого монастыря[305], Костромского Богоявленского (на л. 157–168 в одном из списков синодика Костромского областного архива), Чудова монастыря[306] и дефектные списки Московского Богоявленского монастыря[307]. Д.Н. Альщиц нашел рукопись XVII в. полного Богоявленского синодика 14 января 1584 г.[308] Можно указать еще синодик Благовещенского Киржачского монастыря[309] и копию XIX в. с синодика Свияжского Богородицкого монастыря[310]. Р.Г. Скрынников обратил внимание еще на Соловецкий список XVII в.[311] и отрывок из синодика Антониева Сийского монастыря XVII в.[312] Он же опубликовал сводный текст синодика по сохранившимся спискам. Правда, принцип отбора им вариантов и основных чтений остается не вполне ясным. Текстология списков синодика нуждается еще в доисследовании. Зато вывод Р.Г. Скрынникова о том, что в основу составления синодика в целом положен хронологический принцип размещения материала, может быть принят. Он также предположил, что источником синодика были списки казненных, хранившиеся в Государственном архиве. Однако данный вопрос должен быть рассмотрен более обстоятельно[313].

    Трудность изучения синодиков вызвана самим характером записей в этих памятниках: синодики представляют собой перечни собственных имен для поминовения. Только в отдельных случаях между строк над тем или иным именем помещена фамилия (часто киноварью). Расшифровка этих перечней чрезвычайно затруднена. Дополнительным источником для изучения состава казненных Иваном Грозным могут служить вкладные книги монастырей с записями о суммах, данных «на помин души» того или иного лица. Записи дают сведения о времени смерти интересующего нас деятеля: поминальный вклад делали некоторое время спустя после смерти поминаемого, а число, когда раздавали монахам «корм», иногда совпадает с датой его смерти. Много вкладных книг издано, но не менее остается еще не опубликованными. Так, не издана важнейшая вкладная книга Троице-Сергиева монастыря (хранится в Загорском музее)[314].

    Вкладные книги Волоколамского монастыря изданы, но с серьезными искажениями (как, впрочем, и другие публикации A.A. Титова[315]. Основной текст их написан еще в 1553/54 г., а отредактирован в 1563/64 г. Вассианом, бывшим архимандритом Тверского Возмицкого монастыря. Позднейшие приписки в книгах доходят до 1572/73 г., т. е. захватывают время опричнины. Не меньший интерес представляют записные книги Волоколамского монастыря, составленные Евфимием Турковым в 1584/85 г.[316] Сложность изучения вкладных книг заключается в том, что обычно по истечении определенного срока поминовения имя вкладчика вычеркивалось из них. В результате книги вскоре становились непригодными для употребления, их уничтожали, а оставшиеся имена переписывались в другие книги. Поэтому основная масса дошедших до нас книг относится не к XVI, а к XVII в., и в них очень мало сведений более ранних. Как правило, это только крупнейшие вклады царя и княжат (во вкладных книгах вообще записывались главным образом крупные вкладчики). Опубликовано несколько вкладных и кормовых книг, интересных для историка опричнины. Это книги монастырей: Кирилло-Белозерского[317], Нижегородского Печерского[318], Антониева Сий-ского[319], Ростовского Борисоглебского[320], Брянского Свенского[321] и некоторых других[322]. Не изданы вкладные книги Симонова монастыря с интересными сведениями о царских вкладах «опальной рухляди» (оружие, платья, иконы и т. п.)[323].

    Для того, чтобы разобраться в сложных генеалогических взаимоотношениях русского дворянства, имевших столь важное значение для московской служилой лестницы чинов, необходимо внимательно изучить родословные книги и местнические дела. К сожалению, до настоящего[324] времени не существует издания официальной родословной книги XVI в., которое бы отвечало современным археографическим требованиям[325], а многие десятки списков разбросаны по различным архивохранилищам. Не опубликована основная масса родословных росписей, подававшихся дворянами в Разряд в конце XVII в.[326]

    После отстранения от власти Алексея Адашева официальное летописание постепенно приходит в упадок. Последние записи официального свода относятся к 1567 г.[327] В 224 ящике Царского архива помещались «списки, что писати в летописец, лета новые прибраны от лета 7068-го до лета 7074-го и до 76-го»[328]. Итак, действительно, летопись доходила до 1567 г. (7076 год начинался с 1 сентября 1567 г.). В этой летописи (которую по одному из списков иногда называли Александро-Невской) содержались такие ценные сведения, как изложение указа об учреждении опричнины, первые мероприятия, направленные против боярской крамолы, записи о ходе Ливонской войны.

    Для изучения русской общественной мысли опричных лет и для характеристики политической направленности карательных мер правительства Ивана IV огромный интерес представляют вставки в Синодальный список лицевого (иллюстрированного) летописного свода и в Царственную книгу (копия). Интерполяции в официальное летописание, сделанные, как это убедительно показал Д.Н. Альшиц[329], в канцелярии Ивана Грозного, относятся к событиям, совершавшимся в малолетство царя и в годы правления Избранной рады (до 1557 г.). Но так как они составлялись уже много лет спустя, то раскрывают перед читателем происшедшие к тому времени разительные перемены в политических и личных симпатиях царя.

    Редакционная правка Синодального списка лицевого свода, несомненно, связана с опалой на князя Владимира Андреевича Старицкого. В самом деле, согласно приписке, относящейся к расследованию причин побега за рубеж князя Семена Лобанова-Ростовского, этот князь заявил «сыскной комиссии» следующее: «Ко мне на подворье приезжал ото княгини от Офросиньи и от князя Владимира Ондреевича, чтобы я поехал ко князю Володимеру слушати ее и людей перезывал»[330]. Князь Семен Лобанов-Ростовский в 1553 г. был, вероятно, глашатаем идеи воцарения князя Владимира после смерти Ивана IV. Но после какой опалы на князя Владимира (1563 или 1566 г.) появилась летописная версия, приписывающая инициативу старицкому князю в переговорах с Лобановым-Ростовским? Д.Н. Альшиц считает, что это было еще в 1563 г., когда царь Иван забрал себе для просмотра дела об отъезде князя Семена «во княж Володимерова деле Ондреевича»[331]. В июне 1563 г. действительно Иван IV «опалился» на Владимира Старицкого[332]. Но все это само по себе еще не дает основания датировать приписки к летописи 1563 годом.

    Не более основательны и другие аргументы автора в пользу предложенной им датировки. Синодальный список излагает события до августа 7075, т. е. 1567 г. Однако приписки делались на той части текста, которая доходит до 1557 г. Отсюда Д.Н. Альшиц заключает, что в момент редактирования рукопись Синодального списка обрывалась ранее 1567 г., по его соображениям, — 1560 г. Для доказательства этого необходимо было показать наличие палеографического рубежа (смены почерков) в тексте списка, но этого-то рубежа Д.Н. Альшиц не нашел, что исключает возможность многоэтапного составления Синодальной рукописи. Более того, Н.П. Лихачев показал, что этот текст лицевого свода написан на той же французской бумаге, что и книги дипломатических сношений с Польшей: № 9 (1570–1571) и № 10 (1575–1579)[333], т. е. работа над составлением лицевой рукописи велась вряд ли многими годами раньше 1570 г., тем более что даже во Франции наиболее ранние документы на подобной бумаге датируются 1566 г. Поэтому дата 1560 г. для какой-то части Синодального списка невероятна.

    Источниковедческие наблюдения Д.Н. Альшица показывают, что существовал первый вариант официальной летописи, протограф Синодального списка, оканчивавшийся 1560 г., но, что он был тождествен самой Синодальной рукописи (без дополнений за 1561–1567 гг.), доказать автору не удалось.

    Не могут быть признаны убедительными и соображения Аль-шица об исправлении Синодальной рукописи до 1564 г. (точнее, около 1563 г.). Первое соображение автора касается оценки в летописи деятельности деда А.М. Курбского М.В. Тучкова. В приписке к Синодальному списку говорилось, что в 1539 г. Шуйские посадили «за сторожи» князя И.Ф. Вельского, а М.В. Тучкова сослали «в его село»[334]. В Царственной книге сообщается, что в 1539 г. «бысть вражда между великого князя бояр», причем Шуйские стали враждовать с И.Ф. Бельским и М.В. Тучковым. О ссылке Тучкова уже не упоминается[335]. Из этого Д.Н. Альшиц делал вывод, что М.В. Тучков «из жертв усобицы… превратился в одного из зачинщиков кровавых местнических споров». Поэтому он считает, что приписки к Синодальному списку сделаны были еще тогда, когда внук Тучкова А.М. Курбский «был в чести», т. е. до 1564 г., до побега князя Андрея и до первого послания Грозного Курбскому, где уже содержались нелестные отзывы о Тучкове[336]. Прежде всего необходимо внести уточнение: летом 1563 г. (когда, по Альщицу, делались приписки) князь Андрей был отнюдь не в чести, а находился в ссылке в Юрьеве. Но дело даже не в этом. И в рассказе Синодального списка Тучков представлялся одним из зачинщиков боярских распрей, каковым он выступает в Царственной книге, может быть только не так явно. Ничто не указывает на то, что во время составления синодального рассказа его внук князь Андрей был «в чести». В приписке под 1554 г. указано, что окольничий А. Адашев вел расследование по делу о князе Семене Ростовском. Если следовать ходу рассуждений Алыиица, то и этот уже явный «крамольник» в 1563 г. пользовался у Грозного полным доверием: он считал возможным специально оговорить, что Адашев возглавлял следственную комиссию из преданных царю лиц. Не большую весомость имеют и другие доводы Д.Н. Альшиц[337].

    Нам представляется, что Синодальный список правился уже тогда, когда он был закончен, т. е. после августа 1567 г. В приписке под 1554 г. среди сторонников князя Семена Лобанова-Ростовского названы лица, подвергшиеся репрессиям в 1565 г. (П.М. Щенятев, Д.И. Нагой и Куракины). Это, казалось бы, датирует Синодальный список во всяком случае временем более поздним, чем 1565 г. Подробный рассказ об «измене» князя Семена также уместно было вставить скорее после 1565–1566 гг., когда князь Семен был казнен, чем в 1563 г., когда он еще был жив.

    Весьма вероятно, что работа над Синодальным списком производилась после августа 1568 г., когда царю были посланы «летописец» и «тетрати» для просмотра[338].

    «Летописец» в это время содержал рассказ также до 1560 (7068) г.[339], а «списки новые, что писати в летописец» или «тетрати» повествовали о событиях 7068–7076 гг., после того как все эти материалы были взяты в Слободу и появился текст Синодального списка, позднее подвергшийся правке по указаниям царя[340].

    С канцелярией Ивана Грозного связывал интерполяции Царственной книги еще С.Б. Веселовский, считая, что «они сделаны лет 18–20 спустя после болезни царя 1553 г. при непосредственном близком участии самого царя и с определенной тенденцией — оправдать царя в казни старицких князей в 1569 г.»[341]. Существенные коррективы в построения Веселовского внес Д.Н. Альшиц, доказавший, что приписки к Царственной книге появились не позднее 1570 г., т. е. до казни И.М. Висковатого, предстающего в этих текстах перед читателем в качестве верного сподвижника царя[342]. Но вот когда автор пытается уточнить датировку, то тут и возникают сомнения. Д.Н. Альшиц ссылается на сведение описи Царского архива, согласно которому царь в августе 1568 г. взял в Слободу «летописец и тетрати»[343]. По мнению Алыиица, в 1568 г. речь может идти только о просмотре текста за 7068–7076 гг. Более ранний текст редактировался, вероятно, ранее, т. е. Царственная книга составлена была до 1568 г.[344] Выше мы показали, что Альшиц неудачно интерпретирует запись составителя описи Царского архива. В 1568 г. составлялся, вероятно, Синодальный список. Работа над приписками к Царственной книге проходила позднее[345]. Исправления в текст Синодального списка внесены между октябрем 1569 г.[346] и июлем 1570 г.[347], т. е. уже после казни Владимира Старицкого и до расправы с Иваном Висковатым и другими лицами, изображенными в приписках сторонниками царя[348]. К тому же в 1569 г. был казнен И.И. Пронский, представленный в приписках сторонником Владимира Старицкого[349].

    Д.Н. Альшиц обратил внимание на текстуальную и идеологическую близость приписок к лицевым летописям и первого послания Ивана Грозного к Курбскому[350]. Это чрезвычайно важное обстоятельство позволяет выяснить непосредственное воздействие Ивана IV на создание официального летописания[351].

    До нас дошло сравнительно мало летописных памятников, отразивших взгляды политических противников централизаторской политики Ивана IV. Это в основном летописи новгородского или псковского происхождения. В 1567 г. игумен Псковско-Печерского монастыря Корнилий дополнил и обработал свод 1547 г.[352] Составитель нового свода выступает как лицо, враждебно относящееся к московской власти. В духе обличения писал он о деятельности Ивана Грозного, а присоединение Пскова к Москве рассматривал как акт прямого насилия[353]. Как известно, Корнилий принадлежал к числу монахов нестяжательского толка, был близок к Андрею Курбскому и в 1570 г. казнен Иваном Грозным[354].

    Новгородское летописание к концу XVI в. мельчает и как исторический источник теряет свое значение. К 80-м годам XVI в. относятся последние записи в так называемой Новгородской второй летописи[355]. Наибольший интерес представляет рассказ о походе Ивана IV 1570 г., в котором обстоятельно описан разгром Новгорода. Составлен летописец, очевидно, в канцелярии новгородского архиепископа[356]. Сухой перечень сведений, относящихся к деятельности новгородских епископов и архиепископов, содержит Краткий летописец новгородских владык, составленный, очевидно, в конце XV в. и пополнявшийся на протяжении XVI в.[357] Материалы о церковной истории Новгорода XV–XVII вв. находятся в так называемом «Летописце новгородском вкратце, церквам божиим…»[358]. В его же составе дошел ряд повестей (в том числе Повесть о приходе Ивана IV в Новгород в 1570 г.).

    О бурных событиях этих лет сохранились отдельные краткие записи, сделанные, вероятно, в Кириллове монастыре[359]. Волоколамский летописчик Игнатий Зайцев сообщает о московском пожаре 1571 г. и о «море» 1568–1571 гг.[360] Велись краткие летописные заметки и в Соловецком монастыре, в них внесены сведения о смерти Владимира Старицкого, судьбе его семейства, Ливонской войне и т. п.[361] Отдельные отголоски опричнины слышатся в лаконичных сведениях местных летописей — вологодских, великоустюжской и др.[362] Свежие, хотя и не всегда точные, сведения находятся в Пискаревском летописце и хронографе 1617 г.[363] О последнем из этих памятников мы уже упоминали, начиная историографический обзор.

    Уже давно классическим источником по истории опричнины сделались сочинения Ивана Грозного и Андрея Курбского. В настоящее время мы имеем прекрасно выполненную Д.С. Лихачевым и Я.С. Лурье публикацию посланий Ивана Грозного[364]. Следует отметить тщательное выявление Я.С. Лурье рукописной традиции посланий Ивана Грозного Андрею Курбскому и изучение истории текста этих памятников. Сравнительно хорошо Г.З. Кунцевичем изданы оригинальные труды Курбского[365], однако принадлежащие Курбскому переводы, снабженные интересными комментариями, еще ждут публикации. Не все, конечно, решены сложные источниковедческие вопросы, касающиеся полемики двух крупнейших публицистов и политических деятелей второй половины XVI в.[366] Не вполне ясны обстоятельства и время проникновения писем Курбского в рукописную литературу[367]. Не определена еще степень тенденциозности сведений, содержащихся в трудах обоих полемистов[368].

    Тревожную обстановку кануна опричнины рисует опубликованная М.Н. Тихомировым «Повесть о свершении большия церкви», в которой рассказывается о посещении Иваном Грозным Переславля-Залесского в 1564 г.[369]

    Весьма своеобразную группу источников составляют записки иностранцев. Советские историки много сделали для их изучения[370]. В частности, ими изданы в русском переводе сочинения И. Таубе и Э. Крузе, А. Шлихтинга и Г. Штадена, содержащие наиболее ценные рассказы по истории опричнины[371].

    Таубе и Крузе — два лифляндских авантюриста, попавшие в плен к Ивану IV во время Ливонской войны в 1560 г. В 1564 г. они были отпущены на свободу, вели от имени царя переговоры с магистром Ливонского ордена Кеттлером и принцем Магнусом, но в декабре 1571 г. изменили царю и бежали в Польшу. Вскоре после этого они написали послание, адресованное польскому гетману Яну Ходкевичу. В своем послании они прилагали все усилия, чтобы завоевать доверие гетмана и оправдаться в «перелетах»; средством для этого и было изображение «ужасных злодеяний» царя московского в опричные (1564–1571) годы. Картинное описание казней, составленное обычно по слухам и рассказам очевидцев, занимает центральное место в послании. Позднее (в 1582 г.) оно было с небольшими изменениями перепечатано в виде отдельной брошюры неким Гоффом[372].

    Померанец Альберт Шлихтинг попал в плен в битве у крепости Озерище (осенью 1564 г.). Зная словенский язык, он сделался переводчиком у бельгийского врача Арнольда Лензея. Прожив на Руси около шести лет, он, проведав о грозящей его жизни опасности, осенью 1570 г. бежал в Польшу, где и составил свое «Сказание» (около февраля 1571 г.)[373]. Это произведение Шлихтинга широко использовал веронец Гваньини в 5-й главе своего сочинения «Описание Московии»[374], а рассказ Гваньини в переработанном виде лег в основу соответствующей части трактата Павла Одерборна.

    Вестфалец Генрих Штаден тоже некоторое время служил при московском дворе. Однако он попал на Русь не военнопленным, а сам в 1564 г. из Риги перебрался в Дерпт, откуда его отправили в Москву. Здесь его пожаловали поместьями и приняли в опричнину. Вместе с царем Иваном он участвовал в Новгородском походе 1570 г. После отмены опричнины Штаден отправился на север и в 1576 г. покинул Россию. Для своего шурина пфальцграфа Георга Ганса в 1577–1578 гг. он и составил «Описание Московии»[375] и фантастический проект оккупации России.

    Несмотря на явную враждебность к Русскому государству, недостоверность многих источников информации, иноземцы-авторы записок — сообщили ценные известия о боярских заговорах (Шлихтинг), о выступлении членов Земского собора 1566 г. (Таубе и Крузе), о приказном аппарате (Штаден) и о других фактах[376].

    Кроме переведенных на русский язык сохранился ряд сочинений иностранцев о России XVI в., не изданных в переводе: это Ф. Руджиери (1568)[377], Джерио (1571)[378]. Гваньини (1581), Одерборн (1585)[379] и некоторые другие.

    Интересные данные о Ливонской войне и боярской крамоле имеются у польских хронистов Мартина Вельского[380], Матвея Стрыйковского[381] и прибалтийских историков Рюссова (1578), Геннинга (1595) и Ниенштедта[382]. Отдельные сведения об опричнине сообщают иностранные авторы, писавшие специально о России в 60-90-е годы XVI в.: Р. Барберини (1564)[383], Рандольф (1568–1569)[384], Пернштейн[385], Кобенцель[386], Ульфельд[387], Даниил Принц[388] (последние четверо писали о посольстве 1575–1576 гг.), Горсей[389], Флетчер[390] (1591) и др.[391]

    Таков краткий обзор источников по истории опричнины.


    Глава II Предгрозовые годы

    Опала Адашева и Сильвестра в 1560 г. не была только проявлением патологической мнительности царя Ивана в припадке отчаяния обвинившего своих старых друзей в гибели царицы Анастасии. Уже давно всесильные временщики ожидали надвигавшейся грозы. Ушедший во время болезни царицы на покой в Кириллов монастырь Сильвестр еще раньше, в 1553–1555 гг., вызвал недовольство Ивана IV своими простарицкими симпатиями, а его близость к нестяжателям и даже в какой-то мере к «еретикам» использовалась «прелукавыми» — осифлянами, чтобы разжечь к нему вражду царя. «Прекословие» Адашева по вопросу о целесообразности Ливонской войны дорого стоило России: получив в 1559 г. благодаря заключению перемирия передышку, ливонские рыцари втянули в конфликт польского короля Сигизмунда II Августа, приняв его протекторат над Ливонией. Безрезультатность широко задуманного похода Даниила Адашева на Крым в 1559 г. могла вызвать только раздражение у своенравного монарха.

    Но даже не в личной неприязни царя к деятелям Избранной рады и не в их отдельных просчетах кроется основная причина расхождения Ивана IV со своим ближайшим окружением. Дело заключалось в самом существе правительственной политики и в тех силах, которые поддерживали Избранную раду и новых друзей Ивана Грозного из числа его свойственников (Романовы-Юрьевы).

    В ходе реформы середины века дворянству удалось потеснить феодальную аристократию и добиться некоторого ограничения ее прав и привилегий, уходивших своими корнями во времена удельной раздробленности. Однако два важнейших требования рядовых феодалов не были удовлетворены: речь идет о земле и крестьянах.

    Вельможная знать не склонна была поступиться своими огромными латифундиями в пользу малоземельной служилой мелкоты. Обладая значительными денежными средствами, княжата и бояре легко переманивали к себе крестьян от средних и мелких помещиков, а потому не стремились к скорейшей ликвидации крестьянского выхода.

    Кичившаяся своей родовитостью княженецкая аристократия держала в своих руках наиболее доходные и почетные должности в государственном аппарате, суде и армии, а на долю приказного дьячества и служилого дворянства приходилась вся трудоемкая, сопряженная с каждодневными тревогами работа, которая не приносила обычно ни громкой славы, ни баснословных доходов. Потребность дальнейшего наступления на феодальную знать была очевидна и осознавалась такими дальновидными мыслителями, как И.С. Пересветов. Но это наступление могло проводиться только на основе завершения процесса объединения русских земель, ликвидации пережитков удельной раздробленности и утверждения абсолютной власти монарха.

    Наиболее мощными форпостами удельной децентрализации в стране были Старицкое княжество и Великий Новгород. Ликвидация старицкого удела была поставлена в повестку дня еще во время малолетства Ивана Грозного, когда в 1537 г. «поимали», т. е. схватили, князя Андрея Ивановича и бросили его в темницу. Князь Андрей умер в заточении. Пришедшие вскоре к власти Шуйские в 1540 г. выпустили на свободу его сына Владимира, которому был возвращен старицкий удел. С князем Владимиром Андреевичем уже в середине XVI в. в определенных кругах княжат и бояр связывались надежды на изменение правительственной политики.

    Старицкие князья как единственная реальная сила, могущая противостоять московскому самодержавию, являлись естественными союзниками новгородских помещиков, а также купцов, выражавших недовольство сокращением своих «прибытков» после ликвидации самостоятельности Господина Великого Новгорода. Выступления этих новгородцев в 1537 г. в поддержку князя Андрея, а в 1539 г. Шуйских были не случайными эпизодами, а серьезным напоминанием московскому правительству, которое впоследствии не забыл Иван Грозный. Если старицкий князь выступал наиболее серьезным кандидатом в преемники Ивана IV, то Новгород являлся самым крупным экономическим соперником Москвы. Еще в 1549 г. Иван IV ликвидировал новгородские рядные грамоты, т. е. привилегии торгово-ремесленного населения Новгорода. Однако новгородские помещики сохраняли свою корпоративную обособленность от служилых людей основных русских территорий. В своей массе они происходили из числа боярских послужильцев, испомещенных в землях Великого Новгорода Иваном III. Даже в середине XVI в. они продолжали считаться «помещиками» в отличие от московских, владимирских, переяславских и других детей боярских, владевших своими землями на вотчинном праве. Первая и вторая статьи новгородских помещиков приравнивались соответственно ко второй и третьей статьям детей боярских. В состав государева двора, судя по Дворовой тетради 1551–1560 гг., они не входили вовсе. Служилая и поземельная неполноправность должна была являться источником постоянного недовольства новгородского дворянства в XVI в.

    Да и в своем управлении Новгород сохранял отдельные черты былой самостоятельности. Их хорошо показал в своей последней книге М.Н. Тихомиров[392]. Новгородские наместники вели полусамостоятельные сношения с Ливонией и Швецией. Большую роль в управлении играл новгородский владыка. Сохранялись еще пятикончанские старосты и другие старые органы новгородской администрации. В Новгороде существовал собственный монетный двор, а выпускавшаяся им «новгородка» была наряду с «московкой» основной денежной единицей Русского государства. События начала XVII в., когда Новгород на время перешел под власть шведов, показали правильность настороженного отношения московского правительства к новгородским вольностям.

    Интенсивный рост торгово-денежных связей в стране, приводивший к складыванию предпосылок всероссийского рынка, наталкивался на бесконечное множество феодальных перегородок, являвшихся прямым следствием неизжитости экономической и политической раздробленности. Русские горожане уже в восстаниях середины XVI в. заявили о своих требованиях, с которыми вынуждено было считаться правительство Адашева и Сильвестра. Дело шло в дальнейшем о создании более благоприятных условий для развития городов и торговли. Да и сами гости и другие торговые люди начинают принимать деятельное участие в государственном аппарате, входя в состав дьячества как наиболее осведомленные эксперты по финансовым вопросам. Им поручались ответственные миссии по торговым связям со странами Запада и Востока. Сидя в финансово-административных приказах и беря на откуп сбор податей в отдельных русских землях, они изыскивали способы для пополнения государевой казны. Однако это было лишь только началом — в Боярской думе и Земском соборе почти не слышался голос даже наиболее именитых представителей третьего сословия, которых попросту третировала московская аристократия.

    Накануне введения опричнины на положении народных масс начинало уже сказываться перенапряжение сил, вызванное дорогостоящими войнами и перестройкой государственного аппарата. Однако в грядущей схватке с последышами феодальной раздробленности правительство Грозного могло рассчитывать на сочувствие крестьянства: крестьяне люто ненавидели своих господ, как вотчинников, так и помещиков; но, задавленные нуждой, они не могли еще отрешиться от своих наивно-монархических иллюзий. Экономический подъем страны давал в руки московской власти, казалось бы, достаточно ресурсов для проведения активных внешне- и внутриполитических акций. Однако первые признаки спада сказались уже в 50-е годы, когда в северных и центральных уездах появились сначала спорадически, а затем как грозное предзнаменование запустелые дворы и починки.

    Сможет ли новое правительство преодолеть эти первые трудности и осуществить надежды, которые возлагали на него разные социальные слои русского общества? Последующие события дали ответ на этот вопрос.

    * * *

    Конец 1560 г. был ознаменован крупными успехами русской внешней политики. В сентябре 1560 г. в Москву пришли радостные вести о взятии в Ливонии воеводами князьями Иваном Федоровичем Мстиславским и Петром Ивановичем Шуйским городов Полчева и Тарваста[393]. Эти победы облегчались продолжавшимися крестьянскими восстаниями в Прибалтике. Восставшие против ливонско-немецких поработителей эстонцы и латыши получали от русских серьезную помощь в борьбе с Орденом и ливонскими помещиками[394]. Развал Ливонского ордена завершился подписанием 28 ноября 1561 г. акта в Вильне о подчинении орденских владений Сигизмунду II Августу, вассалом которого стал последний магистр Ордена Г. Кеттлер. Еще ранее, летом 1561 г., немецкое рыцарство Северной Эстонии присягнуло на верность шведскому королю Эрику XIV. Отдельные набеги литовских войск не были успешными. Лишь в сентябре 1561 г. после шестинедельной осады литовцы во главе с гетманом Николаем Радзивиллом смогли захватить город Тарваст[395]. Не рассчитывая на собственные силы в борьбе с крестьянской войной и русскими войсками, немецко-балтийские феодалы пошли на раздел Ливонии между соседними государствами, стремясь использовать их против грозного Московита[396].

    Летом 1561 г. новый шведский король Эрик XIV заключает перемирие на двадцать лет с московским правительством[397]. Русско-шведское соглашение должно было явиться ступенью в установлении союзнических отношений в борьбе с общим врагом — польским королем.

    К началу 60-х годов происходит дальнейшее развитие дружественных связей России с народами Северного Кавказа. В 1560–1561 гг. русские и черкасские войска совершают совместные налеты на Крым, вызвавшие тревогу как в Турции, так и в Польше. Виднейший кабардинский князь Темрюк, присягнувший на верность Русскому государству, уже в 1558 г. прислал в Москву своего сына Салнука (после крещения — Михаила), который уже вскоре стал одним из наиболее близких к Ивану Грозному лиц. Летом 1561 г. Иван IV вступает в брак с дочерью Темрюка Марией[398].

    Только с Польшей и Литвой отношения остались враждебными после безрезультатных переговоров в Москве с послами Сигизмунда II Августа (в феврале 1561 г.)[399].

    1561 год принес с собой первые предвестники будущей опричнины. Когда в сентябре Иван Грозный отправился в двухмесячную поездку («объезд») «по селам», оставив в Москве царевича Ивана, то он велел последнему «о всяких делах, о воинских и о земских, во все свое государство… писати грамоты от себя»[400]. В этом распоряжении можно увидеть и опасение за судьбы престола в случае всяких неожиданностей с царем, и начало пристального изучения дворцового хозяйства, сделавшегося позднее основой опричнины, и хотя временный, но все-таки отход Ивана IV от общегосударственных дел.

