Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РЕФОРМЫ ИВАНА ГРОЗНОГО
    А. А. ЗИМИН


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • ОТ АВТОРА
  • Глава I ИСТОРИОГРАФИЯ. ОБЗОР ИСТОЧНИКОВ
  • Глава II РОСТ ФЕОДАЛЬНОГО ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ И УСИЛЕНИЕ ЭКСПЛУАТАЦИИ КРЕСТЬЯН
  • Глава III РАЗВИТИЕ ТОВАРНОГО ПРОИЗВОДСТВА И РОСТ ГОРОДОВ
  • Глава IV ПОЛИТИЧЕСКИЙ СТРОЙ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА НАКАНУНЕ РЕФОРМ
  • Глава V ГОДЫ БОЯРСКОГО ПРАВЛЕНИЯ ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИИ
  • Глава VI ОБОСТРЕНИЕ КЛАССОВОЙ БОРЬБЫ В ПЕРИОД ПОДГОТОВКИ И ПРОВЕДЕНИЯ РЕФОРМ ГОРОДСКИЕ ВОССТАНИЯ СЕРЕДИНЫ XVI в.
  • Глава VII РЕФОРМЫ ПРАВИТЕЛЬСТВА КОМПРОМИССА 1549–1552 гг
  • Глава VIII ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ РЕФОРМ ПЕРЕХОД К ПОЛИТИКЕ НАСТУПЛЕНИЯ НА БОЯРСКУЮ АРИСТОКРАТИЮ РЕФОРМЫ 1553–1560 гг


    ОТ АВТОРА

    Середина XVI в. ознаменована серьезными сдвигами в социально-экономическом и политическом строе Русского централизованного государства. Это было время Экономического подъема страны, выражавшегося в росте производительных сил и углублении общественного разделения труда. Отчетливо наметились предпосылки всероссийского рынка, начальный этап складывания которого относится примерно к XVII в. Обозначалась специализация ряда районов страны на производстве определенных продуктов. Появляются элементы территориального разделения труда.

    Рост товарно-денежных отношений в стране приводил к усилению эксплуатации крестьянства. Широкое распространение с середины XVI в. приобретает барщина. Ухудшение положения крестьянства и посадской бедноты обусловило резкое обострение социальных противоречий. Как город, так и деревня в середине XVI в. были охвачены пламенем народных движений. Городские восстания, реформационные движения, локальные выступления крестьянства — таковы формы классовой борьбы этого времени.

    Среди класса феодалов интенсивно шел процесс перераспределения земельной собственности. Средний и мелкий дворянин постепенно занимал все более видное место в феодальной среде и устами своих идеологов заявлял о своих требованиях, с которыми вынуждены были считаться и боярская аристократия, и духовные феодалы.

    В обстановке широкой волны народных движений представители различных прослоек класса феодалов вынуждены были на время прекратить распри и консолидировать свои усилия, с тем чтобы укрепить свое господство над массами непосредственных производителей.

    Перед исследователем реформ правительства Ивана Грозного середины XVI в. встает целый ряд важных задач. Необходимо вскрыть классовую направленность государственных преобразований 50-х годов XVI в., выяснить, в чьих интересах были проведены политические и социальные реформы того времени.

    В литературе до настоящего времени ясности по этому вопросу нет. В последней, вышедшей совсем недавно монографии И. И. Смирнова о политической истории России 30—50-х годов XVI в. подчеркивается чисто дворянский характер правительственных мероприятий середины XVI в., тогда как в трудах С. В. Бахрушина и некоторых других советских историков говорится о компромиссном характере реформ, проведенных в интересах господствующего класса в целом. Для решения этой центральной проблемы следует конкретно изучить ход правительственных преобразований в различных областях жизни — судебную, административную, военную и финансовую реформы. Нужно показать связь реформ Избранной рады с напряженной классовой борьбой того времени, а также с перипетиями борьбы внутри господствующего класса. Без понимания сдвигов в социально-экономической и политической жизни России середины XVI в. нельзя разобраться в сложном узле противоречий, приведших в конечном счете к учреждению опричнины.

    Таков круг проблем, которые являются предметом рассмотрения в настоящей работе. При этом совершенно естественно, что в рамках одной книги невозможно более или менее равномерно и углубленно рассмотреть все вопросы, касающиеся истории Русского централизованного государства. За пределами данной книги остается история общественно-политической мысли, которой автор посвятил особое исследование, а также внешняя политика России середины XVI в., изученная в трудах Е. Н. Кушевой, Г. А. Новицкого, С. О. Шмидта и других советских историков. Сложные процессы социально-экономического развития в русском городе и деревне рассматриваются лишь в той мере, в какой позволяют выяснить причины роста классовых противоречий и предпосылки общественно-политических преобразований 50-х годов XVI в. Поэтому главы вторая и третья книги в известной мере носят итоговый характер, суммируют результаты наблюдений виднейших советских ученых — С. В. Бахрушина, С. Б. Веселовского, Б. Д. Грекова, П. П. Смирнова, М. Н. Тихомирова и других, много сделавших для изучения экономических и социальных отношений XVI в.

    В дальнейшем изложении автор считал необходимым останавливать внимание читателя на важнейших моментах истории Русского централизованного государства середины XVI в., особенно на малоизученных или тех, трактовка которых остается спорной.

    Настоящая монография представляет собою первую часть задуманного автором исследования по истории России времен правления Ивана Грозного. В дальнейшем автор предполагает подготовить к изданию книгу, посвященную опричнине Ивана Грозного.

    * * *

    Большую товарищескую помощь автору оказали в подготовке рукописи к изданию И. В. Ледовская, К. В. Миронова, В. М. Покровская, Н. Я. Трофимова, В. Г. Шерстобитова, Л. И. Ивина, которым автор считает своим приятным долгом выразить глубокую благодарность.

    Иллюстрации подобраны Н. А. Баклановой.

    Указатели составлены И. В. Ледовской.





    Глава I
    ИСТОРИОГРАФИЯ. ОБЗОР ИСТОЧНИКОВ

    Дореволюционная историография

    Первую развернутую оценку событиям политической жизни России середины XVI в. дали в своих сочинениях Иван Грозный и Андрей Курбский. Страстная полемика этих двух виднейших политических деятелей своего времени, остро чувствовавших и зорко всматривавшихся в российскую действительность, оказала сильнейшее воздействие на всю последующую историографию. При этом позднейшие историки не всегда давали себе отчет в том, что пристрастные суждения обоих публицистов рождены были суровой обстановкой опричных лет, которая расцвечивала различными и порой причудливыми красками воспоминания прежних соратников по борьбе за сильное и единое государство.

    Говоря, что русские самодержцы «изначяла сами владеют своими государьствы, а не боляре и не вельможи», Иван Грозный в первом послании Курбскому (1564 г.) подвергает язвительной критике всю совокупность мероприятий, осуществлявшихся правительством 50-х годов XVI в. Оказывается, поп Сильвестр и Алексей Адашев лукавством и чародейством на время подчинили своей власти царя. Таков тот несложный прием, применяя который Грозный пытается снять с себя ответственность за преобразования 50-х годов XVI в.[1] Мало того, бояре, виновные во всех злодеяниях, творившихся в малолетство царя, «наустиша народ» во время московского восстания 1547 г. Когда пришли к власти Сильвестр и Адашев, то и они «всех бояр начаша в самовольство приводити». Царь негодует, что правители раздавали вотчины, «ветру подобно», ставили своих «угодников» на государственные должности, «все строения» проводили «по своей воле»[2]. Сторонник самодержавия, отвечавшего в целом дворянским интересам, Иван Грозный выступал против всяких попыток ограничения царской власти.

    Совершенно иную картину рисует Курбский в своей «Истории о великом князе московском», написанной к лету 1573 г., когда стоял вопрос о кандидатуре Ивана на польский престол. Беспросветному мраку, террору «кромешников», бессмысленному «мародерству» периода опричнины Курбский картинно противопоставляет идиллически лучезарное время правления Избранной рады. Это название правительственного кружка (полонизированный вариант Ближней думы) позднее широко вошло в научный обиход. Князь Андрей отнюдь не защитник боярского самовольства, как такового. Недвусмысленно осуждая боярских правителей «несовершенных лет» царя, он вместе с другими дальновидными представителями боярства склонен был идти на компромисс с дворянством в целях укрепления централизованного аппарата власти. Его идеал — Избранная рада во главе с Адашевым и Сильвестром и их «разумными советниками». «Суд праведный» (т. е. Судебник 1550 г.), устроение «стратилатских чинов» (военные преобразования), присоединение Казани — вот те стороны деятельности правительства 50-х годов, горячим сторонником которых выступает Курбский[3]. Начало заката Рады публицист связывает с 1553 г., когда Иван Грозный побывал у «прелукавого осифлянина» Вассиана Топоркова, нашептавшего царю, чтобы тот не держал около себя «советника ни единаго мудрейшего собя, понеже сам еси всех лутчши». Окончательно были устранены от власти Адашев и Сильвестр уже после смерти Анастасии, в 1560 г., когда их обвинили в «очаровании» и в убийстве царицы[4].

    После того как отгремели битвы с иноземными полчищами, налетевшими с запада и севера на Русь в начале XVII в., после того как были подавлены основные очаги крестьянской войны, современники попытались найти ответ на волновавший всех вопрос о причинах «смутного времени». И совершенно понятно, что их взоры обратились к годам правления царя Ивана Васильевича, когда завязывались те узлы противоречий, которые остро проявились в их время.

    Официальную трактовку правления Избранной рады дает Хронограф 1617 г., сложившийся в кругу деятелей Посольского приказа. В этом памятнике царствование Ивана Грозного резко делится на две половины: до и после смерти царицы Анастасии Романовой. Пророма-новский привкус опенки событий в Хронографе сочетался с вельможно-боярской ее сущностью. Если для Курбского смерть Анастасии была лишь внешним поводом. положившим конец правлению Избранной рады, то по Хронографу Анастасия наставляла царя «на всякия добродетели», а потому ее смерть оказала самое решающее воздействие на исторические судьбы России. Потеряв столь «мудрую» супругу, верную опору в жизненных бурях, царь «нача сокрушати от сродства своего многих, такоже и от велмож синклитства своего». В Хронографе при рассказе о событиях 50-х годов XVI в. главным образом подчеркиваются воинские подвиги Ивана IV, его благочестие и мудрость.

    Панегирик деятельности Адашеву содержит так называемый Пискаревский Летописец, составленный в первой четверти XVII в. Период фавора Адашева («как он был во времяни») автор считает временем расцвета страны: «в те поры Руская земля была в великой тишине и во благоденстве и управе». Начало всех бед, постигших Русскую землю, летописец связывает с учреждением опричнины и с опалой Адашева[5]. Заслугу Адашева и Сильвестра автор Пискаревского Летописца видит в том, что они упорядочили судопроизводство, ведали приемом челобитий и боролись с судебной волокитой бояр.

    По весьма правдоподобной гипотезе М. Н. Тихомирова, автора сведений середины XVI в. Пискаревского Летописца следует искать в среде, близкой к Шуйским и враждебной к Романовым (которым летописец вменяет в вину учреждение опричнины)[6]. Если это так, то и апология деятельности Адашева понятна: Адашев пришел к власти после того, как Шуйским в ходе восстания 1547 г. удалось отстранить от дел родичей молодого царя Ивана — Глинских.

    Если v писателей XVI — начала XVII в. события середины XVI столетия проходили перед глазами или волновали их воображение в рассказах очевидцев, то уже в начале XVIII в. Иван IV был в полной мере героем исторического повествования. В. Н. Татищев в своей «Истории Российской» создал законченную схему русского исторического процесса, альфой и омегой которого было русское самодержавие, воплощавшееся в мудрой деятельности монархов. Время правления Ивана IV должно было, по его представлению, включаться в четвертую часть истории России, начинающуюся княжением Ивана III, который «прежде падшую монархию восставил»[7]. Иван IV, продолжая деятельность своего деда и отца, привел монархию «в лучшее состояние»[8]. Для Татищева Иван IV был одним из идеальных монархов. Он «Казань и Астрахань себе покорил… и есть ли бы ему некоторых беспутных вельмож бунты и измены не воспрепятствовали, то бы, конечно, не трудно ему было завоеванную Ливонию и часть немалую Литвы удержать»[9]. Современник победоносной Северной войны, Татищев обращал внимание читателя на то, что вопрос о присоединении Прибалтики встал еще во время войны Ивана IV за Ливонию.

    К сожалению, изложение истории России XVI в. не было доведено Татищевым до конца и осталось в виде предварительных материалов, не вполне обработанных автором. В основу своего рассказа он положил конспективное изложение текста Львовской летописи, внеся в нее только небольшие изменения. Очень интересна лишь вставка под 1544 г. об издании Судебника (1550 г.), которое Татищев объяснял тем, что великий князь стремился искоренить «в судех неправды и грабления». для чего собрал «от городов добрых по человеку» и Боярскую думу (т. е. Земский собор). Усилил Татищев и оценку боярского мятежа 1553 г., введя характеристику бояр как отступивших «от правды»[10].

    Очень интересовал В. Н. Татищева, занимавшегося более 15 лет изучением и подготовкой к печати «древних законов», Судебник 1550 г.[11] Тщательно выполненный комментарий к Судебнику дает прекрасный образец рационалистической критики исторических источников. Здесь мы находим и объяснение терминов («боярин», «окольничий» и др.), для чего привлекаются различные дополнительные материалы; перевод и истолкования неясных оборотов. В комментарии к статье о крестьянском отказе В. Н. Татищев «выступает с рассуждениями в защиту крепостничества»[12]

    Различные оценки деятельности Ивана Грозного, а именно к ней тогда сводили важнейшие перемены в истории России XVI столетия, впервые в историографии непосредственно столкнулись друг с другом в конце XVIII в.

    Представитель вельможной аристократии князь М. М. Щербатов дал противоречивую характеристику времени правления Ивана IV, выделяя этот период в особый (пятый) том своей «Истории Российской». Середина XVI в. рассматривается автором в первой части тома (от вступления на престол Ивана IV до присоединения Астрахани). Щербатов высоко оценивает стремление Ивана Грозного укрепить самодержавие. Он осуждает «беспорядки», происходившие в малолетство царя «от распри и злобы боярской»[13]. Царь Иван, по его мнению, имел дальновидный разум, достиг крупных внешнеполитических успехов и ввел справедливое законодательство[14]. Но, как бы продолжая линию Андрея Курбского, Щербатов считал, что самодержавная власть должна считаться с требованиями аристократии и с законностью, «ибо всякие законы суть лучше, нежели самовластно употребляемые обычаи». Он, в частности, подчеркивал, что Иван IV сочинил Судебник «не самовластием своим», а созвав родичей и бояр[15]. Смысл ограничения местничества Щербатов усматривал не в ущемлении прав княжат, а в стремлении паря «привести младых людей к повиновению чиновным людям»[16]. Он оправдывал деятельность бояр в 1553 г., которые, «яко рожденные советники царские и блюстители престола», выдвигая кандидатуру князя Владимира Старицкого, хотели избежать повторения распрей, происходивших в малолетство царя. Казни и ужасы периода опричнины Щербатов объясняет непомерным честолюбием царя Ивана и «низостью его сердца»[17].

    Безоговорочно позитивную оценку деятельности Ивана Грозного дал дворянский историк И. Н. Болтин, который резко выступил против исторической концепции Щербатова. Впервые в русской историографии Болтин сравнил Ивана IV с французским королем Людовиком XI[18]. У Болтина, защитника абсолютной власти монарха, положительное содержание мероприятий Грозного сводится к уничтожению «самодержавных владений» вельмож, присоединению обширных владений, введению единого судопроизводства — Судебника 1550 г.[19]

    Взгляды Н. М. Карамзина (1766–1820 гг.) на русский исторический процесс складывались в обстановке растущего крестьянского движения и представляли собою попытку обосновать необходимость для России крепкой самодержавной власти, как надежной опоры дворянства. Россия, по мнению Карамзина, всегда спасалась «мудрым самодержавием». Но если «без монарха — нет дворянства», то и «без дворянства — нет монарха»[20]. С этих консервативно-охранительных позиций он и подходил к оценке событий XVI в. Для него история России сводится прежде всего к истории самодержавия, воплощенного в деяниях монархов. Примыкая по своим основным оценкам деятельности Ивана IV к Щербатову, Карамзин облекает их в такую образную и эмоционально убедительную форму, что они долгие годы продолжали влиять на умы многих историков и литераторов.

    У Карамзина более четко, чем у Щербатова, изложена мысль, встречающаяся еще в Хронографе 1617 г. и лишь отчасти у Курбского, о делении времени правлении Ивана Грозного на два периода: до и после смерти Анастасии Романовой. После борьбы властолюбивых бояр Шуйских, правление которых было наполнено всевозможными беззакониями, с князем Бельским, отличавшимся человеколюбием и справедливостью, после боярского мятежа 1547 г. началась «эпоха Иоанновой славы» — ко власти пришли «смиренный иерей» Сильвестр и «прекрасный молодой человек» Адашев, которые не жалели своих сил ради пользы отечества: «мудрая умеренность, человеколюбие, дух кротости и мира сделались правилом для царской власти»[21]. Судебник 1550 г., ограничение местничества, Стоглав, присоединение Казани — вот неполный перечень тех славных деяний, которые совершены были в эти счастливые дни Иоанна да и всей России. Затем, по смерти Анастасии, когда Иван Грозный лишился «не только супруги, но и добродетели», началась мрачная пора в русской истории. Как и Щербатов, Карамзин рисует «загадочный образ» Ивана Грозного, в котором сочетались страсти «неистового кровопийцы» и недюжинные способности государственного преобразователя.

    Но карамзинская концепция уже в начале XIX в. вызывала к себе настороженное отношение представителей нарождающейся буржуазной историографии. Так, Н. С. Арцыбашев, подвергнув критике источниковедческую базу Карамзина (его излишнее доверие к сказаниям иностранцев и к сочинениям князя Курбского)[22], писал, что Иван IV был вынужден прибегнуть «к излишней строгости» для обуздания своевольных бояр и их поборников. Бояре были «причиною слабостей государя, бессмертия достойного»[23].