    Около 1562 г. Иван Грозный написал новую духовную грамоту, в которой определяет порядок престолонаследия и состав регентского совета при его сыне Иване[401]. Регенты И.Ф. Мстиславский, В.М. Юрьев, И.П. Яковлев, Ф.И. Умный-Колычев, Д.Р. Юрьев, А. Телятевский, П.И. Горенский и дьяк Андрей Васильев приняли присягу на верность царю[402]. Все это наиболее доверенные лица царя. Двое из них возглавляли государев дворец: это дворецкий Д.Р. Юрьев и кравчий П.И. Горенский[403]. Последний вместе с Иваном Петровичем Яковлевым во время Полоцкого похода конца 1562 — начала 1563 г. был дворовым воеводой[404]. Очень примечательны имена двух будущих опричников — А.П.Телятевского и Ф.И. Умного-Колычева[405]. Первый сравнительно недавно появился при дворе (он служил рындой в походе 1557 г.[406]). Но уже в 1561 г. он выполнял ответственные поручения царя, производя розыск о смерти Адашева в Юрьеве[407]. Ф.И. Умный-Колычев начал службу свою сравнительно рано, в июне 1558 г. он уже окольничий, а в июле 1561 г. — боярин[408].

    Присяга шести сподвижников царя вызвана составлением недошедшей до нас духовной грамоты Ивана IV, согласно которой они назначались членами регентского совета («государь… написал нас в своей духовной грамоте»). Регенты обязывались верно служить наследнику престола царевичу Ивану, царице и другим детям царя в соответствии с завещанием и распоряжением царя («по душевной грамоте, такову грамоту ты, государь… написал о розряде своем государю нашему царевичю Ивану»)[409]. Царь явно боялся повторения мартовских событий 1553 г. и спешил обеспечить трон своему сыну, обезопасив его от возможных притязаний Владимира Старицкого. Назначение регентов из числа ближайших царю лиц дворцового ведомства явилось показателем недоверия Ивана Грозного к Боярской думе в целом.

    Начало превентивных мероприятий Ивана Грозного против возможных политических соперников и даже претендентов на московский престол облекалось в старую форму составления крестоцеловальных и поручных записей.

    Клятвенные записи с опальных или подозреваемых в крамоле княжат брались уже с начала XVI в. и имели большое политическое значение как действенное средство подчинения феодальной аристократии московскому правительству. В малолетство Ивана Грозного, когда власть находилась в руках феодальной аристократии, да и в годы правления Избранной рады почти никаких записей с княжат и бояр фактически не бралось. Практика взимания поручных и крестоцеловальных по княжатам возобновилась после падения правительства Адашева.

    В июле 1561 г., когда в Москве происходили торжества по случаю предстоявшей свадьбы Ивана IV с кабардинской княжной Марией Темрюковной, двоюродный брат царя Василий Михайлович Глинский приносил торжественную присягу на верность Ивану Грозному и «царице» Марии (хотя свадьба состоялась только 21 августа!). Оказывается, что он в чем-то «проступил» перед царем, а поэтому «за свою вину бил челом государю», избрав своим посредником, как это часто бывало, митрополита и освященный собор. В чем состоял проступок Глинского, сказать трудно. Возможно, князь Василий, как и многие в придворной среде, выражал недовольство браком царя с «бусурманкой». Ведь именно со времени этой свадьбы Иван IV начал косо смотреть и на князя А.И. Воротынского[410]. Как бы там ни было, но двоюродный брат царя представлял известную опасность для династии и решение взять с него «запись» имело целью обеспечить полную уверенность Грозного в преданности Глинского. Иван IV «для прошения и челобития» митрополита Макария «отдал вину» В.М. Глинскому. Со своей стороны князь обещал «не отъехати» к польскому королю, самостоятельно не вести с ним никаких переговоров и верно служить царю[411].

    Стремясь окончательно обеспечить послушание своего родича, Иван IV возводит его в бояре (в конце 1561 — начале 1562 г.[412]); тем самым подчеркивая несоизмеримую разницу не только между Глинским и самим государем, но и удельными княжатами. Осенью 1562 г. князя Василия Михайловича мы встречаем третьим в «навысшей раде» (ближней думе), после И.Д. Вельского и И.Ф. Мстиславского, и вторым (после Вельского) в комиссии бояр, ведших переговоры с литовским посольством[413].

    В.М. Глинский не был единственным при дворе, кто мог похвастаться родственными связями с царствующим домом. Виднейший боярин князь Иван Дмитриевич Бельский также находился в родстве (правда, отдаленном) с Иваном IV[414]. К тому же он породнился с ближайшим царским окружением[415]. Сам Бельский считался служилым князем и владел небольшим уделом, располагавшимся на Волге (город Лух с волостями, Кинешма, Чихачев, Вичуга и др.)[416]. И.Д. Бельский появляется среди дворовых воевод и становится первым воеводой Большого полка уже в 1555 г., когда он считается «честью выше» обычных бояр[417]. Вероятно, в 1560 г. И.Д. Бельского переводят на положение боярина[418]. В начале 1562 г. И.Д. Бельский совершает попытку бежать в Литву. Летопись говорит, что он даже «и опасную грамоту у короля взял». В результате в январе 1562 г. князя Ивана посадили «за сторожи», а двух близких к нему детей боярских подвергли торговой казни[419]. С.В. Веселовский считает, что именно в этом году у Вельского был отнят его удел (г. Лух)[420].

    Впрочем, опала на И.Д. Бельского оказалась кратковременной. В марте — апреле князя «отпустили на поруки», взяв по нем записи. Две поручные датируются 20 марта 1562 г.[421] Первая из них содержит обязательство поручителей уплатить 10 тысяч рублей в случае бегства Вельского за рубеж. Ручались за князя Ивана шесть бояр, получивших свое звание главным образом в 1560–1562 гг., т. е. пользующихся наибольшим доверием[422], и 28 дворовых детей боярских из разных районов Русского государства[423].

    Вторая поручная составлена в тот же день и, вероятно, заменила первую. Она была близка по формуляру к поручной по князьям Шуйским 1528 г.[424] и отличалась от первой большей сложностью структуры и содержания. Теперь уже группа дворовых детей боярских в 119 человек (включая старых поручителей) «выручают» И.Д. Вельского у шести уже известных нам бояр, а не поставлены с ними в один ряд. Строго указана материальная ответственность каждого поручителя (в счет уплаты 10 тысяч рублей). В дополнение к двум поручным и сам князь И.Д. Бельский в апреле 1562 г. дал крестоцеловальную запись в верности Ивану IV[425].

    Сложная иерархия поручительства давала возможность правительству персонифицировать ответственность за побег выручаемого лица. В первую очередь за него отвечали члены Боярской думы. Однако увеличение поручителей из числа дворовых детей боярских ставило под контроль деятельность и самого Вельского, и боярских гарантов. Так, в первых поручных записях 1561–1562 гг. проявились характерные черты дальнейшей (уже опричной) политики: реформа проводилась под флагом возврата к старине, хотя имела совершенно иное содержание. Основную опасность Иван IV усматривал со стороны возможных претендентов на московскую корону.

    Взятие поручных записей было только одним из средств ограничения полновластия княжат и слуг. Другим средством осуществления той же цели являлось сужение их суверенных прав на земельные владения — основу их экономического и политического могущества. Приговором 15 января 1562 г. ярославским, стародубским и другим служилым князьям запрещалось продавать, менять и отдавать в приданое «вотчины их старинные» под угрозой их конфискации[426]. Выморочные вотчины всех княжат отписываются отныне на государя, как было раньше, лишь в случае смерти удельных князей. Наследование их ближних родственников по завещанию владельца ставилось под контроль царя, который, «посмотря по вотчине и по духовной и по службе, кому которую вотчину напишет», учинит указ[427]. Случалось, что княжата умирали, оставив после себя многочисленные долги. Правительство отныне брало уплату больших долгов («долг великой») на себя, но отписывало в казну вотчину такого сильно одолжавшего князя (конечно, в случае отсутствия у него прямых наследников).

    Вторая часть приговора 1562 г. формально лишь подтверждала и развивала уложения Василия III и приговор 11 мая 1551 г., запрещавшие продажу княженецких земель иногородцам. Вотчины, купленные иногородцами без доклада царю за 15–20 лет в Твери, Торжке, Ярославле, Рязани, на Белоозере и в Романове, безденежно отписывались на государя[428].

    В отличие от приговора 1551 г. в законе 1562 г. ни слова не говорилось о запрещении княжатам делать вклады в монастыри без царского доклада[429]. Именно этим следует объяснить то обстоятельство, что стародубские княжата в годы опричнины смогли сделать большие земельные вклады в Спасо-Ефимьев и Троицкий монастыри. В ряде случаев подобные вклады санкционировались царем.

    В мае 1562 г. Иван IV выдал специальную жалованную грамоту Спасо-Каменному монастырю, подтверждающую его право владения селами и деревнями, которые старцы получили по данным и духовным грамотам князей Пенковых[430]. В начале 1566 г. власти Кириллова монастыря били челом Ивану IV о сельце Танище с деревнями Белозерского уезда. В 1560/61 г. князь Андрей Иванович Кривоборский эти земли дал «по душе» своего отца. Однако местные власти по государеву указу раздали их в поместья детям боярским. Царь отдал распоряжение после соответствующего досмотра «отказать» (передать) сельцо Танище в монастырь, а помещиков «выслать вон»[431]. Что за «указ» имела в виду царская грамота — остается неясным. Но так или иначе правительство не считалось со своим же запрещением 1551 г. княжатам давать земли «на помин души». Нам известен и еще один пример такого же рода. После смерти вдовы князя Семена Стародубского в силу закона 1562 г. было отписано в январе 1569 г. на государя сельцо Кувезино. Но так как выяснилось, что княгиня успела завещать это село в Симонов монастырь, царь в феврале того же года распорядился передать село симоновским старцам[432].

    Внешнеполитическая обстановка 1562 г. ничего существенно нового не внесла в ход Ливонской войны. Длительные переговоры с прибывшими в марте 1562 г. в русскую столицу представителями Сигизмунда II Августа вызвали в Москве только раздражение. Создавалось впечатление, что литовская сторона заинтересована лишь в их затяжке, а не в успешном завершении. Стремление польского короля добиться признания своих прав на Ливонию наталкивалось на решительное противодействие Ивана IV[433]. Зато летние переговоры России с Данией увенчались заключением 7 августа союзного договора[434].

    В марте 1562 г., когда кончался срок перемирия с Литвой, Иван IV отправил своих воевод И.В.Шереметева, И.М.Воронцова и татарских царевичей воевать «литовские места» у Орши, Дубровы, Копыси, Шклова и Мстиславля. Этот поход ничего, кроме «полона», не дал, но являлся разведкой сил противника. Такую же цель преследовал и набег на Витебск, совершенный в конце мая Курбским из Великих Лук[435].

    В мае 1562 г. «на свое дело литовское» выступил сам царь Иван IV[436].24 мая он прибыл в Можайск, который сделался сборным пунктом русских войск для похода в Литву. Здесь царь за какую-то провинность посадил в тюрьму князя И.Ф. Гвоздева-Ростовского[437]. Позднее И. Ф. Гвоздев-Ростовский, ставший «гофмаршалом», по приказу Грозного был отравлен (Рогинский М. Г. Послание И. Таубе и Эл. Крузе как исторический источник // РИЖ. Пг., 1922. Кн. 8. С. 54).]. На этот раз царский поход окончился неудачей. Дело в том, что в начале июля получено было известие о появлении под городом Мценском крымского хана Девлет-Гирея. Крымские войска опустошили южные окраины Руси. Судя по информации, полученной в Москве, поход Девлет-Гирея был согласован с польским королем[438]. На этот раз царский поход окончился неудачей. Дело в том, что в начале июля получено было известие о появлении под городом Мценском крымского хана Девлет-Гирея. Крымские войска опустошили южные окраины Руси. Судя по информации, полученной в Москве, поход Девлет-Гирея был согласован с польским королем[439]. Однако, проведав о крупных соединениях русских войск, сосредоточенных в Можайске и Серпухове, хан, пришедший на Русь «в невеликой силе» (с ним было лишь 15 тысяч человек), повернул в степи.

    Вскоре Московское государство постигли новые неудачи. В июле же пришла весть о том, что известный основатель Запорожской Сечи князь Дмитрий Вишневецкий (некоторое время находившийся на русской службе) «отъехал с Поля з Днепра в Литву к польскому королю»[440]. Почти одновременно с этими событиями литовские войска перешли в контрнаступление и произвели в августе 1562 г. нападение на русскую пограничную крепость Невель. Во время сражения был ранен русский военачальник Андрей Курбский[441]. Позже Грозный упрекал князя Андрея, что он с войском в 15 тысяч человек не мог победить четырехтысячного отряда литовцев[442]. В то же время «литовские люди вывоевали» псковские волости[443].

    В сентябре 1562 г. после фактически не состоявшегося похода в Литву Иван IV вернулся в Москву[444]. Летописец сообщает, что через день по возвращении в столицу царь «положил свою опалу на князя Михаила да князя Олександра на Воротынских за их изменные дела»[445]. Князя Михаила отправили в тюрьму на Белоозеро, а Александра заключают «за сторожи» в Галиче[446]. Удел князей Воротынских (Новосиль, Одоев, Перемышль и доля в Воротынске) ликвидируется. С.Б. Веселовский считал, что эта опала была «вызвана не служебной провинностью князей». Однако ссылка автора на рассказ Курбского, что Михаила Воротынского обвиняли в колдовстве, не может быть принята во внимание, ибо она относится к событиям 1573, а не 1562 г.[447] Нет никаких данных и в пользу предположения Л.М. Сухотина, считавшего, что опала на Воротынских вызывалась «былой их близостью к Сильвестру и Адашеву», а сами репрессии на княжат произведены были «с согласия думы боярской»[448].

    Летом 1562 г. оба Воротынских находились в полках в Серпухове под верховным (но по существу номинальным) главенством князя Владимира Старицкого. Их недостаточное служебное рвение, вероятно, и показалось подозрительным Ивану IV, особенно в связи с тем, что он «гневался» на Александра Воротынского еще со времени своей женитьбы на Марии Темрюковне. Одиозная фигура Владимира Старицкого также наводила царя на тяжелые для Воротынских размышления. Когда Девлет-Гирей в июле 1562 г. подошел к Мценску, то в Серпухов к М.И. Воротынскому с царским наказом прибыл Д.И. Хворостинин[449]. В наказе, вероятно, содержалось предписание нанести удар по крымским отрядам. И действительно, получив распоряжение царя, воеводы из Серпухова направились к Мценску. Однако крымский хан отошел от города и попытка Воротынских и других воевод «со многими людьми» догнать его не увенчалась успехом[450]. Это скорее всего и было непосредственной причиной опалы Воротынских. Впрочем, Воротынские как удельные княжата представляли большую опасность для царя (одних военных слуг у них насчитывалось несколько тысяч)[451].

    Виднейший русский военачальник времени Ивана Грозного князь М.И. Воротынский носил почетное звание «слуги» и считался званием выше всех бояр. Он, как и его брат А.И. Воротынский, в разрядах упоминаются с 1543 г.[452]. В посольских делах упоминается под 1542 г. (Сб. РИО. Т. 59. С. 147).] Впрочем, князь Александр уже в 1560 г. введен в состав Боярской думы[453] Впрочем, князь Александр уже в 1560 г. введен в состав Боярской думы[453], совмещая боярский титул с удельно-княжескими правами.

    В апреле 1563 г., через год после снятия опалы с А.И. Воротынского, по нем были взяты поручные записи. Поручные по А.И. Воротынском свидетельствовали о приближении грозовой бури опричных лет. Теперь особую запись дали восемь бояр[454], причем уже в 15 тысяч рублей (а не в 10 тысяч, как по Бельском), и на такую же сумму — 100 княжат и детей боярских. При этом только половина их была до 1562 г. дворовыми детьми боярскими. Большинство остальных принадлежало уже не к верхам, а к рядовой массе дворянства[455]. Иван Грозный, вероятно, считал, что дворянская мелкота надежнее гарантирует верную службу опального князя, чем родовитые княжата. Но, простив A.И. Воротынского, царь удела ему не отдал, его старший брат еще продолжал находиться в опале[456].

    Весной 1562 г. А.И. Воротынский уже назначается воеводой в полках[457]. В июле боярин И.И. Пронский пожаловался царю на князя Александра, что тот не захотел быть «под ним» в воеводах, а «сказался болен». В заискивающем челобитье Воротынский писал: «Мы, холопи твои, живем на твоих государевых службах и в твоих государевых службах и в твоих государевых розрядех. И кому мы, холопи твои, в версту, тебе, государю, известно»[458]. Вместе с тем князь просил: «Не выдай нас Пронскому князю Ивану, чтоб мы, холопи твои, в вековом позоре не были». Трудно сказать, чего больше в этом документе — низкопоклонства или родового чванства. Иван IV сурово ответил Воротынскому: «Тобе пригоже князя Ивана быти менши. И ты б знал себе меру и на нашей службе был по нашему наказу»[459]. Чем кончилось дело — неизвестно, но уже вскоре Воротынский постригся в монахи и умер[460].

    Почти одновременно с Воротынскими в опалу попал боярин князь Дмитрий Иванович Курлятев (октябрь 1562 г.), которого «за его изменные дела» вместе с сыном постригли в монахи и заточили в каргопольский монастырь[461]. Непосредственной причиной царского гнева могла быть служебная провинность князя Дмитрия[462]. Здесь же находились «духовная князя Дмитрея Курлятева», а также «памяти князя Дмитрея Курлятева и княгини ево старицы Онисьи, всякие, писаны в 7071-м году» (Там же. С. 41, 48 [463]). Р.Г. Скрынников считает, что в Описи имеется в виду неудачная попытка бегства Курлятева в Литву (Скрынников Р.Г. Начало. С. 170). Это чистая догадка, не подкрепленная доказательствами.]. Боярский титул братья Дмитрий и рано умерший Константин Курлятевы получили сразу же после прихода к власти Избранной рады — в 1549 г.[464]. О том, что именно Алексей Адашев добился назначения в думу Дмитрия Курлятева, позднее (в 1564 г.) с раздражением вспоминал Иван Грозный[465]. Зато восторженную характеристику Дмитрию Курлятеву давал Курбский, называя его «муж совершенный и нарочитый в разуме синклит»[466]. В 1553 г. он, склоняясь к кандидатуре Владимира Старицкого как преемника Ивана Грозного на русском престоле, сказался больным, когда надо было открыто заявить свое мнение[467]. Вероятно, с пострижением Курлятева началась волна опал на соратников Адашева.

    В том же 1562 г., покончив с предполагаемыми виновниками военных неудач, Иван IV начал подготовку к новому походу в Великое княжество Литовское. Поздней осенью 1562 г. была отклонена попытка литовских панов рады добиться посредничества бояр ближней думы (И.Д. Бельского, В.М. Глинского, Д.Р. и B.М. Юрьевых) для продолжения мирных переговоров[468], и одновременно с этим в ноябре 1562 г. начался поход русских войск во главе с Иваном IV на Полоцк[469]. Направление ударов на этот раз было выбрано весьма удачно: Полоцк являлся ключом к большому водному пути по Западной Двине и трамплином для дальнейшего движения к столице великого княжества — Вильне[470].

    15 февраля 1563 г. после трехнедельной осады Полоцк капитулировал[471]. Отзвуком этой большой победы русских войск, как показал A.A. Новосельский, было успешное завершение в январе 1564 г. крымских переговоров Афанасия Нагого (отправившегося в Крым в апреле 1563 г.): Девлет-Гирей дал шерть (присягу) в верности московскому царю[472].

    * * *

    Крупное поражение под Полоцком заставило Сигизмунда II Августа предпринять новую попытку добиться мирного урегулирования отношений с Россией. В результате предварительных переговоров установлено было кратковременное перемирие, продолжавшееся до конца 1563 г.[473] Однако посольство в Москву Юрия Ходкевича и Михаила Гарабурды (декабрь 1563 — январь 1564 г.) снова не дало никаких результатов: камнем преткновения оставался вопрос о судьбах Ливонии, на которую обе спорящие стороны решительно предъявляли претензии[474].

    В 1563 г. внутриполитическое положение России осложнилось. Волна репрессий против сторонников политики Избранной рады захлестнула когда-то видных деятелей. Еще на пути к Полоцку, остановившись в Невеле (19–20 января), Иван Грозный казнил князя Ивана Шаховского-Ярославского[475].

    5 марта к царю в Великие Луки пришла весть о том, что стародубский наместник и воевода «хотят город сдать». Тотчас же было отдано распоряжение Ивана IV наместника князя Василия Фуникова и воеводу Ивана Шишкина, «с женами поймав, отослати к Москве»[476]. Шишкин происходил из костромских вотчинников Ольговых и приходился дальним родичем Алексея Адашева. Это, конечно, отягчало и без того серьезное обвинение, выдвигавшееся против него. В результате он был казнен вместе с женой и двумя дочерьми[477]. Казнь Шаховского и известие об измене Шишкина могли послужить поводом для опалы на князя Андрея Курбского, который 8 марта получил назначение «годовать» в далекий Юрьев Ливонский, куда был сослан незадолго до смерти Алексей Адашев.

    П.А. Садиков и Р.Г. Скрынников весьма основательно относят к 1563 г. известие о казнях брата Алексея Адашева Даниила с сыном Тархом, тестя Даниила костромича Петра Ивановича Турова, а также Федора, Алексея и Андрея Сатиных (их сестра была замужем за Алексеем Адашевым)[478].

    Но все это было лишь предвестником дальнейшего наступления на силы феодальной реакции. Главный удар Грозный решил нанести по последним уделам[479].

    Вероятно, и после принесения в 1554 г. торжественного крестоцелования в верности Ивану IV и его детям старицкий князь сохранял какую-то смутную надежду на приход лучших для него времен, когда он будет увенчан шапкой Мономаха. Во всяком случае на правой кайме плащаницы, пожертвованной в 1560/61 г. его матерью княгиней Ефросинией Троице-Сергиеву монастырю, выткана была надпись, гласившая, что «сии воздух» сделан «повелением благоверного государя князя Владимера Андреевича, внука великого князя Ивана Васильевича, правнука великого князя Василия Васильевича Темного». Сходная надпись имелась и на плащанице 1564/65 г., пожертвованной в Кирилло-Белозерский монастырь («повелением благоверного князя Владимира Андреевича, внука великого князя Ивана Васильевича»)[480]. Напоминая таким образом о своем происхождении от великих князей Василия II и Ивана III, старицкий князь тем самым недвусмысленно заявлял свои права на наследование московского престола: он, так же как и Иван IV, был внуком Ивана III, а прецедент коронации внука великого князя существовал уже с 1498 г.[481]

    Еще возвращаясь из Полоцкого похода в марте 1563 г., царь пировал в Старице. 4 мая умер полуторамесячный сын Марии Темрюковны царевич Василий. Сразу же после этого Грозный направился в Оболенск, Калугу, Перемышль, Одоев, Белев, Козельск и Воротынск, т. е. в бывшие удельные земли Воротынских и Оболенских княжат, и в свои дворцовые села, находившиеся «в тех городах»[482]. Затем, с конца мая до середины июля, Грозный находился в Слободе[483].

    Буря разразилась вскоре, уже в июне, когда царь «положил был гнев свой» на княгиню Ефросинию Старицкую и ее сына Владимира. Поводом была жалоба дьяка Савлука Иванова на то, что «княгиня Офросиния и сын ее князь Володимер многие неправды ко царю и великому князю чинят и того для держат его скована в тюрьме». Царь Иван внял извету дьяка и «положил был гнев свой» на Ефросинью, а 5 августа даже насильно постриг ее в монахини[484]. Опале на некоторое время подвергся и князь Владимир Андреевич Старицкий. Наиболее преданные князю Владимиру бояре, дети боярские и дьяки переведены были в государев двор, а к старицкому князю приставлены царские бояре и дворовые люди[485]. Смена ближайшего окружения старицкого князя была проведена не впервые. Еще в 1541 г., после того как правительство выпустило князя Владимира из темницы, оно возвратило ему удел, заменив, однако, бояр и дворян его отца, скомпрометировавших себя во время открытого столкновения старицкого князя с Москвой в 1537 г.[486]. Именно поэтому в крестоцеловальной записи 1554 г. князь Владимир обязался «без бояр… никоторого дела не делати», не мстить им ни за какие их проступки и не сгонять их с вотчин[487]. Итак, «перебор» личного состава старицкого двора должен был обеспечить промосковскую политику князя Владимира или во всяком случае поставить его под неусыпный контроль московской администрации. В разгар опалы на князя Владимира Иван IV 20 июня 1563 г. «во княж Володимерове деле Ондреевича» затребовал к себе материалы, касающиеся побега князя Семена Ростовского, наиболее рьяного защитника кандидатуры старицкого князя во время мартовских событий 1553 г.[488]. Старица все время продолжала находиться под бдительным надзором, хотя уже осенью Грозный «простил» опальную Ефросинью[489]. В сентябре — октябре 1563 г. царь снова ездил в старицкие, верейские и вышегородские дворцовые села[490]. Вскоре после этого, в ноябре 1563 г., он выменял у князя Владимира г. Вышгород с уездом и ряд волостей в Можайском уезде, отдав ему взамен г. Романов на Волге[491]. По С.Б. Веселовскому, «эта мена имела исключительно хозяйственное значение и для князя Владимира была вполне безобидной»[492]. Более прав, по-видимому, П.А. Садиков, считавший, что уже с 1563 г. Иван Грозный начал готовиться к продолжению государственных реформ. Ежегодные поездки на богомолье и «потехи» могли использоваться царем для изучения организации удельного управления, опыт которого он использовал в недалеком будущем. С этим же замыслом как-то связывается и начало обмена землями с Владимиром Старицким[493].

    По данным С.М. Каштанова, и в иммунитетной политике правительства перелом наступает в 1563 г., когда начинается увеличение податных привилегий монастырей[494]. К этому году относят крупный поворот в политике Ивана IV и иностранные наблюдатели[495]. Неожиданная смерть царевича Василия также могла только вызвать у царя лишь новое раздражение против тех, кто высказывал недовольство царицей Марией и ее родней. Один русский летописец сообщает под 1562/63 г. (после рассказа об опале на Воротынских), что Иван Грозный «на бояр своих на многих и на детей боярских на многих опалы свои тяшкые положил грех ради наших»[496].

    С этими наблюдениями можно сопоставить и сдвиги в составе Боярской думы в предопричные годы[497]. К концу 1560 г. в ней насчитывалось 55 человек: 37 бояр и 18 окольничих. Накануне введения опричнины, т. е. в конце 1564 г., в думе было уже только 42 человека (33 боярина и 9 окольничих). Сокращение числа думных людей особенно заметно в 1563–1564 гг., когда из думы выбыло 13 бояр и 4 окольничих, а прибыл всего один боярин (и то из окольничих). Боярами в начале 60-х годов сделались будущие опричники Ф.И. Умный-Колычев, Л.А. Салтыков, а окольничими — позднейший опричник З.И. Очин-Плещеев и И.М. Хворостинин (отец четырех опричников, умерший около 1564 г.).

    1564 год начался тревожно. Возобновившиеся после длительной подготовки похода на Ригу военные действия с Литвой принесли уже вскоре первые серьезные неудачи[498]. Русские воеводы задумали смелый план обхода литовских войск гетмана Радзивилла, находившихся в районе Лукомля. Для этого армия в 17–18 тысяч человек во главе с командовавшим всеми русскими войсками, расположенными у западной границы, князем П.И. Шуйским должна была выйти из Полоцка и соединиться под Оршей в селе Боране («на Друцких полях») с армией князей B.C. и П.С. Серебряных, шедшей из Вязьмы. Затем соединенное войско должно было двигаться на Минск и Новогрудок. Князья Серебряные прибыли к месту встречи в назначенный срок. Иначе сложилась судьба армии Шуйского. На нее направили основной удар литовские главнокомандующие Николай Радзивилл и Григорий Ходкевич. 26 января на р. Уле (неподалеку от Полоцка) литовские войска нанесли тяжелое поражение русской армии. Сам П.И. Шуйский был убит. В плен попали воевода Захарий Плещеев и 700 человек «больших дворян и детей боярских»[499]. Узнав о том, что Шуйский разбит, войска князей Серебряных после опустошительных набегов на мстиславские, кричевские, могилевские и шкловские места 9 февраля вернулись в Смоленскую украину[500].

    Как это часто бывало в предопричные и опричные годы, известие о военных неудачах, полученное в Москве, послужило сигналом для новых репрессий. 31 января 1564 г. были казнены князья Юрий Иванович Кашин (боярин с 1555 г.), князь Михаил Петрович Репнин (боярин с 1559 г.)[501].

    По широко известному рассказу Курбского, князя Михаила Репнина убили за то, что он отказался надеть «машкару» (потешную маску). Возможно, вместе с Репниным и Кашиным был казнен и третий представитель Оболенских княжат — Дмитрий Федорович Овчинин, сын воеводы Ф.В. Овчины Телепнева, попавшего в плен в 1534 г., и племянник Ивана Телепнева, фаворита Елены Глинской. По слухам, он поплатился жизнью за то, что попрекнул царского любимца Федора Басманова «нечестным деянием, которое тот обычно творил с тираном»[502]. Подозрительной могла показаться царю и близость Оболенских к опальным князьям Воротынским. Около 1563/64 г. попал в опалу и казнен виднейший из стародубских княжат (боярин с 1559 г.) Дмитрий Иванович Хилков (Ряполовский)[503].

    Трудно сказать, связаны ли все эти казни непосредственно с поражением на Уле, но в силу обостренного воображения царя всякие противодействия его воле рассматривались как крамола.

    Вероятно, за поражение под Улой поплатился жизнью Никита Васильевич Шереметев (с 1557 г. окольничий, а через год уже боярин)[504]. Р.Г. Скрынников возражает против нашего объяснения причин опалы Н.Шереметева, так как тот в битве под Улой не участвовал. Однако, будучи в 1562–1563 гг. смоленским наместником, он вместе с другими воеводами отвечал за успех и неудачу военных действий с Литвой; к тому же глава русских войск под Улой П.И. Шуйский должен был идти к Орше вместе со смоленским и вяземским воеводами[505]. Еще до казни Никиты Шереметева в опале находился его старший брат Иван Большой, боярин с 1549 г. Этот крупный воевода имел несчастье разделять внешнеполитические взгляды Адашева, т. е. был сторонником борьбы с Крымом, а не с Литвой[506]. Правда, в событиях 1553 г. он поддержал кандидатуру царевича Дмитрия, выдвинутую Иваном IV. Но прошлые заслуги мало помогли Шереметеву, как не спасли они и Адашева.

    8 марта 1564 г. по Иване Большом Шереметеве (он еще до этого некоторое время находился в темнице) взята была поручная грамота, «что ему… не отъехати в Литву, ни в Крым». Порука была двустепенная: первую грамоту (с обязательством в 10 тысяч рублей) дали бояре И.П. Федоров, Я.А. Салтыков, И.В. Шереметев Меньшой, окольничий A.A. Бутурлин, а также Н.И. Чулков, В.И. Наумов, И.А. и Ф.И. Бутурлины, Ф.И. Салтыков и В.В. Лошкин-Карпов[507]. За этих лиц в свою очередь ручались 85 детей боярских (в той же сумме)[508]. Уже летом 1564 г. И.В. Шереметев Большой назначен воеводой правой руки в Калугу[509] т. е. опала с него как будто была снята. Очевидно летом же 1564 г. в темницу был брошен боярин В.В. Морозов за то, что приказал похоронить тело казненного Василия Шибанова, доставившего царю послание Курбского[510].

    Казни Дмитрия Овчинина и других вельмож понудили бояр и митрополита обратиться к царю с просьбой «воздерживаться от столь жестокого пролития крови своих подданных невинно без всякой причины и проступка». После этого Иван IV, говоря словами Шлихтинга, «в продолжение почти шести месяцев оставался в спокойствии»[511].

    Но не только старицкий князь и его потенциальные сторонники из числа деятелей Избранной рады представлялись Ивану IV серьезной государственной опасностью. Великий Новгород с его пережитками удельных вольностей казался все еще непокорным соперником Москве. Фактическим главой Новгородской республики в свое время был наряду с боярским советом архиепископ. Поэтому ликвидация земельного могущества новгородского боярства уже в конце XV в. сопровождалась секуляризацией земель «дома св. Софии». Однако политические позиции и идеологический престиж новгородского владыки, второго по значению церковного иерарха на Руси, и в XVI в. были очень прочными. Еще в конце XV в. при архиепископе Геннадии, инициаторе разгрома ереси, создается «Повесть о белом клобуке», согласно которой новгородский архиепископ рассматривался главой русской церкви.

    Эти цезарепапистские тенденции главы новгородской церкви столкнулись с решительным противодействием московского правительства. Редко кто из новгородских владык спокойно доживал свой век на архиепископской кафедре. После открытого сопротивления секуляризационным проектам Ивана III на соборе 1503 г. был сведен с престола Геннадий. Его преемник Серапион низвергается за отлучение от церкви союзника Василия III Иосифа Волоцкого (1509 г.). 17 лет в Новгороде вовсе не было архиепископа. Только Макарию удалось заслужить благосклонность московской власти и сделаться даже митрополитом. Зато его преемник осифлянин Феодосий после Стоглава как ярый противник правительственной программы церковных реформ вынужден был покинуть архиепископский престол уже в 1551 г.[512] Назначение Пимена (с 1552 г.), вероятно, произошло не без прямого влияния Сильвестра: новый владыка происходил из среды кирилло-белозерских старцев, к которым особенно благоволил благовещенский протопоп. Падение Сильвестра поколебало расположение царя к Пимену. Еще в январе 1562 г. новгородский архиепископ, приехав в Москву, «чаял собе великой опалы», но «государь его помиловал, держав у собя много, и отпустил с любовию»[513].

    Вскоре полунезависимому положению новгородского владыки пришел конец. В феврале 1564 г. на заседании освященного собора и Боярской думы принимается решение о белом клобуке. Новгородская легенда получает московскую санкцию, но с весьма серьезными коррективами. Отныне белый клобук как знак высшей церковной власти должен был носить не только новгородский архиепископ, но и московский митрополит. В «утвержденной грамоте» специально подчеркивалось, что белый клобук не новгородское нововведение, а что его носили еще основатели московской митрополии Петр и Алексей. Другая привилегия новгородского архиепископа также ликвидируется: теперь печати красного воска к грамотам могли привешивать не только глава новгородской церкви, но и митрополит, и казанский архиепископ. Причем новое изображение и надпись на митрополичьей печати утверждаются соборным решением. Так на церковном соборе московское правительство добилось правовой санкции подчинения новгородского архиепископа митрополиту всея Руси[514].

    Правительственные мероприятия начала 1564 г. не только не задержали надвигавшиеся события, но их ускорили.

    В ночь на 30 апреля 1564 г. в Литву бежал наместник Юрьева Ливонского князь Андрей Михайлович Курбский, крупный военачальник, боярин с 1556 г.[515] Непосредственным поводом для этого послужило полученное Курбским известие о готовящейся расправе с ним[516].

    Польский хронист Мартин Бельский вслед за Гваньини объясняет бегство Курбского за рубеж тем, что он устрашился кары за неудачу под Невелем. Однако уже А.Н. Ясинский справедливо усомнился в достоверности этого рассказа[517]. Вряд ли побег был подготовлен сношениями Курбского с литовскими властями в Ливонии[518], хотя польский король стремился всячески привлечь на свою сторону прославленного полководца[519].

    Еще одну причину бегства Курбского выдвигал сам Грозный. Позднее (в 1581 г.) он прямо писал, что Курбский «хотел видети» на русском престоле князя Владимира, так как за ним была двоюродная сестра Курбского[520].

    Пламенный поборник всех начинаний Избранной рады, личный друг семьи Адашевых[521], Курбский уже давно ждал трагической развязки его конфликта с Иваном IV. В своих посланиях старцу Псково-Печерского монастыря Вассиану Муромцеву, написанных, как показали последние исследования И.Е. Андреева, до бегства князя Андрея за рубеж[522], он дал очень резкую критику нового поворота политики Ивана Грозного. Мрачный тон этих произведений во многом объясняется тревогами Курбского за свое будущее, «понеже паки напасти и беды от Вавилона (читай: от Ивана IV — А.З.) на нас кипети многи начинают»[523]. Курбский бичует не только своих старинных врагов из осифлянской среды, но и весь политический строй современной ему Руси. Он писал «о нерадении же державы и кривине суда и о несытьстве граблении чюжих имений». Где тот святитель, восклицает он, который «возпрети царю или властелем о законопреступных… где лики пророк, обличающих неправедных царей?»[524]. Церковники собирают себе «великие богатства» и мучат «убогих братей» голодом и холодом. «Воинский чин» не имеет ни коней, ни оружия, ни даже пропитания. «Торговые люди» и земледельцы «безмерными данми продаваеми и от немилостивых приставов влачими и без милосердия мучими». Поэтому некоторые из них бегут из своего отечества, а другие продают своих детей в вечное рабство[525]. Не видя выхода из создавшегося положения, Курбский призывает державного властителя к смирению, правому суду и милосердию[526].

    В послании Курбского Вассиану Муромцеву слышатся отзвуки публицистических споров середины XVI в. — горестные нотки Ермолая Еразма и Максима Грека (учителя князя Андрея) по поводу тяжелого положения «ратаев», негодование Пересветова приниженностью положения воинников и вообще напряженное раздумье передовых мыслителей тех времен, когда Избранная рада еще только приступала к своим преобразованиям.

    Покинув пределы Московского государства, князь Андрей в городе Вольмаре пишет свою эпистолию царю Ивану, в которой, излагая «многие горести сердца», пытается оправдать свой побег в Литву. Курбский жалуется на гонения, которые он претерпел еще на Руси, и на то, что теперь он, «всего лишен бых, и от земли божии туне отогнан бых, аки тобою понужден»[527].

    Курбский был виднейшим «бегуном», но не единственным.

    Разбросанные по различным источникам отрывочные сведения не позволяют полностью воссоздать картину побегов за рубеж в связи с репрессиями Ивана IV. Видных деятелей среди беглецов было немного. Еще до октября 1563 г. бежали Владимир Семенович Заболоцкий[528] и, очевидно, тогда же его дальний родич Иван Иванович Ярый[529]. Первый был дворовым сыном боярским по Переяславлю. По этому же городу при дворе Ивана IV служил брат Ивана Ивановича Андрей. Владимир Заболоцкий принадлежал к московской знати. Его прадед Григорий Васильевич был дворецким и боярином уже в первой половине 60-х годов XV в. Двое сыновей Григория, Петр и Константин, дослужились только до чина окольничих (первый в 1495 г., второй — в 1503 — 1512 гг.). Отец Владимира Семен Константинович уже к 1550 г. сделался окольничим, а в последние годы жизни даже боярином (1552–1557 гг.). Возможно, в ходе событий 1553 г. он поддерживал Владимира Андреевича. Во всяком случае его племянник Данила Владимирович и двое детей его двоюродного брата Семена Петровича служили старицкому князю[530]. К тому же Заболоцкие были свойственниками Адашевых. Сестра Петра и Гаврилы Заболоцких была женой казненного в 1563 г. Федора Сатина[531]. Не исключена возможность, что побег Владимира Семеновича Заболоцкого и Ивана Ивановича Ярого и вызывался их опасной близостью к старицкому дому и кругу Алексея Адашева. В связи с их побегом, вероятно, находится казнь троих Заболоцких[532].

    Во время осады Полоцка бежал в Литву Б.Н. Хлызнев-Колычев[533]. Бежали в это же примерно время сподвижники Курбского Тимофей Тимка, Иванов сын Тетерин[534] и Марк Сарыхозин с братом Анисимом[535]. Тимоха Тетерин был можайским дворовым сыном боярским, не раз служил головою в полках, но после 1559 г. его насильно постригли в Сийский монастырь, что и было причиной его бегства. Марк Сарыхозин, новгородский тысячник[536], очевидно происходивший из семьи помещиков Деревской пятины, был учеником заподозренного в «еретичестве» старца Артемия, также волею судеб заброшенного в Литву. Побег Тетерина и Сарыхозина повлек за собой уничтожение их родичей «всеродне»[537].

    Возможно, вместе с Тетериным бежал кто-то из Кашкаровых, служивших при дворе в середине XVI в. по Кашину и Торжку[538]. В описи Царского архива хранится «дело Ондрея Кашкарова да Тимохина человека Тетерина Поздячка, что они Тимохиным побегом промышляли»[539]. К окружению Курбского принадлежал князь Михаил Ноготков-Оболенский[540]. Вероятно, он бежал в 1564 г. или в начале опричнины, после казни его отца A.B. Ноготкова[541]. Еще до февраля 1564 г. в Литве оказались Семен Огилин (Огалин) и Семен Нащокин[542]. Первый происходил из ярославских дворовых детей боярских, а второй, вероятнее всего, из новгородцев Нащокиных-Мотякиных[543]. Осенью 1564 г. бежал «к литовским людям» новоторжец дворовый сын боярской Осьмой Михайлов сын Непейцын[544]. В Литву бежал и князь Иван Борисович Оболенский-Тюфякин[545], вероятно, в 1564 г. или в начале опричнины после казни его отца. По родословцам, туда также отъехали князь Федор Иванович Буйносов-Хохолков (из ростовских княжат) и Василий Андреевич Шамахея-Шестунов (из ярославских князей[546]. В связи с казнями Квашниных (Невежиных и Разладиных) бежал в Литву Золотой (Севастьян) Григорьев сын Квашнин[547]. В страхе перед репрессиями служилые дети боярские бежали даже в Крым[548].

    До 1571 г. оказались за рубежом дворовый сын боярский по Ржеве и Старице Хотен Андреев сын Валуев и Ефим Варгасович Бутурлин, участник собора 1566 г.[549] В начале 1565 г. границу пересек князь Ю.И. Горенский[550]. К сентябрю 1567 г. присягнул на верность Сигизмунду II изменник Никита Лихачев (из каширских детей боярских)[551]. В Швецию попали целый ряд новгородских детей боярских, главным образом, очевидно, после похода царя Ивана IV 1570 г. Здесь находились какой-то Василий «с братьею» и Петр Разладины[552], Леонтий Нащокин (возможно, из детей боярских Вотской пятины), князь Афанасий Васильевич Шемякин, Неждан Красулин, Никон Ушаков, Федор и Иван Вороновы (очевидно, из обонежских детей боярских) и др.[553] Куда-то «в Немцы» бежал дворовый сын боярский по Дмитрову Ратай Русинов сын Окинфов[554]. «В Свейскую землю» бежал И.Т. Борисов[555]. Основной причиной всех этих побегов были, как мы видим, предопричные и опричные репрессии.

    Побег Курбского за рубеж заставил Ивана Грозного поспешить с проведением задуманных реформ. Сразу же после получения известия о бегстве князя Андрея (7 мая) царь выехал в сопровождении князя Владимира Андреевича Старицкого в Переславль-Залесский на освящение каменной церкви Никитского монастыря, затем направился в Троице-Сергиев монастырь, Можайск и Можайский уезд («в новых селех»), а оттуда в волость Олешню (принадлежавшую Владимиру Старицкому) и в дворцовые села (был «во всех дворцовых селех»). Затем он побывал в Верее и Вышгороде. Поездка в Можайск, возможно, вызывалась слухами о приближении к русским границам польско-литовских войск во главе с самим Сигизмундом-Августом[556]. Вся эта поездка продолжалась два месяца: в Москву царь возвратился лишь 8 июля[557]. В Можайске с Грозным находился будущий опричный боярин А.Д. Басманов. В скором времени Можайск, Вязьма, Вышгород и Олешня (не говоря уже об Александровой слободе) войдут в состав опричных земель. Верею царь отдаст в обмен Владимиру Старицкому.

    В июле 1564 г. по распоряжению Ивана IV началось новое большое наступление на Великое княжество Литовское, которое должно было быть ответом на поражение под Улой и на побеги изменников в Литву. Почти одновременно с этим царь 5 июля (еще во время своей поездки по дворцовым селам) написал пространный ответ на «эпистолию» князя Курбского. Этот важный публицистический памятник 60-х годов XVI в. представляет собой своего рода манифест перед введением опричнины. Грозный не просто оправдывается, отвергая обвинения, выдвинутые Курбским, а сам переходит в наступление, обличая изменников. Неограниченность самодержавной воли монарха, санкционированная теократическим характером его власти, — вот лейтмотив всех рассуждений царя. Особое раздражение Ивана Грозного вызывают все покушения на суверенитет царской власти. «Доброхоты» Курбского во главе с Сильвестром и Адашевым оттого так ненавистны Ивану IV, что они «хотеша воцарити, еже от нас растояшеся в колене, князя Владимера»[558], а самого царя отстранить от управления страной. Ивана Грозного возмущает, что Курбский и его сотоварищи стремились «на градех и властех совладети»[559]. Еще бы! Ведь и родичи князя Андрея «многи пагубы и смерти» умышляли на деда и отца Ивана IV[560], да и сам Курбский изменил царю, захотев сделаться «ярославским владыкою»[561]. Чувство меры все-таки не позволило Грозному обвинить князя Андрея в стремлении самому воцариться на Руси, однако и то, в чем царь упрекал Курбского, недалеко ушло от такого обвинения.

    Все помнит царь Иван: и бегство в Литву Семена Вельского, и выступление Андрея Старицкого, поддержанного новгородцами и родичами Курбского, и хозяйничанье княжат Шуйских и деда князя Андрея Михаила Тучкова. Разгоряченное воображение Грозного склонно вообще считать изменниками всех бояр, правивших страной в годы Избранной рады[562]. Четко сформулированный тезис царя: «Жаловати есмя своих холопей вольны, а и казнити вольны же»[563] — сделался уже вскоре программой опричнины. Этим апофеозом безграничного самовластия утверждалась необходимость полного подчинения божественной воле монарха всех подданных как бессловесных «холопей». Будущее покажет, какими средствами мыслил царь Иван утвердить самодержавие в своей стране. Но уже то, что Иван IV забывал завет Ивана Пересветова — «воинниками царь силен и славен», являлось тревожным предзнаменованием.

    Задуманное наступление на Литву летом 1564 г. окончилось неудачей: походы Ю.И. Токмакова из Невеля и Озерища и В.А. Бутурлина из Смоленска к Мстиславлю носили характер пробы сил (основные русские войска не были еще двинуты против Литвы) и никаких существенных результатов не дали[564]. В Ливонии литовский гетман Александр Полубенский, выйдя из Владимирца (Вольмара), воевал в июне «юрьевские волости». В следующем месяце М.Я. Морозов в ответ на это воевал «немецкие пригороды». Набег литовских отрядов на псковские волости был с успехом отбит местными силами[565]. Война с Литвой приняла затяжной характер. Ввиду этого русское правительство осенью 1564 г. пошло на заключение семилетнего перемирия со Швецией ценой временного признания шведского владычества над Таллином, Пярну и некоторыми другими городами на севере Ливонии[566].

    Осенью 1564 г. литовские войска и их крымские союзники начали контрнаступление. Под Черниговом появился литовский гетман Павел Сапега, под Полоцком — Николай Радзивилл с Андреем Курбским. На литовском театре военных действий обстановка сложилась для русских войск более или менее благоприятно: им удалось не только выдержать трехнедельную осаду Полоцка, но даже 12 ноября занять пограничную крепость Озерище[567]. Зато большую опасность представили действия крымского хана, вероломно нарушившего договор о перемирии. К началу октября 1564 г. Девлет-Гирей, рассчитывая, что Иван IV со своими войсками находится в полках «против литовского короля», подошел к Рязани. Удар с юга был нанесен согласованно с Сигизмундом II[568].

    Набег Девлет-Гирея застал русское правительство врасплох. Полагаясь на шерть, принесенную крымским ханом, оно оставило на южных окраинах только немногочисленные заслоны, распустив воевод по домам. Только находчивость будущих опричников А.Д. Плещеева и его сына Федора, находившихся в момент татарского нападения в своих рязанских поместьях, спасла положение: возглавив наскоро собранные отряды местных служилых людей, они неожиданно ударили по крымским полкам[569].

    Получив весть о нападении Девлет-Гирея на Рязань, Иван IV, находившийся в то время в Суздале (он приехал в Покровский монастырь на празднование Покрова богородицы), быстро возвратился в Москву и в спешном порядке 17 октября послал свой «двор», т. е. личный царев полк, во главе с И.П. Яковлевым и И.П. Федоровым на Оку. Однако татары к этому времени уже от Рязани отошли, пробыв под ней всего только три дня.

    В такой напряженной обстановке военных неудач, начавшихся многочисленных репрессий и побегов в Литву происходит введение опричнины.


    Глава III
    Введение опричнины

    В воскресенье 3 декабря 1564 г. царь Иван Васильевич Грозный со своими детьми и царицей Марией отправился в подмосковное село Коломенское праздновать Николин день (6 декабря). Выезды московских государей на богомолье были делом обычным. Но на этот раз жители столицы были удивлены. Царский «подъем» настораживал своей угрюмой торжественностью. Странным казалось уже то, что царь брал с собой не только «святость» (иконы и кресты), но и драгоценности, одежды и даже «всю свою казну». Царь отдал также распоряжение покинуть Москву вместе с ним избранным боярам, ближним дворянам и приказным лицам[570]. Все они должны были собираться в путь вместе с женами и детьми. Царя должен был сопровождать в его таинственной поездке «выбор» из дворян и детей боярских, причем в полном вооружении («с людьми и с конями, со всем служебным нарядом»)[571]. Конечная цель этого выезда строго хранилась в тайне. Все понимали, что дело не ограничивалось простой поездкой на богомолье[572].

    Пробыв из-за распутицы («безпуты») две недели в Коломенском[573]. Иван IV направился в Троицкий монастырь (там он был 21 декабря), после чего наконец приехал в Александрову слободу[574].

    Расположенная на крутом берегу речки Серой, на половине пути между Троицким монастырем и Переславлем-Залесским, Александрова слобода возникла сравнительно недавно, в 1514 г., как удобное место по пути в Переславль, на «великокняжескую потеху»[575]. Неподалеку отсюда находилась Великая слобода, издавна ведавшаяся великокняжеским дворцовым ведомством. Василий III не раз бывал в своей новостроенной слободе (в 1528, 1529,1533 гг., а может быть и ранее)[576]. Слободу окружали владения Шуйских, Темкиных-Ростовских, Бутурлиных, Кашиных, Вельских, Челядниных, Глинских, Шейных, Басмановых и многих других. Словом, цвет московской знати стремился завести в Переславском уезде хотя бы небольшие владения, чтобы сопровождать монарха во время его «потех». Александрова слобода и при Иване IV была надежной царской резиденцией[577]. Сюда, в частности, направлял царь на несколько дней Марью Темрюковну и своих детей в октябре 1564 г., когда узнал о приходе Девлет-Гирея под Рязань[578].

    Прибыв в Слободу в декабре 1564 г., Иван Грозный «оцепил эту слободу воинской силой и приказал привести к себе из Москвы и других городов тех бояр, кого он потребует»[579].

    Оставшиеся в Москве бояре, приказные люди и высшие церковные иерархи пребывали «в недоумении и во унынии», ибо их не поставили в известность ни о цели царского «подъема», ни о его причинах. Только 3 января Иван IV прислал с К.Д. Поливановым[580] послание («список») митрополиту Афанасию, в котором разъяснялись происшедшие события. Свой отъезд царь мотивировал «гневом» на государевых богомольцев, бояр, детей боярских и приказных людей. «Вины» различных сословий строго дифференцировались. В первую очередь царя прогневили «измены боярские и воеводские и всяких приказных людей, которые они измены делали и убытки государьству его до его государьского возрасту»[581].

    Боярские крамолы в государевы «несовершенные лета» Иван Грозный вспоминал уже не раз: и в своих речах на Земском соборе 1549 г., и на Стоглаве, и в послании Курбскому. Тот же мотив звучал и в обеих редакциях официозного Летописца начала царства.

    Оказывается, бояре и приказные люди в малолетство царя причинили «многие убытки и казны его государьские тощили». Бояре и воеводы «земли его государьские себе розоимали», не желая оборонять страну от крымского хана, Литвы и «немец». Грозный в своей грамоте, как мы видим, только обобщает тот перечень боярских вин, который уже содержался в его послании Курбскому[582].

    Вина церковных иерархов, продолжает Грозный, состояла в том, что они совместно с боярами, приказными и служилыми людьми заступались за тех неугодных царю лиц, которых он хотел «понаказати». В данном случае, вероятно, царь имел в виду практику взятия на поруки опальных вельмож, распространившуюся в начале 60-х годов XVI в. Заканчивая свое послание светским и духовным чинам, царь объявлял, что, «не хотя их многих изменных дел терпети, оставил свое государьство и поехал, где вселитися, идеже его, государя, бог наставит». Иным было отношение царя к торгово-ремесленному люду столицы. В специальной грамоте, обращенной к «черным» жителям Москвы, Иван IV писал, «чтобы они себе никоторого сумнения не держали, гневу на них и опалы никоторые нет»[583]. В предстоявших реформах Грозный явно стремился заручиться поддержкой посадских людей.

    Весть о том, что царь «государьство свое отставил», была сообщена московскому населению 3 января, как это еще предположил Н.И. Костомаров, на импровизированном заседании Земского собора[584]. Бояре, окольничие, дети боярские, приказные люди, «священнический и иноческий чин и множество народа» обратились к митрополиту Афанасию с просьбой быть ходатаем перед Иваном IV, чтобы он «государьства своего не отставлял и своими государьствы владел и правил, якоже годно ему». При этом они соглашались признать за царем полное право казнить и миловать «лиходеев». К служилым и приказным людям присоединились гости, купцы и посадское население Москвы. Они даже еще более энергично высказали пожелание, чтобы государь «наипаче же от рук сильных избавлял». Посадские люди выразили готовность сами уничтожать изменников («сами тех потребят»). В тот же день (3 января) митрополит Афанасий послал к царю в Слободу депутацию, возглавлявшуюся новгородским архиепископом Пименом и чудовским архимандритом Левкией, одним из наиболее близких к Ивану IV лиц[585]. Вместе с ними отправились другие члены освященного собора, бояре во главе с И.Д. Вельским и И.Ф. Мстиславским, приказные и служилые люди, а также «многие черные люди». В челобитии, которое везла с собой депутация жителей Москвы, содержалась просьба сменить монарший гнев на милость и в дальнейшем править страной, «как ему, государю, годно; и хто будет ему, государю, и его государьству изменники и лиходеи, и над теми в животе и в казни его государьская воля»[586]. Примерно так же излагают содержание челобития, поданного царю «представителями сословий», Таубе и Крузе[587].

    5 января Иван IV в Слободе принял Пимена, Левкию и других членов освященного собора, думных и приказных людей. Царь обвинил своих бояр (в их числе А.Б. Горбатого) в стремлении лишить его власти[588]. Но вместо с тем собравшимся было объявлено о согласии царя вернуться к управлению государством. Грозный принимал к сведению безоговорочное согласие челобитчиков на то, чтобы царь по своему усмотрению налагал опалу и казнил изменников. Царь торжественно провозгласил, что бояре и приказные люди и впредь будут управлять государством «по прежнему обычаю».

    Одновременно было сообщено и о решении царя учредить в стране опричнину («учинити ему на своем государьстве себе опришнину»)[589]. По замыслу Ивана IV ее суть сводилась к созданию нового государева двора, личный состав которого должен был обеспечиваться земельными пожалованиями в определенных территориях Русского государства. Опыт дворцового ведомства подсказывал формы нового учреждения, однако цели последнего (искоренение «крамолы») отличались от задач старого дворцового аппарата.

    «На свой обиход» Иван Грозный забирал в опричнину ряд городов на западе, юге и в центре страны. Опричными становились обширные северные земли, некоторые слободы, волости и часть Москвы. Вотчинники и помещики, владения которых оказывались на опричной территории, но которые сами не зачислялись в опричнину, должны быть выведены и наделены землей в «иных городах». Из служилых людей создавался опричный корпус. Все текущее управление государственным аппаратом возлагалось на Боярскую думу. Правда, «о больших делах» (ратных или земских) бояре должны были докладывать царю. Наконец, за «подъем» Иван IV налагал на земщину («из земскаго») огромную контрибуцию — 100 тысяч рублей[590]. Так в России была введена опричнина.

    Современники, привыкшие объяснять действия Ивана IV чьими-либо «наветами» или воздействием, считали, что и мысль об опричнине была подсказана царю. По Штадену, совет создать опричный корпус подала Мария Темрюковна[591]. Составитель Пискаревского летописца инициативу создания опричнины приписывает двоюродному брату Анастасии Романовой В.М. Юрьеву, а также А.Д. Басманову[592].

    Очевидно, 2 февраля Иван Грозный вернулся в Москву. На следующий день был издан указ о введении опричнины[593]. По мнению Р.Г. Скрынникова, опирающегося на рассказ Таубе и Крузе, указ был утвержден на заседании Земского собора[594]. Гипотеза эта не представляется нам доказанной. Введение опричнины ознаменовалось расправами с неугодными царю лицами. «За великие изменные дела» казнили боярина князя Александра Борисовича Горбатого с сыном Петром, окольничего Петра Петровича Головина, князей Ивана Ивановича Сухово-Кашина и Дмитрия Федоровича Шевырева. В монахи постригают князей Ивана Андреевича Куракина и Дмитрия Ивановича Немого. Вместе с ними в опалу попали какие-то «дворяне и дети боярские»[595]. Таубе и Крузе среди казненных кроме А.Б. Горбатого называют «Ивана» Шевырева, Андрея Рязанцева[596] и Данилу Gilky[597].

    О гибели почти всех этих лиц знает Курбский. Как Таубе и Крузе, он сообщает о том, что Д. Шевырев был посажен на кол. Он пишет о казни в один день В. Кашина, Александра Горбатого с сыном Петром[598] и шурином Петром Петровичем Головиным[599], о «погублении» Петра и Ивана Куракиных[600].

    Попытаемся разобраться в этом пестром списке казненных лиц. Александр Горбатый, один из наиболее видных представителей суздальских княжат, занял прочное положение в Боярской думе уже в малолетство Ивана Грозного, во время хозяйничанья боярских временщиков: в 1538 г. он впервые упоминается в разрядах, а к 1544 г. получил звание боярина[601]. Горбатый находился в родстве со знатнейшими княжеско-боярскими фамилиями: одна его дочь была замужем за Н.Р Юрьевым, а другая — за И.Ф. Мстиславским. Сам же князь Александр женился на дочери казначея П.П. Головина[602]. Во время событий 1553 г. он, вероятно, держал сторону Владимира Старицкого. Горбатый пользовался особенным уважением среди деятелей Избранной рады. До нас дошло послание к нему протопопа Сильвестра, написанное в бытность князя Александра казанским наместником[603]. Курбский считал, что он был «муж глубокого разума и искусный зело в военных вещах»[604]. Простарицкие симпатии и близость к Избранной раде после падения Адашева могли вызывать только неудовольствие Ивана Грозного. Поэтому уже с начала 60-х годов князь А.Б. Горбатый отстраняется от непосредственного участия в государственных делах[605].