    Непосредственным предшественником так называемого государственного направления в историографии был Иоганн Густав Эверс (1781–1830 гг.), рассматривавший историю как процесс развития человечества от семьи и рода к государству. В отличие от дворянских историографов Эверс сравнительно большое место уделял истории права, в частности изучению Судебника 1550 г., законодательству о крестьянах, и другим явлениям внутренней жизни России XVI в. Он отметил исторические заслуги Ивана IV, содействовавшего развитию русской торговли, культуры и просвещения.

    Законодательные нововведения Ивана Грозного и меры по укреплению самодержавия, говоря словами Эверса, доставили серьезные неприятности боярам и духовенству[24].

    Если М. М. Щербатов и Н. М. Карамзин осуждали крайности борьбы самодержавия с княжеско-боярской аристократией XVI в., то с совершенно иных позиций выступили представители передовой исторической мысли конца XVIII — начала XIX в. — А. Н. Радищев и декабристы. В историческом прошлом нашей страны дворянские революционеры искали примеры, которые могли бы служить делу борьбы с самодержавием и крепостничеством. Борьбу Ивана Грозного с боярством они рассматривали как проявление тирании кровожадного монарха, осуждая которую, они произносили приговор и самодержавию вообще[25]. Это не мешало им видеть и положительные стороны в борьбе Ивана IV за укрепление единого государства.

    Радищев осуждал политику Ивана Грозного по отношению к Новгороду, рассматривая ее как проявление деспотизма в борьбе с новгородским народоправством[26]. «Неистовым тираном» называет Ивана Грозного К. Ф. Рылеев[27], осуждают его деятельность М. С. Лунин[28] и М. А. Бестужев[29]. Движимые чувством глубокой любви к русскому народу и ненавистью к угнетателям, декабристы гневно говорили об ужасах «неограниченного самодержавия»[30], а не только осуждали его «излишества».

    Вместе с тем в делах и днях Ивана IV, этого «зверского, но умного властителя», Радищев усматривал и положительные черты, к которым он относил присоединение Казани и Астрахани, преодоление боярских усобиц, наведение порядка в суде и в воинских делах. Благодаря всему этому Иван «положил основание того величества, которого Россия достигла»[31]. А. О. Корнилович писал, что «Иоанн Грозный прилагал более стараний, нежели все его предшественники, к образованию народа»; он набирал за границей зодчих, оружейников, содействовал развитию медицины, создал в 1553 г. типографию и т. п.[32] Н. А. Бестужев признавал большое Значение для России завоевания Казани и Астрахани, а Н. М. Муравьев отметил, что Иван IV созвал первые земские соборы, дав им право решать вопросы о войне и мире[33].

    В 40-е годы XIX в. стало складываться буржуазно-либеральное так называемое государственное направление в русской историографии, к которому принадлежали К. Д. Кавелин, Б. Н. Чичерин и частично С. М. Соловьев. Стремясь рассмотреть исторический процесс как явление закономерное, Кавелин (1818–1885 гг.) и Соловьев (1820–1879 гг.) считали, что в XVI в. происходила борьба государственного начала с родовым, окончившаяся победой первого из этих начал во время правления Ивана Грозного[34]. Поэтому и столкновение царя Ивана с боярством являлось не проявлением личной тирании грозного правителя, а закономерным результатом возвышения «служилого сословия»[35].

    Правда, отказ от карамзинской концепции исторического процесса был делом трудным, поэтому в «Истории России» Соловьева легко обнаруживаются следы психологического объяснения поступков Ивана IV. По мнению Соловьева, в 1547 г. под влиянием боярских свар, во время которых интересы государственные жертвовались во имя личных, после инспирированного боярами выступления «черни» в молодом Иване происходит «нравственный переворот»: он решил «покончить окончательно с князьями и боярами, искать опоры в лицах другого происхождения»[36]. Окончательно порвал Иван с прошлым только в 1550 г., когда наступил конец боярского правления. Соловьева, как и дворянских историков XVIII — первой половины XIX в., интересуют по преимуществу вопросы политической борьбы и внешних сношений. Недаром «дела внутренние» он отделил от истории Ивана IV, поместив их отдельно от прагматической истории XVI в. Говоря о падении Адашева и Сильвестра, Соловьев в отличие от Карамзина центр тяжести переносил со смерти Анастасии (1560 г.) на боярский мятеж 1553 г.: во время болезни царя, по его мнению, выяснилось, что Адашев и Сильвестр не оправдали надежд Ивана IV, что предрешило их падение[37].

    Общая схема истории XVI в., данная Соловьевым, представляла собою значительный шаг вперед по сравнению с дворянской исторической мыслью, но она все же оказалась недостаточно связанной с конкретным изложением событий.

    После выхода в свет VI тома «Истории России» Соловьева, в котором давалась характеристика истории России XVI в., в 1856 г. выступил с рецензией на этот труд идеолог славянофильства К. С. Аксаков (1817–1860 гг.). В силу своей идеалистической концепции Аксаков представлял историю России как некое единение царской власти и народа: «Правительству — сила власти, Земле — сила мнения» — таково было соотношение основных моментов и в русской истории середины XVI в., когда «при первом русском царе созван был первый Земский собор»[38]. Понятно, что при таком подходе не оставалось места ни для классовой, ни для политической борьбы в истории России XVI в. «Бояре, — писал Аксаков, — противупоставляли Иоанну одно терпение» и вообще «ничему не противодействовали»[39]. Борьба с ними была порождена лишь «художественной натурой» Грозного.

    При всей надуманности исторической схемы Аксакова в его критике Соловьева был один момент, который заслуживал внимания. Это — упрек в невнимании Соловьева к истории народа, ко внутренним процессам, происходившим в XVI в. в русском обществе. Аксаков верно подметил слабость «государственного направления», сводившего исторический процесс к изложению событий политической истории. Капитальный труд другого славянофильского историка, И. Д. Беляева (1810–1873 гг.), о крестьянах на Руси[40] в какой-то мере заполнял имевшийся в историографии существенный пробел по истории основного производящего класса XVI в.

    Историки официального направления в XIX в. при освещении событий середины XVI в. продолжали карамзинскую традицию. Это относится прежде всего к М. П. Погодину (1800–1875 гг.), неоднократно писавшему о деятельности Ивана IV. По его словам, Иван Грозный «никогда не был велик». Государственные преобразования 50-х годов XVI в. были проведены не им, а Адашевым и Сильвестром, которые руководствовались «чувством любви к отечеству»[41] «Причудливость нравов» в деятельности Ивана Грозного видел Н. Г. Устрялов (1805–1870 гг.)[42].

    Дворянской и либеральной буржуазной исторической науке второй четверти XIX в. противостояла революционно-демократическая историография.

    Подвергнув решительной критике взгляды дворянских историков и в первую очередь Карамзина на историю России XVI в., В. Г. Белинский подчеркнул прогрессивный характер борьбы Ивана IV с боярством. Значение Ивана IV он усматривал в том, что во время его правления в стране довершалось уничтожение уделов[43]. Сам Иван, несмотря на бездну совершенных им преступлений, был душою энергичной, глубокой и даже гигантской, стремившейся воплотить идею самовластия и самодержавия[44]. Находясь на идеалистических позициях в вопросе о роли личности в истории, Белинский непомерно преувеличивал исторические заслуги Ивана IV, видя в нем то «падшего ангела», то человека с «колоссальным характером». Адашев и Сильвестр, эти «люди народа», якобы действуют «благородно и бескорыстно, умно и удачно, но они оковывают волю царя»[45]. События 1553 г. и смерть Анастасии произвели сильное воздействие на Ивана IV, а в последовавших жестокостях Ивана Грозного оказались повинными «крамольные» бояре[46].

    Более разносторонней была характеристика Ивана IV, содержавшаяся в трудах А. И. Герцена. И для него Грозный, как завоеватель Казани, — «герой и предтеча Петра»[47], «самое трагическое лицо в истории человечества», в котором сочетался великий ум с сердцем гиены[48]. А. И. Герцен отмечал стремление Ивана IV в 50-е годы XVI в. использовать общинные учреждения в местном управлении, исправить Судебник «в духе старинных вольностей». Общинные свободы, однако, не возрождались по зову всемогущего, но жестокого царя[49]. В событиях середины XVI в. большую роль сыграл Сильвестр, который, по словам Герцена, «пересоздал на двадцать лет гениального изверга»[50].

    У Герцена нет того безоговорочного оправдания всех поступков Ивана IV, которое мы встречаем у Белинского. Герцен стремился показать как позитивные, так и негативные стороны деятельности Ивана. Двойственность оценки процесса укрепления самодержавия звучит и в словах о том, что тирания Ивана Грозного может «оправдаться государственными целями»[51]. «Москва, — пишет Герцен, — спасла Россию, задушив все, что было свободного в русской жизни»[52]. Постепенно все более и более Герцен стал подчеркивать безграничный деспотизм Ивана IV как одно из ярких проявлений ужасов самодержавия вообще[53].

    Остановившись в изучении общественной жизни перед историческим материализмом[54], Герцен, как и Белинский, непомерно преувеличивая роль личности в истории, не смог понять основных причин, вызвавших укрепление Русского государства в XVI в.

    Н. Г. Чернышевский и Н. А. Добролюбов в своих сочинениях выдвигали на первый план народ в качестве творца исторического процесса. Н. Г. Чернышевский отмечал стремление русского народа к национальному единству как одну из важных причин, способствовавших созданию централизованного государства[55], причем установление единовластия на Руси он относил ко времени Ивана IV[56]. Он понимал также, что «всегдашним правилом власти было опираться на дворянство». Большое внимание революционные демократы уделяли вопросу о вековой эксплуатации русского крестьянства. Ссылаясь на Судебник 1550 г., Добролюбов ярко изобразил систему гнета и насилия, которой опутывали князья и бояре народные массы Руси[57].

    Чернышевский высмеивал концепцию С. М. Соловьева, якобы открывшего «гениальность и благотворность в действиях Иоанна IV Васильевича»[58].

    Справедливо критикуя концепцию Соловьева, сводившего по существу историю России к истории Русского государства, Чернышевский и Добролюбов вместе с тем не сумели понять прогрессивного значения политики Ивана IV, направленной на укрепление централизованного аппарата власти. Оставаясь еще на уровне домарксовой социологии, они переносили свое отношение к самодержавно-крепостническому строю России XIX в. на оценку деятельности Ивана Грозного. Правильно изображая царскую власть как носительницу гнета и насилия, чуждую народным массам, революционные демократы в то же время упускали из поля зрения относительно прогрессивную роль самодержавия на определенном этапе его развития.

    Своеобразными были взгляды на русский исторический процесс Н. И. Костомарова (1817–1885 гг.), во многом близкого к славянофильскому направлению в историографии, которое объясняло историческую судьбу народа его духовными свойствами[59]. За яркими характеристиками отдельных исторических деятелей, за художественным воспроизведением эпохи у Костомарова не чувствуется стремления изложить закономерный ход исторических событий. Так, в борьбе Ивана IV с боярством, в событиях середины XVI в. он усматривал в первую очередь столкновение отдельных исторических личностей. Тирании Ивана IV он противопоставлял деятельность Адашева («человек большого ума и в высокой степени нравственный и честный») и Сильвестра, с которыми он связывает преобразования, проведенные Избранной радой[60]. Реформы середины XVI в., по его мнению, отличаются «духом общинности, намерением утвердить широкую общительность и самодеятельность русского народа». В частности, в Судебнике 1550 г., где «являются две отличные, хотя взаимно действующие стихии— государство и земщина», проявилось стремление Избранной рады обеспечить народ от произвола[61]. Падение Рады Костомаров объяснял деятельностью ее врагов, главным образом Романовых[62]. Буржуазный либерал по политическим взглядам, Н. И. Костомаров в своих сочинениях давал много материала для критики русского самодержавия. В его специальных работах о «еретике» Матвее Башкине и его сподвижниках были нарисованы образы передовых русских деятелей середины XVI в.

    В ряде исторических трудов, вышедших в 60–80-х годах XIX в., давались различные оценки событий середины XVI в., но эти оценки не опирались на специальное изучение эпохи и не были подкреплены фактическим материалом. Так, Н. И. Хлебников (1840–1880 гг.) называл период с 1547 г. по 1560 г. временем владычества церкви, когда «духовенство овладевает государственной властью и пытается устроить теократию»[63] С другой стороны, для Е. А. Белова, стремившегося доказать прогрессивный характер деятельности Ивана IV, Сильвестр был лидером боярской партии, а Иван IV «отвратил от России опасность господства олигархии»[64].

    В 70–80-х годах XIX в. сложилась концепция одного из крупнейших буржуазных историков — В. О. Ключевского (1841–1911 гг.). Пытаясь дополнить соловьевскую схему истории России XVI в. указанием на роль экономического фактора, Ключевский оставил в центре внимания все же проблему развития великокняжеской, а позднее царской власти. Создание национального великорусского государства представлялось Ключевскому, как и Соловьеву, по существу процессом превращения «вотчины» в «государство». Русское государство в XVI в. было, по мнению Ключевского, абсолютной монархией, но с аристократическим управлением[65]. В середине XVI в. по указанию «умных руководителей царя» — Макария и Сильвестра из среды боярства была создана Избранная рада, которая провела ряд важных государственных мероприятий[66]. В творчестве В. О. Ключевского наибольший интерес представляет не его общая схема исторического процесса, а его конкретные исследования. Труды по истории землевладения, холопства и крестьянства, по истории государственных учреждений (Боярской думы и земских соборов), обстоятельные разборы монографий Н. А. Рожкова и Н. Д. Чечулина содействовали освещению важнейших вопросов социально-экономической и политической истории середины XVI в.

    Период империализма в России был временем глубокого кризиса буржуазной исторической науки. Этот кризис, в частности, выражался в воскрешении старых концепций, в возврате к так называемому государственному направлению, в уходе от широких обобщений, в исследовании малозначительных тем и т. д.

    Идейный тупик, в который зашла буржуазная историография в конце XIX — начале XX в., сказался в трудах С. Ф. Платонова. Выступая с попыткой обосновать на историческом материале незыблемость самодержавия, испытывая страх перед нараставшим революционным движением, реакционная дворянская и либерально-буржуазная историография все чаще обращала свое внимание ко времени укрепления централизованного государства.

    Создавая свою апологию опричнине и деятельности Ивана Грозного, который якобы отстаивал «принцип единовластия, как основание государственной силы и порядка»[67], Платонов черными красками рисует боярское правление и деятельность Избранной рады. При этом он исходит из той характеристики, которая была дана правлению Адашева и Сильвестра самим Иваном IV. Платонов не видит никаких закономерных предпосылок для тех боярских усобиц, которыми заполнены 30–40-е годы XVI в. Столкновение бояр «представляются результатом личной или семейной вражды, а не борьбы партий или политических организованных кружков»[68]. Избранная рада, по Платонову, — «боярский кружок, захвативший в руки всю власть»[69]. Адашев и Сильвестр видели «наиболее пригодную для государственного управления среду… в потомстве удельных князей». Опека тяготила царя, и после расхождений с Радой по внешнеполитическим вопросам он к 1557 г. освободился от ее влияния[70].

    Представления С. Ф. Платонова о событиях середины XVI в. повторяют наиболее идеалистические представления дворянско-буржуазных апологетов самодержавия.

    В трудах Н. П. Павлова-Сильванского (1869–1908 гг.) был поставлен вопрос о том, что Россия, подобно другим европейским странам, пережила стадию феодализма. Но Павлов-Сильванский рассматривал феодализм на Руси в формально-юридическом аспекте, прежде всего как раздробление верховной власти, систему вассальной иерархии и господства крупного землевладения[71]. Конкретное изучение русского исторического процесса он зачастую подменял механическим сопоставлением русских феодальных институтов с западноевропейскими. Период феодализма на Руси историк искусственно доводил лишь до середины XVI в., когда якобы он был заменен сословной монархией[72]. Верное наблюдение об утверждении сословно-представительной монархии в России сочеталось у Павлова-Сильванского с историческим противопоставлением этой монархии «феодальному порядку». Известный интерес представляли специальные исследования Павлова-Сильванского о составе господствующего класса XV–XVI вв. и о кабальных людях[73].

    В борьбе с буржуазной историографией несомненная заслуга принадлежит М. Н. Покровскому (1868–1932 гг.). Однако взгляды самого Покровского на историю России середины XVI в. не отличались достаточной четкостью и их методологической основой был скорее экономический материализм, чем материализм исторический. Признавая наличие на Руси XVI в. феодальных отношений, Покровский двигателем русского исторического процесса в этот период считал торговый капитал. В первой половине XVI в., по его мнению, складывались экономические предпосылки опричнины, происходил «аграрный переворот», сущность которого сводилась к переходу «феодального вотчинника к денежному хозяйству»[74].

    Уже в 30–40-е годы XVI в., в годы выступления князей Шуйских, тесно связанных с посадом, сложился «союз посадских и боярства»[75] Во время реформ середины XVI в. установился «компромисс между феодальной знатью, буржуазией и мелкими помещиками», державшийся примерно до 1560 г.[76]. Сильвестр у Покровского выступал как «представитель буржуазного течения», выдвинутый посадом после событий 1547 г.[77]. Если губная реформа соответствовала интересам служилых людей, то земская реформа выросла из посадской программы[78]. Падение Адашева Покровский связывал с тем, что он «обоярился» после событий 1553 г., стал идти «на поводу за своими родовитыми коллегами»[79]. Сильвестр потерял популярность тем, что протестовал против выгодной для торговцев Ливонской войны[80]. Несмотря на ряд верных наблюдений (в частности, о компромиссном характере политики Избранной рады), в целом концепция Покровского отдавала вульгарным социологизмом, непомерным преувеличением степени развития денежных отношений в XVI в.[81]

    Почти одновременно с Покровским Г. В. Плеханов в июне 1914 г. опубликовал свой первый том «Истории русской общественной мысли», где высказал сходную оценку деятельности Избранной рады как компромиссной. Время господства Избранной рады в управлении государством, по мнению Плеханова, «было временем компромисса между боярством, духовенством и дворянством». Боярству этот компромисс был выгоден во всяком случае потому, что «отсрочил наступательный против него союз духовенства и дворянства с царем». С другой стороны, представители духовенства и дворянства могли рассматривать этот союз с боярами полезным «для вразумления Ивана». Этот компромисс был нарушен происками «осифлянского» духовенства. Он не был прочным, потому что Россия «все более и более превращалась в вотчинную монархию восточного типа»[82]. Существо «компромисса» середины XVI в. Плеханов объясняет не сложными условиями обострения классовой борьбы, а переплетением отношений внутри самого господствующего класса.