    Шурин Горбатого Петр Петрович Головин (окольничий с 1560 г.) начал свою служебную карьеру еще в начале 50-х годов: его включили в состав тысячников и дворовых детей боярских по Москве. В 1552 г. он получил первую разрядную должность, а в 1560 г. стал окольничим[606]. Происходил П.П. Головин из известной семьи государевых казначеев Ховриных-Головиных[607]. Головины находились в самых тесных родственных связях с наиболее видными представителями московского боярства[608]. Во время боярских усобиц 30-40-х годов Головины держали сторону Шуйских[609]. Это, конечно, и сказалось на трагической судьбе П.П. Головина[610]. По сообщению датских резидентов в России от июня 1565 г., Головина казнили из-за какого-то письма шведского короля к царю[611].

    Опала постигла целую плеяду княжат Оболенских. Если накануне опричнины расположение к ним Ивана IV несомненно (среди приближенных к Грозному мы встречаем П.И. Горенского, Ю.И. Кашина, Д.Ф. Овчинина, М.П. Репнина, Серебряных и многих других[612]), то после 1565–1566 гг. при дворе остаются на некоторое время лишь Серебряные, М.М. Лыков и князь A.B. Репнин. Во время казней начала 1565 г. гибнут И.И. Сущ (Сухово) Кашин (брат боярина Ю.И. Кашина) и Д.Ф. Шевырев (двоюродный брат бояр Серебряных). Боярин (с 1551 г.) Д.И. Немой (двоюродный брат Овчинина) постригается в монахи[613]. Возможно, все эти опалы связаны с гневом царя на Д.Ф. Овчинина-Оболенского и Ю.И. Кашина. Но, вероятнее всего, причины были более глубокими.

    Оболенских связывала многолетняя близость к старицким князьям. Несколько князей Лыковых и Ленинских служили сначала при дворе удельного князя Андрея, а затем Владимира, причем Иван Андреевич Оболенский был боярином старицкого князя, а Юрий Андреевич Оболенский Меньшой — его дворецким[614]. Последний позднее был боярином князя Владимира и поддерживал деловые связи с Анфимом Сильвестровым[615]. К числу бояр князя Владимира принадлежали A.B. pi Ю.В. Лыковы[616]. В старицкую думу входил и князь Ю.А. Оболенский Большой[617]. В 1537 г. Ленинские подверглись «торговой казни» за верную службу князю Андрею[618]. Во время событий 1553 г. ряд Оболенских поддержали кандидатуру Владимира Старицкого на русский престол (в том числе Д.И. Немой, Д.И. Курлятев и П. Серебряный).

    В начале марта 1565 г. в страхе перед грядущей расправой бежали в Литву князья Петр и Юрий Ивановичи Горенские-Оболенские, которые уже некоторое время (вероятно, с осени 1564 г.) находились в отдалении от царя[619]. П.И. Горенский был думным дворянином и кравчим царя[620]. Если побег князя Юрия удался, то его брата «на рубеже» схватили и казнили[621]. Вероятно, в связи с побегом Горенских находилась гибель упомянутых в синодиках Никиты и Андрея Федоровичей Черных-Оболенских (отцы их и Горенских были двоюродными братьями)[622].

    Наконец, с казнью А.Б. Горбатого, П.П. Головина и нескольких Оболенских в феврале 1565 г. постригается в монахи князь И.А. Куракин (боярин с 1556 г.). Братья Куракины, находившиеся в свойстве с опальными Оболенскими[623], вызвали недовольство царя так же тем, что во время мартовской болезни царя в 1553 г. «всем родом» поддержали в качестве преемника Ивана IV Владимира Старицкого. Старший из братьев, Ф.А. Куракин (боярин с 1547 г.), уже долгое время пребывал в почетной ссылке на новгородском наместничестве[624]. Д.А. Куракин (боярин с 1559 г.) наместничал во Пскове[625]. П.А. Куракин (боярин с 1559 г.) и его брат Григорий отправляются наместниками в далекую Казань[626]. Летописец после сообщения о пострижении И.А. Куракина и Д.И. Немого сообщает, что «дворяне и дети боярские, которые дошли до государьские опалы, и на тех опалу свою клал и животы их имал на себя; а иных сослал в вотчину свою в Казань на житье з женами и з детьми»[627].

    Это было только начало опальных переселений в «подрайскую Казанскую землицу». Уже в мае 1565 г. «послал государь в своей государеве опале князей ярославских и ростовских и иных многих князей и дворян и детей боярских в Казань на житье, и в Свияжской город, и в Чебоксарской город»[628]. Некоторые из сосланных все еще сохраняли видимость своих старых привилегий. Так, наместниками и воеводами назначались: в Казань — П.А. и Г.А. Куракины, Ф.И. Троекуров, Д.В. Ушатый, А.И. Засекин-Сосунов; в Свияжск — Андрей Иванович Катырев-Ростовский, Никита Дмитриевич Янов-Ростовский, Михаил Федорович Бахтеяров-Ростовский, Никита Михайлович Стародубский; в Чебоксары — И.Ю. Хохолков-Ростовский, И.Ф. и В.Ф. Бахтеяровы-Ростовские[629]. В Нижний Новгород воеводой послали С.В. Звягу Лобанова-Ростовского[630]. Ссылка ярославских княжат вызывалась, конечно, побегом Курбского и мнительностью Грозного, который, как уже отмечалось, подозревал князя Андрея чуть ли не в стремлении стать ярославским удельным властителем.

    Ростовские княжата поплатились, очевидно, за то, что Семен Васильевич Лобанов-Ростовский в 1553 г. был инициатором выдвижения кандидатуры Владимира Старицкого в качестве наследника Ивана IV. Вместе с Андреем Ивановичем Катыревым он в 1554 г. неудачно пытался бежать за рубеж[631]. Оба боярина уже давно находились в почетной отставке[632]. Через несколько лет после ссылки в Поволжье они были казнены[633]. По сильно преувеличенным сведениям Шлихтинга, царь «умертвил весь род Ростовского, более 50 человек», да и вообще из всего «семейства Ростовских» погибло около 60 человек[634]. В синодиках упомянуто, по неполным данным, примерно полтора десятка ростовских княжат, казненных на протяжении опричнины в разные годы и по различным причинам.

    Казни и опалы первой половины 1565 г., как мы видим, направлены были в первую очередь против тех, кто еще в 1553 г. поддержал Владимира Старицкого, оказав сопротивление прямо выраженной царской воле[635]. Однако это было не просто запоздалым возмездием крамольным боярам, а, скорее, превентивным мероприятием, которое ставило своей целью подорвать основную опору старицкого князя среди московской аристократии.

    Казнями и насильственным пострижением в монахи не исчерпывались репрессии, которые Иван Грозный обрушил на феодальную знать сразу же после введения опричнины. Не меньшее значение царь придавал насильственному отрыву княжат от их старинных владений. То, чего правительство не достигло указами 1551 и 1562 гг., теперь пытались осуществить путем массового переселения опальных княжат и детей боярских на окраины Русского государства и конфискации их земель в центре России.

    Следы «свода» княжат, воскрешавшего аналогичные мероприятия Ивана III, сохранились в дошедших до нас казанской и свияжской писцовых книгах 1564–1568 гг.[636] Выше было приведено распоряжение царя о ссылке в Казань и Свияжск ярославских и ростовских княжат «и иных многих князей и дворян». Посмотрим теперь, как оно выполнялось. Основная часть писцовой книги по городу Казани составлена, вероятно, в 7074 г. (1565/66 г.)[637], ибо в ней уже находим многих казанских жителей из числа сосланных туда в мае 1565 г.[638] Поместья они получили по октябрьскому «отделу» 1565 г.[639] После возвращения части княжат и дворян пересмотр владений произведен был в октябре 1566 г.[640]. Большинство опальных княжат и детей боярских, помещенных в книге, исчезают из разрядных книг после 1564 г., несмотря на то, что часть из них была возвращена в 1566 г. в столицу.

    Одной из наиболее размножившихся ветвей ярославских княжат были Засекины (Баташовы, Солнцевы, Жировы, Ноздруковы, Черные, Сандыревские). В 50-х годах в государеве дворе их числилось 39 человек (девять умерли в те же годы). В казанской книге есть сведения о ссылке следующих Засекиных: Семена Ивановича Баташова, Ивана Ивановича Владимирова, Андрея и Ивана Ивановичей Черных, Андрея Ивановича Ноздрукова, а также Дмитрия Петровича, Ивана Юрьевича Смелого, Михаила Федоровича, Льва Ивановича и Ивана Андреевича, всего десяти человек[641]. Василия Федоровича, Василия и Ивана Дмитриевичей Жировых, Дмитрия Васильевича Солнцева, Андрея Лобана Петровича и Ивана Гундорова Засекиных отправили в Свияжск[642]. Почти все они входили в состав государева двора 50-х годов XVI в.

    В Казани находим на жительстве ростовских детей боярских — потомков ярославских князей Ивана и Дмитрия Дмитриевича Шестуновых[643]. В начале 1565 г. за какую-то служебную провинность были сосланы в Казань Данило Юрьевич Сицкий и Иван Поярков сын Квашнин (сын боярский по Клину)[644]. Имена обоих позже были занесены в синодик[645]. Данила Юрьевич и его племянник Юрий Иванович действительно в 1565/66 г. проживали в Казани[646]. Иван Поярков сын Квашнин в 1565 г. тоже владел казанским поместьем[647]. Из ярославских княжат мы также обнаруживаем в Казани Данилу и Ивана Васильевичей, Федора Даниловича и Семена Юрьевича Ушатых[648], Ивана Григорьевича и Семена Александровича Щетинина (дворовый сын боярский по Ржеву) и Андрея Федоровича Аленкина[649]. Измельчавшая ветвь ярославских княжат Морткиных в середине XVI в. владела землями в Бежецком Верхе и в Ржеве. Бежичане Василий Иванович, Лев Васильевич и два Ивана Морткиных на некоторое время попали в Свияжск в 1565/66 г.[650] Обзавелись дворами и поместьями в Казани опальные Иван и Михаил Григорьевичи, Дмитрий и Иван Юрьевичи Темкины-Ростовские[651].

    Основная масса ростовских княжат была испомещена в Свияжске. Здесь дворами в городе и поместьями в уезде владели еще в 1567/68 г. боярин Андрей Иванович Катырев-Ростовский, Михаил Федорович Бахтеяров-Ростовский, Никита Дмитриевич Янов-Ростовский[652]. Осенью 1565 г. поместья получили Иван Васильевич Темкин-Ростовский, Федор Дмитриевич Янов, Роман Андреевич Приимков с сыном Владимиром. Михаил Андреевич Приимков с сыном Дмитрием, Василий Васильевич Волк-Ростовский, Андрей Матвеевич Бычков, Иван Семенович и Федор Михайлович Лобановы-Ростовские[653].

    Стародубские княжата в Казани были представлены Никитой Ивановичем и Иваном Ромодановскими, Афанасием Нагаевым, Владимиром Ивановичем, Иваном и Федором Семеновичами и Юрием Юрьевичем Гагариными (первый служил по Клину, второй — по Твери, последние двое — по Вязьме)[654]. В Свияжске обретались Никита Михайлович Стародубский, Андрей, Василий Большой, Василий Меньшой и Федор Ивановичи Кривоборские[655]. Некоторое время владели казанскими поместьями вязьмичи Андрей и Дмитрий Шемяка (Юрьевы дети) Гагарины с «братью и племянники»[656]. Какое-то время пребывали в казанской и свияжской ссылке Андрей Иванович, Иван Васильевич, Василий и Иван Дмитриевичи и Роман Иванович Гундоровы[657]. Из Пожарских там мы находим Семена, Михаила и Петра Борисовичей и Федора, сына Ивана Ивановича Меньшого[658]. Ярославский помещик князь Иван Семенович Ковров также в 1565–1566 гг. был в Свияжске[659]. Здесь же были поселены Иван и Петр Андреевичи Ковровы[660].

    К Оболенским княжатам принадлежал попавший на жительство в Среднее Поволжье Андрей Иванович Стригин (Казань)[661], а также Василий Борисович Тюфякин с детьми Михаилом и Василием, в 1565–1566 гг. владевшие поместьем в Свияжске[662]. Потомками черниговских княжат были «новые казанские жильцы» Борис и Семен Ивановичи Мезецкие (последний в середине XVI в. дворовый сын боярский по Мурому)[663].

    Ссылке в Казань и Свияжск подверглись и родичи Алексея Адашева. В Свияжске оказались многочисленные костромичи Ольговы-Шишкины (Федор Никифоров, Федор Семенов, Никита, Василий, Кислый и Десятый Федоровы дети, Константин, Федор и Пятой Васильевы)[664]. Свияжскими помещиками сделались и Путиловы[665], родственники Ольговых[666]. Возможно, переселение Ольговых и Путиловых имел в виду Курбский, когда писал, что царь велел многих «сродников» Адашева «ото именеи их из домов изгоняти в дальные грады»[667]. В Казани мы находим Василия и Федора Михайловых детей Турова (родственников казненного в 1567 г. костромича Петра Ивановича Турова)[668]. Вероятно, большинство родичей бежавшего в Литву Тимохи Тетерина было отправлено в Казань[669]. В 1557 г. обрывается карьера костромича Тихона Гаврилова Тыртова, которого мы сначала видим живущим в Казани, а затем имя его встречаем в синодиках Ивана IV[670]. В Казань и Свияжск попали следующие дворовые дети боярские: князь Василий Григорьевич Чесноков Андомский (вероятно, с Белоозера)[671], князья Борис и Иван Дмитриевичи Бабичевы (Романов)[672], Михаил Андреевич Безнин (Можайск)[673], Замятия Андреевич Бестужев (Суздаль)[674], Михаил Образцов сын Бестужев Рогатого (Кострома)[675], Василий Никитич Бороздин (Кашин)[676], Рудак Неклюдов сын Бурцев (возможно, из псковичей)[677], Иван Михайлов сын Головин (Москва)[678], Федор Услюмов сын Данилов (Москва)[679], Никифор, Семен и Хабар Васильевичи Дуровы (Москва)[680], Андрей Васильевич Дятлов (Боровск)[681], Федор Васильевич Еропкин[682], Феодосий (Федор) Терентьев Заболоцкий (Переславль-Залесский)[683], Федор Семенов сын Змеев (Клин)[684], Яков Федорович Кашкаров (Торжок)[685], Андрей и Мамай Ивановичи и Андрей Михайлович Киреевы[686], Иван Елизаров сын Михнев (Тула)[687], князь Василий Андреевич Молосков (вероятно, Молоцкий)[688], Семен Ярцев и Отай Нармацкий (из владимирских детей боярских) и Яков Стромилов (Юрьев)[689], Афанасий Дмитриевич Ржевский[690], Иван Никитин, Василий и Федор Даниловы дети Сотницкие (Кострома)[691], Гордей Борисович Ступишин (Переславль-Залесский)[692], Мансур Матвеев сын Товарыщев (Суздаль)[693], Юрий Андреев Фефилатьев[694], Юрий и Василий (вероятно, Дмитриев) с сыном Ширяем Хвостовы (Суздаль)[695], Василий Шереметев сын Хлуднев (Переславль)[696], Андрей Иванович и Михаил Юрьевич Шейны (Москва)[697], Петр Васильевич Шестов (из ржевских детей боярских)[698], Елизар Романов сын Шушерин (Дорогобуж)[699].

    Трудно сказать, какими конкретными провинностями вызывалось в каждом случае переселение этих княжат и детей боярских в Казань. Прямой связи с выселением из опричных уездов усмотреть нельзя, ибо подавляющее большинство их служили не с земель, вошедших в опричнину. Переселениями в Поволжье Иван Грозный продолжал репрессии против сторонников Избранной рады и тех, кто, по его представлениям, мог поддержать претензии Владимира Старицкого на московский престол. Система «свода», кстати говоря, применялась и к посадским людям. В Казани встречаются сведенцы — торговые люди и ремесленники из Твери, Костромы, Владимира, Вологды, Рязани, Пскова, Углича, Устюга, Москвы и Нижнего Новгорода. Переселенческая политика правительства Ивана IV свидетельствовала о стремлении русифицировать новоприсоединенные районы Среднего Поволжья.

    Переселение в Казанский край дало Р.Г. Скрынникову основание для вывода о том, что «первоначально опричная политика имела по преимуществу антикняжескую направленность»[700]. Но выселению подверглись далеко не одни княжата. К тому же весной 1566 г., т. е. примерно через год, ссыльных княжат и детей боярских стали возвращать на старые места. «Отказ от антикняжеских репрессий, — пишет Р.Г. Скрынников, — объяснялся тем, что, с точки зрения правительства, казанское переселение достигло основной цели, подорвав влияние и богатство фрондирующей титулованной знати»[701]. Но о каком же «подрыве» влияния княжат и «подрыве» их экономической мощи может идти речь, когда через год после их высылки в Казань, они были амнистированы и возвращены на старые места?

    Обстановку опричных выселений наглядно изображают Таубе и Крузе. «Представители знатных родов, — пишут они, — были изгнаны безжалостным образом из старинных унаследованных от отцов имений… Эти бояре были переведены на новые места, где им были указаны поместья». Особенно туго пришлось переселенцам из Костромы, Ярославля, Переславля и других областей, «в которых жило больше 12 000 бояр», а в опричнину пошло не более 570. «Остальные должны были тронуться в путь зимой среди глубокого снега… Если кто-либо из горожан в городах или крестьян в селах давал приют больным или роженицам хотя бы на один час, то его казнили без всякой пощады. Мертвый не должен был погребаться на его земле, но сделаться добычей птиц, собак и диких зверей»[702].

    Испытанным средством обеспечения благонадежности крупных политических деятелей продолжала служить порука. В 1565–1566 гг. были взяты три поручные грамоты: по Л.А. Салтыкову, И.П. Яковлеву и М.И. Воротынскому.

    Лев Андреевич Салтыков принадлежал к числу опытнейших московских администраторов середины XVI в. Наследовав в 1549 г. после своего отца дворцовую должность оружничего, он последовательно поддерживал Ивана Грозного в его начинаниях. В марте 1553 г. Лев Салтыков, вероятно, вместе с братом Яковом, отстаивал кандидатуру царевича Дмитрия в качество наследника Ивана IV и в том же году получил звание окольничего[703]. В конце 50-х — начале 60-х годов XVI в. он уже становится боярином[704]. Это было время расцвета его деятельности. Во второй половине 50-х — первой половине 60-х годов Л.А. Салтыков фактически вершил дела в Государеве дворце. В частности, он «приказывал», т. е. выдавал, многочисленные жалованные грамоты[705], вел судебные дела по земельным вопросам[706], выменивал царю земли[707], подписывал сотные выписи на дворцовые села с установлением норм крестьянских повинностей[708]. В его канцелярию направлялись памяти с законодательными предписаниями[709].

    Как мы уже писали, Салтыков при утверждении опричнины попал в опалу и был лишен звания оружничего[710]. Грамота очень лаконична: 84 детей боярских ручались, что Л. А. Салтыков и его дети Михаил и Иван никогда не отъедут и не побегут. В случае же их отъезда поручители обязались уплатить 5 тысяч рублей.

    В марте 1565 г. поручные берутся по И.П. Яковлеву[711]. Получив первые разрядные должности уже в 1547 г., Яковлев стал в 1550 г. тысячником первой статьи по Коломне, в 1557 г. — окольничим, а в 1558 г. — боярином. Опала на боярина И.П. Яковлева, вероятно, вызывалась его нерадивой деятельностью во время нашествия Девлет-Гирея осенью 1564 г. Кстати, и на этот раз пострадал боярин при номинальном командующем вооруженными силами Владимире Старицком[712].

    В том же 1565 г. поручную по боярину B.C. Серебряному дали около 170 детей боярских и даже четверо торговых людей[713]. Увеличение числа поручников сопровождалось привлечением к поруке менее знатных представителей дворянства, служивших не по дворовому, а по городовому списку. B.C. Серебряный, ставший боярином еще в 1549 г., вероятно, как и его брат Петр, в 1553 г. поддерживал князя Владимира Андреевича. По разрядам нельзя проследить ни обстоятельств, вызвавших недоверие царя к Серебряному, ни каких-либо изменений в его служебном положении[714].

    Взятие поруки в 1565–1566 гг., как правило, кончало опалу и возвращало вырученного боярина в число доверенных лиц царя. Так было, например, с З.И. Очиным-Плещеевым и И.П. Охлябининым, по которым в 1566 г. после возвращения из литовского плена взяты были полусимволические поручные записи[715]. Оба они сразу же вошли в состав опричнины[716].

    1565 год был заполнен строительством опричного аппарата, персональным отбором «людишек», испомещением «верных слуг», переселениями лиц, внушавших опасение. Царь подолгу жил в Слободе, разъезжал по своим новым владениям[717], строил осенью каменную крепость в опричной Вологде, свозил туда к весне «всякие запасы». Вологда занимала выгодное положение на путях к Холмогорам, важнейшему торговому порту на севере России. Строителем вологодского кремля был Размысл (Herr Asmus)[718], который известен как один из выдающихся инженеров, отличившийся при взятии Казани[719]. Уже летом 1566 г. английский дипломат Антоний Дженкинсон сообщал, что по распоряжению царя в Вологде строится кремль величиной в 2400 саженей[720].

    Все это не позволило русскому правительству предпринимать сколько-нибудь широкие внешнеполитические акции. Весной 1565 г. завершились переговоры о семилетнем перемирии со Швецией[721]. Местного характера столкновения происходили на Псковщине (под Красным городком и Воронечем)[722]. Небольшие стычки русских и литовских войск летом в смоленских, полоцких, рославльских и псковских местах не внесли изменений на западном фронте. Дело началось, по донесению русских воевод, успешным поиманием «языков»[723]. В июне по распоряжению правительства из Юрьева вывели «бурмистров и посадников и ратманов — всех немец», по официальной версии, «за их измены» (во Владимир, Нижний Новгород, Кострому и Углич)[724]. Летом и осенью шел усиленный обмен гонцами с ногаями и Крымом[725].

    Несколько активизировались военные действия осенью. Под Волховом в октябре появился Девлет-Гирей, но и на этот раз ненадолго[726]. Почти одновременно, как и год тому назад, начались столкновения на западе. Литовские отряды совершали набеги в район Заволочья (в Ржевский уезд), полоцких и озерищских волостей[727]. В свою очередь и русские воеводы ходили в Литовскую землю из Смоленска[728].

    Эти походы не внесли ничего нового в ход Ливонской войны. Они интересны лишь тем, что в военных действиях впервые принимали участие опричные полки. Так, под Волхов осенью 1565 г. наряду с земскими воеводами направлены были «из опришнины» Д.Г. Телятевский, Д.И. и А.И. Хворостинины (из Москвы), а также Д.И. Вяземский и М. Белкин (из Белева)[729]. Не питая доверия к земским воеводам, царь составлял смоленский разряд (осенью того же года) так, чтобы в каждом полку были преданные ему лица из опричнины или близкие царю татарские царевичи. Так, в большом полку первым воеводой назначен был царевич Ибак, вторым — земский боярин князь B.C. Серебряный, в полку правой руки — царевич Кайбула, вторым — боярин П.С. Серебряный; в передовом полку — князь П.Д. Щепин и опричник И.П. Охлябинин; в сторожевом полку — боярин И.В. Шереметев Меньшой и опричник И.И. Очин-Плещеев; в левой руке — опричник З.И. Очин-Плещеев и А. Гундоров[730]. Кроме контроля над действиями земских военачальников таким смешанным разрядом достигалось «повышение чести» опричных воевод[731].

    Осенью или зимой 1565 г. в опалу попал боярин князь Петр Михайлович Щенятев[732]. Непосредственные обстоятельства этого события выяснены П.А. Садиковым[733]. Во время набега Девлет-Гирея на Волхов (октябрь 1565 г.) П.М. Щенятев вместе с И.В.Шереметевым Меньшим были назначены воеводами передового полка. Однако воеводы разместничались, и Ивану IV пришлось двинуть против крымского хана опричные полки[734] Вероятно, после этого Щенятев попал в немилость, и его владения (до февраля 1566 г.) были конфискованы[735], а сам Щенятев постригся в монахи[736]. В апреле 1566 г. Иван IV побывал в Волхове и, очевидно, расследовав обстоятельства местничества бояр, подверг Щенятева пытке, от которой тот и скончался (в августе того же года)[737]. Впрочем, у царя были уже давно причины относиться с подозрением к Щенятеву. Троюродный брат опальных князей Куракиных, Щенятев возвысился еще в годы боярского правления, принадлежа к сторонникам боярской группировки И.Ф. Бельского (последний был женат на его сестре)[738]. Во время событий 1553 г. Щенятев поддерживал кандидатуру Владимира Старицкого.

    К началу 1566 г. Иван Грозный решился наконец нанести новый серьезный удар старицкому князю Владимиру Андреевичу. Поводом к этому, возможно, была бездеятельность князя Владимира (может быть, вынужденная, ибо царь сам же всячески лишал своего родича какой-либо инициативы) во время осеннего набега Девлет-Гирея. В сентябре старицкий князь, сопровождаемый недавно прощенными боярами М.И. Воротынским и И.П. Яковлевым, должен был стоять «для бережения от воинских людей на Туле». При этом полки находились под командованием бояр, «а князю Володимеру Ондреевичю ходить по вестем, только придут на которые места царевичи, по его наказу»[739]. Вероятно, старицкий князь ничего не сделал (не мог сделать или не хотел — остается неясным) ни для предотвращения набега крымского хана, ни для разгрома его сил. Вскоре после этого наступило время расплаты. Если в 1563 г. у князя был «переменен» весь состав его двора, то в начале 1566 г. Иван IV этим не ограничился. Боярином к Владимиру был назначен близкий к царю князь А.И. Ногтев, дворецким — С.А. Аксаков[740]. Вместе с тем царь сменил всю территорию его удела. В январе, сразу же после возвращения царя в Москву после двухмесячного отсутствия в столице, у Владимира Андреевича в обмен на Дмитров забрали его основную резиденцию — Старицу[741]. В феврале произошел обмен Алексина на Боровск, и, наконец, в марте выменяли Верею и замосковные волости на Звенигород[742] и Стародуб Ряполовский с селами. Владимир Андреевич получал старинные удельные земли, разбросанные в разных частях государства[743]. Царь рассматривал Владимира Андреевича как знамя антиправительственных сил и стремился обеспечить полное подчинение себе неудачного претендента на московскую корону.

    Обмен землями, лишавший князя Владимира прочной опоры в лице старицких вассалов, знаменовал собой решительное наступление на крупнейшее удельное княжество, оставшееся к тому времени на Руси.

    Таким образом, уже предыстория опричнины и первый год ее существования показывали, что правительство Ивана IV своим основным политическим противником считало старицкого князя и тех влиятельных представителей феодальной аристократии, которые могли быть его опорой.

    Государственные мероприятия, осуществленные в первый год опричнины, русское правительство рассматривало как необходимое предварительное условие для решения вопроса о дальнейшем ходе Ливонской войны. Еще в августе 1565 г. в Москву прибыл гонец из Литвы с грамотой от литовских панов радных к московским боярам с предложением продолжать мирные переговоры[744]. Военные действия были прекращены, в Литву был направлен в ноябре 1565 г. русский посланник В.М. Желнинский с «опасной грамотой» для польских послов[745].30 мая 1566 г. в Москву прибыли большие литовские послы во главе с гетманом Ходкевичем[746]. Русское правительство стояло перед дилеммой — или продолжение затяжной войны, или мир и отказ от дальнейших территориальных приобретений в Ливонии и Литве. Для решения этого вопроса летом 1566 г. и созывается земский собор, постановления которого должны были сыграть важную роль в дальнейших судьбах Русского государства.


    Глава IV
    Земский собор 1566 г

    Литература о земских соборах велика. Особенно усилился интерес к ним за последние годы. Соборам XVI в. посвящены специальные исследования М.Н. Тихомирова, В.И. Корецкого и С.О. Шмидта[747]. Однако Земский собор 1566 г. в советской историографии специально не рассматривался, в то время как появились новые материалы, которые позволяют пересмотреть представления о соборном представительстве XVI в. Имею в виду публикацию источников о государеве дворе в XVI в.[748] и исследования о составе высших правительственных учреждений, опричников и лиц, казненных в годы опричнины[749].

    Впервые проблема земских соборов в русской исторической литературе была поставлена в середине XIX в. в условиях подготовки буржуазных реформ. Историки так называемого «государственного направления» в дворянско-буржуазной историографии (С.М.Соловьев и Б.Н. Чичерин) рассматривали собор 1566 г. как одно из свидетельств борьбы государственного начала, представленного Иваном Грозным, с родовым, выразителем интересов которого было боярство. По мнению С.М. Соловьева, собор 1566 г. Иван IV созвал потому, что не хотел единолично решать вопрос о Ливонской войне. Подозревая в неискренности бояр, а также зная о враждебности народа к опричникам, Царь решил обратиться на этот раз «ко всей Земле»[750].

    Главным оппонентом С.М. Соловьева по вопросу о земских соборах выступил идеолог раннего славянофильства К.С. Аксаков. Его основная мысль сводилась к тому, что создание единого государства на Руси привело к возникновению Земского собора: «первый царь созывает первый Земский собор… отношения Царя и народа определяются: правительству — сила власти, земле — сила мнения». Земский собор имеет «одну чисто нравственную силу мнения, без всякой примеси внешней принудительности»[751]. Идеалистические представления о народности земского собора совмещались у Аксакова с либеральной трактовкой характера деятельности этого учреждения.

    Отвечая К.С. Аксакову, С.М. Соловьев отрицал преемственность земских соборов от древнерусского веча и считал бездоказательным, что на соборе 1566 г. высказывалось мнение народа, что он «был собором всей России». «Где же выборные из городов, из областей?» — спрашивал Соловьев. Иронизируя, он говорил: «Значит, гости и лучшие купцы московские были представителями всех областей объединенной России?»[752]. В ответных замечаниях К.С. Аксаков в последних словах Соловьева усмотрел неточность, считая, что на соборе 1566 г. «присутствовали не одни гости и купцы московские, а в числе их многие купцы смоленские (22 чел.) и даже один костромитин»[753].