    С позиций экономического материализма освещал ход исторического процесса Н. А. Рожков (1868–1927 гг.). Чисто экономический фактор, механически понимаемый им вне рассмотрения взаимодействия базиса и надстройки, выдвигался в качестве ведущего при изучении явлений общественной жизни. «Н. Рожков, — отметил В. И. Ленин, — … заучил ряд положений марксизма, но не понял их»[83]. Этим в частности, объясняется то, что вслед за Павловым-Сильванским Рожков ограничивал период феодализма на Руси серединой XVI в. Конец феодализма и начало периода «дворянской революции» Н. А. Рожков относил ко времени опричнины и связывал их с переходом от натурального к денежному хозяйству[84].

    Вслед за Соловьевым Рожков видел в борьбе Шуйских и Бельских не просто борьбу за власть, а проявление центробежных и центростремительных сил. Шуйские, по его мнению, умели связаться с посадскими людьми, а Бельские тяготели к родовому дворянству. Политику Избранной рады Рожков рассматривал, ссылаясь на Покровского, как компромиссную. Феодальная аристократия вынуждена была в середине XVI в. делиться властью с дворянами (Адашев) и нестяжательским духовенством (Сильвестр). Как компромисс между дворянством и знатью расценивал Рожков земскую реформу и преобразования центрального государственного аппарата[85].

    В конце XIX — начале XX в. вышел в свет ряд больших монографий, освещающих разнообразные вопросы Экономической жизни и политического строя Русского государства XVI в. Для них, как правило, характерно было широкое привлечение архивных материалов и сравнительно узкая постановка темы, не содержавшая широких исторических обобщений. Н. А. Рожков обстоятельно исследовал сельское хозяйство России[86]. После краткого рассказа о климатических и почвенных условиях различных районов страны автор рассматривает сельскохозяйственное производство, цены на продукты сельского хозяйства, распределение продуктов и торговлю ими, наконец, делает интересные наблюдения о составе населения и распределении земельной собственности. Работа Рожкова, основанная на большом актовом и писцовом материалах, при всех ее недостатках (гипотетичность выводов, полученных из сравнения часто несопоставимых данных, относящихся к разным районам страны) сохраняет свое научное значение и до настоящего времени.

    В исследовании Н. Д. Чечулина о русских городах XVI в. содержится тщательно обработанный материал писцовых книг и сотных записей[87]. Автор отметил особенности состава городского населения новгородских и псковских пригородов, городов по южной и юго-восточной окраине страны. Поскольку Чечулин не использовал приходо-расходных книг монастырей и актовый материал, торговля и городское ремесло были раскрыты им явно недостаточно.

    Историю служилого землевладения избрал предметом своей монографии С. В. Рождественский[88]. Автор подробно анализирует правовые формы поместного и вотчинного землевладения, разбирает земельное законодательство XVI в., состав и распределение землевладения в разных районах Русского государства. Однако в силу буржуазной методологии С. В. Рождественский не ставил вопроса о феодальной земельной собственности как основы производственных отношений при феодализме.

    Работы Рожкова, Чечулина, Рождественского и некоторые другие[89] при всем их положительном значении имели серьезные недочеты еще и потому, что не выделяли этапов в развитии экономики и социальных отношений в русской истории XVI в. В частности, сведения о первой половине и середине XVI в., как правило, тонули в общей массе данных, относящихся ко второй половине и в особенности к концу века[90].

    Наиболее остро ощущается этот недостаток в исследованиях по истории государственного аппарата. После книги В. О. Ключевского о Боярской думе и его статьи о земских соборах XVI в. появился ряд обстоятельных монографий о центральных и местных правительственных учреждениях.

    Особенно надо отметить труд Н. П. Лихачева о разрядных дьяках XVI в., вышедший еще в 80-х годах XIX в.[91] Для написания этой монографии автор привлек огромный материал, в значительной степени неопубликованный (разрядные книги, родословцы и т. п.), и сделал ряд ценных наблюдений по истории Разрядного приказа. Историки продолжают обращаться и по настоящее время к конкретным материалам Лихачева. К книге Лихачева близки по своему характеру исследования В. И. Сергеевича о государственных учреждениях древней Руси[92], С. А. Белокурова и В. И. Саввы о Посольском приказе XVI в.[93], С. А. Шумакова о губных учреждениях[94]. Весьма интересны исследования о русских финансах (организация обложения, состав налогов и т. п.)[95]. В этих работах содержалось много интересных архивных данных, до тех пор неизвестных исследователям. Но представление о государстве как о надклассовом явлении помешало авторам исследований о русских финансах понять классовый смысл тяжелого податного гнета, который ложился на плечи трудящегося населения страны.

    Советская историография

    Основоположниками научного социализма К. Марксом и Ф. Энгельсом было дано всестороннее подлинно научное освещение важнейших проблем истории образования централизованных государств в Европе. Этот процесс в конечном счете объясняется социально-экономическими предпосылками, выражавшимися в росте производительных сил, общественного разделения труда, товарно-денежного обращения и подъема городов. Складывавшиеся и укреплявшиеся в XV–XVI вв. феодальные монархии отражали интересы дворянства и находили поддержку со стороны городов, заинтересованных в прекращении феодальных усобиц. «Объединение более обширных областей в феодальные королевства являлось потребностью как для земельного дворянства, так и для городов»[96].

    Развивая марксистское учение о причинах образования централизованных государств, В. И. Ленин показал исторические особенности этого процесса в России, где очень долго сохранялась экономическая раздробленность. Характеризуя «эпоху московского царства», В. И. Ленин писал, что тогда «.. государство основывалось на союзах совсем не родовых, а местных: помещики и монастыри принимали к себе крестьян из различных мест, и общины, составлявшиеся таким образом, были чисто территориальными союзами. Однако о национальных связях в собственном смысле слова едва ли можно было говорить в то время: государство распадалось на отдельные «земли», частью даже княжества, сохранявшие живые следы прежней автономии, особенности в управлении, иногда свои особые войска (местные бояре ходили на войну со своими полками), особые таможенные границы и т. д.» [97]

    Эта яркая ленинская характеристика России накануне «нового периода» ее истории позволяет понять основную линию исторического развития страны в XVI в., которая связана с борьбой с остатками феодальной раздробленности.

    Появление и распространение марксизма произвело переворот в исторической науке.

    Советские ученые в основу изучения истории Русского централизованного государства положили важнейшие марксистско-ленинские положения о классовой природе и социально-экономических корнях феодального государства, являвшегося орудием угнетения помещиками-крепостниками крестьянства. Это — коренное отличие от всей предшествующей буржуазно-дворянской историографии, которая, сосредоточивая свое внимание на надстроечных явлениях, рассматривала государство как некий надклассовый орган.

    Классики марксизма-ленинизма подчеркивали, что в период разложения феодализма создание централизованных монархий по сравнению с феодальной раздробленностью было прогрессивным явлением в жизни стран Восточной и Западной Европы. В том, чтобы «централизовать», сломать многочисленные феодальные перегородки, мешавшие экономическому и политическому развитию страны, и состояла, по словам Маркса, «цивилизаторская деятельность» абсолютной монархии[98].

    Рассматривая события русской истории середины XVI в., Маркс подчеркивал большое значение активной внешней политики правительства Ивана IV, явившейся результатом проведения государственных преобразований. Он писал, что «весь период этих успехов, так же как и в области законодательства, совпадает со временем управления Адашева [99]»[100].

    Создание централизованного государственного аппарата, имея в виду укрепление власти господствующего класса над эксплуатируемым населением, отражало резкое обострение социальных противоречий. «Мы всегда учили и учим, — писал В. И. Ленин, — что классовая борьба, борьба эксплуатируемой части народа против Эксплуататорской лежит в основе политических преобразований и в конечном счете решает судьбу всех таких преобразований»[101].

    Изучение хода реформ середины XVI в. раскрывает во всем многообразии это важнейшее ленинское положение о решающем влиянии антифеодальной борьбы крестьянства и посада на ход и исход государственных преобразований.

    Становление централизованного государства в России, как неоднократно отмечали классики марксизма-ленинизма, имело свои специфические черты, ибо происходило еще в обстановке неликвидированного феодализма. Далее, здесь, как и в ряде других стран Восточной Европы, сложилось не национальное, а многонациональное государство. Роль объединителя национальностей в России выпала на долю русского народа, находившегося на более высокой ступени социально-экономического и культурного развития; в руках феодалов находился довольно развитый государственный аппарат.

    В результате ликвидации Казанского и Астраханского ханств в середине XVI в. к России были присоединены чуваши, мари, татары и башкиры. Народы Поволжья попали под тяжелый гнет царизма. Вместе с тем появились новые возможности для их дальнейшего экономического и культурного развития в единении с русским народом. «…Россия, — писал Энгельс, — действительно играет прогрессивную роль по отношению к Востоку». «…Господство России играет цивилизующую роль для Черного и Каспийского морей и Центральной Азии, для башкир и татар…»[102]

    Вооруженная марксистско-ленинским историческим материализмом советская наука достигла значительных успехов в изучении истории России середины XVI в. В первую очередь это относится к вопросам социально-экономического развития страны, которые в дореволюционной историографии, как правило, оставались в тени, когда дело заходило о реформах Ивана Грозного.

    В диссертации Н. А. Горской тщательно и всесторонне изучены вопросы истории земледелия и зернового хозяйства второй половины XVI — начала XVII в.; есть в этой работе сведения, относящиеся и к середине XVI в.[103] В отличие от книги Н. А. Рожкова в работе II. А. Горской широко привлечены к изучению ужинно-умолотные книги XVI в. и другие документы вотчинных монастырских архивов, что обогатило ее исследование ценным фактическим материалом.

    В капитальном исследовании академика Б. Д. Грекова по истории крестьянства до XVII в. получили отражение кардинальные проблемы по истории крестьян XVI в.[104] Б. Д. Греков установил, что в середине XVI в. происходил рост собственно барского хозяйства, увеличение господской запашки и барщины в условиях распространения поместного землевладения. Он показал формы зависимости отдельных разрядов сельского населения в XVI в. К сожалению, для первой половины века им было использовано сравнительно мало материала, причем далеко не равномерно по различным категориям населения. Так, например, сведения о холопьем труде им, как правило, опускались. Это тем более досадно, что в большой монографии А. И. Яковлева о холопстве[105] из материалов XVI в. использованы в основном законодательные источники, а актовые (главным образом духовные грамоты) также выпали из поля зрения исследователя[106].

    Б. Д. Греков и другие советские историки положили в основу своих исследований ленинскую концепцию исторических судеб крепостного права в России. Это позволило им на большом конкретно-историческом материале показать, как жило и боролось за свою свободу русское крестьянство — основной производящий класс феодального общества.

    Для того чтобы выяснить конкретные черты состояния экономики России XVI в., советские историки обратили свое внимание на развитие производительных сил и производственных отношений в феодальной деревне. Одной из особенностей сохранившихся источников этого периода экономического характера является то, что большинство из них относится к фондам монастырей-вотчинников. Поэтому изучение экономики XVI в. в советской науке в значительной степени основывалось на исследовании монастырского хозяйства[107].

    Б. Д. Греков продолжил начатые им еще до Великой Октябрьской революции исследования хозяйства крупнейшего новгородского феодала — Софийского дома[108].

    Очень полезное исследование о хозяйстве Соловецкого монастыря XVI–XVII вв. написано А. А. Савичем, который основное внимание уделял промысловой деятельности этого вотчинника, в широких размерах занимавшегося соледобычей[109].

    Небольшую, но весьма содержательную статью о хозяйстве Иосифо-Волоколамского монастыря XVI в. на новых материалах написал М. Н. Тихомиров[110]. Вышли в свет также работы по истории вотчинного хозяйства Кирилло-Белозерского и Болдина-Дорогобужского монастырей[111].

    В результате всех этих изысканий картина состояния русского вотчинного хозяйства XVI в. в значительной степени прояснилась. Особенно важным была постановка советскими историками вопроса о формах феодальной ренты как в России XVI в. в целом, так и в отдельных ее районах.

    Основой производственных отношений при феодализме является собственность феодала на землю. В XVI в. происходили серьезные изменения в структуре феодального землевладения. Все это заставило советских историков обратить самое серьезное внимание на изучение землевладения светских и духовных феодалов.

    Судьбы феодального иммунитета в первой половине XVI в. прослежены в монографической работе С. М. Каштанова, пока еще в значительной части не опубликованной[112]. Автор выявил более 600 жалованных и указных грамот за указанный период и показал основные этапы развития иммунитетной политики русского правительства. Анализ Книги ключей Волоколамского монастыря дал возможность автору установить, как феодалы в повседневной жизни пользовались своими иммунитетными привилегиями. Впервые в исторической литературе С. М. Каштанов изучает финансовую и судебную политику не по законодательным актам или летописям, а по массовому материалу, показывающему эту политику в действии.

    Большой научный интерес представляет обширная монография А. И. Копанева по истории землевладения Белозерского края XV–XVI вв.[113] Автору удалось на основании комплексного анализа писцовых книг и актов архива Кирилло-Белозерского монастыря нарисовать картину развития различных форм феодального землевладения на Белоозере в XV–XVI вв. А. И. Копанев разносторонне показал наступление феодалов на крестьянские земли и борьбу черносошного крестьянства с феодалами. Специальное исследование картографического материала позволило автору сделать его выводы более наглядными и убедительными.

    Начато изучение землевладения XVI в. и других монастырей-вотчинников (в том числе Антониева-Сийского и Иосифо-Волоколамского)[114].

    Крупнейшим специалистом по истории феодального землевладения XVI в. был С. Б. Веселовский. В его обобщающем исследовании на эту тему, основанном на тщательном изучении богатого архивного материала, содержатся ценные наблюдения над историей княжеско-боярского землевладения XIV–XVI вв., над складыванием поместной формы земельной собственности. Автор дал обстоятельный разбор этапов земельной политики великокняжеской и царской власти и т. п.[115] Перу С. Б. Веселовского также принадлежит ряд интересных работ и по отдельным вопросам политической истории XVI в.3 Однако освещение многих вопросов истории землевладения и особенно феодального иммунитета автор ведет с позиций буржуазной историографии[116]. Автора в истории землевладения интересует по преимуществу формально-юридическая сторона; он переоценивает роль государства как творца иммунитетных норм и созидателя различных форм землевладения.

    К центральным проблемам истории России XVI в., разрабатываемым советскими историками, принадлежит проблема истории ремесла, торговли и города. В своих замечательных трудах — «Что такое «друзья народа» и как они воюют против социал-демократов?», «Развитие капитализма в России» и других — В. И. Ленин выяснил, какую громадную роль в истории России сыграло образование всероссийского рынка, сплотившего воедино разрозненные земли и княжества феодальной Руси. Опираясь на труды В. И. Ленина, видный советский историк С. В. Бахрушин сделал важный вывод о том, что уже в XVI в. складывались предпосылки всероссийского рынка[117]. В своей оставшейся, к сожалению, незаконченной монографии на эту тему Бахрушин уделил большое место территориальному разделению труда в XVI — начале XVII в., выделив районы железоделательного производства, выделки сукон, кожевенного производства и т. п. С. В. Бахрушин показал пути возникновения городских поселений в XVI в. и дал яркую характеристику Москве как ремесленному и торговому центру XVI в.

    Впервые в работе Бахрушина содержится глубокий анализ классовой борьбы в русском городе[118]. Несмотря на незавершенность работы и отдельные ее недочеты (переоценка роли товарного обращения), монография С. В. Бахрушина представляет собою весьма значительный вклад в изучение экономики России.

    Во многом спорны, но безусловно интересны наблюдения над историей русского города в XVI в. П. П. Смирнова, сделанные им в монографии по истории посадских людей и их классовой борьбы[119]. П. П. Смирнов дал тонкий анализ законодательства 50-х годов о городских дворах и слободах и проследил пути ограничения тарханов во время проверки иммунитетных грамот 17 мая 1551 г. Возражение вызывает трактовка Смирновым русского города XVI в., как раннефеодального. Интересна, но не вполне доказана мысль автора о тесном союзе боярства с верхушкой Московского посада в первой половине XVI в.[120].

    Для понимания уровня развития товарного производства в XVI в. большое значение имеет исследование А. Г. Маньковым движения цен[121]. На огромном и тщательно проработанном архивном материале автор выяснил закономерности развития цен на различные товары в связи с ростом внутреннего рынка в России в XVI в. Одновременно А. Г. Маньков сделал интересные наблюдения о степени распространения различных товаров на русском рынке, о размерах торговли хлебом и т. п.

    Складывание предпосылок всероссийского рынка происходило в обстановке укрепления межобластных связей. В обстоятельных работах А. В. Арциховского, А. П. Пронштейна и Н. Н. Масленниковой[122] установлено, что присоединение Новгорода и Пскова к Российскому государству имело большое прогрессивное значение, привело к дальнейшему подъему экономики в этих районах, содействовало складыванию предпосылок всероссийского рынка. Раскопки археологов на территории Москвы и других городов обогатили нашу науку памятниками материальной культуры русских посадских людей, дали ценные данные о планировке городов и городских укреплений[123]. В настоящее время установлено и примерное число городов в России XVI в., выявлены интересные факты из истории русских городов и отдельных представителей купечества[124].