    Развивая построение Соловьева, В.Н. Чичерин исходил из тезиса о том, что Россия, как и другие европейские страны, «при устроении государства прошла через период земских собраний… как Филипп Красивый собирает Генеральные штаты, ища в них опоры против папской власти, так Иван IV, два с половиною века спустя, созывает Земский собор для решения дела о войне или мире с Польшей». Земские соборы, по его мнению, созданы самим правительством лишь в административных целях. В.Н. Чичерин не придавал земским соборам никакого политического значения, ибо они не имели юридических прав, и отрицал выборность соборных представителей в XVI в. А самые мнения участников собора 1566 г… по его мысли, скорее всего были внушены «желанием» правительства. Об этом свидетельствует их единообразие[754].

    Автор обобщающего исследования о земских соборах В.Е. Латкин, как В.Н. Чичерин и В.И. Сергеевич, изучал русские земские соборы в сравнении с западноевропейскими представительными учреждениями, но заимствовал от славянофилов мысль о стремлении царя опереться на народное мнение. Он считал, что созвание собора 1566 г. «вызвано было необходимостью для представителя верховной власти искать опоры в народе» ввиду «сумбура» во внешней и внутренней политике в годы опричнины[755].

    Несмотря на различия во взглядах «государственников» и славянофилов, и те и другие, оставаясь на позициях буржуазно-дворянского либерализма, фактически отказывались приписать соборам самостоятельную роль в политической жизни страны, которая, по их мнению, направлялась «мудрою волею монарха».

    Первые оценки исторического значения земского собора 1566 г. носили по преимуществу публицистический характер, ибо не были основаны на специальном изучении источников и в первую очередь соборного приговора 2 июля 1566 г.

    К серьезному исследованию этого памятника впервые обратился в начале 90-х годов XIX в. В.О. Ключевский. Он правильно подчеркнул, что нельзя на состав и деятельность соборов XVI в. механически переносить представления, складывающиеся при исследовании земских соборов XVII в., ибо деятельность последних протекала в иной обстановке.

    Сравнивая состав участников собора 1566 г. с тысячниками, Ключевский пришел к выводу, что перед нами в обоих случаях столичные дети боярские, хотя и не порвавшие еще связь с уездным дворянством. «Столичный дворянин из переяславских или юрьевских помещиков являлся на собор представителем переяславских или юрьевских дворян потому, что он был головой переяславской или юрьевской сотни, а головой он становился потому, что был столичный дворянин; столичным же дворянином он становился потому, что был одним из лучших переяславских или юрьевских служилых людей… по породе и по служебной исправности». Итак, первичным источником соборного представительства В.О. Ключевский считал «доверие правительства»[756].

    Земский собор 1566 г. был, по его образному выражению, «совещанием правительства со своими собственными агентами»[757]. Среди представителей было много дворян, происходивших из западных районов государства, так как при решении вопроса о продолжении войны правительство нуждалось в совете квалифицированных экспертов[758].

    В.О. Ключевский настойчиво проводил мысль о коренном различии между западноевропейскими сословно-представительными учреждениями и земскими соборами. Последние объявлялись детищем верховной власти, частицей административного аппарата, не имевшего глубокой подосновы в условиях социально-экономической жизни общества.

    Зависимость построений В.О. Ключевского от взглядов Б.Н. Чичерина очевидна. Первый лишь развивал мысль о том, что на соборе 1566 г. участвовали представители не областного, а столичного дворянства[759]. В рассуждениях В.О. Ключевского схема Б.Н.Чичерина была несколько ограничена внесением в нее элементов «представительства»: Ключевский считал тысячников I и II статьи по их положению уполномоченными провинциальных дворян, хотя по должности они были правительственными агентами.

    Схема В.О.Ключевского надолго утвердилась в исторической литературе[760].

    Некоторые коррективы к построениям Ключевского внес М.В. Клочков, посвятивший Земскому собору 1566 г. специальную статью, в которой он тщательно проследил по разрядным записям служебные назначения участников собора 1566 г. Клочков выяснил, что дворянские полки составлялись из детей боярских разных уездов. Головы полков назначались или воеводами, или Разрядом. При этом «очень часты были случаи, когда во главе уездных сотен стояли лица, совершенно не связанные с сотней местными узами»[761]. Отсюда делался вывод об ошибочности мнения Ключевского о том, что Земский собор 1566 г. был совещанием правительства с его агентами. При этом на первом плане «стояла служба и военно-административное положение, землевладельческая же связь была обстоятельством привходящим». Автор считал, что на собор призваны были лица, представлявшие те города, где они в то время служили головами или воеводами[762].

    Построение Ключевского было подвергнуто резкой критике М.Н. Покровским, по мнению которого Земский собор нельзя рассматривать только как совещание правительства со своими агентами. «Звание правительственного чиновника и выборного депутата, — писал он, — вовсе не исключают друг друга». В средние века «естественным представителем каждой группы являлся ее официальный глава». Преобладание служилых людей в составе Земского собора 1566 г. объясняется тем, что служилые люди — землевладельцы «представляли собой экономически господствующий, а стало быть, и политически наиболее влиятельный класс». Покровский настаивал на близости земских соборов к сословно-представительным учреждениям Западной Европы[763]. В работе Покровского была сделана первая попытка показать классовую структуру Земского собора 1566 г.

    В других работах, появившихся после революции 1905–1907 гг., обосновывался и развивался тезис Чичерина-Ключевского о казенно-административной сущности земских соборов XVI в.[764]

    С.Л. Авалиани[765], наоборот, исходил из взгляда на Земский собор как на учреждение, аналогичное западным генеральным штатам, ландтагам, парламентам, т. е. сословно-представительным собраниям.

    Вопреки Ключевскому, он считает, что «на соборе присутствовали представители из разных концов Московского государства», а не только столичные дети боярские и служилые люди областей, близких к району военных действий. Конечный вывод автора сводится к тому, что «древнерусское соборное представительство XVI в. было истинным представительством», причем даже выборным, судя по соборам 1610–1611 г.[766] К сожалению, эти ответственные выводы Авалиани строит не на конкретных материалах XVI в., а на сопоставлении с более поздними явлениями, против чего справедливо предостерегал еще В.О. Ключевский. Полезным, хотя и неполным, явилось приведение Авалиани данных о службах и землевладении 125 участников собора 1566 г.

    Советские историки рассматривают земские соборы как один из важнейших органов власти, созданный господствующим классом феодалов. С.В. Юшков выдвинул тезис о том, что с середины XVI в. на Руси складывается сословно-представительная монархия, одним из главных признаков которой были земские соборы[767]. К.В. Базилевич возражал Юшкову, считая, что сословная монархия сложилась в России с конца XV в., причем, в отличие от других европейских стран, сословия не ограничивали, а поддерживали верховную власть[768]. Однако некоторые историки не разделили взглядов К.В. Базилевича по данному вопросу и отстаивали представление о России второй половины XVI в. как о сословно-представительной монархии. Факт поддержки земскими соборами централизованных мероприятий правительства вполне соответствовал и деятельности сословно-представительных учреждений Западной Европы, которые на раннем этапе своей истории служили одним из средств укрепления власти господствующего класса[769].

    Яркую картину кипучей деятельности земских соборов XVI в. нарисовал М.Н. Тихомиров[770]. Большое принципиальное значение имеет общая оценка М.Н. Тихомировым деятельности соборов как сословно-представительных учреждений. Он решительно отвел представления В.О. Ключевского об участниках Собора 1566 г. как о простых доверенных лицах правительства. Привлечение летописных материалов позволило ему всесторонне осветить историческую обстановку деятельности земских соборов XVI в., в том числе собора 1566 г.

    Земский собор, заседания которого начались 28 июня 1566 г., должен был решить вопрос, на каких условиях московскому правительству следует добиваться заключения мира с Великим княжеством Литовским.

    Переговоры с литовскими послами в конце 1563 — начале 1564 г., происходившие после взятия русскими войсками Полоцка, не дали никаких результатов, поскольку обе стороны заняли непримиримые позиции. Возобновившиеся военные действия не были уже столь успешными для России. Взятие пограничной крепости Озерища (ноябрь 1564 г.) было лишь слабой компенсацией за поражение, понесенное русскими войсками на реке Уле. Война принимала затяжной характер и не сулила радужных перспектив ни Литве, ни России.

    Положение в Великом княжестве Литовском накануне открытия мирных переговоров с Россией было крайне напряженным. Продолжительные войны привели к истощению государственных финансов, усилению налогового гнета. На Виленском (ноябрь 1565 г.) и Берестейском (апрель 1566 г.) сеймах были приняты решения о сборе «поголовщины» для уплаты денежного жалованья наемным войскам[771]. Рост корпоративных привилегий литовской шляхты препятствовал созданию боеспособного войска. Согласно статуту 1566 г. государь ничего нового не мог ввести в стране без санкции сейма. По польскому образцу укреплены были сословные земские и городовые суды. Литовское дворянство, убедившись в невозможности выиграть войну с Москвой без серьезной поддержки со стороны польских войск, все более и более решительно ставило вопрос об унии с Польшей. Однако крупное магнатство, стоявшее у власти в Великом княжестве, медлило с заключением унии, рассчитывая добиться у короля сохранения своих старинных прав.

    Тревожным было и внешнеполитическое положение Литвы: продолжавшиеся конфликты со Швецией из-за Ливонии и необеспеченность южных границ от крымских набегов были чреваты серьезными осложнениями в случае расширения военных действий с Россией.

    Направляя в Москву новое посольство, литовское правительство вряд ли думало об установлении мирных отношений, поскольку по опыту переговоров 1563 г. знало неприемлемость для Ивана IV литовских условий мира. Новая дипломатическая акция Сигизмунда II преследовала более скромные цели — заключение долголетнего перемирия. Королю Литвы нужна была передышка, чтобы в спокойных условиях осуществить унию с Польшей и устранить внутренние неурядицы в стране.

    Несколько иная обстановка складывалась в России. Русскому правительству удалось осенью 1564 г. добиться заключения перемирия со Швецией. Дело шло к установлению союзнических отношений между этими государствами. Набеги крымского союзника Литвы на южные окраины России уже не казались столь опасными благодаря целой системе укреплений, возведенных к этому времени («засечная черта»), и регулярной дозорной службе, за исправным ведением которой внимательно следило русское правительство. С конца апреля по конец мая 1566 г. сам Иван IV совершил объезд Козельска, Белева, Волхова, Алексина и других порубежных мест, которым угрожали крымские набеги[772]. А.И. Яковлев считает это «досмотром если не всей, то большой части засечной черты, которая, вероятно, была закончена именно к этому времени»[773].

    Крепостной барьер, противостоявший литовским городам-крепостям, должен был преградить путь и на Запад в случае повторения походов литовских войск на Русь. В июле 1566 г. завершили строительство крепости Усвят недалеко от недавно завоеванного Озерища[774]. С севера и юга Полоцк обороняли крепости Сокол на Наровской дороге и Ула (отстроенные к октябрю 1566 г.), а с лета 1567 г. — и построенная крепость в Копье[775]. В эти же годы сооружены были крепости Суша (лето 1567 г.)[776], Ситна (на Великолукской дороге), Красный и Касьянов (на реке Оболе). Все они прикрывали водные пути, шедшие к Полоцку[777]. Позднее, к 1571 г., выстроили крепость Нещерду[778]. Строительство этих укрепленных пунктов на недавно присоединенной земле означало, что Россия считала вопрос о ее будущем уже решенным.

    Как будто благоприятствовала Ивану IV и внутриполитическая обстановка. После казней боярина А.Б. Горбатого и других видных деятелей к первой половине 1566 г. поутихли опричные репрессии, что вносило некоторое успокоение в жизнь страны. Весною 1566 г. был возвращен из ссылки опальный князь М.И. Воротынский. В русское войско вернулся один из виднейших полководцев. Гарантией лояльности князя должны были стать поручные грамоты, взятые по нему в апреле того же года. Воротынский присягнул в том, что никогда не отъедет и не станет хотеть «лиха» государю[779]. Поручные грамоты дали и бояре И.П. Федоров, В.Ю. Траханиотов, И. А. Шуйский, окольничие М.И. Колычев, Н.В. Борисов, а также несколько княжат. Они ручались за Воротынского 15 тысячами рублей и своими «головами». В свою очередь у этих лиц Воротынского «выручили» около 120 детей боярских[780]. Помилованному князю вернули жребий в Воротынске, Одоев и Новосиль, но с полунезависимого положения «слуги» низвели до боярина[781]. В мае 1566 г. возвращена была значительная часть опальных казанских жильцов[782]. В том же месяце царь «пожаловал» Владимира Андреевича: разрешил ему построить в Москве двор на том месте, где он был ранее, и даже придал ему дворовое место И.Ф. Мстиславского[783]. В Думу вошли близкие к старицкому князю боярин князь П.Д. Пронский и окольничий Н.В. Борисов-Бороздин[784]. Словом, создавалось хотя и не вполне устойчивое, но все-таки относительно спокойное состояние, которое давало возможность московскому правительству в нормальной обстановке рассмотреть вопрос об условиях мира с Великим княжеством Литовским.

    Литовские послы Ю. Ходкевич «с товарищи» прибыли в Москву 30 мая 1566 г., а 9 июня 1566 г. с ними начались переговоры[785]. Так как Иван IV не вполне доверял Боярской думе, где пользовались влиянием сторонники Адашева, выступавшего в свое время против Ливонской войны, он поручил вести переговоры наиболее доверенным лицам. Это были боярин В.М. Юрьев, оружничий А.И. Вяземский, думный дворянин П.В. Зайцев, печатник И.М. Висковатый и думные посольские дьяки А. Васильев и Д. Владимиров[786], т. е. преимущественно опричники, выражавшие прежде всего точку зрения самого Ивана IV. Кроме В.М. Юрьева, одного из инициаторов опричнины, к 1566 г. уже были опричниками Вяземский, Зайцев и Владимиров. И. Висковатый хорошо был известен как сторонник решительной борьбы за Ливонию.

    Главной задачей переговоров было решить территориальный вопрос. Первоначально русские представители, как и во время переговоров И декабря 1563 г., обусловили заключение мира передачей России Киева, Любеча, Орши, Могилева, Луцка, Ровно, Бреста, Галича, Каменца, Львова, а также всей Ливонии («Вифляндской земли»)[787]. Московское правительство твердо заявило ту программу воссоединения русских, украинских и белорусских земель, которую оно упорно продолжало отстаивать и впоследствии, в XVII в. В этот максимальный план, как и в 1563 г., уже вскоре были внесены коррективы: Иван IV давал согласие на заключение мира в случае возвращения древних русских земель — Киева, Гомеля, Витебска и Любеча, а также Ливонии[788]. Размер уступок, на которые могло пойти литовское посольство, был гораздо скромнее: передача давно уже находившегося в составе России Смоленска, а также Полоцка, Озерищ и той части Ливонии, которую в момент переговоров занимали русские войска[789].

    17 июня состоялось заседание Боярской думы, которая выслушала сообщение комиссии о ходе переговоров и приговорила (приняла решение): поскольку литовская сторона не согласна на возвращение древнерусских земель, мира не заключать, а ограничиться перемирием.

    Камнем преткновения на этот раз оказалась Ливония. Русские представители в переговорах 19, 21 и 25 июня настаивали на том, что «Вифлянская земля — вотчина государя нашего от прародителей его»[790]. Россия стремилась получить всю Ливонию до рек Лива и Двины[791]. Видя непреклонную позицию литовского посольства, Иван IV пошел на серьезные территориальные уступки. Он согласился оставить за Великим княжеством Литовским часть ливонских городов между реками Западной Двиной и Эвстом (Влех-Мариенгаузен, Резекне-Режица, Лудзень-Лужа, Динабург-Невгин). Его главная цель состояла в присоединении Риги, обладание которой давало колоссальные возможности в развитии экономических связей со странами Западной Европы[792]. Литовское посольство соглашалось подписать перемирие с Москвою только на условиях сохранения существовавшего в 1566 г. положения вещей.

    Длительные споры велись и о русско-литовской границе у Полоцка[793]. Русская сторона требовала передачи городов и волостей Полоцкого повета, лежащих по левобережью Западной Двины в 25–30 км от Полоцка[794], с целью обеспечения безопасности этой важной крепости, а «поступалась» городами Дрысь, Лепель, Белмеки, Кобец и другими, которые и без того находились под литовской властью.

    Литовская сторона соглашалась лишь на установление границы по Двине, в 5 верстах севернее Полоцка (по реке Оболи) и в 15 — южнее его (до реки Ропницы)[795]. Но этот спор не имел существенного значения. Стремясь получить Ригу, Иван IV предлагал даже вовсе очистить занятую русскими часть Полоцкого повета, Озерище и Усвятскую волость.

    Вопрос, следовательно, сводился к следующему: или отказ русского правительства от Риги и заключение долгосрочного перемирия, или разрыв переговоров и продолжение напряженной Ливонской войны.

    Вот для решения этого важнейшего вопроса уже понадобился созыв не Боярской думы, а Земского собора, более широко представлявшего интересы господствующего класса России[796]. Этим созывом правительство хотело добиться санкционирования своей твердой позиции в переговорах и возложить на членов Земского собора ответственность за последствия их возможного срыва[797]. Изучение деятельности Земского собора 1566 г. следует начать с выяснения его состава[798]. По-видимому, все участники заседаний перечислены в соборной грамоте 1566 г. — основном сохранившемся источнике по его истории[799].

    Всего на Земском соборе присутствовало 374 человека. Духовенство (так называемый освященный собор) представляли три архиепископа, шесть епископов, 14 игуменов и архимандритов, девять старцев[800] и келарей — всего 32 человека. Боярская дума, также принимавшая участие в соборных заседаниях, состояла из 30 человек (17 бояр,[801] трех окольничих, двух казначеев, одного «у бояр в суде», шести думных дьяков и одного печатника). 204 человека входили в состав дворянских представителей (96 детей боярских первой статьи[802], 99 детей боярских второй статьи, три торопчанина и шесть лучан). Дьяков и приказных людей было 33. Представители «третьего сословия» образовали крупную группу участников в 75 человек (гостей — 12, торговых людей москвичей — 41, смольнян — 22). Наглядное представление о составе собора дает следующая таблица.



    Таким образом, на Земском соборе 1566 г. мы видим решительное преобладание дворянства. Это является несомненным свидетельством возросшей политической активности широких кругов класса феодалов, укрепивших свои социально-экономические и политические позиции в середине XVI в. Отсутствие на соборе крестьян и рядовых посадских людей лучше всего показывает чисто феодальный состав соборных представителей, выражавших интересы господствующего класса.

    Сословная кастовость на соборе 1566 г. проявилась в подаче обособленных мнений духовенством, боярами, детьми боярскими первой и второй статьи, приказными людьми и торговыми.

    Особенности созыва собора и организации служилого люда, а также другие обстоятельства накладывали свой отпечаток на группировку его участников при подаче мнений. Рассмотрим состав каждого из «чинов», участвовавшего в заседании собора 1566 г.

    В июле 1566 г. в Москве находился весь освященный собор, который после ухода на покой митрополита Афанасия 20–24 июля избрал главою русской церкви соловецкого игумена Филиппа (Колычева)[803]. Из высших церковных иерархов не было митрополита и полоцкого архиепископа (он умер незадолго до собора) и серьезно болевшего глубокого старика тверского епископа Акакия[804].

    Если сравнить список игуменов и архимандритов, присутствовавших на соборе 1566 г., с аналогичным списком, помещенным в приговоре 1580 г.[805], то увидим, что большинство настоятелей крупнейших монастырей в земском соборе 1566 г. не участвовало: на нем было всего 14 настоятелей, тогда как в 1580 г. их было 39[806], в том числе отсутствовавшие на земском соборе 1566 г. архимандриты Троице-Сергиева, Спасо-Ярославского, Спасо-Евфимьева (Суздальского), Нижегородского, Печерского, Юрьевского Новгородского монастырей, игумены Пафнутьева, Боровского, Ферапонтова, Спасо-Прилуцкого и других монастырей. Конечно, поскольку собор 1580 г. был церковным и решал дела, касавшиеся монастырского землевладения, главы духовных корпораций, как это отметил М.Н. Тихомиров, приняли в нем более широкое участие. Что касается земского собора 1566 г., то на нем, главным образом, присутствовали старцы московских монастырей (15 человек), а также монастырей запада и северо-запада (6 человек)[807] — картина, аналогичная, как мы увидим ниже, составу дворянских представителей.

    Наиболее сложным является вопрос о характере дворянского представительства на земском соборе 1566 г. Прежде всего рассмотрим деление соборных представителей, дворян, на статьи сравнительно с составом дворян по тысячной книге 1550 г. Среди 204 дворянских представителей на соборе 1566 г. было 83 тысячника и 13 сыновей тысячников[808]. Дети боярские собора 1566 г. подразделялись на два, а тысячники в свое время — на три статьи.

    В.О. Ключевский считал, что дворянские представители на соборе «распределялись по статьям только при обсуждении предложенных собору вопросов и при подаче мнений, но это распределение не выражало их представительного значения». По своему служебному положению они, как считает Ключевский, принадлежали к высшему столичному дворянству, делившемуся, судя по тысячной книге, на три ранга или статьи[809].

    Для того, чтобы решить вопрос, соответствовали ли статейные рубрики приговора 1566 г. делению тысячников, представляем следующую таблицу:



    Налицо полное соответствие статей Тысячной книги 1550 г. статьям приговора 1566 г. Тысячники первой статьи к изучаемому времени получили уже думные чины. Только двое соборных представителей (Д.Ю. Кашин и В.Г. Салтыков) были детьми таких тысячников. Новгородские, псковские и торопецкие тысячники, помещики первой и второй статьи, как известно, по своему окладу приравнивались соответственно к тысячникам-детям боярским второй и третьей статьи[810]. Но если так, то, судя по приведенной таблице, вторая и третья статьи детей боярских Тысячной книги (и первая и вторая статьи северорусских помещиков) соответствовали двум статьям соборного приговора 1566 г.[811]

    Вторая статья тысячников (и первая статья северорусских помещиков) на соборе 1566 г. представлена очень слабо (восемь человек). Среди детей боярских второй статьи приговора таких, естественно, не было ни одного, ибо эта статья соответствовала третьей, а не второй статье Тысячной книги: тысячникам второй статьи «невместно» было присутствовать на соборе среди детей боярских второй статьи. Большая половина тысячников на соборе 1566 г. принадлежала к первой статье, хотя в 1550 г. они еще числились по третьей, т. е. теперь повысились в чине по крайней мере на один ранг. Трудно сказать, существовала ли к 1566 г. третья статья детей боярских. Во всяком случае в приговоре Земского собора о ней не упоминается.

    В.О. Ключевский был неправ, когда говорил, что группировка детей боярских по статьям была произведена только при подаче ими мнений: это деление, как это следует из сопоставления Тысячной книги с приговором, было весьма устойчиво. Судя по Тысячной книге и другим разрядным документам, деление детей боярских на статьи производилось по тем «окладам», т. е. земельному и денежному жалованию, которым дворяне верстались во время смотров. Оклады же назначались в полном соответствии с местническими законами XVI в., т. е. по «породе», службе и землевладению. Статьи, как было показано выше, не составляли какой-то неподвижной, замкнутой в себе группы. Дети отцов, записанных по более высоким статьям, иногда вначале служили по низшей статье и только со временем могли перейти в более высокую. Переход из одной статьи в другую отнюдь не был «заказан» для служилого человека в XVI в. Успешная служба на поле брани и при дворе, рост земельных богатств и другие условия содействовали его продвижению по иерархической лестнице.

    В литературе уже давно возник недоуменный вопрос, почему в приговоре отдельно упоминаются луцкие и торопецкие помещики[812]. Ключевский, например, их выделение склонен был объяснить тем, что составитель приговора руководствовался классификацией 1550 г. и поэтому не знал, куда поместить торопчан и лучан: ведь они по Тысячной книге делились всего на две статьи, а дети боярские других городов — на три[813].

    Военные действия с Великим княжеством Литовским особенно интересовали служилый люд Великих Лук и Торопца. Но это не могло служить достаточным основанием для их обособления. Можайск, Вязьма, Псков и Новгород также принадлежали к числу районов, которые находились под угрозой вторжения с Запада, однако они не удостоились помещения в отдельную рубрику. Здесь нужно учитывать обычную традицию составления аналогичных служилых документов. Оказывается, и в Тысячной книге торопецкие и луцкие помещики помещены в самом конце текста также после новгородцев и псковичей, как и в приговоре[814]. В Дворовой тетради нет ни Пскова, ни Новгорода, ни Великих Лук, ни Торопца. Интересно, что терминология всех трех документов устойчива: служилые люди по северо-западным районам именуются не детьми боярскими, а помещиками или дворянами, ибо они владели своими землями (поместьями) в результате испомещений, произведенных в конце XV — первой половине XVI в.

    Июль 1566 г. — это уже второй год существования опричнины, внесшей существенные коррективы в земельно-служилые отношения дворянства. Однако к лету 1566 г. опричные переселения еще заметно не сказались на положении лиц, участвовавших в Земском соборе. Сравнение данных Дворовой тетради с источниками 70-90-х годов XVI в. говорит о том, что служба и владения дворянских представителей собора 1566 г. располагались в тех же районах, как и в 50-х годах XVI в. Так, в писцовых книгах 70-90-х годов упоминаются владения следующих соборных представителей: А.И. Баскакова (Новгород)[815], Ф.И. Берсенева-Беклемишева (Коломна)[816], М.В. Годунова (Вязьма)[817], Ф.М. Елизарова (Муром)[818], В.И. Старого (Москва)[819], В.И. Щербинина (Новгород)[820]. Все они в 50-х годах XVI в. были тысячниками или дворовыми детьми боярскими по тем же городам, где у них и позднее сохранялись владения. Можно было бы подумать, что эти владения получены в результате отмены опричнины в 1572 г., когда возвращались назад конфискованные ранее земли. Но, например, В.И. Щербинин в приговоре помещен между новгородцами И.Д. Щепиным-Ростовским и Г.П. Сабуровым, т. е. он и в 1566 г. сохранял свои владения там, где они были в 50-х годах XVI в. Впрочем, вопрос о возвращении земель мог стоять лишь для вязьмича Годунова, потому как Новгород, Муром, Москва, Коломна в 1566 г. в опричнину не входили.

    Правда, некоторые данные писцовых книг не соответствуют Дворовой тетради. Так, у московского сына боярского Ф.Н. Ду-бенского было владение в Коломенском уезде[821]. Но возможность наличия поместий и вотчин в разных уездах у служилых людей XVI в. хорошо известна. Однако Ф.Н. Дубенский и в 1566 г. числился скорее всего по Москве, так как он в приговоре помещен перед москвичами Б.Т. и Л.Т. Раковыми.

    В Московском уезде находились владения князя П.И. Татева[822], который помещен в приговоре 1566 г. вместе с стародубскими князьями. Но московские поместья и вотчины раздавались служилым людям (или приобретались ими) обычно в дополнение к основным. Поэтому П.И. Татев, вероятно, в 1566 г. (как и в середине века) служил по Стародубу.

    В боярском списке 1576/77 г.[823] упоминаются по тем же городам, как в Тысячной книге и Дворовой тетради: М.Н. Глебов (Рязань)[824], А.Ф. Загряжский (Боровск), А.И. Колтовский (Таруса), П.Ф. Колычев (Белев), В.М. Ржевский (Белев)[825], Г.П. Сабуров (Новгород)[826]. В Московской десятне 1578 г. упоминаются В.И. Старого-Милюков и Д.И. Мезецкий[827].

    О том, что материалом Дворовой тетради можно пользоваться для характеристики служилого положения дворян в середине 60-х годов XVI в., говорит поручная по И.П. Яковлеву 1564/65 г.[828] Здесь среди поручителей названы М.Н. Глебов, Ф.М. Зелов, Д.Б. Молоцкий и И.Я. Федцов с указаниями на те же города, по которым они служили в 50-х годах XVI в. В грамоте упоминаются Тит Кобяков и А.П. Хитрово, служившие по тем же городам, как и их братья (Тирон Кобяков и Л.П. Хитрово)[829]. В 1655 г. считался Юрьевичем К.И. Жеребятичев[830].

    Но даже не эти случайно сохранившиеся данные решают вопрос. Дело заключается в самом приговоре 1566 г. До сих пор исследователи не обращали внимания на порядок размещения детой боярских внутри самих статей приговора. Если попытаться определить города, по которым служили соборные представители, то окажется, что каждая статья обычно начинается с перечня служилых князей, затем идут дети боярские основных русских территорий и в самом конце новгородцы, псковичи и торопчане. Этот порядок полностью соответствует разрядной документации середины XVI в.

    Как будет показано ниже, больше всего соборных представителей было из западнорусских городов — Можайска, Вязьмы, Новгорода, Пскова и др. Хотя Можайск и Вязьма уже в 1565 г. вошли в опричнину, можаичи и вязьмичи 50-х годов XVI в. присутствовали на соборе 1566 г. в силу своего служилого положения в середине века. Если бы они в годы опричнины были переселены из своих уездов в другие, то наличие компактной группы «бывших» можаичей и вязьмичей объяснить было бы невозможно. Следовательно, опричные переселения основной массы соборных представителей не коснулись.

    Кроме того, в соборном приговоре дети боярские часто расположены в статьях не в случайном порядке, а определенными группами. Например, в I статье вместе помещены ряд москвичей[831], переславцев[832], новгородцев (сначала Шелонской, затем Вотской пятины)[833], во II статье можно обнаружить группы галичан[834], козличей[835], москвичей[836], новгородцев[837]. Конечно, эти группы не столь определенные, как скажем, в Тысячной книге и Дворовой тетради. Кроме того, со времени составления этих памятников до Земского собора прошло от 15 до шести лет, что внесло существенные коррективы в состав государева двора и в семейно-служилые связи придворных детей боярских. Однако наличие указанных групп также говорит, что Дворовая тетрадь и Тысячная книга вполне пригодны для выявления землевладельческой принадлежности соборных представителей.

    К тому же на соборе присутствовали служилые люди только шести опричных городов, в которых происходили переселения, причем «соборян» из четырех городов (Можайск, Вязьма, Галич, Козельск) они явно не коснулись, из остальных двух (Суздаля и Малого Ярославца) было всего 7 человек из 195 участников соборных заседаний. Если даже допустить опричные переселения для 5 человек[838], то они не могут повлиять на общую картину.

    Из 195 детей боярских, присутствовавших на Земском соборе, 123 занесены в Дворовую тетрадь[839]. К этому надо добавить 15 тысячников по Новгороду, Пскову и Торопцу, т. е. всего 138 человек.

    Некоторые трудности испытывает исследователь, когда интересующее его лицо в Дворовой тетради записано дважды. Но и они преодолимы. Так, Андрей и Борис Тимофеевичи Зачесломские записаны в Дворовой тетради среди галицких и среди вяземских детей боярских. Так как в Тысячной книге (т. е. в более раннее время) Б.Т. Зачесломский фигурирует как галичанин, то позднейшей, казалось бы, надо считать его службу по Вязьме. Но в приговоре 1566 г. оба Зачесломских помещены после галичанина Асанчука Юрьевича Зачесломского. Поэтому мы склонны в конечном счете отнести их к галичанам.

    Дважды в Дворовой тетради упомянут Истома Федотович Щепотьев: среди коломенских и каширских детей боярских. Но в первом случае он «почернен» (зачеркнут), т. е. служба по Кашире у него была более поздней. И действительно, в приговоре 1566 г. он находится перед каширянами Юрием и Замятней Петровичами Степановыми.

    Князь Василий Федорович Рыбин-Пронский до Дворовой тетради числился и среди детей боярских Рузы и среди детей боярских Костромы. Однако к моменту составления соборной грамоты он скорее всего служил по Костроме. Правда, по Дворовой тетради более поздней надо было бы считать его службу по Рузе[840]. Но она, вероятно, была кратковременной, и к 1566 г. он снова считался костромичом[841].

    Из числа известных в середине XVI в. Андреев Плещеевых, служивших по Кашину, Бежецкому Верху и Пскову, вероятно, в соборных заседаниях 1566 г. участвовал псковский помещик, тысячник Андрей Шарапов (Плещеев), ибо интересующее нас лицо значится в приговоре после псковича В.Ю. Сабурова.

    Отцы 16 соборных представителей записаны в Дворовую тетрадь, и их дети скорее всего служили по тем же городам.

    В Дворовой тетради помещены отцы Федора и Михаила Александровичей (Александр Дмитриевич), Дмитрия и Владимира Ивановичей (Иван Семенович Горбатый) и Федора Осиповича (Осиф Дмитриевич) Мосальских. Все они помещены в приговоры одной компактной группой, что свидетельствует о сходстве их служебно-земельного положения. Отец Федора Романовича Образцова — Роман Игнатьевич — был дворовым сыном боярским по Можайску. Отец Андрея Федоровича Клобукова — Федор Иванович — был дворовым сыном боярским по Переславлю-Залесскому. Дети вязьмича Варгаса Михайловича Бутурлина, Ефим и Степан, вероятно, в 1566 г. также служили по Вязьме, как и Борис Иванович Дементьев — по Бежецкому Верху (так как два Ивана Дементьева в 50-х годах XVI в. были бежичанами). Псковитином был Голова Федорович Соловцев[842], сын Федора Леонтьева, тысячника II статьи по Пскову, который до начала 1561 г. был кормленщиком в Гдове[843]. Отец Никиты Гавриловича Спасителева — Гаврила Иванович — был дворовым по Московскому уезду. А поместье самого Никиты Гаврилова отмечено в московской писцовой книге 1573/74 г.[844] Двое Салтыковых — Василий Глебович и Никита Худяков — были вязьмичами[845], хотя владели землями также и в других уездах. По Калуге служили, конечно, сын калужанина князя Ю.И. Кашина Дмитрий Юрьевич. По рубрике «служилых князей Ярославских» в Дворовую тетрадь занесен Петр Иванович Деев — отец соборного представителя Федора Петровича Деева, который в соборном приговоре находится после ярославского князя Ивана Меньшого Васильевича Гагина.

    Служилые связи 41 соборного представителя устанавливаются перекрестным анализом источников. Для шести человек у нас есть сведения боярского списка 1576/77 г.[846], подтверждавшиеся анализом приговора 1566 г. В их числе М.С. Андреев-Павлов (Кашира)[847], И.И. Головин-Сабуров (Новгород)[848], П.И. Волынский (Руза)[849], И.И. Селиверстов (Таруса), Я.И. Судимантов (Белая)[850], М.В. Чихачев (Псков)[851].

    Поскольку северо-западные города в Дворовой тетради отсутствуют, служилую принадлежность ряда новгородцев и псковичей приходится устанавливать косвенным путем. В поручной записи 1564/65 г. Федор Яковлевич Пыжов (Отяев) называется служилым человеком «Бежецкой пятины»[852]. Поэтому мы уверенно считаем его вместе с братом Степаном новгородцами[853]. В той же поручной служилым человеком «Шелонской пятины» назван Бархат Олферьевич Плещеев[854], которому в 1539–1573 гг. в Шелонской пятине, действительно, принадлежали поместья[855]. Поэтому мы без колебаний относим его к новгородцам. К тому же он указан в приговоре после Дмитрия Федоровича Пушкина-Шаферикова, служившего по той же пятине. В приговоре вслед за Плещеевым находится Михаил Иванович Чулков-Засекин, который, вероятно, также был новгородским помещиком той же пятины (его отец Иван Михайлович был испомещен в Новгороде)[856]. В приговоре же сам М.И. Чулков записан между новгородцами А.И. Новокрещеновым и И.И. Головиным-Сабуровым[857]. Братья Петра Дмитриевича Софроновского — Иван и Михаил — были тысячниками Бежецкой пятины Новгорода[858].

    Новгородцами мы считаем также Василия Константиновича Сухово-Кобылина и Крика Зукова Тыртова[859] Вслед за Тыртовым в приговоре занесены Михаил и Василий Васильевичи Колычевы. У М.В. Колычева, как и у К.З. Тыртова, было поместье в Шелонской пятине[860]. Оба Колычева были детьми Василия Владимировича, которого в свое время испоместили в Новгороде[861].

    Родовые владения Сабуровых-Долгих находились в Костромском и Ярославском уездах[862]. Однако Семейку Ивановича Сабурова-Долгова следует считать новгородским помещиком, потому что целая группа его родичей была тысячниками по Вотской пятине (Василий Борисов, Григорий Папин, Степан Папин и Утуч Иванов Вислоуховы — Сабуровы). Сам С.И. Сабуров в приговоре помещен между помещиками Вотской пятины М.К. Ододуровым и В.К. Сухово-Кобылиным.

    Служилое положение шести соборных представителей определяем по службе их ближайших родственников. Двоюродный брат соборного представителя князя Василия Петровича Туренина-Оболенского — Самсон Иванович — в середине XVI в. служил как «князь Оболенский». К ним же следует отнести и князя Василия. Брат Ф.А. Раевского входил в 1577 г. в «выбор» из Каширы[863], а у самого Федора Андреевича было в Кашире поместье[864]. Поэтому мы считаем его каширянином[865]. Среди волочан мы помещаем В.И. Коурова, ибо В.В. Коуров встречается в середине XVI в. среди дворовых детей боярских из Волока. Брат Л.Ш. Колтовского Тимофей был дворовым сыном боярским по Кашире[866], а сам Лаврентий Шеметов помещен в приговоре после каширянина М.С. Андреева-Павлова. Федор Мешков-Валуев был сыном Григория Мешка Валуева и, возможно, служил по Вязьме[867]. Василия Григорьевича Фомина можно отнести к переславским детям боярским потому, что в приговоре он оказался в группе явных переславцев (после И.Ю. и В.Ю.Голицыных). К тому же его брат упоминается среди послухов в земельном акте Переславского уезда[868].

    Двух соборных представителей Ивана Михайловича Морозова[869] и Панкрата Яковлевича Салтыкова[870] мы условно считаем москвичами, ибо их земельные владения располагались в Московском уезде.

    Двое Хлызневых-Колычевых, вероятно, служили по Вязьме. Иван Борисович помещен в приговоре перед вязьмитином М.В. Годуновым[871]. И.И. Хлызнев-Колычев (его сын) также, вероятно, служил по Вязьме[872].

    Не совсем ясно представительство князей Андрея, Василия и Бориса Дмитриевичей Палецких. Их дядя Давыд Федорович служил в середине века по Костроме. Однако сами они в приговоре находятся среди Стародубских княжат (между П.И. Татевым и И.А. Ковровым). Поскольку Палецкие действительно происходят из рода Стародубских князей, то их, вероятно, и следует считать представителями от Стародуба.

    Тимоха Сергеев еще до 1561 г. владел поместьем в Суздале[873]. Его родичами были Василий, Меншик, Иван и Семен Ивановы дети Сергеевы (дворовые дети боярские по Суздалю). Т. Сергеев происходил из семьи Левашевых. Среди суздальских дворовых детей боярских в 50-х годах XVI в. встречается некий Тимофей Сергеев сын Левашев (Тимоха Сергеев?).

    О 10 участниках заседаний собора 1566 г. можно привести лишь отрывочные данные, не дающие возможности уверенно говорить о месте их службы.

    Отец Алексея Ивановича Колычева-Немятого владел вотчиной в Московском уезде, которую наследовал брат Алексея Григорий. Двоюродный брат Алексея Гаврила владел крупным имением в Новгороде и маленькой вотчиной в Москве[874]. Вдова самого Алексея Ивановича жила в своем новгородском поместье[875]. Скорее всего А.И. Колычева следует признать новгородцем, а его место в соборной грамоте перед Г.Г. Колычевым, служившим по Можайску, объяснить родственными, а не служебно-земельными отношениями.

    В середине XVI в. отец Федора Григорьевича Карамышева, да и сам он числились стародубскими помещиками. Однако Федор Григорьевич открывает в приговоре список детей боярских II статьи. Поскольку он помещен перед тремя москвичами, не исключено, что и он сам служил по Москве[876].

    Большинство родичей Ивана Григорьевича Милюкова служили дворовыми детьми боярскими по Вязьме. Поэтому его можно отнести к их числу[877].

    Разноречивые сведения сохранились о Борисе Васильевиче Шеине. Сам он владел вотчиной в Коломенском уезде[878]. Но у его детей Д.Б. и М.Б. Шеиных позднее владения были и в Московском уезде[879]. Трое Шеиных в середине XVI в. входили в государев двор по Москве. Сам Б.В. Шеин помещен сразу же перед большой группой переславичей.

    Никаких определенных данных нет в нашем распоряжении об Инае Ивановиче Ордынцеве, Нечае Федоровиче Кустове и Михаиле Ивановиче и Иване Ивановиче Колышкиных[880].

    Теперь можно подвести некоторые итоги изучения состава детей боярских на Земском соборе 1566 г. Прежде всего совершенно очевидно, что основная масса соборных детей боярских принадлежала к государеву двору, т. е. входила в состав дворовых служилых людей: из 195 человек таковых мы обнаружили 154. Подавляющее большинство соборных представителей в той или иной мере также связывается с государевым двором[881].

    Следующая таблица показывает, как распределялись по городам дворянские участники соборных заседаний[882].



    Ко времени заседания Земского собора в России было примерно 160 городов[883]. Не имели дворянского представительства те города, где не было совсем или слабо было развито вотчинное и поместное землевладение. Это север и северо-восток страны, Поморье и Прикамье. Вероятно, порядок дворовой службы сложился еще в первой трети XVI в. В составе дворовых городов середины XVI в. нет тех, которые возникли в 20-30-х годах XVI в. (в Поволжье, Рязанской земле и на западных окраинах страны). Эти города находились там, где развивалось поместное, а не вотчинное землевладение. В состав же государева двора входили дети боярские, т. е. преимущественно вотчинники, исключая помещиков северо-запада[884]. В списке городов отсутствует Смоленск. Возможно, это объясняется особым положением Смоленской земли, сложившимся после ее включения в Московское государство[885].

    На Земском соборе присутствовали дети боярские и помещики из 42 городов[886]. Не было служилых людей девяти городов, феодальная знать которых входила в государев двор[887]. Таким образом, принципа обязательности представительства от каждого города в 1566 г. не существовало. Но так как Земский собор представлял верхнюю прослойку дворянства — дворовых детей боярских всех основных русских земель, то его в полной мере можно назвать сословно-представительным учреждением.

    Это не было простое совещание правительства с его агентами, поскольку в отборе лиц само правительство вынуждено было считаться с корпоративным устройством дворянства. Попадая в состав государева двора, дворяне не теряли своих владельческих связей с теми районами, где находились их вотчина и поместье. Когда они получали назначения на военные должности или призывались для всевозможных совещаний, правительство рассматривало их как представителей дворянства на местах и как дворовых детей боярских. Именно поэтому составитель описи царского архива XVI в., перечисляя участников Земского собора 1566 г., называет «детей боярских из городов», т. е. считает их представителями местного дворянства[888].

    Представительство от отдельных городов (как административных центров уездов) не определялось общим составом дворовых детей боярских по этим районам. Так, по Можайску в середине XV в. служило свыше 170 человек, по Торопцу — около 160, по Бежецкому Верху — около 230, а по Угличу — свыше 160. На соборе было четыре торопчанина, 12 детей боярских из Можайска, один угличанин, четыре человека из Бежецкого Верха.

    Больше всего представителей дал Новгород — 21 человек, помногу дали Вязьма (13 человек) и, как уже говорилось, Можайск. Да и вообще города, расположенные по западной окраине[889], как наиболее заинтересованные в решении вопроса о войне с Великим княжеством Литовским были наиболее широко представлены на соборе: северо-западные города, составлявшие 25 % всех городов, имевших соборных представителей, дали 83 человека из 191, т. е. свыше 43 % всех участников земского собора.

    Вторую большую группу представителей на соборе дал центр государства: Москва (16 человек) и Переславль (14 человек) — основная цитадель дворянской шляхты.

    Непосредственных сведений о порядке созыва собора у нас не сохранилось. Несмотря на то, что московская практика уже в середине XVI в. знала выборное начало при комплектовании местных учреждений (губных и земских органов управления), выборов на Земский собор 1566 г., вероятнее всего, не происходило. В литературе установлено, что только в XVII в. под влиянием событий, связанных с крестьянской войной и иностранной интервенцией, утвердилась практика выбора представителей на «совет всей земли», т. е. Земский собор. Созыв дворовых детей боярских из разных городов на собор 1566 г. вряд ли подчинялся какому-либо определенному порядку. За это говорит и отсутствие представителей от многих городов и неравномерное число участников собора, прибывших от отдельных русских земель. Да и мысль о созыве земского собора пришла правительству, вероятно, уже в ходе переговоров с литовским посольством, когда для вызова в Москву представителей со всех мест просто не хватило бы времени. Правительству необходимо было подкрепить свою позицию мнением земского собора — представительного учреждения, которое могло быть противопоставлено сейму Великого княжества Литовского. Скорее всего, Земский собор составился из числа тех детей боярских, которые к моменту его созыва находились в Москве «для государевы службы». Но сколь случаен персональный состав дворянских представителей, столь же строго определена та среда, к которой они принадлежали: ею был государев двор.

    Сборы детей боярских в Москву для смотров и для рассылки на службу по городам и на театр военных действий происходили регулярно. Об одном таком сборе весною 1565 г. сообщает мать одного из детей боярских Феодосия Григорьевна Матафтина: «И в лето 7070 в третьем году в великий пост на первой неделе по государеве присылке к Москве… велено быти детем боярским, служилым и неслужилым»[890].

    Разрядные назначения выдавались широко к сентябрю, т. е. к началу нового года, и скопление в Москве в июле детей боярских было обычным явлением. С.О. Шмидт считает также, что летом 1550 г. собор составился из детей боярских, находившихся по служебным делам в Москве[891]. Присутствие в Москве значительного числа дворян из граничащих с Литвою районов объяснялось тем, что именно эти районы выносили в первую очередь тяжесть военных действий.

    Выразившие готовность продолжать Ливонскую войну многие участники Земского собора 1566 г. уже вскоре должны были отправиться на театр военных действий. Роспись воевод 7075 г. составлена весной-летом 1567 г.[892]

    В Смоленск к воеводам боярину П.В. Морозову и А.И. Татеву[893] были назначены Афанасий Колычев (Можайск)[894]. Иван Лыков (Белев) и Григорий Образцов (Можайск). Двое из них и брат Образцова Федор были участниками Земского собора. Обращает на себя внимание факт назначения воеводами дворян из районов, пограничных с Великим княжеством Литовским. Особенно ярко это видно из росписи воевод в ливонских и порубежных городах. Так, в новопостроенную крепость Сокол назначены В. Разладин и В. Щербинин (оба из Новгорода), в Себеж направляется новгородец В.Ю. Сабуров, Невель — торопчанин М.Б. Чеглоков, Озерище — торопчанин А.И. Яхонтов, Усвят — А.М. Старого (Москва) и Д. Пушкин (Новгород), Велиж — В.Ф. Колычев (Можайск) и Е. Ржевский (Волок), Торопец — М.М. Троекуров (Ярославль), Великие Луки — П.И. Татев (Стародуб) и Р.Г. Плещеев (Вязьма), Ржеву и Заволочье — новгородцы М.И. Засекин и М.К. Бровцын, Опочку — новгородец Д.Б. Приимков, Красный — 3. Отяев (Псков) и И.Л. Ширяев (Новгород), Алыст — И. Елецкий (Новгород или Белая) и Семен Трусов (Новгород), Говье — Д. Кропоткин и М. Ододуров (оба новгородцы), Вильян — Г.П. Сабуров (Новгород), В.К. Овцын (Белая), В. Сухово-Кобылин (Новгород), Полчев — И.П. Сабуров (Новгород), Д. Нащокин. В Юрьев наряду с воеводами боярином П.Д. Пронским и окольничим М.М. Лыковым[895] назначение получили Данил Засекин (из семьи новгородцев), И. Щербатый, В. Вислоухов-Сабуров (Псков), Ракобор — Н. Кропоткин (Можайск) и Ф. Елагин (Новгород), Ругодив — новгородцы Р. Заболоцкий и Г. Неклюдов-Путятин, Ивангород — И. Овцын (Новгород), князь И. Канбаров, Д.Г. Плещеев (Вязьма).

    Из этого списка наместников и воевод было 12 участников Земского собора, остальные почти все дворовые дети боярские.

    В 50-х годах XVI в. по Дворовой тетради номинально числилось 74 дьяка (64 «больших» и 10 дворцовых). Фактически же их было всего 67[896]. Из них на соборе 1566 г. присутствовало всего 19 человек из 39 дьячих участников соборных заседаний[897]. Если даже учесть, что несколько дьяков умерло еще в 50-х годах XVI в.[898], то все равно процент отсутствовавших на Земском соборе дьяков весьма велик. Поэтому пометы «в опале» или «взят в опале», поставленные против нескольких лиц в Дворовой тетради, показывают истинные причины отставки большинства дьяков.

    Обе группы дьяков, участвовавшие в соборе 1566 г., по своему социально-экономическому положению были близки к цвету московского дворянства. Первую группу дьяков больших П.А. Садиков считает думной[899], так как она помещена после думных чинов. Среди них названы: разрядный дьяк Иван Клобуков, Семен Путила Михайлов сын Нечаев (в то время поместный дьяк), Андрей Васильев (посольский дьяк), Ишук Бухарин (ранее новгородский дьяк)[900], Андрей Щелкалов, который в 1570 г. сидел в Разряде, и Иван Юрьев[901]. Все названные дьяки в Дворовой тетради 50-х годов XVI в. именуются большими (кроме отсутствующего там А. Щелкалова). В разряде похода на Полоцк в 1563 г. они возглавляли список дьяков и помещены в том же порядке, что и в приговоре 1566 г., кроме отсутствовавших П. Михайлова и И. Бухарина[902]. Четверо из названных дьяков принимали участие в приеме польских послов в 1566 г. (кроме П. Михайлова и И. Юрьева)[903].

    Среди второй группы дьяков имеется также много видных приказных дельцов. Это прежде всего Иван Никифоров Булгаков-Корнев, ведавший долгое время Большим Приходом, и один из руководителей Поместного приказа, Василий Степанов. Первый еще в середине XVI в. был дворцовым, а второй — даже большим дьяком. Таким же большим дьяком был и Василий Борисов сын Колзаков[904]. В Казанском дворце работали в 1566 г. Петр Иванов Шестаков-Романов и Иван Никифорович Дубенской, происходившие из среды детей боярских[905]. Из этой среды вышли Василий Яковлевич Щелкалов и Мясоед (Константин) Семенович Вислово[906]. Некоторое время они работали в Разбойном приказе. Губные старосты, как известно, выбирались из детей боярских. Поэтому и для контроля над их деятельностью во главе Разбойного приказа поставлены были такие лица, вышедшие из дворянской среды. Мясоед Вислово уже в 50-х годах стал сначала дворцовым, а затем большим дьяком.

    Деловые отношения с дьяком Мясоедом Вислово и Петром Шестаковым еще в 1567–1568 гг. поддерживал дьяк Рахман (Парфений) Иванов сын Житков, происходивший из белозерских вотчинников[907]. В середине XVI в. он был сначала дворцовым, а потом — даже большим дьяком. Р.И. Житков в декабре 1566 — январе 1567 г. сидел вместе с боярином В.Ю. Траханиотовым в каком-то приказе, ведавшем поземельными сделками. Возможно, ямскими делами ведали большой дьяк Иван Мануйлов и Иван Семенов сын Мацнев[908]. Небольшие поручения по Посольскому приказу выполнял Семейка Иванов сын Архангельский[909]. В Поместном приказе, вероятно, работал дьяк Постник Суворов[910].

    Большой дьяк Осип (Непея) Григорьев известен нам по описи Царского архива. Он привозил грамоту «английского короля» после посольства 1567/68 г. в Англию[911]. По Тверскому дворцу еще в июне 1566 г. служил, вероятно, Андрей Никитич Батанов, происходивший из новгородских помещиков[912].

    Несколько дьяков как специалисты по вопросам, непосредственно связанным с Ливонской войной, на собор 1566 г. были вызваны с мест.

    Долгое время находился в Смоленске дьяк Анфим, сын благовещенского протопопа Сильвестра[913]. Вместе с ним смоленскими делами, во всяком случае до января 1564 г. (а скорее всего, и позднее), ведал дьяк Истома Кузьмин[914]. После собора Истома снова попал в Смоленск[915]. Есть сведения о том, что Истома Кузьмин некоторое время служил в Казанском дворце с князем М.И. Вороным-Волынским[916]. Это было во время составления И.М. Висковатым одной из описей Царского архива[917]. У Истомы в Казани был свой двор[918]. Служивший в 1566 г. в Дворцовом (земском) приказе Василий Ступа Андреев еще в середине XVI в. был большим дьяком[919].

    О некоторых дьяках у нас сохранились лишь отрывочные сведения. Кузьма Васильев сын Румянцев с осени 1567 г. служил дьяком в Новгороде. Второй Бунков был, очевидно, сыном новгородского ямского дьяка[920]. В середине XVI в. большими дьяками были Иван Юмин и Тимофей Яковлев сын Горышкин[921]. Опричный дьяк Дмитрий Михайлов сын Пивов происходил из землевладельцев Ярославского уезда. Владел небольшой вотчиной в том же уезде в 1568–1569 гг. дьяк Никита Мотовилов[922]. Из коломенских детей боярских вышел Петр Иванов сын Шерефединов[923], родственник опричного дьяка Андрея Васильевича Шерефединова. О восьми дьяках нам известно немного[924].

    Но даже из приведенного краткого обзора видно, что на Земском соборе присутствовали главы основных приказов. Дьяки, как мы видим, по своему социально-экономическому положению происходили, очевидно, из дворянской среды. Этим в значительной степени и объясняется общность их позиции с детьми боярскими по вопросу о Ливонской войне на соборе 1566 г.

    Кроме освященного собора, думы, дворянства и приказных лиц в соборных заседаниях 1566 г. впервые принимали участие представители «третьего сословия» — купечества.

    0 12 московских гостях — высшем слое купечества — мы, к сожалению, знаем очень мало. Вероятно, из Новгорода вышел первый из названных в приговоре гостей — Юрий Борисович Глазев[925]. Много гостей, как установил В.Е. Сыроечковский, происходило из числа купцов-сурожан[926]. Родичем сурожанина Федора Родионовича Сузина (умер в 1490 г. в Кафе) был гость Василий Сузин: он в 1541–1554 гг. вел торговые операции с виленцами[927]. Участник собора 1566 г. гость Михаил Петрович Подушкин, вероятно, приходился родичем Ивану Владимировичу Подушке, который в конце XV в. был близок к Казенному двору, ведавшему торговлей с Югом.

    В 80-90-х годах XV в. с Крымом вел торговые операции Семен Андреевич Хозников. Он умер, очевидно, там же. В 1523 г. Василий III послал грамоту Сулейману I, чтобы тот вернул «животы» (имущество — A.3.) Семена его сыну Васюку[928]. Среди видных гостей, участвовавших в земском соборе 1566 г., мы находим Алексея Алексеевича Хозникова[929]. По мнению М.Н. Тихомирова, он происходил из псковских гостей Хозиных[930]. Это сомнительно. Гость Алексей Алексеевич Хозников в июне 1567 г. ведал сбором таможенных пошлин в Нижнем Новгороде[931]. В 1569 г. он был отправлен послом к персидскому шаху[В 1533 г. его отец был в Москве городовым приказчиком] (ПСРЛ. Т. XIII, 2-я пол. С. 412).].

    Григорий Федорович Тараканов происходил, вероятно, из старинной московской купеческой фамилии. Его предки еще в конце XV в. были переведены в Новгород, где сделались крупными торговыми людьми. Владимир Тараканов еще в 1502 г. был старостой. Филат Тараканов в 1530 г. вел дела с литовскими купцами. Староста Василий Никитич Тараканов и его дети построили в 1520–1538 гг. две церкви[932]. Позднее Таракановы снова попали в Москву[933]. Один из Таракановых (Петр) был в середине XVI в. большим дьяком[934]. В 1569 г. в Москву «вывели» 150 семей новгородских купцов, среди которых было пять семей старых «москвичей», т. е., вероятно, и Таракановых[935]. Во всяком случае новгородский двор гостя Федора Тараканова (вероятно, отца Г.Ф. Тараканова) был отдан Б.Я. Бельскому[936].

    Еще в 1487–1500 гг. среди торговых людей, ведших то крупные, то мелкие операции со странами Востока, мы встречаем Дмитрия и Гавриила Котковых[937]. А в числе «гостей» на соборе 1566 г. присутствовал Иван Котков. Среди них же был и Иван Иванов сын Афанасьев. В конце XV в. крупными купцами-сурожанами были Гридя Афанасов и его дети Семен и Аксен[938]. Афанасьевы торговали в Сурожском ряду и много времени спустя — еще в XVII в.[939] Устойчивость крупных купеческих фамилий XVI в. — примечательное явление в социально-экономической жизни России, свидетельствующее о возросшей роли торгового капитала. Летом 1567 г. гость Иван Афанасьев был отправлен в Антверпен[940]. Весной того же года в «Святую гору» послали двух других участников собора 1566 г. — гостя Ивана Коткова и «смольнянина» Афанасия Глядова. Оба они названы в летописном рассказе купцами[941].

    Вторую группу торговых людей на соборе 1566 г. составляли торговые люди москвичи и смольняне. Исходя из того что на соборе 1598 г. присутствовали гости и старосты (сотские) гостиной, суконной и черных сотен. В.О. Ключевский предположил, что «москвичи — торговые люди» в 1566 г. представляли гостиную, а «смольняне» — суконную сотни[942]. В.Ф. Владимирский-Буданов, С.Л. Авалиани[943] считали «смольнян» людьми торговыми из Смоленска. К ним присоединился и М.Н. Тихомиров[944]. С.В. Бахрушин видит в смольнянах сведенцев в Москву из Смоленска. Он возражает Ключевскому, считавшему, «будто смольняне явились ядром будущей гостиной (описка; надо: «суконной» — Л.З.) сотни»[945]. То, что смольняне происходили из смоленских сведенцев, устанавливается документально. В Дмитров, как сообщает грамота 1549 г., «приезжают торговати свеленцы смольняне, паны московские, Тиша Смывалов да Федько Кадигробов с товарами»[946]. Тимофей Смывалов — это смольнянин из приговора 1566 г. В 1567 г. он вместе с Иваном Афанасьевым поехал с торговой миссией в Антверпен. «Смольнян» из Смоленска и «московских жильцов» знали орешковская (1563 г.) и новгородская (1571 г.) таможенные грамоты[947]. Кстати, такими же сведенцами были, наверное, Поспей Угличанин, Григорий и Андрей Переславцы и Иван Чудинов сын Костромитин. Именно из смоленских сведенцев и образовалась суконная сотня, привилегированная торговая корпорация, ведшая торговлю с Западом.