    Если торговля России со странами Запада для XVI в. изучена явно недостаточно[125], то гораздо лучше исследована торговля с Востоком. М. В. Фехнер выпустила уже вторым изданием работу, где на основании разнообразных источников (в том числе и архивных) показала, что в русской экономике торговые связи с восточными странами играли крупную роль. Автором выяснен ассортимент ввоза и вывоза, характер торговли. Прослежены основные торговые пути и центры торговых операций русского купечества[126].

    Движущей силой общественного развития при феодализме является классовая борьба народных масс против крепостнического гнета. В. И. Ленин не раз подчеркивал, что, «когда было крепостное право, — вся масса крестьян боролась со своими угнетателями, с классом помещиков, которых охраняло, защищало и поддерживало царское правительство»[127]. Ленинская характеристика особенностей классовой борьбы задавленных нуждою и нищетою народных масс в феодальную эпоху помогла советским историкам создать полноценные труды по истории крестьянских войн и городских восстаний.

    Исследователями освещены разные стороны истории классовой борьбы в первой половине и середине XVI в.[128] Правда, до недавнего времени внимание уделялось главным образом городским движениям[129]. Только недавно появился ряд специальных работ по реформационному движению середины XVI в.[130] Формы и характер борьбы крестьянства против крепостного гнета в середине XVI в. еще изучены недостаточно и ждут своего исследователя.

    Большой интерес в советской исторической литературе вызвала проблема создания и укрепления централизованного аппарата власти. Уже П. А. Садиков показал, что изучить ее можно только на основании максимально полного привлечения актового материала. Садикову удалось решить вопрос о происхождении финансовых приказов — четвертей, изучить функции и установить время создания приказа Большого прихода. Заслуживает внимание его мысль о возникновении ряда приказов из государевой казны, т. е. из великокняжеской канцелярии[131]. После монографии П. А. Садикова появился ряд работ, в которых изучались отдельные стороны проблемы становления приказной системы и ее оформления в середине XVI в. Особенно важной является постановка вопроса о складывании сословно-представительной монархии и о земских соборах как центральном представительном учреждении[132].

    В обстоятельной книге Н. Е. Носова изучены основные моменты перестройки местного управления к середине XVI в.: создание института городовых приказчиков и начальный этап губной реформы[133]. Несмотря на имеющиеся недочеты (некоторая статичность в освещении истории введения городовых приказчиков, придающая изложению юридический оттенок и др.), книга Н. Е. Носова сохраняет научное значение, ибо фактически является первым монографическим исследованием местного управления XVI в.

    Впервые советскими историками специальному углубленному исследованию был подвергнут Судебник 1550 г. и вопросы истории права середины XVI в. (работы Б. А. Романова[134], И. И. Смирнова[135] и А. Г. Поляка[136]). Если Романов и Поляк подчеркнули, что в Судебнике 1550 г. отразился компромиссный характер политики Избранной рады, то И. И. Смирнов настаивает на дворянской сущности важнейших статей этого кодекса[137].

    Создание стрелецкого войска, история и организация вооруженных сил в XVI в. изучались специально историками военного искусства[138]. В. И. Буганов недавно опубликовал статью, в которой подверг источниковедческому анализу важнейшие источники по организации русских вооруженных сил — разрядные книги XVI в. и установил, что «Государев разряд» 1556 г. представлял собою итоговую обработку разрядного материала за 80 лет, отразившую компромиссный характер деятельности Избранной рады[139].

    Одним из основных источников для изучения политической истории 40–50-х годов XVI в. являются вставки в Лицевой летописный свод, содержащие красочный рассказ о мятеже 1553 г., восстании 1547 г., выступлении пищальников 1546 г. и некоторые другие интересные сведения. Д. Н. Альщиц благодаря тонкому источниковедческому анализу выяснил, что составителя всех этих приписок следует искать в канцелярии Ивана Грозного. Он также весьма убедительно показал, что приписки имеют тенденциозную направленность, связанную с событиями 60–70 годов XVI в.[140]

    Основным направлением русской внешней политики середины XVI в. была борьба за присоединение Казани и за установление тесных экономических и политических связей со странами Востока. Если в работе С. О. Шмидта изучены предпосылки «Казанского взятия», то в ряде статей М. Н. Тихомирова и других историков, а также в обобщающих трудах по истории Татарии и Мордовии показано прогрессивное значение присоединения народов Поволжья и Северного Кавказа к России[141].

    В связи с той же проблемой внимание Исследователей привлекали различные аспекты русской восточной политики середины XVI в.: будь то русско-турецко-крымские отношения[142], будь то отношения с народами Северного Кавказа[143].

    Обобщающую характеристику внутриполитической борьбы в Русском государстве середины XVI в. дали Р. Ю. Виппер, С. В. Бахрушин и И. И. Смирнов.

    Р. Ю. Виппер рассматривал события, происходившие в России XVI в., на широком всемирно историческом фоне[144]. Наиболее удачные страницы его небольшой, но запоминающейся книги об Иване Грозном посвящены международным связям и внешней политике Русского государства. Интересны также сопоставления отдельных сторон русского исторического процесса с аналогичными явлениями в истории Западной Европы. Наряду с этим книге Р. Ю. Виппера присущ ряд серьезных недостатков. Это относится в первую очередь к отсутствию классового анализа царской политики XVI в. и непомерной идеализации самого Ивана Грозного.

    Неудачна и оценка событий политической истории 30–50-х годов XVI в., данная Р. Ю. Виппером. Автор считает, что в малолетство Ивана IV наряду с боярской распрей шла борьба между вельможами типа Шуйских и духовенством. «В результате, — пишет он, — церковники одержали победу: с 1542 г. начинается митрополитство знаменитого Макария, вышедшего из школы Ивана III»[145] В этом выводе цепь недоразумений. Макарий как раз был возведен на престол Шуйскими, а не был их противником; не мог он выходить и из «школы» Ивана III, ибо начало его деятельности относится ко времени, последовавшему за смертью этого великого князя. Десятилетие 1542–1553 гг. Р. Ю. Виппер называет «эпохой клерикальной политики»[146]. Это опять-таки совершенно неверно, ибо реформы середины века во многом были направлены как раз против осифлянской церкви.

    В популярной книге «Иван Грозный» (первое издание вышло в 1942 г., второе — в 1945 г.) С. В. Бахрушин в целом удачно показал общий смысл происходивших событий в середине XVI в.

    Он верно подметил, что в «несовершенные годы» Ивана IV реакционным тенденциям боярской группировки во главе с Шуйскими противодействовали князь И. Ф. Бельский и его окружение, пытавшееся опереться на деятелей, вышедших из состава правительства Василия III, Митрополит Макарий, который «не отличался ни политическим мужеством, ни настойчивостью в проведении своих взглядов», принадлежал к числу ставленников Шуйских, но по своим убеждениям «был горячим сторонником сильной самодержавной власти»[147].

    После московского восстания 1547 г. создается новое правительство во главе с Адашевым и Сильвестром — Избранная рада, в составе которого были как руководители дворянства, так и дальновидные представители бояр. В силу компромиссного характера деятельности Избранная рада остановилась на полпути, не доведя дворянской программы до логического конца. И в этом следует искать причину ее неудачи[148]. В специальной статье «Избранная рада Ивана Грозного», вышедшей в 1945 г., Бахрушин подробно развернул свою оценку деятельности Избранной рады, попытался восстановить ее состав, как царской Ближней думы. Избранная рада осуществила, по его мнению, реформы, «имевшие целью укрепление централизованного государства и отвечавшие всецело интересам дворянства»[149]. Вместе с тем в ее политике обнаруживаются «уступки компромиссного характера в пользу феодальной знати»[150]. Разнородность состава правительства Адашева, особенно ярко проявившаяся во время споров по вопросам внешней политики, и была причиной его падения[151].

    Выяснение компромиссного характера деятельности Избранной рады — важнейший вывод работы Бахрушина, позднее широко вошедший в научный оборот[152]. К сожалению, этот вывод больше основывался на изучении биографий деятелей правительства Адашева, чем на анализе основных аспектов самой политики 50-х годов XVI в., которая была нарисована Бахрушиным еще очень эскизно.

    В дальнейшем выводы Бахрушина получили развитие в работах ряда советских историков. Так, С. О. Шмидт характеризует правительство середины XVI в. как правительство компромисса между всеми прослойками класса феодалов — боярством, дворянством и церковными феодалами (как осифлянами, так и нестяжателями). Однако, по его мнению, компромисс существовал только в конце 1540-х и начале 50-х годов. В отличие от С. В. Бахрушина С. О. Шмидт исключает посадских людей из числа участников этого компромисса. Деятельность Макария и церковных феодалов С. О. Шмидт рассматривает в качестве «одной из серьезнейших помех в деле централизации страны». Разносторонней деятельности главы правительства компромисса — Алексея Адашева посвящено специальное исследование С. О. Шмидта[153] Перу одного из видных советских историков, изучающих проблемы истории России середины XVI в., И. И. Смирнову, принадлежит много специальных трудов, касающихся вопросов политической истории и классовой борьбы XVI в. Первая работа И. И. Смирнова, посвященная классовой борьбе в России первой половины XVI в., вышла еще в 1935 г. и носила явные следы влияния школы М.Н. Покровского[154]. Наряду с очень интересными замечаниями о классовой борьбе в период малолетства Ивана IV работа содержала общую оценку происходивших тогда событий, с которой согласиться нельзя. Процесс складывания Российского многонационального государства, по мнению автора, носил «реакционный характер»[155]. Тот же характер имели якобы и завоевание Москвой Новгорода и Пскова. Отмечая, что уничтожение феодальных перегородок, тормозящих экономическое развитие, представляло собою положительную сторону происходившего процесса образования единого государства, И. И. Смирнов противопоставляет прогрессивный путь создания национальных государств, во главе которых стояла нарождающаяся буржуазия, реакционному, с его точки зрения, пути создания многонационального государства в России, возглавлявшегося дворянской военной бюрократией[156]. В конкретных социально-экономических условиях России XV–XVI вв. путь создания многонационального государства был единственной возможностью преодолеть феодальную раздробленность и создать наиболее благоприятные условия для экономического развития страны, т. е. был исторически прогрессивным.

    Характеризуя события 30–40-х годов XVI в., И. И. Смирнов считал, что боярские междоусобия были формой, «в которой осуществлялось разрушение централизованного аппарата власти Московского государства в направлении восстановления феодальной раздробленности удельных времен»[157]. Весь период малолетства Ивана IV автор делит на три этапа: время правления Елены Глинской (1532–1538 гг.), когда правительство еще пыталось противостоять наступлению княжеско-боярской реакции; второй этап (1538–1542 гг.) — время «наибольших успехов боярской реакции»; третий этап (1542–1547 гг.) — «время ликвидации боярской реакции. Крупнейшей политической фигурой этого периода является Макарий»[158]. Основной движущей силой переворота 1542 г. являлось дворянство, которое было использовано в своих групповых интересах Шуйскими[159]. После коронации Ивана IV и восстания 1547 г. к власти приходит новая группа, «опирающаяся на дворянство и посадскую буржуазию», лидерами которой являлись Макарий, Сильвестр, Адашев и др.[160]

    В 1944 г. И. И. Смирнов выпустил в свет небольшую книгу, содержащую характеристику жизни и деятельности Ивана IV[161]. Не касаясь идеализации деятельности Ивана Грозного, имевшейся в этой книге, отметим, что И. И. Смирнов уже говорил об образовании в XV–XVI вв. «национального централизованного государства», а не многонационального, как ранее[162] Московские государи якобы в своей борьбе с княжатами и боярами за создание и укрепление Русского национального государства «опирались на поддержку самых широких народных масс». По И. И. Смирнову, это была борьба «старого и нового, прогрессивных и реакционных сил, носителей национального развития и представителей феодальной реакции»[163]. Только в середине XVI в. произошел процесс превращения национального государства в многонациональное, который «имел прогрессивный характер»[164]. Общая оценка процесса создания централизованного государства претерпела, как мы видим, сильные изменения.

    После опубликованных исследований о классовой и политической борьбе, а также о законодательстве первой половины XVI в.[165], И. И. Смирнов выпустил в свет обобщающую монографию, посвященную политической истории 30–50-х годов XVI в.[166] Книга И. И. Смирнова — важный этап в изучении истории России середины XVI в.[167] Автор собрал и тщательно изучил большой материал по борьбе боярских группировок в 30–40-е годы XVI в. Ему удалось нарисовать яркую картину московского восстания 1547 г. Очень интересен тонкий анализ отдельных статей Судебника 1550 г. и ряд законодательных мероприятий середины XVI в.

    Монография состоит из трех частей: часть первая содержит оценку событий в годы боярского правления 30–40-х годов XVI в., вторая часть посвящена правительству 50-х годов и характеру его деятельности и третья — реформам 50-х годов. Книга не лишена слабых сторон, а отдельные выводы автора носят дискуссионный характер. Так, в книге политическая история 30–50-х годов XVI в. рассматривается без достаточного внимания к проблемам социально-экономических отношений того времени. Это не всегда дает автору возможность правильно вскрыть существо явлений, происходивших в политической жизни страны. Из событий боярского правления И. И. Смирнов рассматривает главным образом борьбу между отдельными группировками бояр, оставляя в тени саму политику боярских правительств. Он в своей работе обычно не использует жалованных и уставных грамот, т. е. основного источника для этой цели. Раздел о реформах середины XVI в. носит незавершенный характер, ибо ряд важнейших преобразований того времени им не рассматривается; в частности, в его книге нет анализа Стоглава и церковных реформ, учреждения стрелецкого войска. Государственные преобразования второй половины 50-х годов XVI в. фактически в книге Смирнова отсутствуют (за исключением земельного законодательства). Автор не говорит о становлении сословно-представительной монархии, в частности о земских соборах. В его книге нет специальных разделов ни об оформлении приказной системы управления, ни о земской и губной реформе. Однако без рассмотрения всех этих вопросов нельзя всесторонне оценить значение преобразований середины XVI в. в истории укрепления централизованного аппарата власти.

    Общую оценку событий 30–50-х годов И. И. Смирнов оставил ту же, которая была дана им еще в книге об Иване Грозном[168]. Правда, в отличие от предшествующих работ на эту тему И. И. Смирнов всю историю России с конца XV по начало XVII в. рассматривает как период образования Русского государства, не говоря о его многонациональном характере[169].

    В ходе дальнейшего изложения все спорные вопросы будут предметом специального рассмотрения[170].

    Таким образом, советская историческая наука достигла значительных успехов в изучении истории России середины XVI в. В дореволюционной историографии время правления Избранной рады рассматривалось лишь как прелюдия к опричнине и поэтому оно не было предметом специального исследования. Только советские историки показали, что в 50-е годы XVI в. происходили события, сыгравшие большую роль в дальнейших исторических судьбах России. За последние годы вышел в свет ряд больших специальных трудов, в которых получили освещение различные стороны русского исторического процесса того времени. Но не все вопросы изучены равномерно, а по ряду проблем первостепенного Значения в исторической литературе существуют серьезные разногласия. В настоящем исследовании автор пытается подвести некоторые итоги изучения социально-экономической и политической истории России середины XVI в. и дать посильное решение вопросов, остающихся еще дискуссионными.

    Обзор источников

    Сложность изучения истории России середины XVI в. во многом объясняется состоянием документальной базы — скудостью сохранившихся источников по решающим проблемам этой темы. Так, досадным обстоятельством, затрудняющим исследование вопросов социального и экономического строя в 50-е годы XVI в. является почти полное отсутствие писцовых книг для основных территорий Русского государства (известна только книга, относящаяся к Тверскому уезду 1548 г.). Наличие сотных грамот для отдельных владений тех или иных монастырей-вотчинников, дающих трудно сопоставимый материал, лишь в малой степени восполняет этот зияющий пробел. Даже по Новгороду и Пскову, писцовые книги которых конца XV–XVI в. представлены сравнительно хорошо, за середину XVI в. не имеется достаточных материалов. Известны только писцовые книги Вотской (1539 г.), Бежецкой (1544/45 г.) и Обонежской пятин (1563 г.)[171]. Не издано еще подробное описание Торопца 1540/41 г., хранящееся в Центральном государственном архиве древних актов (ЦГАДА). Судьбы землевладения духовных корпораций могут быть изучены по многочисленным актам, хорошо сохранившимся в архивах. В настоящей работе привлекается ставший уже классическим фонд грамот Коллегии экономии ЦГАДА[172], а также фонды Троице-Сергиева (рукописный отдел Государственной библиотеки СССР имени В. И. Ленина), Симонова (Рукописное отделение Государственного Исторического музея), Спасо-Ефимьева (ЦГАДА и отдел письменных источников Государственного Исторического музея), Макарьева-Калязинского (ЦГАДА) и некоторых других монастырей. Наличие копийных книг актов этих монастырей в какой-то мере гарантирует исследователя от случайных пропусков, ибо основная масса грамот на Земельные владения Троице-Сергиева, Симонова, Спасо-Ефимьева и Макарьева-Калязинского монастырей была тщательно переписана писцами XVI–XVII вв. в сборники копий (копийные книги), которые и сохранились до нашего времени[173].

    Уже в дореволюционной историографии в серийных публикациях актов, предпринятых Археографической комиссией[174], а также в отдельных актовых сборниках и описаниях актов Н. П. Лихачева, С. А. Шумакова и др.[175] было положено начало широкому изданию актовых источников XVI в. Однако, как правило, эти издания носили выборочный характер, что снижало их ценность. К систематической публикации актов феодального землевладения и хозяйства историки приступили только после Октябрьской революции. В 20-е годы были опубликованы грамоты основного фонда земельных актов — Коллегии экономии по северным уездам[176], а в последнее время изданы акты двух крупнейших феодалов XVI в. — Московского митрополичьего дома и Волоколамского монастыря[177]. Ведется работа над подготовкой к изданию собранных академиком С. Б. Веселовским актов Троице-Сергиева монастыря, составляющих основной массив актовых материалов XVI в. Л. И. Ивиной подготовляется издание актов фонда Симонова монастыря.

    Хуже обстоит дело с землевладением светских феодалов, которое может быть изучено главным образом сквозь призму документов, попавших в церковно-монастырские фонды.