    С конца XV — начала XVI в. лондонские («лунские») сукна на Руси начинают преобладать над всеми остальными сортами этих тканей. Английские ткани поступали на Русь по преимуществу через Литву[948], с которой торговля сосредоточивалась в Смоленске и Москве. Поэтому у «смольнян» в Москве был свой «суконный ряд»[949]. Если о москвичах торговых людях мы знаем крайне мало (Борис Чуркин к 1598 г. стал гостем), то несколько больше осталось известий о смольнянах. Афанасий Юдин к 1598 г. сделался уже гостем и крупным торговым человеком. Английские купцы Антон Марш и Ульян Фомин в 1589 г. были должны ему 6200 р., т. е. очень значительную сумму денег[950].

    Вероятно, родичами Игнатия Твердикова были гость Григорий (1598 г.) и Максим (1610 г.) Твердиковы. Степан Твердиков был дьяком на Казенном дворе при царе Федоре. Он вел также торговые операции с англичанами[951]. Возможно, связи с ними он установил в 1567 г., когда москвич торговый человек Федот Погорелый и Степан Твердиков были посланы в Англию[952]. Степан Твердиков еще до этого побывал в Антверпене и в 1566 г. в Москве вел переговоры с голландским купцом Симоном ван Салингеном.

    На рубеже XV в. торговали с Крымом и Востоком Иван Погорел с братом, Васюк Дмитриев сын Трубицын, три брата коломничей Казаковых, Захар Степанов сын Шитяков, можаичи братья Иван и Михаил Глядковы (Гладковы)[953]. Их потомки также были видными торговыми людьми. На Земском соборе 1566 г. среди «московских торговых людей» упоминаются Матвей и Федор Погореловы, Федосий Трубицын и Михаил Козаков, а среди смольнян — Захар Степанов сын Шитяков и Афанасий Глядов. Кирил Дмитриев сын Гладков в 1638 г. был купцом суконной сотни[954]. Это лишний раз подтверждает наблюдения В.О. Ключевского о преемственности купцов суконной сотни от купцов-смольнян.

    Среди смольнян встречаем трех Котовых. Один из них, Степан Котов, с 1589 г. ведал сбором таможенных пошлин и к 1598 г. сделался гостем. Из этой же семьи, наверное, происходил гость Федот Афанасьевич Котов, совершивший в 1623–1624 гг. путешествие в Персию[955]. Участие «смольнян» в заседаниях собора 1566 г. объяснялось, конечно, особой важностью вопроса о войне или мире с Великим княжеством Литовским для развития внешней торговли России[956].

    В целом соборное представительство торгово-ремесленных слоев населения было аналогично представительству служилых людей. На соборе присутствовал верхний слой русского «третьего сословия», который образовал своеобразный «государев торговый двор», поставлявший кадры административно-финансовых дельцов, так же как из «служилого двора» формировался основной контингент военно-административных деятелей. Этот «торговый двор» фактически представлял «третье сословие» в целом, так же как и «служилый двор» — русское дворянство: значительную часть московских торговых людей составляли сведенцы из различных городов, не порывавшие деловых связей с теми торгово-ремесленными центрами, из которых они происходили.

    * * *

    Заседания Земского собора 1566 г. состоялись 28 июня — 2 июля[957]. О содержании соборных прений известно из краткой летописной записи и из соборного приговора. Членам собора были предложены царские вопросы («а по другому вопросу… сказали»), на которые освященный собор, Боярская дума и представители других сословных групп дали обстоятельные ответы. Такая практика работы соборов сложилась уже с середины XVI в. Так, уже в феврале 1550 г. Иван IV предложил митрополиту и боярам вопросы, содержавшие программу внутренних реформ. На Стоглавом соборе 1551 г. царь тоже поставил перед участниками соборных заседаний ряд вопросов, касающихся церковной жизни. Ответы участников собора составили целую книгу (Стоглав).

    Судя по приговору, 2 июля обсуждению подверглись две связанные между собой проблемы, вытекавшие из необходимости решить общую задачу: «Как нам стояти против своего недруга, короля польского». Первая проблема — следует ли соглашаться на полоцкий рубеж, предложенный литовскими послами, и вторая — продолжать ли борьбу за Ливонию. Соборные представители получили также возможность ознакомиться с «выписью» о переговорах боярской комиссии с литовскими послами. Ответы различных сословий в главном совпадали, менялось только их обоснование: на сужение территории Полоцкого повета не соглашаться и стоять нерушимо за присоединение Ливонии (в территориальных рамках последних предложений московского правительства).

    Идеологические основы этой программы сформулировали члены освященного собора. Они подчеркнули «государское великое смирение» Ивана IV, который «поступался» королю целым рядом городов в Полоцком повете (Дрысь, Лукомль и другие), городом Озерищем, Усвятской волостью, а в Курской земле (Курляндии), за Двиной, 16 городами да 15 городами «на сей стороне Двины». Итак, «государская перед королем правда великая». Поэтому следует твердо настаивать на присоединении к России городов Риги, Кеси, Владимерца и других, захваченных польским королем (права России на ливонские города, занятые русскими войсками, считались само собою разумеющимися). Соборные старцы подчеркивали, что если король укрепится в Риге и других городах, то «не токмо государевым городом Юрьеву и иным городам ливонским государским и Пскову тесноты будут великие, но и Великому Новугороду и иных городов торговым люд ем торговли затворятца». Интересы развития внешних торговых отношений — вот основное, чем должно руководствоваться русское правительство, предъявляя свои претензии на Ригу.

    Далее соборные старцы обращали внимание на то, что польский король держит ливонские города «за собою во обороне не по правде» только потому, что, когда русский царь вступил в Ливонию и взял «городы Ливонские, свою вотчину», остальные немцы «заложилися» за короля. Ливонская земля — наследие русских князей («от великого государя Ярослава Владимерича»). На основании всего этого освященный собор считал, что Риги и других городов «отступиться непригоже, а пригоже государю за те города стояти». Уклоняясь прямо от решения вопроса о войне и мире, освященный собор замечал также, что полоцкий рубеж, предложенный литовскими послами, неприемлем, ибо он означает, что город остается фактически без уезда.

    Более откровенно высказалась Боярская дума: она понимала, что речь шла или об отказе от Риги и от других ливонских городов, или о войне за эти города. Члены Боярской думы подтвердили свое старое мнение по вопросу о мере уступок во время переговоров, изложенное в приговоре 17 июня 1566 г. Дальнейшие уступки были чреваты серьезными последствиями. Полоцким «заречьем» поступаться невозможно, и не только потому, что «лучшие места Полоцкого повета все за Двиною», но главным образом потому, что в результате потери Заречья самый город оказывался как бы в осаде. После истечения перемирных лет «литовские люди» смогут построить крепости непосредственно вблизи Полоцка, который, если начнутся военные действия, не сможет долго держаться. Отказ же от Риги и других ливонских городов в случае возобновления русско-литовской войны мог привести к потере Юрьева и создать серъезную угрозу Пскову.

    Боярская дума, как мы видим, отдавала себе полный отчет в недолговечности перемирия с Литвой и трезво излагала тяжелые военно-стратегические осложнения, которые связаны были с принятием литовских условий перемирия.

    Считая дальнейшие переговоры не только бесполезными, но и вредными, Боярская дума возражала против «съезда» делегаций обоих сторон на русско-литовском рубеже. «Послы литовские, — говорилось в боярских «речах», — все говорят о съезде, чтобы мало переманити, и с людьми ся пособрати, и с ляхи постановение учинити, и Ливонская земля укрепити, и в ней рати прибавити, чтоб впредь больше своего дела королю искати». И действительно, заключение в 1569 г. унии Польши с Литвой намного осложнило ход Ливонской войны. Но в 1566 г. из-за «брани» с цесарем королю еще было «недосуг»[958], что, казалось бы, создавало благоприятные условия для дальнейшего наступления русских войск на Литву.

    Особое мнение к приговору приложил печатник И.М. Висковатый — фактический глава русской дипломатической службы, отличавшийся самостоятельностью суждений.

    Стремясь получить от литовской стороны согласие на перемирие, Висковатый советовал Ивану IV отказаться от прямого требования о присоединении Риги и других ливонских городов. Вместо этого он предлагал добиваться вывода литовских войск из Ливонии. Литва должна была также дать обязательство не помогать Риге (даже по истечении «перемирных лет») в том случае, если бы московский государь захотел «искать себе» ливонские города. Подобное дипломатическое хитросплетение, конечно, не могло обмануть Сигизмунда — Августа, который не желал отказываться от Ливонии.

    Более прямолинейно высказались дети боярские первой статьи. Они заявили, что если король не отдаст полоцкого Задвинья, то «перемирью быть нельзе», ибо Полоцку «в такой тесноте без полотцких поветов впредь стояти не мочно». Изложив в духе мнения освященного собора историю того, как «король через (т. е. нарушив — Л.3.) перемирные грамоты до урочных лет в Ливонскую землю вступился и многие городы за себя поймал», дворянские представители назвали эти действия польского короля «неправдой» и решили, что «государю нашему пригоже за то за все стояти».

    В том же духе высказались и дети боярские второй статьи, утверждавшие, что они «готовы для его государева дела головы свои класти и помереть готовы за государя своего и за его детей, за государей наших за царевичев, и за их вотчины»[959].

    Помещики пограничных районов Великих Лук и Торопца, выносившие наряду с новгородцами и псковичами основные лишения, связанные с войной, заявляли даже: «Мы, холопи его государевы, за одну десятину земли Полотцкого и Озерищского повету головы положим, чем нам в Полотцке помереть запертым. А мы, холопи его государские, ныне на конех сидим, и мы за его государское (дело) с коня помрем».

    Итак, мнение дворянских представителей собора 1566 г. давало московскому правительству уверенность, что в случае отказа литовской стороны принять его условия перемирия дворянское войско активно поддержит дальнейшую вооруженную борьбу с Великим княжеством Литовским.

    Не менее важной была и позиция торгово-промышленных верхов страны. В своем ответе торговые люди, повторив доводы о «неправдах» польского короля, изложенные другими чинами, со своей стороны добавили, что отказываться от ливонских городов «не гоже» еще и потому, что «государь наш, доступаючи тех городов, да и все люди животы свои положили». Ливонская война, действительно, была сопряжена с огромными поборами, тягость от которых «третье сословие» ощутимо чувствовало на своих плечах. Уклоняясь от прямого ответа о необходимости продолжения военных действий, гости и московские торговые люди считали также необходимым обеспечить безопасность Полоцку, которому «будет великая теснота», если король рядом с ним настроит новых городов. Этот довод поддержали и смольняне, благосостояние которых зависело от нормальных торговых сношений с Западом через Полоцк и Смоленск, добавив, что «только будет около Полотцка королева земля, и король около Полотцка городы поставит, и дороги отымет и Полотцко стеснит». Выступая защитниками могущества Русского государства, именитые представители «третьего сословия» выразили готовность положить «за государя» не только «животы», но и головы, «чтобы государева рука везде была высока».

    Так, на соборе 1566 г., как и при учреждении опричнины, торгово-ремесленное население выступало с поддержкой важнейших правительственных мероприятий.

    2 июля члены Земского собора подписали приговор[960], а 5 июля посольству Сигизмунда-Августа было официально заявлено о бесперспективности дальнейших переговоров в Москве[961]. После обсуждения вопроса о возможности «съезда» обоих монархов в пограничных городах для переговоров о заключении перемирия решено было ограничиться отправкой русского посольства ко двору польского короля с изложением точки зрения московского правительства на условия мирного соглашения с Великим княжеством Литовским. 22 июля литовское посольство покинуло столицу Русского государства[962]. Как известно, миссия Ф.И. Умного-Колычева в Литву (февраль-сентябрь 1567 г.) не увенчалась успехом, и осенью 1567 г. начался новый поход русских войск в пределы Великого княжества.

    Зная ход последующих событий, легко осуждать решение московского правительства и Земского собора, которое привело к неудачному исходу Ливонской войны. Но летом 1566 г. это трудно было предвидеть: обстановка, казалось, благоприятствовала дальнейшему развитию борьбы с Великим княжеством Литовским. Иван IV и члены Земского собора, переоценивая внешне- и внутриполитические трудности Польши и Литвы, имели все же основание надеяться на успешное завершение Ливонской войны.

    * * *

    Земский собор 1566 г. собрался в годы опричнины, когда уже многие родовитые вельможи почувствовали тяжелую десницу Ивана Грозного. В дореволюционной литературе о соборе обычно писали так, как будто вовсе не существовало никакого деления страны на опричную и земскую территории, ни «кромешной» политики царя, опиравшегося на свой «государев удел». Так рассматривать Земский собор 1566 г. теперь уже нельзя. Вопрос о его отношении к опричнине имеет несколько аспектов. Нужно попытаться выяснить, созывались ли для принятия решения о войне с Литвою служилые люди из земских и опричных городов или на соборе присутствовало только дворянство одной из двух половин Русского государства. Впервые Л.М. Сухотин высказал предположение о том, что на соборе опричников не было[963]. Применительно к дьякам тот же вывод сделал П.А. Садиков[964]. Наконец, В.Б. Кобрин попытался обосновать его на основе изучения состава опричников[965]. Не поддаваясь гипнозу позднейшей терминологии («земский собор»), мы попытаемся еще раз пересмотреть источники, чтобы уяснить, в какой мере на соборе 1566 г. представлены опричные и земские районы России.

    Вместе с тем не менее важно определить и влияние самой политики Ивана IV на личные судьбы соборных представителей, и отношение последних к проводившейся царем практике истребления его действительных и мнимых политических противников.

    Среди городов, которые представляли участники соборных заседаний 1566 г., имеется целый ряд попавших в опричнину при ее утверждении в 1566 г. Это Вязьма, Галич, Козельск, Можайск и Суздаль, которые дают примерно 37 соборных представителей.

    Если придерживаться буквы указа об утверждении опричнины, то соборные представители от Вязьмы и других городов должны быть опричниками. Однако в списке опричников, составленном В.Б. Кобриным, они не числятся. Следовательно, или этот список неполон, или в опричных районах к середине 1566 г. еще не ввели те порядки, которые были прокламированы указом 1565 г., и в лучшем случае опричники там еще соседствовали с земскими людьми.

    Основная сложность при размежевании опричной и земской служб дворянства в 1565–1566 гг. коренится в состоянии источниковедческой базы. Наиболее полные сведения о принадлежности к опричнине, как установил В.Б. Кобрин в своей превосходной реконструкции состава опричного двора, дают разрядные записи. Однако только с сентября 1567 г. до начала 70-х годов XVI в. в разрядных книгах есть более или менее точное размежевание опричных и земских полков. До этого лишь осенью 1565 г. при рассказе о походе к Волхову указывается, что «из опришнины» в Москву были посланы князья А.П. Телятевский, Д.И. и А.И. Хворостинины, а из Белева (опричный город) — князь Д.И. Вяземский и Михаил Белкин[966]. Перед исследователем совершенно естественно встает вопрос, было ли вообще четкое размежевание опричных и земских полков до осени 1567 г., т. е. не является ли запись 1565 г. исключением. Если же это размежевание было, то делались ли всегда в разрядах указания на службу воевод «из опричнины», или эти заметки носят случайный характер. Допустим, что опричные воеводы уже в 1565–1566 гг. не могли возглавлять земские полки и участвовать в совместных походах с земскими военачальниками. Но тогда получается, что основная масса воевод попала в опричнину только к 1567 г., ибо ранее об их опричной принадлежности нет никаких упоминаний.

    В списке В.Б. Кобрина среди опричников, несомненно входивших в состав государева удела в 1565–1566 гг., мы найдем всего-навсего около десятка имен, главным образом дьяков, подьячих и т. п. К ним автор добавляет 58 лиц из поручных записей 1565–1566 гг. по князю И.П. Охлябинину и З.И. Очину-Плещееву[967]. Оба эти лица после поражения под Оршей (январь 1564 г.) попали в плен и к весне 1565 г. уже вернулись домой[968]. Уже Г.Н. Бибиков предположил, что обе записи представляют собою документы, составленные в опричнине[969]. Аргументация автора сводится к следующему. Оба лица — видные опричники, среди поручителей (главным образом из дворянской мелкоты) встречается ряд опричников и их родственников. Следовательно, обе записи (тесно связанные одна с другой)[970] можно считать опричными документами, а всех поручителей — опричниками.

    Но дело оказывается гораздо более сложным, если, анализируя записи 1565–1566 гг., разобрать каждое из лиц, занесенных в их текст[971].

    В поручной записи по И.П. Охлябинину из упомянутых в ней 29 человек прямое отношение к опричнине имеют лишь шестеро, причем о принадлежности четырех из них к опричнине у нас есть данные не ранее осени 1567 г. Сам И,П. Охлябинин в 1564/65 г. участвовал во вполне земском походе[972], о его военной деятельности в 1566 г. ничего не известно, а к сентябрю 1567 г. он был уже опричником[973]. В том же 1567 г. опричниками были И.В. Сомов и П.И. Хворостинин[974]. Последний, кстати, в 1569–1571 гг. исполнял не только опричные, но и земские службы[975]. Н.Ф. Ртищев был опричником осенью 1570 г.[976] Возможно, в 1566 г. входил в опричный двор известный Василий Грязной[977]. Только А.И. Хворостинин, несомненно, служил в «государеве уделе» уже в 1565 г.[978]

    Не больше ясности у нас при анализе состава поручителей по З.И. Очине-Плещееву. Здесь ни об одном лице нельзя сказать с уверенностью, что он в 1566 г. служил в опричнине. В более позднее время из 29 человек опричников было семеро[979]. Это — З.И. и И.И. Очины-Плещеевы (самое раннее упоминание об опричных службах — осень 1567 г.[980], И.Ф. Мишурин (апрель — 1567 г.)[981], Н.И. Очин-Плещеев (январь 1569 г.)[982], В.И. Ильин-Молчанов (сентябрь 1570 г.)[983], У.В. Безопишин (1570 г.)[984] и упоминавшийся выше Н.Ф. Ртищев. Ссылка на корпоративную замкнутость опричников, навеянная рассказами иностранцев и летописей, не может считаться решающим аргументом при разборе поручных записей. Эти записи чаще брались по лицам, входившим в состав земщины[985].

    Отсутствие среди участников Земского собора 1566 г. поручителей и других лиц из записей по И.П. Охлябинину и З.И. Очину-Плещееву может объясняться скорее тем, что большинство принадлежало не к дворовым детям боярским, а к городовому дворянству, и уже по одному этому не включалось в состав соборных представителей.

    В первой из записей дворовыми детьми боярскими были сам И.П. Охлябинин (по Кашину), Ф.И. Хворостинин (по Коломне), Г.В. Хитрово (по Вязьме), Н.Ф. Ртищев (по Медыни). К государеву двору принадлежал отец В.А. Охлябинина (по Калуге) и И.Д. Овцына (по Белой).

    В поручной по З.И. Очине-Плещееву, дворовому сыну боярскому по Дорогобужу, упомянуто трое дворовых детей боярских калужан (З.Б. Горбатый, Ю.Ф. Пушечников, С.И. Наумов), трое бежичан (И.И., А.И., Н.И. Очины-Плещеевы), двое вязьмичей (Г.В. и Н.В. Хитрово) и по одному из Медыни (Н.Ф. Ртищев), Каширы (П.И. Таптыков), Твери (А.Л. Гвоздев-Заборовский), Ростова (В.И. Ильин-Молчанов). Отец М.Т. Плещеева был дворовым сыном боярским по Владимиру. Кроме Медыни и Вязьмы, все названные города — земские.

    Из 58 поручителей только о 12 можно уверенно сказать, что они в разное время были опричниками, причем лишь один из них наверняка был опричником в 1566 г. Состав лиц из поручных записей по И.П. Охлябинину и З.И. Очину-Плещееву не дает оснований для вывода о том, что на соборе 1566 г. опричники не присутствовали: во-первых, записи могли быть и не чисто опричными документами, а, во-вторых, большинство поименованных в них лиц принадлежало к городовому дворянству, т. е. уже по одному этому не включалось в состав соборных представителей.

    Теперь следует обратиться к тексту соборного приговора и выяснить, в какой мере он дает основание для вывода о земском составе участников собора 1566 г.

    Среди 17 бояр, подписавших приговор[986], обращают на себя внимание два лица: В.М. Юрьев и И.Я. Чеботов. Их прямое отношение к опричнине несомненно. Первого современники считали (наряду с А.Д. Басмановым) инициатором опричной политики[987]. Второй был известным опричником (в мае 1570 г.)[988], хотя о времени его перехода в опричнину прямых данных у нас нет.

    14 бояр на соборе не присутствовали. Большинство из них выполняли воеводские и наместничьи функции. П.В. Морозов в июле 1561 г. был наместником в Смоленске[989]. Возможно, А.И. Ногтев был боярином у князя Владимира[990], а Ф.А. Куракин — в Новгороде[991]. П.С. Серебряный мог находиться «в полках» на театре военных действии[992]. В Юрьеве Ливонском в 1566 г. воеводой был близкий царю П.Д. Пронский[993]. Из бояр только двое, М.И. Вороной-Волынский и Ф.И. Умной-Колычев (опричник уже к концу 1566 г.), во время собора находились в Москве, но в соборных заседаниях не участвовали[994].

    Отсутствие имен П.А. и Д.А. Куракиных (позднее казненных) объясняется тем, что после пострижения в монахи И.А. Куракина в феврале 1565 г.[995] ряд его родичей находились в опале. Возможно, в частности, что в «почетной ссылке» находились и двое названных выше Куракиных (на казанском и псковском воеводствах)[996].

    По неизвестным причинам не названы братья Я.А. и Л.А. Салтыковы (последний опричником стал лишь к 1570 г.[997]. Только один явный опричник, А.Д. Плещеев-Басманов, не присутствовал на соборе. Но он вообще после октября 1564 г. не выполнял никаких разрядных и сходных с ними служб.

    Итак, из разбора состава бояр нельзя сделать вывода о какой-либо «дискриминации» опричников. То же следует сказать и в отношении окольничих. На соборе присутствовало трое окольничих[998]. Не было на соборе шестерых окольничих; все они (кроме И.И. Чулкова) были опричниками, но время поступления их в «царскую гвардию» остается неясным. З.И. Очин-Плещеев, как уже говорилось выше, среди опричников упоминается лишь в сентябре 1567 г. Тогда же впервые названы опричниками окольничие В.П. Яковлев, В.А. Сицкий и В.И. Умной-Колычев[999]. Если о первых двух более ранних сведений об их разрядных службах нет, то В.И. Умной-Колычев в марте 1565 г. и несколько позднее получил ряд воеводских назначений в Коломне, Торопце и т. п.[1000], которые не дают оснований считать его опричником. Еще позднее, осенью 1570 г., опричником стал Н.В. Борисов[1001]. До этого, в 1566/67 — 1569/70 гг., он упоминается в земских разрядах и ведет большую земскую деятельность[1002].

    Явились на собор и высшие дворцовые чины. Здесь были дворецкий Н.Р. Юрьев, казначей H.A. Фуников-Курцев, печатник И.М. Висковатый. Правда, особенно приближенных к царю дворцовых деятелей-опричников (кравчий Ф.А. Басманов, оружничий А.И. Вяземский, ловчий Г.Д. Ловчиков, думный дворянин П. Зайцев) на соборе незаметно.

    Из шестерки думных дьяков только Иван Ишук Бухарин-Наумов может быть прямо связанным с опричниной: во всяком случае уже в 1569 г. он числился опричником[1003], однако он же ведал земским Белоозером в 1568 г.

    Во второй группе дьяков и приказных людей приговора 1566 г. поименовано 33 человека. Среди них только один дьяк в 1569 г., несомненно, был опричником. Это — Д.М. Пивов[1004]. Но о его деятельности в 1565–1568 гг. данных у нас нет. Зато отсутствуют упоминания о восьми опричных дьяках. Федор Рылов уже в ноябре 1565 — июле 1566 г. возглавлял опричную (Каргопольскую) четь[1005]. С августа 1566 г. его преемником стал Дружина Владимиров[1006], который в июне-июле 1566 г., вероятно, был еще вторым дьяком Посольского приказа[1007], т. е. мог и не входить в состав опричников. По мнению В.Б. Кобрина, он определенных функций не имел[1008]. Дворцовый дьяк Петр Григорьев уже в феврале 1566 г. выдавал «из опричнины» жалованные грамоты[1009]. О службе в опричнине дьяков Н.С. Путилова (сын Путилы Михайлова), В.В. Дядина, Т. Нардуковаи Л.В. Ефимиева (конюшенного) сохранились сведения осеннего разряда 1567 г. О их деятельности в 1565–1566 гг. мы не располагаем никакими данными[1010]. Наконец, трудно сказать, когда стал опричником приближенный, по словам Штадена, к царю дьяк Осип Ильин[1011]. К сожалению, не сохранилось прямых сведений о деятельности в 1562–1568 гг. дьяка У.Л. Пивова, который в 50-х годах возглавлял приказ Большого дворца, а с 1569 г. был опричным казначеем. По предположению П.А. Садикова, он мог быть в это время печатником[1012].

    Конечно, в приговоре отсутствуют не только опричные дьяки. Нет, например, ни известного дьяка Юрия Сидорова, который в 1562–1569 гг. находился в Пскове, ни дьяка Казарина Дубровского, нет также дьяка Григория Шапкина и многих других.

    Фрагментарность сохранившихся источников не позволяет и на этот раз сделать категорический вывод о специальной «дискриминации» опричников на соборе 1566 г. Некоторые опричные дьяки могли отсутствовать потому, что находились в Александровой слободе, будучи заняты текущими делами по устройству государева двора.

    Среди участников Земского собора около десятка лиц в разное время входили в опричный двор. В их числе назовем М.В. Годунова. В опричнине, по данным В.Б. Кобрина, служили пять Годуновых и, возможно, все остальные. Прямые данные об их опричных службах относятся ужо к сентябрю 1567 г.[1013] Ф.М. Денисьев-Булгаков упомянут как опричник только в сентябре 1570 г.[1014] Данных о его службе в 1564–1569 гг. у нас нет. Поэтому трудно сказать, был ли он к моменту заседаний собора опричником или нет. С 1571 г. входил в государев двор опричник P.M. Пивов[1015]. Наиболее ранние сведения об опричной службе А.М. Старого-Милюкова относятся к 1571 г.[1016] П.И. Барятинский опричником был в 1569–1570 гг.[1017] О его более ранних разрядных службах ничего не известно. Р.В. Алферьев, несомненно, был среди опричников в октябре 1567 г.[1018] О его службе в 1566 г. сведений не сохранилось. К 1570 г. относит В.Б. Кобрин включение в опричнину князя Н.Р Одоевского[1019], считая, что в 1569–1570 гг. и в более раннее время он еще был земским воеводою[1020]. Четверо Охлябининых служили в опричнине. Один из них, князь Роман Васильевич, участвовал в соборных заседаниях 1566 г. Был ли он опричником или земским в 1566 г., мы ничего определенного сказать не можем. Самые ранние сведения о его опричной службе относятся к сентябрю 1567 г. К сожалению, нет никаких сведений о службах в 1566–1568 гг. В.И. Телятевского, который в 1569 г. уже, бесспорно, был опричником. Его племянник А.П. Телятевский вошел в опричнину при ее учреждении. В опричнине со времени ее введения находился Федор Семенович Черемисинов и во всяком случае с 1570 г. его племянник Демид.

    Таким образом, категорически утверждать, что среди соборных представителей не было опричников, мы не можем. На соборе 1566 г. могли присутствовать служилые люди и дьяки государева двора. Их могло быть, конечно, немного, но это объяснялось тем. что в 1566 г. опричная политика переживала еще свою начальную стадию: ее расцвет относится к 1567–1569 гг.

    Важность самих вопросов, подлежащих рассмотрению собора, их общегосударственное значение также говорят скорее о том, что круг лиц, присутствовавших на соборе, не должен был ограничиваться земщиной. К тому же самый состав участников (с преобладанием дворянства западных районов страны) свидетельствовал о том, что при созыве собора деление страны на опричные и земские районы не было принято во внимание.

    После окончания заседаний Земского собора произошло событие, которое оказало большое влияние на ход дальнейшего развития опричной политики Ивана IV. Уже П.А. Садиков предположил, что вскоре после назначения митрополитом Филиппа Колычева (25 июля 1566 г.) состоялось выступление ряда участников Земского собора против опричнины. В результате этого выступления в конце 1566 г. были казнены В.Ф. Рыбин-Пронский, И.М. Карамышев[1021] и К.С. Бундов. Все трое действительно участвовали в земском соборе 1566 г.[1022] Карамышев и Рыбин-Пронский были казнены до 2 февраля 1567 г. В дипломатических документах их казнь объяснена тем, что «они мыслили над государем и над государскою землею лихо»[1023]. Однако и И. Таубе, и Э. Крузе связывали их казнь с публичным обличением Ивана Грозного митрополитом Филиппом, которое произошло в марте 1568 г.[1024] То, что выступление Рыбина-Пронского и других состоялось именно в 1566 г., явствует из сопоставления свидетельств Шлихтинга и Курбского. Шлихтинг пишет, что «в 1566 году сошлись многие знатные лица, даже придворные», в числе более 300 человек и обратились к Грозному со словами протеста против опричных репрессий. Ответом на это были казни некоторых выступавших[1025]. Курбский, сообщив о казни В. Рыбина-Пронского, прибавляет, «В той же день и иных не мало благородных мужей нарочитых воин, аки двести, избиенно; а нецыи глаголют и вящей»[1026]. Таким образом, предположение П.А. Садикова о выступлении в 1566 г. ряда членов земского собора следует признать вполне обоснованным. Оно подтверждается и свидетельством Пискаревского летописца, сообщавшего (правда, без точного указания на время), что «и бысть в людях ненависть на царя от всех людей и биша ому челом и даша ему челобитную за руками о опришнине, что не достоит сему быти»[1027].