    Для характеристики условий экономической жизни середины XVI в. некоторые данные дают хозяйственные монастырские книги (например, Книга ключей и денежных оброков и Долговая книга Волоколамского монастыря)[178]. Но подобные документы, к сожалению, для Этого времени единичны[179]. Из неизданных нами используются книги Николаевского-Корельского монастыря, хранящиеся в архиве Ленинградского отделения Института истории (ЛОИИ)[180]. Крестьянские и бобыльские порядные грамоты для первой половины XVI в. отсутствуют полностью, а полные, кабальные и докладные известны главным образом в составе так называемых «ретроспективных» кабальных книг по Великому Новгороду (две из них, хранящиеся в фонде Новгородской приказной избы ЦГАДА, остаются все еще неизданными)[181].

    Таможенные книги для первой половины XVI в. отсутствуют, а число уставных таможенных грамот для середины века не превышает 5[182] (три из них, хранящиеся в разных фондах ЦГАДА, не опубликованы, но привлекаются нами к исследованию)[183].

    Таковы основные материалы для характеристики социально-экономического строя России середины XVI в. Их крайняя неполнота не позволяет провести хоть сколько-нибудь точных статистических вычислений и в какой-то мере определяет иллюстративность в аргументации тех или иных, подчас важных, выводов по данной теме. В таких условиях необходимо было привлечь к анализу максимум сохранившихся источников и координировать наблюдения над ними с общим ходом исторического процесса как до середины XVI в., так и в последующие десятилетия.

    Некоторые дополнительные и весьма интересные источники используются в настоящей работе для изучения политического строя Русского государства. Это в первую очередь разрядные книги, содержащие погодные записи распоряжений русского правительства о назначении на военную службу. Изданная так называемая Древнейшая разрядная книга (середины XVI в.), как показало исследование В. И. Буганова, не является ни древнейшей, ни полной[184]. Поэтому в какой-то мере для нашей работы использованы материалы так называемой пространной редакции; лучшие списки хранятся в Государственном Историческом музее (собрание Щукина, № 496) и в Государственной публичной библиотеке имени М. Е. Салтыкова-Щедрина (№ 390)[185]. К сожалению, до сих пор плохо изучены многочисленные родословцы, сохранившиеся во многих списках XVI–XVIII вв., хотя они содержат интересные сведения не только о генеалогии знатнейших дворянских фамилий, но и о службах их наиболее видных представителей.

    О разнообразных документах «Царского архива» середины XVI в. сообщает его опись[186].

    Немногочисленные, по весьма колоритные наместничьи, указные и кормленые грамоты (большинство из которых опубликовано)[187] дают возможность составить общее впечатление об особенностях местного управления к середине XVI в. Значительно хуже обстоит дело с материалами по истории центрального правительственного аппарата. Они сводятся главным образом к отрывочным сведениям в актовой документации, в жалованных и указных, таможенных и других грамотах, в разрядах и посольских книгах (польско-литовские книги за интересующий нас период)[188] Не опубликованы крымские и турецкие посольские книги[189], плохо изданы (с купюрами и частично в пересказе) ногайские (все они хранятся в ЦГАДА). К числу особенностей русского законодательства следует отнести почти полное отсутствие отдельных законов между Судебниками 1497 и 1550 гг. Объяснить это «случайностью», конечно, нельзя. Дело, очевидно, заключается в том, что централизованный аппарат власти еще только складывался, сильны были следы феодальной раздробленности, правительственные распоряжения касались отдельных районов и поэтому фиксировались в тех или иных грамотах (указных, наместничьих, жалованных) местного, а не общегосударственного характера.

    Сущность социально-политических позиций Шуйских, Бельских и других временщиков может быть наиболее отчетливо прослежена по немногочисленным губным грамотам и по обширному комплексу жалованных и указных грамот. Совсем недавно С. М. Каштановым выявлено и исследовано более 600 документов этого рода, что, конечно, явилось ценным подспорьем и для автора настоящей работы[190].

    С теми же трудностями, что и при обращении к социально-экономическим сюжетам, исследователь встречается и при работе над вопросами истории борьбы крестьянства и посадских людей в середине XVI в. против феодального гнета, т. е. с недостаточностью сохранившихся источников. В то же время нигде, пожалуй, не проявляется так недвусмысленно классовая тенденциозность составителей документов, как в губных и указных грамотах, а также в летописях, содержащих сведения о подъеме классовой борьбы в конце 30–50-х годах XVI в. В источниках, вышедших из-под пера представителей господствующего класса, эта борьба тенденциозно рассматривается как «разбойные» и «татиные» дела «лихих людей». Поэтому необходим тщательный анализ всех этих сведений с целью установления, где речь должна идти о борьбе народных масс против эксплуататоров (в какой бы «разбойной» форме она не протекала), а где мы имеем дело с обыкновенными уголовными преступлениями, которые могли совершать и представители класса феодалов.

    Сравнительно благополучно обстоит дело с материалами по истории правительственных реформ середины XVI в. Законодательные памятники, летописные и публицистические сочинения того времени в основном изданы.

    Капитальная академическая публикация судебников XV–XVI вв., содержащая наряду с другими законодательными кодексами комментированное издание Судебника 1550 г. (подготовка к изданию Р. Б. Мюллер, комментарий Б. А. Романова), дает возможность монографического изучения этого основного памятника русского права середины XVI в.[191]

    Новые сведения о реформах середины XVI в. содержатся в последнем издании Тысячной книги 1550 г. и Дворовой тетради 50-х годов XVI в.[192], в найденной А. И. Копаневым земской грамоте 1552 г.[193], в Уставной книге Разбойного приказа 1555–1556 гг. и в некоторых других источниках, ставших известными совсем недавно[194].

    Политическую историю в годы малолетства Ивана IV обычно изучали по летописным источникам, основная масса которых издана.

    К числу наиболее значительных летописей 30–50-х годов XVI в. относятся Воскресенская летопись[195] и Летописец начала царства. Особый интерес представляет редакция Воскресенской летописи, составленная около 1542–1544 гг. кем-то из сторонников боярской группировки Шуйских[196]. Примерно в 1553–1555 гг. в кругу Алексея Адашева был написан Летописец начала царства — широкое историческое повествование, охватывающее рассказ о первых десятилетиях правления Ивана IV[197]. Дополнения и исправления в тексте этого Летописца, сделанные около 1558 г., наглядно отражают сдвиги в политике и идеологии правительства Алексея Адашева. В конце прошлого года под редакцией М. Н. Тихомирова была издана крайне интересная Вологодско-Пермская летопись. Летописный рассказ этого памятника за 30-е годы XVI в. содержит много совершенно оригинальных известий, в том числе о монетной реформе Елены Глинской, о «мятеже» Андрея Старицкого и некоторые другие[198].

    Найденные и изданные за последние годы летописные памятники также вносят много нового в понимание событий середины XVI в. А. Н. Насоновым выполнена новая публикация псковских летописей XV–XVI вв.[199]. М. Н. Тихомиров нашел записки о регентстве Елены Глинской, представляющие собою своеобразные мемуары современника боярских распрей 30–40-х годов XVI в.[200] Опубликованное С. О. Шмидтом Продолжение Хронографа 1512 г. содержит новые подробности о Земском соборе 1549 г., о московском восстании 1547 г.[201] Наконец, в изданном О. А. Яковлевой Пискаревском Летописце начала XVII в. содержится новая характеристика деятельности Адашева и Сильвестра, раскрывающая обстановку начального этапа в истории Избранной рады[202].

    Для изучения так называемого «боярского мятежа» 1553 г. основным источником являются приписки к Лицевому (иллюстрированному) своду второй половины XVI в.[203], сделанные, очевидно, самим Иваном Грозным в годы кануна и первого периода опричнины. Эти приписки крайне тенденциозно отразили события середины XVI в.

    Продолжается, наконец, и издание записок иностранцев о России XVI в., из которых для изучения социально-экономического и политического положения страны в середине века особенно важны записки английских путешественников и Генриха Штадена[204].

    Из памятников публицистики, освещающих историю России середины XVI в., следует назвать послания Ивана Грозного.

    Трудность заключается уже не столько в привлечения новых памятников (основные архивохранилища в этой связи уже обследованы), сколько в их истолковании, В частности, очень важно установить, в какой мере реформы, провозглашенные в указах и приговорах, в дальнейшем были осуществлены. Это относится и к Судебнику 1550 г. (например, к статье 43 об отмене тарханов), к указу 1550 г. об испомещении тысячников и к некоторым другим памятникам середины XVI в.

    Краткий обзор состава использованных в настоящей работе опубликованных и архивных материалов, конечно, не заменяет их источниковедческого анализа, к которому автор неоднократно прибегает в ходе дальнейшего изложения.


    Глава II
    РОСТ ФЕОДАЛЬНОГО ЗЕМЛЕВЛАДЕНИЯ И УСИЛЕНИЕ ЭКСПЛУАТАЦИИ КРЕСТЬЯН

    Создание Русского централизованного государства, подготовленное развитием экономики нашей страны и ускоренное потребностями обороны от нашествия татаро-монголов и других народов Востока, было важным фактором, содействовавшим дальнейшему хозяйственному и культурному росту феодальной России.

    К середине XVI в. Русское централизованное государство простиралось от Белого и Баренцова морей на севере до Чернигова, Путивля и рязанских земель на юге; от берегов Финского залива и Смоленска на западе до Северного Урала и нижегородских земель на востоке. В это большое многонациональное государство входили земли, населенные русским народом, народами европейского Севера и частично Сибири (карелы, коми, ханты, манси и др.)» а также Поволжья (мордва и удмурты).

    Размеры территории Русского государства возросли с 430 тыс. кв. км (в начале 60-х годов XV в.) до 2800 тыс. кв. км к 30-м годам XVI в.[205]

    Для того чтобы в полной мере понять характер социально-экономического развития Русского государства к середине XVI в., необходимо учесть особенности природных условий Восточной Европы того времени.

    Природные условия и особенности исторического развития отдельных русских земель в феодальную эпоху делили к середине XVI в. огромные просторы Российского государства на ряд частей, важнейшими из которых были:1) Замосковный край, куда входили центральные области Северо-Восточной Руси; 2) Новгородско-Псковский край; 3) Северный край, ограниченный водоразделом между реками Северного океана и системой Волги и Камы; 4) Приднепровье, охватывавшее район так называемых городов от Литовской Украины и Северских; 5) Степной край, распространявшийся на рязанские, украинные города, с севера ограниченный 55-й параллелью[206]. Территория эта в целом представляла собою равнину, пересеченную рядом возвышенностей. Она изобиловала реками, являвшимися удобными путями сообщения.

    В первой половине XVI в. произошло усиление континентальности климата, повлекшее за собою более суровые зимы, засухи, чередующиеся с сильными ливнями. Климат в XVI в. был близок к современному, хотя отличия вызывались обширными лесными пространствами, которые в дальнейшем основательно поредели. Благоприятные климатические условия способствовали развитию сельского хозяйства на Руси. Лучшими почвами (в значительной части черноземом) обладала степная область с примыкающими к ней районами Приднепровья и Замосковного края. Зато Север и пограничные с ним районы изобиловали, как правило, болотистыми, каменистыми и песчаными почвами, мало удобными для земледелия. Огромные лесные массивы находились в Северном крае, Каргопольской и Вологодской землях. Изобиловали лесами Прикамье, Вятский и Пермский край[207].

    К середине XVI в. на Руси намечается значительный рост народонаселения. Население России к этому времени насчитывало около 9 млн. человек, тогда как в начале века оно исчислялось 5–6 млн.[208]

    В середине XVI в. растет число жителей в русских городах, увеличивается плотность населения, заселяются окраины государства. Следствием роста населения в Северо-Восточной Руси было укрупнение сельских поселений (сел, деревень) к середине XVI в.[209] Показателем прочного освоения новых районов Русского государства является основание в XVI в. значительного числа (до 100) новых монастырей, сыгравших значительную роль в колонизации страны. Выходцами из центральных уездов был основан ряд крупных монастырей на севере страны — в Белозерском, Вологодском, Двинском крае и на юго- и северо-востоке Перми и т. д. Так, например, в 1520 г. был основан Антониев-Сийский монастырь в Двинском крае[210]. К числу наиболее густонаселенных районов страны в середине XVI в, принадлежал Замосковный край. Высокой плотностью населения отличались Псковская и Новгородская земли. По вычислениям А. И. Копанева, в Новгородской земле к середине XVI в. насчитывалось до 1 200 000 жителей, а в Псковской до 300 000[211].

    Основная масса населения жила в селах и деревнях. Процент городского населения был еще незначительный. Он составлял около 3–4 % для Новгородской земли. Но в городах население увеличивалось быстрее, чем в деревне. Если численность населения России выросла с конца XV до середины XVI в. примерно на 40 %, то в городах прирост превышал 60 %[212].

    Рост населения в центральных районах страны сопутствовал его отливу в малонаселенные части Русского государства. Колонизационный поток устремлялся на Север, к Уралу, в Прикамье и в южные степные районы страны. Колонизация Юго-Востока сыграла существенную роль в подготовке присоединения Казани к Русскому государству.

    Основным занятием сельского населения к середине XVI в., как и раньше, оставалось земледелие.

    Важнейшими посевными злаками на Руси в это время были озимая рожь и яровой овес, которыми обычно платился оброк феодалам. На Севере, в Новгородском крае и на Двине, нередко употреблялся в качестве основного злака ячмень («жито»). Ячмень, впрочем, в ряде районов страны сеялся довольно часто. Также высевались на Руси, хотя и в сравнительно небольших количествах, пшеница и гречиха. В начале 60-х годов XVI в. из 466 четвертей хлеба, поступавших в Кирилло-Белозерский монастырь с вытей, плативших денежный и натуральный оброк, было 167 четей ржи, 163 овса, 69 пшеницы, 67 ячменя[213]. Приведенный пример показывает соотношение различных культур, высевавшихся в центральных районах страны.

    Из технических культур в первую очередь следует отметить лен, который в XVI в. был особенно распространен в Псковском крае и новгородских пятинах, составляя существенную часть натурального оброка. Лен сеяли также на севере центральных областей Русского государства (в Пошехонье, Ярославском, Углицком и других уездах). На приусадебных участках и в хмельниках культивировались конопля (особенно в Ростовской области, новгородских пятинах и в Приднепровье) и хмель (в северных, западных и центральных уездах)[214].

    Из овощей часто упоминается репа, капуста, морковь, свекла, огурцы, лук, чеснок. В середине XVI в. костромской Ипатьевский монастырь покупал «семяни росадного и родковнаго, и свеколнаго, и огурешнаго и всякых семян огородных», «насады (рассады.—А. 3.) чесноку да луку»[215]. Постепенно совершенствовалась сельскохозяйственная техника обработки почвы под огороды. Для орошения огородов в Кирилло-Белозерском монастыре, например, прорывались специальные канавы и прокладывались трубы для воды[216]. В различных областях Русского государства встречались сады, где сажали яблони, сливы, вишни, дыни, арбузы[217]. С. Герберштейн рассказывает о высокосортных дынях, разводившихся «с особой заботливостью и усердием» на Руси[218]. Плодовыми деревьями изобиловали уже в первой половине XVI в. берега Дона[219].

    В XVI в. сеялось обычно на одну десятину по 2 четверти ржи, пшеницы и ячменя, и по 4 четверти овса. В сотной грамоте дворцового села Буйгород, Волоколамского уезда, 1543/44 г. указывалось, что крестьянам нужно сеять на десятину (в 2400 сажен) «по две четверти ржи, а овса вдвое»[220]. Урожайность в XVI в. была сравнительно невелика. Правда, имперский посол Сигизмунд Герберштейн, побывавший на Руси в начале XVI в., сообщал, что Владимиро-Суздальские места до такой степени плодородны, что «из одной меры пшеницы часто произрастает 20, а иногда 30 мер». Но он же отмечал, что «область Московская… не плодородна»[221]. Гораздо более определенны свидетельства русских источников. Так, в 1542–1543 гг. в Ярославском уезде урожай ржи колебался от сам-3,5 до сам-10, овса — около сам-10, ячменя — от сам-5 до сам-15, пшеницы — от сам-3 до сам-5[222]. В конце XVI в. (1592 г.) в вотчинах Волоколамского монастыря, расположенных главным образом в Волоцком и Рузском уездах, урожайность была несколько ниже и доходила в среднем у ржи всего до сам-2,8, жита — около сам-8, ядрицы — от сам 1,3 до сам — 5,3, гороха — от сам 3,1 до сам-5,9, пшеницы — от сам-1 до сам-2,4[223] более северных районах страны, где почвенные и климатические условия были хуже, урожай был еще меньше.



    В среднем же для XV–XVI вв. акад. С. Г. Струмилин принимает урожайность сам-3[224]. В целом, следовательно, сельское хозяйство на Руси к середине XVI в. продолжало носить экстенсивный характер. Причину этого следует видеть прежде всего в жестокой феодальной эксплуатации крестьянина-земледельца.

    Система земледелия на Руси к середине XVI в. не отличалась однородностью. В центральных уездах и в Новгородско-Псковском районе господствовала паровая система хозяйства с более или менее правильным трехпольным севооборотом[225]. На Севере и Северо-Востоке трехполье сочеталось с пестропольем и подсекой (например, в Коми крае)[226]. Подсечное земледелие долгое время сохранялось в Олонецком, Холмогорском и Вологодском районах[227]. По мере освоения южных районов страны продвигалась туда и трехпольная система земледелия, которая, впрочем, даже к концу XVI в. в районах так называемого «дикого поля» не вытеснила переложную. Здесь особенно часто отдаленные участки земли обрабатывались не регулярно, а «наездом», после чего они забрасывались, зарастали порослью.

    При обработке земли в районах распространения трехполья обычно употребляется удобрение, что является показателем развития земледелия. Среди повинностей зависимых крестьян частновладельческих и дворцовых сел встречается повинность «навоз возити». Иногда эта повинность строго регламентировалась. Так, судя по грамоте 1543–1544 гг., крестьяне дворцового села Буйгород, Волоколамского уезда, должны были «навоз… возити на великого князя пашню [из] своих дворов по тритцати колышек на десятину, а мера колышке: в длину и поперег четыре пяди, а вверхь две пяди»[228].

    На Руси в XVI в. при обработке почвы в условиях трехполья пользовались в основном сохою[229]. О широком распространении сохи в сельском хозяйстве свидетельствует существование в XVI в. особых ремесленников-лемешников, производивших для нее лемехи[230].




    Вопрос о степени распространенности плуга еще недостаточно исследован. Чаще всего плуг встречался в степных пространствах, да и то в наиболее передовых хозяйствах[231]. Применялся плуг также на плодородных землях Владимирского ополья и на Белоозере[232]. Сохи в XVI в. обычно бывали двузубые с железными сошниками (ральниками) и отвалами (полицами), хотя гужи и подвои делались из лыка[233]. Двузубая соха ведет свое начало от древнего однозубого рала (сохи-суковатки)[234]. В различных условиях на Руси постепенно вырабатывались различные виды этой сохи — «владимирка», «костромская косуля», «вятка» и т. д.[235] Но в целом особенности русской сохи были связаны с характером среднерусской лесистой и неглубокой почвы. Наряду с сохою в сельском хозяйстве использовались и другие орудия — бороны, косы, серпы и т. д. Все это характеризует дальнейшее постепенное развитие производительных сил на Руси.

    Скотоводство в XVI в. не было ведущей отраслью сельского хозяйства в силу того, что основу последнего составляло мелкое крестьянское хозяйство, которое по своей природе исключало возможность разведения скота в крупных размерах[236]. Отсутствовали в пределах Русского государства в то время и сколько-нибудь значительные степные пространства, защищенные от набегов кочевников. К середине XVI в. скотоводство получило некоторое развитие в северных районах страны. Этому способствовали их экономико-географические условия. Писцовые книги XVI в. отмечают наличие значительных сенокосных угодий, лугов в Новгородско-Псковском крае, Вологодском уезде, а также на Двине (обычное отношение пашни и сенокосов в XVI в. составляло 10:1).

    Главным видом рабочего скота в это время была лошадь. Крупные феодалы обладали значительными табунами лошадей[237]. В некоторых уездах, особенно южных, наряду с лошадьми для полевых работ использовались и волы.



    Из других видов скота разводились коровы, козы, бараны, свиньи и т. п. Частично скот попадал на рынок. Разводилась и домашняя птица (куры, гуси и утки). По свидетельству очевидцев, скот обычно был мелкий[238]. Экстенсивность скотоводства объяснялась в первую очередь тяжелыми условиями жизни основной массы непосредственных производителей того времени — крестьянства, которое не имело достаточных возможностей для разведения высокопродуктивных пород скота.

    По сравнению с земледелием и скотоводством охотничьи и рыболовные промыслы отошли уже давно на задний план, сохранив значение лишь в качестве подсобной отрасли народного хозяйства. Только крайние северные и южные районы почти не знали земледелия и скотоводства в XVI в. Жители Северо-Востока, бассейна р. Печоры, Мурманского берега и северо-восточной части Терского берега занимались в основном рыбным к бобровым промыслами, солеварением и добыванием жемчуга. Свидетельством слабого развития хлебопашества на Севере являлось резко выраженное преобладание закупок хлеба над его продажей в торговом балансе Соловецкого, Николаевского-Корельского и Антониева-Сийского монастырей[239]. Почти не было земледелия в районах южнее Орла и Новосиля[240].

    Являясь подсобной отраслью народного хозяйства, рыболовство в XVI в. было особенно развито в больших и малых озерах, а также по течению рек. Организацией рыбной ловли широко занимались большие монастыри-вотчинники. Получая от верховной власти жалованные тарханные грамоты на беспошлинную ловлю и провоз определенного количества рыбы, предприимчивые монахи организовывали бойкую торговлю рыбой, дававшую им значительные барыши. Так, Волоколамский монастырь в XVI в. обладал правом рыбной ловли на озере Селигер «двема неводы да пятью керегоды»[241]. В Оке и Волге вылавливались в XVI в. белуга, стерлядь, севрюга, осетр, белорыбица (особенно известна была рыба, добывавшаяся у Мурома)[242]. Издавна ловили рыбу в Переяславском озере. Среди сортов рыб, водившихся в озере Селигер в середине XVI в., известны щуки, судаки, лещи, язи, сиги, снетки и иная мелкая рыба[243]. На р. Варзуге неводами при помощи «заборов» (езов) ловили разную рыбу, в том числе «красную» (семгу)[244]. В Северном Поморье рыбной ловлей занимались черносошные крестьяне; иногда они сообща владели долями ловли в реках. «Рыбные ловища» — один из обычных объектов сделок, фигурирующий в актах двинских поморов)[245]. На Севере преимущественно ловили семгу[246]. «Государевы



    тони» были и на озере Селигер и в дворцовой волости Иванов Борок Белозерского уезда, где в 50-х годах XVI в. крестьяне зимой «били ез», т. е. ловили рыбу для царя[247]. Казна получала рыбу как в счет оброков натурой, взимавшихся с дворцовых и черносошных крестьян, так и за пользование государевыми рыбными угодьями.

    Основная часть продуктов сельскохозяйственного производства потреблялась внутри феодальной вотчины. Лишь незначительная часть из них шла на рынок. Хозяйство феодальной деревни середины XVI в. на Руси оставалось натурально-замкнутым. В средние века прибавочный продукт, выколачивавшийся феодалами из крестьян, не использовался, как правило, на организацию расширенного воспроизводства, а предназначался прежде всего для удовлетворения потребностей феодалов.

    Таковы данные, характеризующие развитие производительных сил в феодальной деревне середины XVI в. Но производительные силы составляют лишь одну сторону способа производства вообще и феодального в частности; другую сторону составляют производственные отношения людей. Для того чтобы вскрыть отношения, которые складывались в деревне на Руси середины XVI в., необходимо прежде всего изучить формы феодальной земельной собственности, господствовавшие тогда, ибо Это поможет нам понять, в чьем владении находились тогда важнейшие средства производства. Феодальная собственность на землю является основой производственных отношений при феодализме.

    В Русском государстве XVI в. земля находилась в руках господствующего класса — феодалов и носила сословный (корпоративный) характер, причем формы феодальной земельной собственности были различны. Среди Этих форм следует отметить землевладение вотчинное и поместное (т. е. землевладение светских феодалов), монастырское и церковное (т. е. землевладение духовных феодалов).

    В разных областях страны наблюдалось различное соотношение форм феодального землевладения. Некоторых успехов достигло помещичье землевладение в центре страны, где все-таки наиболее значительные территории принадлежали вотчинникам и монастырям. В 1548 г., например, в Тверском уезде земли церковно-монастырские составляли 32,5 %, вотчинные — 36,3 %, поместные и дворцовых слуг — 27 %[248]. Таков же был процент помещичьих земель Звенигородского уезда в 60-х годах XVI в. Зато здесь на долю церковно-монастырских земель приходилось 45,3 %, а на вотчины служилых людей — 27,7 %[249]. Вопрос о необходимости дальнейшего земельного обеспечения помещиков оставался по-прежнему чрезвычайно острым. В большинстве новых уездов, вошедших в состав Русского государства в первой половине XVI в., боярское, вотчинное и тесно связанное с ним монастырское землевладение, не были развиты. Русское правительство стремится укрепить там поместное землевладение. На основной территории новгородских пятин в результате проведения Иваном III политики разгрома боярского и церковного землевладения безраздельно господствовали поместья служилого люда. Не было боярских вотчин в Псковской земле, где основная масса земель находилась у помещиков, хотя здесь велики были и владения крупных монастырей-вотчинников (в первую очередь Псковско-Печерского монастыря)[250]. В Тысячной книге 1550 г. «помещиками» именовались землевладельцы Новгорода, Пскова, Торопца и Ржева, а служилые люди других городов носили старое название «дети боярские»[251]. О южных (степных) районах страны сведений для первой половины века нет, позднее там также преобладали поместья.

    Черные (государственные) земли в центральных районах были в основном расхищены феодалами, однако на окраинах, в недавно присоединенных частях Русского государства, они сохранились[252]. Фонд черных земель еще до начала XVII века не был исчерпан на значительной части территории Белозерского уезда[253].

    Яркую картину черносошного землевладения на русском Севере рисует Судебник 1589 г. (статьи 149–177). Здесь волость в поземельном отношении выступает как единое целое. Вместе с тем крестьяне имеют право на отчуждение своей надельной земли[254]. К волостному землевладению Руси XVI в. вполне применима характеристика форм крестьянского землевладения, данная В. И. Лениным: «Формы крестьянского землевладения — компромисс между общинным и частным землевладением. В частной собственности: усадьба, дом; полосы земли в различных «концах» поля. В общинной собственности: выгон». «Эта консервативная система хозяйства преобладает везде, все равно и у свободных и у зависимых крестьян»[255].

    Боярские вотчины достигали иногда крупных размеров. Так, село Воскресенское (Ерга) на Белоозере, принадлежавшее в середине XVI в. боярину И. П. Федорову, насчитывало более 120 деревень и занимало более 100 кв. км[256].

    К середине XVI в. крупная боярская вотчина с широкими иммунитетными правами, являвшимися до известной степени осколками эпохи феодальной раздробленности, становится все больше и больше помехой социально-экономическому развитию страны. В то время как в 1544 г. в вотчине Кирилло-Белозерского монастыря было около 35 % починков, что свидетельствовало о быстром экономическом развитии этой вотчины, в вотчинах князей Кемских на Белоозере имелось уже 6 пустых деревень, но только 2 починка, что объясняется замедленностью экономического развития княжеско-боярских земель[257].

    Судьбы монастырского и вотчинного землевладения теснейшим образом связаны между собою. Неслучайно оба они получили развитие в одних районах. Монастыри пополняли свои богатства к середине XVI в. как за счет освоения черных земель, фонд которых в центральных уездах, где концентрировались их вотчины, был к этому времени почти исчерпан, так и за счет отчуждения земель (вклады, покупка, мена) у светских феодалов и в первую очередь вотчинников, ибо служилые люди были лишены права передавать в монастыри земли, пожалованные им на поместном праве[258]. Стимулируя развитие поместной системы, русское правительство стремилось подчинить своему контролю владения потомков удельных князей и бояр[259].

    Политика русского правительства, направленная к ограничению боярского землевладения, отражала реальные явления социально-экономической жизни Руси XVI в. К середине XVI в. заметно обнаруживается мобилизация служилого вотчинного землевладения. В условиях развивающихся товарно-денежных отношений постепенно происходит разорение старинных княжеских и боярских фамилий. Их владения нередко закладываются и перезакладываются, иногда просто продаются, дробятся на части[260]. Конечно, наряду с этим явлением происходил и другой процесс: многие удачливые представители боярско-княжеских фамилий сумели приспособиться к новым условиям жизни. Наряду с раздроблением боярско-княжеских вотчин происходил и процесс роста крупного феодального землевладения как за счет черных, так и за счет покупки частновладельческих земель. Особенно интенсивен был рост землевладения феодальной аристократии в годы боярского правления, когда боярские временщики пользовались всеми средствами для стяжания земельных богатств.

    Не менее остро, чем проблема боярского землевладения, стоял вопрос и о судьбах землевладения церковно-монастырского. Достаточно вспомнить, что в 1553 г., по свидетельству Адама Климейта, треть населения земель принадлежала духовенству[261]. Еще правительство Василия III пыталось положить предел дальнейшему росту церковно-монастырских земель, издав Уложение, в котором запрещались земельные вклады в монастыри Тверского, Белозерского, Оболенского, Рязанского и Новоторжского уездов[262]. Однако это постановление фактически не соблюдалось. В годы боярского правления духовные феодалы «насильством поотнимали» земли у многих детей боярских (за долги), а также у черносошных крестьян[263].

    В результате стяжательской деятельности церковников к середине XVI в. монастырское землевладение резко возросло. Так, например, в 1546–1552 гг. резкий скачок числа земельных вкладов обнаруживается при анализе хозяйства Волоколамского монастыря[264]. Вотчины отдельных монастырей достигали огромных размеров. В 60-х годах XVI в. вотчина Иосифо-Волоколамского монастыря состояла более чем из 30 тысяч десятин пахотной земли[265]. Примерно тогда же Кирилло-Белозерский монастырь имел в своем распоряжении от 13 до 19,6 тыс. десятин пахотной земли с 23 селами, 3 приселками и 892 деревнями[266]. В 1562 г. в одном Переяславском уезде Троице-Сергиев монастырь располагал 13,2 тыс. десятин пахотной земли с 25,5 селами и сельцами и 150 деревнями[267]. Савво-Сторожевский монастырь в 1558/59 г. владел в Звенигородском уезде 10 селами и 121 деревней с 1100 десятинами пахотной земли, в Рузском уезде у него было (по данным 1567/68 г.) 5 сел, 31 деревня и 2504,5 десятины пахотной земли[268].

    По неполным данным, у 15 монастырей в их вотчинах, расположенных в восьми центральных уездах, в 1556–1569 гг. крестьянской пашни было 57,6 тыс. десятин[269] (последняя цифра не указывает землевладения Московского, Белозерского, в значительной части Волоколамского и ряда других уездов, изобиловавших монастырскими вотчинами). Все это вызывало резкое недовольство со стороны дворянства. К середине XVI в. споры монастырей с помещиками о землях были обычным явлением. Длительную тяжбу в 1548 г. вел Троице-Сергиев монастырь с помещиком С. П. Дементьевым и его братьями[270]. В июле 1551 г. разбиралось дело Калязинского монастыря с И. Ф. Воронцовым[271]. В таких условиях русское правительство в поисках земельных резервов ставит вопрос о необходимости проведения секуляризации (т. е. ликвидации) монастырских земель.

    Первая половина XVI в. была временем развития поместного землевладения. Поместное землевладение — одна из форм условной феодальной земельной собственности. «.. Отдача земли в ленное владение за определенную личную службу и поборы…», по словам Энгельса, представляет собой одну из примечательных особенностей феодального хозяйства[272]. Условное землевладение — одно из звеньев иерархической структуры феодальной собственности, когда права собственника расчленены между сюзереном и вассалом.

    Существование условной формы собственности объясняется сравнительной неразвитостью социально-экономических отношений на той стадии феодализма и прежде всего слабым уровнем развития товарного производства. Критикуя Михайловского, В. И. Ленин писал: «До сих пор все думали, что если, например, в России в эпоху процветания поместной системы земля не могла переходить по наследству (так как она считалась только условной собственностью), то объяснения этому нужно искать в особенностях тогдашней общественной организации»[273]. Рост поместного землевладения к середине XVI в. объясняется экономическими и политическими условиями того времени.

    Мелкие и средние феодалы, не обладавшие сколько-нибудь значительными латифундиями, приспосабливались к развивающимся товарно-денежным отношениям. Недавно Л. В. Черепнин высказал мысль о том, что экономическое значение поместной системы заключалось «в хозяйственном освоении все большей земельной площади»[274]. Если для южных (степных) районов, где помещик обычно получал во владение землю, лежащую «в пусте», наблюдение Л. В. Черепнина может считаться бесспорным, то для центральных районов страны ввиду отсутствия достаточных данных его вывод остается еще гипотетичным. Так или иначе, но хозяйственная инициатива среднего и мелкого землевладельца в XVI в., изыскивавшего всевозможные средства для своего обеспечения, очевидно, больше соответствовала экономическим условиям своего времени, чем прежние приемы ведения хозяйства, характерные для крупной боярской вотчины. Путем усиления эксплуатации крестьянства помещики добивались интенсификации своего хозяйства и освоения новых земель. Вместе с тем воздействие феодальной надстройки в условиях еще безраздельного господства феодальных отношений приводило к развитию мелкого и среднего землевладения в форме поместья, обусловленного военной службой[275].



    К середине XVI в. в основных чертах отливается поместная система землевладения и связанные с нею военно-служилые обязанности дворянства. Военная служба тогда была не только пожизненной, но и наследственной. Обычно поместье отца наследовали сыновья или близкие родственники (племянники и др.)[276] Еще при жизни отца по достижении 15 лет (а иногда и 10–12 лет)[277] сыновья могли служить «в припуск», т. е. с отцовского поместья, если оно было достаточно большое, или верстались «новичным» (первоначальным) окладом и получали поместья в стороне («отвод»). В случае увечья, болезни или старости служилый человек получал «в прожиток» обычно часть своего поместья, все остальное оставалось его сыновьям или отбиралось вовсе. За исправную службу «оклад» помещика повышался, а за неисправную (неявку на смотр, побег со службы и т. д.) поместье могло быть отписано на государя.

    Наконец, последние широко распространенные виды феодального землевладения — дворцовое и черное — в XVI в. значительно уменьшались в размере в результате наступления феодалов на крестьянскую общину. Раздавались черные земли и монастырям. Так, в 1545–1546 гг. одно сельцо и 12 деревень волостных получил Киржацкий монастырь[278]. 40 деревень волости Суземья Тверского уезда, бывшие в 1540 г. черными, в 1548 г. передаются в поместье «по наказу царскому» князю И. М. Шуйскому[279]. В первой половине XVI в. поместья получали из дворцовых земель не только за военную службу. Одним из источников поместной системы было условное держание земли дворцовыми слугами, часто происходившими из несвободных «людей» князя. Это «служнее» землевладение еще в полной мере нельзя назвать поместным, поскольку оно далеко не всегда было сопряжено с исполнением военных обязанностей и поскольку его условия не были строго регламентированы, а целиком зависели от воли феодала. Землевладение слуг (конюхов, псарей, ключников и др.), непомеченных на дворцовой земле, отмечается в писцовой книге 1548 г. Тверского уезда, причем такие слуги там уже именуются помещиками. Эта форма условного держания земли в связи с реорганизацией поместной системы к середине XVI в. была ликвидирована. Тогда же постепенно исчезают и другие архаические формы условного землевладения, довольно распространенные в XV в., в том числе прекарное держание земли монастырскими слугами и боярскими послужильцами из числа свободной и несвободной челяди[280]. Зависимое землевладение слуг Калязинского монастыря середины XVI в. являлось уже анахроническим фактом[281]. В 1539/40 г. слуга Калязинского монастыря П. Лодыгин купил у монастыря деревню Протусово, Кашинского уезда, с тем чтобы по смерти эта деревня вновь отошла к калязинским старцам[282]. В 1540–1541 гг. один из слуг дал запись монастырским властям служить «с вотчиною», которая также должна была после его смерти поступить в Калязинский монастырь[283]. Митрополичьи, архиепископские и епископские дети боярские и слуги исполняли государеву службу, но в меньшей мере, чем другие дворяне-помещики[284].