    Л.М. Сухотин, ссылаясь на Шлихтинга и Одерборна, считает, что в 1566 г. выступила знать с прошением о прекращении казней. Во главе ее якобы находился боярин князь Телятевский[1028]. Однако боярин Петр Иванович Телятевский умер уже к началу 1565 г., а остальные Телятевские — его дети Андрей и Иван и брат Василий — служили в опричнине еще в 1569 г.[1029] Одерборн, источниками которого были Таубе, Крузе и Гваньини, соединил сведения о выступлении участников собора 1566 г. и о «заговоре Челяднина». Поэтому самостоятельного значения его рассказ не имеет.

    Среди известных в настоящее время лиц, протестовавших в 1566 г. против опричных казней, значительный интерес представляет фигура В.Ф. Рыбина-Пронского, выступление которого, возможно, связано с семейными простарицкими традициями. У родоначальника Пронских Ивана Владимировича было три сына: Федор, Иван Нелюб, Андрей Сухорук. Первая ветвь оборвалась на правнуках Федора, которые сбежали по неизвестным причинам в Литву. Правнук Нелюба — Иван Шемяка около 1549 г. был назначен боярином и вскоре после этого умер. Его дети Юрий и Иван служили в 50-х годах на Тарусе. Первый около 1555 г. получил звание боярина и вскоре умер, второй, вероятно в 50-х годах, постригся в Троицкий монастырь[1030]. Юрий, Иван, а также Никита Пронские в родословных показаны бездетными. Все четыре внука Андрея Сухорука получили боярский титул: Юрий и Иван (умер в плену после битвы под Оршей 1514 г.) — у Василия III, а Федор — у Андрея Ивановича (вместе с ним после событий 1530 г. умер в темнице[1031]) и, наконец, Данила Дмитриевич, женатый на сестре Владимира Старицкого[1032]. Князь Данила некоторое время (с 1547 по 1551 г.) боярствовал у царя.

    В.Ф. Рыбин-Пронский был внуком Юрия Дмитриевича. Его двоюродным братом был известный боярин И.И. Турунтай-Пронский, погибший вскоре после 1568 г. Служебные связи последнего со старицким домом послужили причиной поддержки им в 1553 г. кандидатуры Владимира Андреевича, что и привело в конечном счете его к гибели. Сын Федора Дмитриевича Константин был воеводой князя Андрея Ивановича во время похода войск Елены Глинской на Старицу в 1537 г.[1033], а его дети Андрей и Василий служили в 50-х годах в государеве дворе на Старице. Наиболее благоприятно сложилась судьба детей Д.Д. Пронского Петра и Семена, в середине века служивших при дворе по Юрьеву, а позднее ставших опричными боярами[1034].

    О самом Василии Федоровиче Рыбине известно немного. В 50-х годах XVI в. он служил в государеве дворе сначала по Костроме, потом по Рузе. Материальные дела его не были блестящими, иначе бы он не заложил в 1559 г. свое село в Пошехонье (за 300 рублей) Кириллову монастырю[1035]. В 1564/65 г. его имя мы находим в списке поручителей по боярине Л.А. Салтыкове и его детям[1036]. Семейные связи В.Ф. Рыбина-Пронского во многом напоминают родовое окружение митрополита Филиппа: род Колычевых был близок князьям старицкого дома, причем некоторые из них вошли в опричнину, резко улучшив свое служебное положение.

    Выступление В.Ф. Рыбина-Пронского в 1566 г., как уже говорилось, могло быть вызвано старицкими симпатиями. Но не исключена тут и личная обида. Дело в том, что в роду князей Пронских, уже со времени Василия III неизменно входивших в состав Боярской думы, он был ближайшим (по старшинству) кандидатом, которого следовало произвести в бояре. Однако в опричные годы Иван IV вообще не склонен был расширять состав этого учреждения — оплота феодальной аристократии. Когда же он назначал бояр, то главным образом из числа опричников. Боярином сделался уже в 1565–1566 гг. П.Д. Пронский, опричник (из младшей ветви фамилии)[1037], а назначение В.Ф. Рыбина-Пронского в Думу так и не состоялось.

    Другой казненный, И.М. Карамышев, принадлежал к верхнему слою московского дворянства[1038]. В 50-х годах полтора десятка Карамышевых считались дворовыми детьми боярскими, служившими по Волоколамску, Ржеве, Стародубу и Бежецкому Верху. Интересующий нас сын боярский первой статьи Иван Михайлович Карамышев, вероятно, служил по Пскову[1039]. Его отец и дяди Яков, Иван (дворовый сын боярский по Волоку) и Никита (дворовый сын боярский по Ржеве) еще при Василии III получили в кормление новгородские городки Демон и Березовец[1040].

    Если Рыбин-Пронский происходил из известной княжеской фамилии, Карамышев из старинной дворянской, то родословную Крестьянина Бундова нельзя проследить далее его отца. Государев конюх сын боярский Бунда Быкасов в 1536 г. описывал землю новгородских окологородных монастырей[1041]. Это был, следовательно, обычный послужилец из несвободной великокняжеской челяди, каких много выдвинулось на арену политической жизни в конце XV — начале XVI в. Чиновная деятельность Бунды Быкасова в Новгороде, вероятно, не осталась без вознаграждения. Во всяком случае его внуки известны как новгородские помещики[1042]. Детей Степана Бундова Якова и Крестьянина уже в 1550 г. включили в состав тысячников по городу Юрьеву, а в 50-х годах XVI в. они числились дворовыми детьми боярскими по тому же городу[1043]. В марте 1559 г. Яков Степанов сын Бундов участвовал в качестве головы стрельцов в походе Данилы Адашева. Но в этом же году его московский двор передается в Кириллов монастырь[1044]. Послухом в данной грамоте 1559 г. был брат Якова[1045], один из инициаторов выступления служилых людей на Земском соборе — Крестьянин Степанович Бундов. В 1573 г. по конюшему приказу числились в «начальных людях» четверо Быкасовых[1046].

    Было и еще одно обстоятельство, возбуждавшее В.Ф. Рыбина-Пронского и К.С. Бундова против опричнины: первый в середине XVI в. принадлежал к костромским дворовым детям боярским, а ближайшие родственники второго владели вотчинами в Ярославле. Но, как мы помним, служилые люди именно этих двух уездов в первую очередь испытали на себе всю тяжесть опричных опал (казней и переселений в Среднее Поволжье), и конечно, выступление Рыбина-Пронского и Бундова вполне отвечало их настроениям.

    Июль-август 1566 г. были временем интенсивной выдачи льготных грамот Владимира Старицкого на земли его удела. В январе-марте 1566 г. произошла мена земель, в результате которой удел князя Владимира образовался на территории Дмитровского и Звенигородского уездов. Однако до середины июля им было выдано всего две небольшие льготные грамоты Симонову монастырю (март-апрель)[1047]. Совсем по-иному обстояло дело летом 1566 г., когда за какие-то полтора месяца он выдал 15–16 грамот Чудову, Троице-Сергиеву и, возможно, Иосифо-Волоколамскому монастырю[1048]. Столь подозрительная щедрость удельного князя, возможно, связана с выступлением против опричнины ряда членов земского собора, среди которых были близкие ему лица.

    Соборные представители, подавшие царю челобитную о ликвидации опричнины, рассчитывали, вероятно, что, дав согласие на продолжение Ливонской войны, они добьются удовлетворения своих требований. Результат оказался обратный. Выступление служилых людей — этой, казалось бы, верной опоры царя — против опричнины заставило Ивана IV серьезно заняться укреплением государева удела.

    В августе 1566 г. Иван Грозный проводил какую-то не вполне еще ясную работу по пересмотру своего архива. В описи Царского архива сохранились пометы о том, что он затребовал к себе (между 4 и 14 августа) около 30 ящиков и ларцев с документальными материалами. В описи есть пометы начиная с 1562 по 1574/75 г., но подавляющее большинство их относится к августу 1566 г.[1049]

    Обращает на себя внимание отсутствие разрядов за вторую половину 1566 и первые три месяца 1567 г.[1050] Осенних назначений на «годованье» воевод и наместников не было[1051]. Не исключено, что правительство, напуганное выступлениями участников Земского собора из среды дворовых детей боярских, решило повременить с военно-административными назначениями до произведения тщательной проверки причастности к этому выступлению лиц из состава государева двора, откуда черпались кандидаты на высшие военные должности.

    К сожалению, у нас нет более или менее точных данных, в какой мере суровые репрессии опричных лет коснулись участников Земского собора. Сведения синодиков Ивана Грозного, иностранцев и Курбского, обработанные С.Б. Веселовским[1052], неполны и касаются только наиболее именитых представителей дворянских фамилий. Но все же некоторые выводы сделать можно[1053]. Из 17 бояр и трех окольничих, присутствовавших на соборе 1566 г., в разные годы казнено девять[1054], один пострижен в монахи (И.В. Шереметев Большой), т. е. репрессиям подверглись примерно 50 % лиц. После собора привели к дознанию бывшего боярина, инока Пимена Щенятева, который не выдержал пыток и умер 5 августа 1566 г.[1055] Казнены оба казначея (H.A. Фуников и Х.Ю. Тютин) и печатник И.М. Висковатый. Печатник («у бояр в суде») Б.И.Сукин репрессий избег.

    В годы опричнины несколько раз обновлялся дьяческий аппарат, несший непосредственную ответственность за все сдвиги правительственной политики. Поэтому в синодиках мы находим трех из шести думных дьяков и 11 из 33 дьяков и приказных людей[1056]. Процент получается, безусловно, очень большой. Зато почти никого из гостей и торговых людей в синодиках нет. Это, конечно, объясняется не только спецификой памятника, куда вносились лишь наиболее именитые лица, но и тем, что верхи торгово-ремесленного населения пользовались покровительством Ивана IV.

    С разгромом Новгорода, возможно, связана казнь Андрея Тараканова (родственника Г.Ф. Тараканова)[1057]. В годы опричнины погиб и гость П. Цвилинев[1058]. В 1554 г. он был писцом Балахны. В Царском архиве хранился «список правежной» на Прокофия Цвилинева[1059]. Возможно, в меньшей степени пострадали дворянские представители Земского собора. Определенно известно о казнях только 29 человек из 204[1060]. Трое из них казнены, бесспорно, в связи с выступлением 1566 г., 9 — не ранее 1567 г.[1061], когда они еще исполняли разрядные и иные должности. Служебная карьера 16 опальных обрывается Земским собором 1566 г. Их участие в выступлении В.Ф. Рыбина-Пронского, И.М. Карамышева и К.С. Бундова весьма вероятно[1062].

    * * *

    Земский собор 1566 г. был важным этапом в истории сословно-представительных учреждений на Руси. В их практику он внес целый ряд новых моментов. На соборе 1566 г. подавляющее большинство принадлежало представителям господствующего класса феодалов. При этом заметно усилилась роль верхней прослойки дворянства — дворовых детей боярских, в чем нельзя не видеть одного из серьезных сдвигов в социально-политической жизни государства. Не менее интересно и участие представителей «третьего сословия» на Земском соборе 1566 г. — факт, тоже неизвестный соборам середины XVI в. Объяснение этому следует искать не только в заинтересованности торговых людей в решении ливонского вопроса, но и в росте удельного веса городов в социально-экономической жизни страны. О возросшей политической активности горожан свидетельствует и участие их в земских учреждениях, и волна городских движений середины века.

    Насколько можно судить по случайно сохранившимся данным середины XVI в., первые соборы созывались для заслушивания правительственных деклараций (например, собор 1549 г.) и санкционирования законодательных и иных мероприятий (на соборе 1551 г.). Активной роли соборных представителей в выработке политической линии московского правительства еще не заметно. Только члены собора 1566 г. выступили со своими суждениями по внешнеполитическому вопросу, в которых слышался голос их реальных социально-политических требований. Решения собора, соответствовавшие планам самого Ивана IV, неукоснительно выполнялись в последующие годы. Земский собор 1566 г. — один из поворотных пунктов Ливонской войны, определившей на много лет политику московского правительства. Вместе с тем собор оказал заметное влияние и на судьбы опричнины. Ободренные обращением правительства к сословиям в поисках поддержки внешнеполитических мероприятий, дворянские представители осмелились даже выступить с требованиями прекратить опричные репрессии. Ответом на это было усиление опричного террора, принесшего неисчислимые бедствия стране.

    В соборе 1566 г., как и в прежних соборных заседаниях, никакого участия не принимали широкие круги населения — крестьянство и посадские люди. Это особенно ярко показывает классовую природу земских соборов как сословно-представительных учреждений, выражавших интересы феодальных кругов русского общества, поддержанных верхушкой купечества. Сословно-представительное начало в составе земских соборов еще не сочеталось с выборным. Только события иностранной интервенции и крестьянской войны начала XVII в. внесли дальнейшие изменения в структуру и функции русских сословно-представительных учреждений.



    Глава V
    Митрополит Филипп и опричнина

    Заседания Земского собора 1566 г. и выступление группы его членов против опричнины совпали по времени с началом длительной борьбы Ивана Грозного с Филиппом Колычевым, ставшим в июле митрополитом всея Руси, т. е. главою всей русской церкви.

    Образование Русского централизованного государства в конце XV в. поставило на повестку дня вопрос о ликвидации в стране последних очагов политической раздробленности. Одним из своеобразных феодальных образований внутри единого государства была полунезависимая от светской власти церковь с ее огромными земельными владениями, включавшими до трети всех населенных мест России. Широкие иммунитетные права церкви, которых светские землевладельцы, как правило, были лишены, препятствовали осуществлению государственных финансовых и судебных полномочий в вотчинах духовных феодалов. Идеологи сильной воинствующей церкви склонны были отводить монарху подчиненную роль по сравнению с духовными иерархами. Сходство социально-экономического положения крупных церковников с феодальной аристократией порождало между ними и идеологическую близость. Именно поэтому в ранний период своей деятельности Иосиф Волоцкий выступал трубадуром волоколамского удельного князя, а глава воинствующих церковников новгородский архиепископ Геннадий самим ходом событий становился знаменем антимосковских сил в некогда Великом Новгороде. С таким положением вещей московские государи не могли и не хотели мириться. Поэтому вся первая половина XVI в. наполнена упорной борьбой московского правительства, направленной к полному подчинению церковного аппарата светской власти. Формы этой борьбы и пути, по которым она протекала, менялись в связи с различными обстоятельствами, но суть оставалась одна.

    Уже в годы реформ Избранной рады был нанесен сильный удар по экономическим основам могущества церкви — иммунитетным привилегиям, а также несколько сокращены источники дальнейшего расширения монастырского землевладения. Однако рост классовой борьбы в стране и реформационного движения заставил правительство на время воздержаться от дальнейшего наступления на привилегии церкви, которая оказывала самую энергичную поддержку правительству тем, что искореняла вольнодумие и проповедовала идею послушания властям. Опыт Стоглава также показал, что путь подчинения церкви через проведение секуляризационных мероприятий, предложенный Сильвестром, встречает самое решительное противоборство верхов церковной иерархии, в первую очередь освященного собора. Епископы, выходившие, как правило, из среды игуменов и архимандритов, не были склонны допустить ликвидацию материальных основ идеологического и политического престижа церкви. Епископат обладал не только крупными земельными владениями. В его распоряжении был значительный штат военных слуг — бояр и детей боярских. Дети боярские рязанского владыки в 1567 г. владели многими селами и деревнями[1063]. Были свои бояре у новгородского архиепископа, у вологодского и тверского епископов[1064]. Еще в 1591/92 г. в списки служилых людей были включены многие десятки детей боярских крупнейших церковных иерархов Русского государства[1065]. Особенно значительная группа светских вассалов находилась при дворе московских митрополитов[1066]. Возглавлялись они своеобразной митрополичьей боярской думой, ведавшей хозяйством митрополии. Особые наместники, волостели, тиуны, доводчики составляли аппарат главы русской церкви, который по своему могуществу не уступал крупнейшим удельным князьям. Целый ряд ограничений монастырского землевладения, осуществленных в середине XVI в., не коснулся привилегий крупных духовных феодалов, а их судебно-административные прерогативы даже укрепились после решений Стоглава. Таким образом, для того чтобы правительство могло рассчитывать на осуществление своих планов ликвидации экономической и административной обособленности духовных феодалов, нужно было прежде всего сломить сопротивление руководителей русской церкви. Сам царь Иван уже в 1564 г. отчетливо сознавал, что церковники должны быть отстранены от управления страной. «Нигде же бо обрящеши, — писал он Курбскому, — еже не разоритися царству, еже от попов владому»[1067]. Таковы были реальные предпосылки столкновения Ивана Грозного с митрополитом Филиппом Колычевым.

    * * *

    Митрополит Филипп происходил из младшей ветви старо-московского боярского рода Колычевых, начальные страницы истории которого тесно связаны с борьбою московских князей за объединение Руси[1068]. Колычевы, как и Романовы, вели свое происхождение от некоего Андрея Кобылы. Уже Федор Колыч (внук Кобылы), живший во второй половине XIV в., был крупным землевладельцем. В бурные годы правления Ивана IV острая борьба за централизацию государства привела к серьезным изменениям в судьбах многочисленных потомков Федора Колыча. Некоторые из Колычевых сделались вассалами старицкого князя Андрея Ивановича. У этого князя, судя по родословцам, служил Петр Андреевич Лошаков-Колычев[1069]. Как сложился его жизненный путь после заточения старицкого князя, мы не знаем. Но многозначительное замечание родословцев о его бездетности говорит, как кажется, в пользу того, что он почувствовал на себе тяжелую руку великого князя и провел остаток жизни в опале. «Поимание» в 1537 г. Андрея Ивановича Старицкого сопровождалось многочисленными и суровыми мерами против его сторонников. В 1537 г. торговой казни был подвергнут сын боярский И.И. Умный-Колычев, заседавший в думе у князя Андрея; еще в 1530 г. он был дворецким в Старице[1070]. Особенно жестокие кары обрушились на новгородских помещиков, пытавшихся изменить Ивану IV и перейти на сторону старицкого князя. Среди них были казнены Гаврила Иванович Пупков-Колычев и Андрей Владимирович Колычев[1071].

    Старшая ветвь этого боярского рода — Колычевы-Хлызневы — после гибели под Казанью в 1552 г. Никиты Борисовича ко времени опричнины была представлена Иваном Борисовичем и его сыном Иваном Ивановичем, участниками Земского собора 1566 г. Сын Никиты Хлызнева Богдан в январе 1563 г. бежал с поля боя в Литву[1072], что, конечно, сыграло свою роль в трагической биографии его ближайших родственников. Этот побег, возможно, был связан с подготовлявшейся опалой на Владимира Старицкого (август 1563 г.)[1073]. Хлызневы — близкие люди к старицким князьям. Иван Борисович еще в 1533 г. присутствовал на свадьбе князя Андрея[1074], в 1537 г. помогал ему в борьбе с Еленой Глинской, а в 1550–1558 гг. среди воевод старицкого князя упоминался его сын Владимир[1075]. Поэтому никто из Хлызневых не вошел в состав «избранной тысячи», ни в дворовые дети боярские. В августе 1563 г. Иван IV «взял в свое имя» бояр и детей боярских, которые «блиско жили» при князе Владимире Старицком, и «пожаловал их, которой же которого чину достоит»[1076]. Так Хлызневы оказались в государеве дворе.

    Целая группа Колычевых, верных централизаторской политике московского правительства, в середине XVI в. попадает в число тысячников и дворовых детей боярских. Видным деятелем времени Ивана IV был окольничий Михаил Иванович Колычев (сын Ивана Семеновича Хромого), получивший свой чин около апреля 1565 г.[1077] Ни одно из семейств колычевского рода не пережило столько взлетов и падений, как дети и внуки Ивана Андреевича Лобана. Наиболее крупных успехов достигли двое из пяти сыновей Лобана — Иван Рудак и Иван Умной.

    И.И. Рудак-Колычев к концу 1540 г сделался уже окольничим[1078]. Последний раз в источниках он упоминается в начале 1550 г.[1079] Вероятно, вскоре после этого он умер.

    Младший из братьев Лобановых Иван Иванович Умной начал свою служебную карьеру при дворе Андрея Старицкого. После того, как этот князь был «пойман», Ивана Умного подвергли торговой казни[1080]. Однако вскоре, в 1542 г., он снова присутствует на приеме послов как сын боярский из Старицы[1081]. К концу 1547 г. его прикомандировывают в качестве конюшего ко двору слабоумного брата Ивана IV Юрия[1082]. В марте 1549 г. он уже сделался окольничим; в последний же раз упоминается в разрядах летом 1553 г.[1083] Вскоре после этого Иван Умной постригается в Кириллове монастыре под именем Иоасафа и до 4 июня 1554 г. (когда сделан «по его душе» вклад) умирает[1084]. О его пребывании в Кириллове монастыре с раздражением вспоминал Иван Грозный в своем послании кирилловскому игумену Козьме (1573 г.), когда уже род Колычевых подвергся суровым репрессиям[1085].

    Двое сыновей Ивана Умного стали видными деятелями уже в годы опричнины. Их биография хорошо изучена В.Б. Кобриным[1086]. В 1547 г. Федор Иванович Умной, как и его отец, еще служил при дворе брата Ивана IV Юрия[1087]. Получение им боярского чина в канун опричнины (1562 г.)[1088], несомненно, связано с особой близостью Ф.И. Умного к царю: после учреждения опричнины Ф.И. Умной входит в состав ведущих деятелей государева удела. Последний раз Умный упоминается в источниках 1571–1572 гг.[1089] Младший брат Федора Василий становится окольничим вскоре после создания опричнины[1090]. Последний раз он упоминается в апреле 1574 г.[1091]

    Итак, Колычевы — представители верхнего слоя класса феодалов, как правило, энергично поддерживавшие правительственную политику. Близость некоторых из них к дому Андрея Старицкого и их проновгородские симпатии влекли для них не раз тяжелые последствия. Политика московского правительства в XVI в. направлялась на постепенную ликвидацию пережитков политической раздробленности, которые наиболее отчетливо проявлялись в существовании уделов и в обособленности Новгородской земли. Именно в этом нужно видеть характерные черты перипетий политической борьбы в XVI в., а не в пресловутом противоборстве бояр и дворян, о котором столько писалось в исторической литературе.

    Колычевы в годы опричнины разделили судьбу многих дворянских фамилий: те из них, которые были особенно близки к мнительному и жестокому монарху, в конечном счете заплатили дорогой ценой за дни фавора. Ни о каком специальном истреблении членов колычевского семейства не может идти речи. В разное время гибли те Колычевы, которых грозный царь подозревал в близости к опальным вельможам. Опричные казни коснулись их выборочно. По данным синодиков, погибло всего 11 Колычевых[1092]. Этим, конечно, дело не ограничивалось. Сюда кроме митрополита Филиппа нужно добавить Ивана Борисовича Хлызнева, о казни которого писал Курбский, сообщая, что вместе с ним погибло около 10 Колычевых[1093]. Отождествляя Ивана Борисовича с племянником Филиппа Колычева Венедиктом (упоминавшемся в синодиках), Леонид находит в рассказе Курбского ошибку[1094]. М.Л. Боде-Колычев заметил, что Венедикт не мог быть убит, как Иван Борисович, при жизни митрополита Филиппа, ибо упоминается еще в 1573 г. Сам Боде-Колычев склонен отождествлять «Ивана Борисовича» с другим племянником Филиппа — Петром[1095], и это явное недоразумение. Речь должна идти о совершенно конкретном лице — И.Б. Хлызневе-Колычеве[1096].

    В житии митрополита Филиппа говорится о казни М.И. Колычева, «брата его от родных», после низложения митрополита в 1568 г.[1097] Отождествляя этого Михаила Ивановича с окольничим М.И. Лобановым, некоторые исследователи (Леонид и М.Л. Боде-Колычев) усматривали в тексте жития ошибку, ибо Лобанов приходился не братом, а дядей Филиппу. Поэтому рассказ жития, по их мнению, не мог относиться к Михаилу Ивановичу. Они считают, что в житие вкралась ошибка и имя казненного родственника должно быть изменено в соответствии с рассказом Курбского о гибели Ивана Борисовича Колычева[1098].

    Действительно, и в рассказе Курбского, и в житии говорится о посылке Филиппу головы казненного родственника. Но нет оснований считать, что в житие вкралась ошибка. О казни Михаила Ивановича Колычева согласованно говорят три независимых друг от друга источника: Таубе и Крузе, синодики и Курбский, что дает гарантию достоверности этого факта. С Михаилом Ивановичем, очевидно, погибли его дети, а также бездетные двоюродные братья Иван и Василий Андреевичи[1099]. Казнен был, действительно, Михаил Иванович, но не Лобанов, а сын И.С. Хромого, приходившийся троюродным братом митрополиту Филиппу. Правда, по Шереметевскому списку он показан выбывшим только в 1570/71 г., т. е. после смерти Филиппа. Но, скорее всего, это — обычная для Шереметевского списка неточность. Последнее сведение о М.И. Колычеве отнесено к июню 1568 г.[1100] В родословцах трое братьев Михаила Ивановича (Иван, Петр и Федор Корелка) показаны бездетными. Возможно, что они также погибли с Михаилом в связи с делом митрополита Филиппа.

    По Таубе и Крузе, М.И. Колычев погиб в тот же день, что и И.П. Федоров — 11 сентября 1568 г. А именно в сентябре 1568 г. в Соловецкий монастырь прибыла комиссия по расследованию дела Филиппа[1101].

    Узнав по слухам о страшной казни одного из родственников митрополита Филиппа, Курбский ошибочно отнес это сведение не к М.И. Колычеву, а к И.Б. Хлызневу, который, как ему стало известно, также погиб в 1569 г.

    С делом митрополита Филиппа могла быть связана загадочная судьба трех братьев Немятых (Юрия, Афанасия и Ивана), а также внуков Г.А. Носа Колычева — Алексея и Григория, сошедших с исторической сцены в 1568–1570 гг.[1102] С.Б. Веселовский считает, что бездетные племянники Филиппа Венедикт и Петр погибли в связи с низложением их дяди[1103]. Это предположение может быть принято только для Петра[1104], но для Венедикта не подтверждается, ибо он упоминается еще в источниках 1573–1576 гг.[1105] Гибель бездетных двоюродных братьев Тимофея (Даниловича) и Андрея (Третьякова сына), скорее всего, явилась следствием похода Ивана Грозного 1570 г. на Новгород[1106]. Их братья — новгородские помещики — хорошо известны источникам 70-80-х годов. О самих Тимофее и Андрее уже в 60-70-х годах упоминаний не сохранилось[1107]. Последний из Колычевых, о насильственной смерти которого сообщают источники, Василий Иванович Умный погиб не ранее 1575 г. по неясной причине[1108].

    Итак, каких-либо специальных гонений на Колычевых в годы опричнины не было[1109]. Некоторые из их обширной семьи входили в гвардию телохранителей Ивана IV (после марта 1573 г. таковых было по меньшей мере девять человек[1110]). Значительное число Колычевых несло обычную службу с новгородских и московских поместий. Неизвестно, пострадал ли кто-либо из старшей ветви Хлызневых, т. е. из детей и внуков Никиты Борисовича. Из остальных же ветвей колычевского рода гибли, как правило, отдельные представители в связи с совершенно различными обстоятельствами. Дело митрополита Филиппа было только одним из них.

    * * *

    Будущий русский митрополит Филипп, до пострижения Федор Степанович Колычев, родился 11 февраля 1507 г.[1111]

    Основной источник для изучения жизни и деятельности Филиппа — Федора Колычева — его житие, к сожалению, все еще остается неизданным[1112], хотя представляет собой очень интересный исторический документ. Автор этого памятника жил в конце XVI в. Он происходил из среды соловецких монахов, был очевидцем перенесения «мощей» митрополита Филиппа в Соловецкий монастырь (1591)[1113]. Да и писал житие он, вероятно, в 90-х годах XVI в.[1114] В основу изложения им были положены рассказы современников, по-видимому, главным образом соловецких монахов. Клерикальная тенденциозность повествования чувствуется в каждой строке жития, но впечатления людей, перед глазами которых произошло драматическое столкновение царя и митрополита, переданы обстоятельно и живо[1115].

    Второй источник, к которому мы будем обращаться в дальнейшем не раз, — Соловецкий летописец — по составу еще более сложен. До нас он дошел в двух редакциях, но обе они относятся к XVIII в., т. е. к очень позднему времени[1116]. Не все сведения летописца могут быть признаны достоверными, многие из них позднейшего происхождения и заимствованы, вероятно, из актового материала (упоминания о льготах, выданных Иваном IV), из данных Соловецкой казны (сведения о вкладах) и т. п. Но точность отдельных датировок и известий, поддающихся проверке по другим источникам, заставляет нас внимательно подойти к тексту этого летописного памятника[1117].

    Отец Федора Колычева Степан Иванович около 1495 г. владел поместьем в Деревской пятине[1118]. Судя по его прозвищу — Стенстур, встречающемуся в родословных книгах, Степан Иванович принимал участие в русско-шведских сношениях, которые в XVI в. велись новгородскими наместниками. Экзотические прозвища были распространены на Руси в придворных сферах конца XV в. Так, например, великокняжий дьяк Михаил Григорьев Мунехин, побывавший в Египте, именовался «Мисюрем»