    Феодальная земельная собственность сочеталась с мелким крестьянским землевладением. В условиях крепостнической системы надел крестьянина, являвшийся своеобразной «…натуральной заработной платой…»[285], служил в то же время средством обеспечения помещика рабочими руками. ««Собственное» хозяйство крестьян на своем наделе было условием помещичьего хозяйства, имело целью «обеспечение» не крестьянина — средствами к жизни, а помещика — рабочими руками»[286]. Размеры надельной крестьянской пашни, впрочем, в середине XVI в. были еще сравнительно велики, поскольку к этому времени относится самое начало процесса расширения барской запашки за счет захвата крестьянских земель. Так, в 1539/40 г. в черных деревнях Тверского уезда на один крестьянский двор приходилось около 8,3 четверти земли в поле[287]. Примерно такие же размеры были в 1562 г. на землях Волоколамского монастыря Дмитровского уезда (8,5 четверти)[288]. Согласно подсчетам И. И. Смирнова, в 50–60-х годах XVI в. средняя величина запашки на один крестьянский двор в вотчинах ряда монастырей, расположенных в центральных уездах, составляла 7,8 четверти[289]. На поместных землях новгородских пятин надел колебался от 7,1 четверти (в 1539 г. в Вотской пятине) до 4,7 (в 1544/45 г. в Бежецкой пятине)[290].

    Такова в общих чертах структура феодального землевладения, сложившаяся к середине XVI в. На одном полюсе находился сравнительно небольшой слой феодалов-вотчинников и помещиков, концентрировавших в своих руках основную часть земель Русского государства; на другом полюсе — масса непосредственных производителей материальных благ — крестьянства, населявшего эти земли и угнетенного эксплуататорским меньшинством.

    * * *

    История феодальной собственности на землю теснейшим образом связана с историей ее реализации, т. е. с изменением в формах докапиталистической земельной ренты.

    К середине XVI в. происходило развитие денежной ренты, появляющейся на Руси уже в конце XV в. На черносошных землях этот процесс можно проследить по писцовой книге Обонежской пятины 1563 г. В среднем с обжи (5 десятин) здесь платилось от 6 до 8 гривен[291] хотя нередко величина оброка колебалась от полутора гривен до рубля и больше на обжу[292]. Переводится на деньги и так называемый «мелкий доход» и «волостелин дар»[293]. Однако наряду с денежным оброком с целого ряда деревень брался хлеб «посопом», т. е. взималась рента продуктами. В Шунгском погосте обычно шло 2 четверти ржи и столько же овса с обжи[294].

    В Двинском крае подати начислялись с сошки. Согласно писцовым книгам 1552/53 г., оброк определялся чаще всего около 18 алтын 2 деньги с сошки. В этот оброк входила обежная дань и «горностаи» (по 7 денег за горностая) в равных долях и карельская белка с морским оброком (иногда 1 алтын). 6 алтын платилось за ямские деньги, 15 денег пищальных (в писцовых книгах 1558/59 г. 10 денег за ямчужное дело и 5 денег приметных), 2 деньги за вытные деньги и доставлялся посопом хлеб: по осьмине ржи и по четверти ячменя. В писцовых книгах 1558/59 г. еще упоминается налог за городовое и засечное дело по 5 алтын с сошки. Таким образом, с сошки на Двине платилось 1 рубль без 1 алтына и 1 деньги да наместничий корм, который, согласно Уставной грамоте 1556 г., платился в размере 20 рублей с сохи (2 рубля 4 алтына с сошки), с пошлинами (2 алтына с рубля), т. е. всего 3 рубля 2 алтына 5 денег. Кроме того, крестьяне платили с выти денежный оброк, состоящий из дани, посошного корма (1 алтын и 1/2 деньги), мелкого дохода (за полоть барана, сыр, яйца и т. д.) с выти по 4 алтына, т. е. всего по 5 алтын и 1/2 деньги[295].

    На дворцовых землях в целом отмечаются те же явления, что и на черных, хотя и с некоторыми отличиями. Поскольку дворцовые земли обеспечивали государев двор хлебом и другими сельскохозяйственными продуктами, то часто дворцовые крестьяне были обязаны обрабатывать дворцовую пашню. Так, в 1543/44 г. крестьяне Буйгородской волости, Волоколамского уезда, пахали на выть[296] по десятине, всего 170 десятин в поле[297]. Кроме того, они платили с выти денежный оброк, состоявший из дани, посошного корма (1 алтын 1/2 деньги), мелкого дохода (за полоть мяса, барана, гуся, курицу, масло, сыр и яйца — 4 алтына), т. е. всего по 5 алтын 1/2 деньги. Дворцовые крестьяне села Борисовского, Владимирского уезда, в 1554/55 г. не пахали государевой пашни, но платили денежный оброк с выти за мелкий доход 8 алтын 1 деньга, за солому 1 алтын, посельскому по 4 деньги (не считая судебных пошлин), которые иногда шли дворецкому (10 денег с рубля). За посошный корм платилось с сохи по 21 алтыну 2 деньги. Итого с сохи (считая в сохе 800 четвертей, а в выти 12 четвертей доброй земли) получается 21 рубль 13 алтын. Вместо дани крестьяне платили ямские и полоняничные деньги — «по разводу», т. е. в зависимости от обложения на данный год. Кроме того, крестьяне были обязаны «городовое дело делати и посошная служба служити». Наконец, посопного хлеба (натурального оброка с выти) шло по 8 четей ржи и 12 четей овса, т. е. около 536 четей ржи и 804 четей овса с сохи[298].

    Сходные черты, характеризующие формы докапиталистической ренты середины XVI в. на Руси, мы встречаем и в хозяйствах духовных и светских феодалов. Так, в 1532 г. крестьяне Иосифо-Волоколамского монастыря платили денежный оброк обычно «с десятины по чети рубля». Впрочем, рента продуктами в какой-то мере еще сохранялась (обязанность поставлять яйца, сметану и т. д.), хотя ряд повинностей переведен уже на деньги (вместо дров платилось с десятины го 10 денег, вместо овчины 3 деньги и т. д.)[299]. Очевидно, крестьяне поставляли монастырю оброком и хлеб (хотя прямых данных, к сожалению, у нас не сохранилось). Дело в том, что даже в 70–80-х годах XVI в. меньшинство селений Волоколамского монастыря платило один денежный оброк (от 30 алтын до 1 рубля с выти); большинство доставляло оброк хлебом с небольшим денежным дополнением (4 алтына)[300]. На монастырскую пашню в середине века волостные крестьяне не привлекались, поскольку она обрабатывалась «детенышами».

    В 50–60-х годах XVI в. происходит «дереоброчка», т. е. рост денежного оброка и в новгородских поместьях[301].

    Таким образом, к середине XVI в. на Руси происходило развитие денежной формы докапиталистической ренты. Это обстоятельство показывает уже известную степень развития товарно-денежных отношений на Руси, роста ремесленного производства и складывания предпосылок всероссийского рынка, хотя, конечно, нельзя преувеличивать значения денежной ренты в это время. Рента продуктами не только сосуществует с денежной, но зачастую является ведущей формой ренты. Так, например, в начале 60-х годов XVI в. почти 2/3 крестьян крупнейшего монастыря-вотчинника — Кирилло-Белозерского платили оброк натурой — «посопным» хлебом (из 1463 1/2 вытей —1070 2/3), причем они доставляли монастырю около 10,5 тыс. четвертей в год. Это были крестьяне владений, находившихся неподалеку от монастыря на давно освоенной им территории. Вместе с тем 1/3 вытей, главным образом из числа недавно присоединенных к монастырю или находившихся далеко от него, платила денежный оброк и небольшой оброк хлебом (464 вытей доставляли свыше 157 рублей и 466 четвертей хлеба)[302]. Всего в Кириллове монастыре на долю натурального оброка приходилось свыше 80 % общего размера ренты[303].

    Рост денежного и натурального оброка и усиление крепостничества к середине XVI в. нашли свое выражение в послушных грамотах. Если ранее крестьяне должны были платить оброк «по старине», то теперь им предписывалось выплачивать оброк в соответствии с распоряжением помещика («чем вас изоброчит»).

    Наряду с развитием денежной ренты в середине XVI в. мы можем отметить и новые явления, которые к концу века получат особенное значение, — это постепенное увеличение собственной запашки у феодалов и в связи с этим рост барщины. Этот процесс был характерен не только для одной России. Во всей Европе к востоку от реки Эльбы в XVI в. происходило расширение площади барской запашки и переход к отработочной ренте[304]. Россия, следовательно, переживала в экономике явления, сходные с процессами, происходившими в Польше, Венгрии и других восточноевропейских странах.

    Переход от оброка к отработочной ренте вызывался стремлением помещиков увеличить массу получаемого ими от крестьян прибавочного продукта путем увеличения эксплуатации. Все возраставшая потребность феодалов в деньгах заставляла повышать доходность их вотчин и поместий за счет увеличения оброков, введения собственной запашки, перевода крестьян на барщину. Средние и мелкие землевладельцы, возможность которых повышать оброки была ограничена уже самой тяглоспособностью крестьянского хозяйства, встали первыми на путь расширения барщины. Распространение среднего и мелкого землевладения в поместной форме в условиях развития товарного производства в первой половине XVI в, повлекло за собой рост барщины. Уже в статье 88 Судебника 1550 г. появляется сравнительно с аналогичной статьей 57 Судебника 1497 г. характерная новость — указание на барщину («боярское дело»), которого не было раньше[305]. Развитие барщины ярко прослеживается и по сохранившимся данным и закладным грамотам[306]. Так, например, по закладной грамоте 1549 г. Н. Л. Глухов получил право «за рост пахати и в дворех жити и землю пахати» во владении, которое он получил в качестве залога[307].

    В исторической литературе было высказано предположение, что упоминание о барщине появляется в послушных грамотах лишь в 1562–1570 гг.[308] Однако этот вывод основан на локальном (новгородском) материале[309] и поэтому не может быть признан вполне убедительным. В центральных районах Русского государства уже в 40–50-х годах XVI в. в послушных грамотах появляется предписание «пахати пашню» феодалов, адресованное крестьянам[310].

    Середина XVI в. была временем наибольшего расширения барской запашки на землях новгородских помещиков[311]. По наблюдениям А. Г. Манькова, в вотчинах краснохолмского Антониева монастыря на территории Еежегкого Верха в первой половине 60-х годов XVI в. баршина составляла не менее 2/3 общей массы повинностей[312].

    Рост внутреннего рынка, превращение хлеба в заметный объект купли-продажи привели к тому, что крестьянин и землевладелец начинают увеличивать производство товарного хлеба[313]. Еще в первой половине XVI в. в различных районах страны, особенно в вотчинах служилого люда и частично в вотчинах монастырей, мы встречаемся с господской запашкой, которая обеспечивалась светскими феодалами главным образом за счет труда их «людей» — полных, докладных, старинных, т. е. холопов, а духовными феодалами за счет эксплуатации труда кабальных и наемных людей. Однако относительные размеры этой запашки еще не были велики. В вотчине Ю. В. Кокошкина Глебова, Дмитровского уезда, переданной им в 1543–1544 гг. в Троице-Сергиев монастырь, она равнялась 16,6 % всей запашки[314]. Несколько более была монастырская запашка в Двинском крае. Так, в подмонастырных деревнях Николаевского-Корельского монастыря в 1554 г. четыре обжи пахали монастырские детеныши и две — крестьяне, т. е. монастырская запашка доходила до 66,7 %[315]. Такое соотношение, конечно, существовало лишь в деревнях, расположенных поблизости от монастыря; крестьянская запашка в отдаленных владениях была больше. Серединой XVI в. следует датировать расширение господской запашки, что стимулировало рост барщины как формы эксплуатации.

    Уже в 30–40-х годах XVI в. возникает барская Запашка, обрабатываемая трудом наемных людей в хозяйстве новгородского архиепископа[316]. Наличие значительного количества детенышей в Волоколамском монастыре, отмеченное Книгой ключей 1547–1561 гг., также весьма характерно: детеныши обычно обрабатывали монастырскую пашню. Появление запашки отмечено и в Уставной грамоте Соловецкого монастыря 1561 г. Здесь наряду с оброком натурой с выти по 4 четверти ржи и 4 четверти овса указана обязанность «пашню пахати на монастырь в селе в Николском, а сеяти семяны монастырьскими, с выти по четверти ржи да по две четверти овса»[317]. В селе Пантелеймонове Кирилло-Белозерского монастыря крестьяне вместо уплаты хлебного оброка пахали «десятины на всякую выть по 3 осьмины ржи да по 3 чети овса»[318]. В краснохолмском Николаевском-Антониеве монастыре (Бежецкий Верх) чисто оброчных вытей было 7 (12 деревень), а 208 3Д выти (137 деревень) были пашенные, платившие также денежный и натуральный оброки[319]. Если в первой половине XVI в. в Кирилло-Белозерском монастыре сельскохозяйственная барщина полностью отсутствует (крестьяне выполняли только плотничьи работы), то уже в вытных книгах 1559–1561 гг. появляются первые сведения о полевых работах крестьян[320].

    Те же явления мы встречаем, может быть, даже в более широком масштабе, на землях помещичьих. Уже писцовые книги Обонежской пятины 1563 г. отмечают явные признаки наличия помещичьей запашки. Так, в Никольском погосте в Ярославичах в поместье братьев Никиты и Вишняка Скобельциных было 205/6 обеж, причем «ис тех обеж пашет помещик на собя пол-3 обжы», а с 181/3 обеж идет хлеб посопом по 18 коробей с четверкой ржи и стольже же овса; 41/2 коробьи с третником пшеницы и столько же ячменя, 19 гривен 12 денег денежной дани «за мелкой доход»[321].



    Если сначала для обработки собственной пашни светские феодалы использовали труд так называемых «людей» купленных, полных, докладных и кабальных, то уже с середины XVI в. помещики все шире прибегали к переводу своих крестьян на барщину; причем в новгородских поместьях первым видом барщины был «закос». Развитие барщины было, как правильно отмечает Р. Г. Скрышшков, главным условием резкого сокращения применения труда холопов в феодальном хозяйстве XVI в.[322] Размеры помещичьей запашки сначала были еще небольшие. В новгородских пятинах они обычно колебались в это время от 12 до 15 %. Так, в Бежецкой пятине в 1544–1545 гг. помещики со своими людьми пахали 14,7 % всей пашни[323].

    Организация и расширение барской запашки были формой захвата крестьянской земли внутри феодального владения, приводившей к сокращению крестьянского надела и общинных угодий. Десятинная пашня в 40-х годах XVI в. встречается и в дворцовых землях. Так, в селе Буйгороде, Волоколамского уезда, в 1543 г. пахали на государя с выти по десятине[324], что, по вычислениям В. И. Корецкого, составляет примерно 14,3 %, по отношению ко всей пашне[325]. Основной крестьянской повинностью в дворцовых и монастырских землях бывшего ханства Казанского в 60-х годах XVI в. также была десятинная пашня[326].

    Для того чтобы светским и духовным феодалам обеспечить поступление доходов с крестьян в виде докапиталистической ренты, необходима была «…личная зависимость крестьянина от помещика. Если бы помещик не имел прямой власти над личностью крестьянина, то он не мог бы заставить работать на себя человека, наделенного землей и ведущего свое хозяйство. Необходимо, следовательно, «внеэкономическое принуждение», как говорит Маркс, характеризуя этот хозяйственный режим..»[327] Экономическая и политическая власть феодала над крестьянами своего владения выражается в податном и судебно-административном иммунитете, основой которого является феодальная собственность на землю. В первой половине XVI в. происходил процесс укрепления Русского централизованного государства, в ходе которого иммунитетные права феодалов постепенно сокращались. Это сокращение в то же время означало дальнейшее усиление налогового пресса, ложившегося на плечи крестьянства. Крестьяне духовных и светских феодалов в той или иной мере принуждались к уплате основных поземельных налогов и повинностей (дани, яма, посошной службы, городового дела и др.) и таможенных пошлин (мыта, тамги и др.), из компетенции феодалов изымались важнейшие уголовные дела («душегубство», «разбой», «татьба с поличным» и др.). Систему внеэкономического принуждения начинает все более и более обеспечивать крепнущий государственный аппарат. Немаловажную роль в системе «внеэкономического принуждения» играл и аппарат непосредственного управления крестьянами отдельных вотчин и поместий. Книга ключей Волоколамского монастыря 1547–1561 гг. вводит нас в жизнь крупной вотчины. Управление селами вотчины здесь концентрировалось в руках приказчика и ключника, которые были подведомственны: первый — казначею, заведующему монастырской казной, а второй — келарю, главному распорядителю хозяйственной жизни монастыря. Двойное управление селами — нововведение в жизни Волоколамского монастыря в середине XVI в., складывавшееся на основе роста его земельных богатств и обострения классовой борьбы в феодальной деревне[328]. Приказчик ведал всеми административно-судебными делами в селе и тянувших к нему деревнях. Он собирал оброки и другие подати с крестьян. Ключнику была подведомственна вся хозяйственная жизнь села. В Кирилло-Белозерском монастыре деревенский ключник ведал межевыми делами, вопросами о потраве и т. д. В некоторых монастырях, кроме приказчиков и ключников, были еще и другие мелкие исполнительные судебные агенты (доводчики, праведчики и др.).

    Судебно-административные пошлины, шедшие в значительной части самим приказчикам и ключникам, достигали порою больших размеров. По указной грамоте Волоколамского монастыря 1592 г.[329], это было въезжее (1 деньга), шедшее с «дыма», т. е. с хозяйства, при назначении в село нового приказчика и ключника; им же ежегодно поступали «праздничные» пошлины — на 3 праздника, на каждый по 3 деньги. Натуральное довольствие исчислялось четвертью ржи и овса с выти приказчику и «вполы» ключнику. С каждого суда приказчик получал по 1 алтыну с 1 рубля «по расчету». При покупке, продаже и мене крупного скота приказчик получал «явку»; при свадьбе получал «розвинское» (если брак совершался в монастырской волости) по 4 алтына с жениха и невесты или «выводную куницу» — 2 алтына, если невеста «выводилась» за волость[330]. С каждой свадьбы взималось блюдо пирогов (или 2 деньги). При межевых процессах приказчик получал «межной» или «протравной» баран (3 деньги) и т. д.[331] По Книге ключей судебные пошлины лаконично именуются «суд и довод». Во второй половине 50-х годов в связи с общегосударственными мероприятиями по ликвидации системы кормления власти Волоколамского монастыря стали переходить к взиманию части «приказных» пошлин «на себя», определяя ключникам и приказчикам определенный вместо разнообразных поборов единый денежный «указ»[332]. Исполнение обязанности приказчика и ключника, как мы видим, сулило большие доходы. Некоторые монастырские слуги сумели скопить значительные денежные суммы и сделали вклады в монастырь по 70–100 рублей (Казак Гридин, Андрей Щербинин и др.)[333]. В середине XVI в. в села ежегодно посылались приказчики (на «кормление») и ключники (на «ключи»). Вербовались они прежде всего из числа выслужившейся монастырской челяди, служебников (дьяков, иконников, поваров, иногда детенышей); часто они происходили из конюхов. Иногда слугами монастыря делались обедневшие мелкие землевладельцы. Слуги нередко имели свои дворы в крупных монастырских селах[334]. Приказчики и ключники строго контролировались монастырскими властями. Вся вотчина Волоколамского монастыря в середине XVI в. была разделена на 5 приказов, во главе которых стояли старцы посельские, осуществлявшие функции контроля над монастырскими слугами, пребывавшими в должностях приказчиков и ключников.

    Некоторые отличия от управления частновладельческими вотчинами имелись в черносошных волостях. Здесь управление осуществлялось выборным аппаратом (старостами, десятскими и целовальниками) в основном из имущих слоев крестьянства.

    * * *

    Усиление крепостнической эксплуатации крестьян и прежде всего рост барщины и оброка потребовали укрепления власти помещиков-крепостников. Поэтому в России, как и в других странах к востоку от Эль6ы, XVI век был временем развития крепостничества, тяжело отражавшегося на положении различных категорий крестьянства.

    Основную рабочую силу в хозяйствах светских и духовных феодалов составляли люди дворовые (зачастую холопы) и зависимые крестьяне. В середине XVI в. «люди» феодала, входившие в дворовую челядь, состояли из нескольких разрядов. Это были люди старинные, родившиеся в холопстве (статья 76 Судебника 1550 г.). Феодал мог также получить их в наследство от своих родителей по духовной грамоте (тогда они назывались духовными), или получал в приданое (тогда они именовались приданые), или приобретал благодаря вступлению их в брачные отношения с его холопами («по робе холоп, по холопе раба» — статья 76 Судебника 1550 г.), или захватывал в бою (тогда они могли называться полоняники), или покупал, фиксируя сделку в полной грамоте (тогда они назывались полными).

    С конца XV в. покупка холопов чаще всего происходила «с доклада» наместнику или волостелю, поэтому они иногда именовались докладными. Довольно часто докладные составлялись при поступлении в сельское тиунство (статья 76 Судебника 1550 г.). С конца XV в. наряду с полными и докладными холопами в актах начинают упоминаться люди кабальные — серебряники, ранее входившие в состав полных холопов. Полные, докладные, кабальные люди, как правило, жили во дворе своего господина, получая поэтому наименование дворных, или дворовых. Могли они проживать за пределами господского двора, получая тогда прозвище задворных;[335] когда же они жили по деревням, то именовались деревенскими. В духовной грамоте 1545/46 г. князя Ивана Федоровича Судцкого различаются четко люди «деревеньские и дворные, старые и новые»[336].

    Все эти группы дворни занимали подчас различное место в хозяйстве феодалов. Основную их массу составляли деловые люди, часть которых, как и раньше, использовалась в качестве дворовой челяди, т. е. поваров, конюхов, сапожников, хлебников, плотников и т. д. Упомянутый выше князь Судцкой имел значительное число «людей молодых, псарей, конухов и плотников». Но большинство деловых людей в середине XVI в. уже обрабатывало господскую пашню и носило именование страдных людей (в духовной князя Судцкого также упоминаются «люди деловые, страдные» — свыше 30 семей)[337]. Высшая прослойка дворовой челяди состояла из ключников, приказчикой сельских и городских дворов, военно-служилого люда. Дворня часто обеспечивалась «месячиной», т. е. помесячной выдачей натурального и, быть может, денежного довольствия[338]. К этой части дворни примыкал еще один привилегированный ее разряд — военные послужильцы, сопутствовавшие служилым людям в многочисленных походах XVI в. Вооружение своим военным слугам вотчинники доставляли сами. Перечисляя людей полных, старинных и кабальных в своем завещании 1562/63 г., князья Григорий и Иван Звенигородские приказали «отпустить, хто нам чем служил». Если бы у кого-нибудь из этих слуг не оказалось лошади, князья велели их пожаловать, «посмотря по человеку — иному дати конек, а иному мерина…»[339] Такие несвободные слуги до реформы 1555–1556 гг. нередко получали землю в условное держание от своих господ. Случалось, что по завещанию феодал передавал целые деревни своим слугам, которые таким образом могли сами стать землевладельцами. Так было, например, в 1560 г., когда окольничий С. Д. Сабуров завещал своему человеку Оксену деревню Мелехову, Костромского уезда[340]. Совершенно ясно, что подобные слуги, если и происходили от несвободных людей, переставали по существу быть холопами. Несмотря на то что по статье 6 °Cудебника 1497 г. установлено было правило «по тиуньству и по ключю по сельскому холоп», на практике в 40-х годах XVI в. сельские ключники могли и не быть холопами[341].

    В середине XVI в. значительное число полных холопов, людей страдных обрабатывало господскую пашню. В вотчине князя Семена Мезецкого в 1538/39 г. было 10 дворов пашенных холопов и 86 — крестьянских[342].

    В новгородских пятинах в 30–40-х годах XVI в. от 4,2 до 7,6 % всех дворов было «людских», в значительной мере страдных холопов, причем пахали помещики со своими людьми от 14,7 до 17,9 % всего количества помещичьей пашни[343].

    Социально-экономическое положение людей страдных, обрабатывавших господскую пашню, уже не было похоже на положение холопов. Они часто наделялись средствами производства, имели принадлежащее им движимое и недвижимое имущество — «собину» или «данье» от господина, в состав которых входил рабочий скот, взятый иногда под условием уплаты господину оброка[344]. В духовных феодалов XVI в. часто встречаем такие замечания о полных, старинных и кабальных людях: «Деловым людем, у кого коровы нет, ино им дати по корове, да по шюбе, да по сермяги»[345]; или еще: «А что у людей у моих моего данья и их собины, — и у них того не отняти»[346]; или еще: «а что у них моего жалованья: лошадей и всякого живота, и хлеба земленого… того у них не взяти»[347] Бывали случаи, когда умерший вотчинник передавал своим деловым людям ту землю, которую они раньше обрабатывали на господина. Холопы, таким образом, превращались в крестьян. Около середины XVI в. некто Чебуков, согласно духовной грамоте, отпуская на свободу своих деловых людей, завещал им землю «на 4 части, а дела до них нет никому, а животов и хлебца их не вредить»[348]. Сажая своих людей на землю, наделяя их средствами производства, вотчинник тем самым содействовал превращению их в феодально зависимых крестьян. Сокращение применения рабского труда в хозяйстве феодалов выражается также и в хорошо известном уже с XV в. факте отпуска холопов на свободу, получившем особенно широкое распространение к середине XVI в. Редкий феодал, составляя завещание, не отпускал на свободу значительного числа холопов. Формула: «А что мои люди полныя и кобальные — все на свободу», — обычно встречается в духовных грамотах середины века[349]. Близкий к нестяжателям епископ рязанский Кассиан вообще возмущался теми, кто «холопством робят без кончины и после живота своего детям своим дают, а архиепископы приписывают»[350].

    Церковно-монастырские хозяйства, отказываясь от применения труда холопов, постепенно начинали к середине XVI в. все больше использовать наем свободных людей; так было, например, в хозяйстве новгородского Софийского дома, где наемные люди обрабатывали барское поле, занимались рыбной ловлей и т. д.[351]

    Кроме отпуска на свободу холопов, ограничения источников холопства, был и еще один путь изживания рабства на Руси — это выделение кабальных людей из состава полных холопов, происходившее уже в конце XV в. в связи с развитием товарно-денежных отношений на Руси. Правда, Судебник 1497 г. не знает еще служилой кабалы как формы феодальной эксплуатации. Но в духовной грамоте (до 14 марта 1482 г.) князя Андрея Федоровича Голенина среди «людей полных», холопов, завещанных им жене Марии и частично отпущенных на свободу, упоминаются две семьи, которые, если «възмогут с себя дати» определенную сумму денег «по кабале, — и они пойдут на слободу»[352]. В конце XV в., как мы видим, люди, жившие за феодалом «по кабалам», входили в состав его полных людей, холопов. Постепенно кабальные люди выделяются по своему социально-экономическому положению из числа полных холопов, приближаясь к зависимым крестьянам. Вместе с тем кабальное холопство было средством закрепощения «гулящих людей»[353].

    Никак нельзя согласиться с утверждением Н. П. Павлова-Сильванского, которое разделял и Б. Д. Греков, о том, что до 1597 г. кабальные люди не были холопами, а были всего-навсего «свободные должники»[354]. Кабальные люди, судя по многочисленным упоминаниям о них в духовных грамотах феодалов, составляли один из разрядов холопства. Вместе с тем кабальная зависимость была определенной формой изживания полного холопства. Сущность отношений по служилой кабале состояла в том, что человек, одолжавший известную сумму денег (обычно 3–5 рублей), поступал в зависимость к феодалу, обязываясь выплатить свой долг. В течение всего времени, пока долг не погашен, кабальный человек обязывался «за рост служити» своему господину. Обычно он не имел средств выплатить взятую по кабале сумму денег и оставался пожизненно в составе дворовой челяди феодала.

    Так, из 18 кабал 50–60-х годов XVI в., опубликованных В. Г. Гейманом, только на двух имеются пометы о частичной выплате долга (притом в одном случае спустя 13 лет после составления грамоты), зато в 9 случаях кабальные люди умерли, не уплатив долга монастырю. Обедневшие люди, поступая в кабальную зависимость к феодалам, входили в состав их дворовой челяди, жили «во дворе», часто сажались на землю и должны были «земля пахати и огороды разгородити и всякое дело пашеное делати» (1553/54 г.)[355], постепенно превращаясь в крепостных крестьян. Кабальный человек был больше заинтересован в труде, чем полный холоп; у него имелась хоть и иллюзорная перспектива выхода из зависимых отношений. Поэтому феодалы предпочитали в середине XVI в. держать в своих дворах кабальных людей, чем полных и докладных холопов. Если «страдные» люди в первой половине XVI в. были обычно полными и докладными холопами, то с середины XVI в. источники упоминают среди страдных или деловых холопов уже и кабальных людей[356]. О распространении кабального холопства к середине XVI в. свидетельствует появление специальной (78) статьи Судебника 1550 г., посвященной служилой кабале. Отчетливо обнаруживаемый уже в середине XVI в. обычай отпускать людей кабальных и полных на свободу по смерти их владельца являлся практическим основанием позднейших законов 1586 и 1597 гг., ограничивших кабальную зависимость лишь временем до смерти кабалителя.

    Основную массу крестьян, живших на частновладельческих или государственных землях, составляли так называемые старожильцы [357]. Эти крестьяне обязаны были повинностями в пользу государства, если они населяли государственные земли, или в пользу владельца, если они жили на частновладельческих землях. Старожильцы в подавляющем большинстве искони «сидели» на земле своих отцов, дедов и прадедов[358]. Старожильцами также считались крестьяне, записанные в писцовых книгах, отчего они назывались иногда письменными людьми. Достаточно было крестьянину прожить известный срок за феодалом (судя по статье 88 Судебника 1550 г., — не менее пяти лет), как он становился старожильцем. Впрочем, детеныши, бобыли, новоприходцы могли быть посажены на пашню и сделаны старожильцами независимо от срока пребывания у феодала[359].

    С течением времени стал слагаться обычай, что старожильцы, как тяглые люди, не могут покидать своих земельных участков, т. е. что они не пользуются правом перехода и считаются крепкими тяглу. В жалованных грамотах первой половины XVI в. все чаще появляются указания, запрещавшие феодалам перезывать и принимать к себе «письменных людей и тяглых из иных волостей»[360]. По Важской уставной грамоте 1552 г. предписывалось важским становым и волостным крестьянам «старых им своих тяглецов хрестьян из-за монастырей выводить назад безсрочно и безпошлинно и сажати их по старым деревням»[361]. Говорить о крестьянах, вышедших «не в срок, без отказа», уже специально не приходится: в случае их розыска они возвращались своим господам. В одной грамоте 1559 г. строго было наказано местным властям, чтобы черносошных крестьян Белозерского уезда, вышедших «не в срок, без отказу», «водворять» на их старое место в «черные волости»[362].

    Монастыри и помещики пользовались всякими средствами, чтобы удержать за собою крестьян, не допустить их выхода вообще. В одной челобитной 1555 г. черносошные крестьяне жаловались, что ржевские, псковские, луцкие и другие дети боярские «хрестьян деи из-за себя не выпутают, да поймав деи их мучат и грабят и в железа куют и пожилое деи на них емлют не по Судебнику, рублев по пяти и по десяти, и отказати де им хрестьянина из-за тех детей боярских немочно»[363]. Публицист первой половины XVI в. Максим Грек в одном из своих сочинений говорит, что если изнуренный непосильным трудом и поборами монастырский крестьянин «восхощет инде негде переселитися, не отпущаем его, увы, аще не положит уставленный оброк, о нем же толика лета жил есть в нашем селе»[364]. Итак, крестьянин должен был выплатить годовой оброк, прежде чем выйти на свободу. Выполнение этого требования было непосильно бедному крестьянину, о котором писал Максим Грек, и в дальнейшем перед ним оставалась альтернатива — либо бежать от феодала, либо оставаться и впредь за ним: выйти законно он уже не мог. Следовательно, крестьяне-старо-жильцы, обязанные тяглом и попавшие в «письмо», т. е. писцовую книгу, на практике в XVI в. правом перехода не пользовались. Право выхода их детей, племянников и захребетников, не попавших в писцовые книги, было стеснено. Однако закон того времени отставал от сложившейся в течение ряда десятилетий практики. Еще по статье 57 Судебника 1497 г. допускался один срок в году (за неделю до и после Юрьева дня осеннего), когда крестьянам разрешено было переходить «из волости в волость, из села в село».

    Картина приниженного положения крестьян в русском феодальном обществе была бы неполной, если б мы забыли упомянуть об их сословной неполноправности. Крестьяне фактически были лишены права собственности на основное средство производства — землю. Они устранялись от участия в органах центрального управления, их роль в судебных и финансовых учреждениях на местах была совершенно ничтожна. Весь аппарат власти находился в руках господствующего класса.

    * * *

    В XVI в., как и в более раннее время, крестьяне, в первую очередь черносошные, входили в общины-волости, где они были связаны целой системой взаимных обязанностей. Лучше всего жизнь крестьянской общины-волости рисуется по материалам, относящимся к истории Северного края (Новгорода, Двины и Белоозера). Волость являлась по существу владельцем занимаемой ею Земли. Она вела тяжбы о земле в случае возникновения каких-либо споров. Она распоряжалась землею, уступала ее другим лицам, заключала соглашения с крестьянами, берущими ее на «оброк». Крестьянская община во главе с выборным старостой отвечала за своевременный сбор оброка, государевых податей (тягла, или потуга), она же раскладывала их на отдельные крестьянские хозяйства, «посмотря по пашням и по животом и по промыслом»[365]. Раскладка податей по волостям называлась раз* метом, а внутри волости — разрубом. В ведении общины находился целый ряд уголовных дел. Члены ее были связаны круговой порукой и в случае совершения на ее территории убийства — «душегубства».

    Могла пашня на отдельных участках обрабатываться «наездом волостью», т. е. всей волостью сообща[366]. В связи с мобилизацией земельной собственности, концентрацией земель у монастырей и обезземеливанием черносошных крестьян на севере Руси в XVI в. развивалась крестьянская аренда. Волостные люди — общинники на определенный срок нанимали землю за известную плату («празгу»).

    В середине XVI в. все больше проявляется расслоение крестьянства Из состава крестьянской общины выделялось некоторое число богатых крестьян, которые имели подчас значительные денежные средства[367]. Так, например, один из крестьян Ивановской волости, Семен Филиппов, дал в конце 70-х годов XVI в. вклад в Волоколамский монастырь деньгами и хлебом на 40 рублей с полтиною. Другой крестьянин, Балашковской волости, Иван Пестрой, в 60-х годах XVI в. дал 17 рублей вкладу. Примерно тогда же крестьянин Спасской волости Лапа Васильев сын дал «на помин души» 36 рублей, а после дал дважды 9 рублей[368]. Некоторые из крестьян, связанные с торгово-промышленной деятельностью, превращались в видных предпринимателей-купцов[369]. Такими были, например, Строгановы, Кологривовы и др. «Лутчие», зажиточные крестьяне занимали важнейшие выборные должности в волости — сотских, десятских, пятидесятских, старост и целовальников[370].

    Развитие товарно-денежных отношений в стране приводило к пауперизации и обезземеливанию значительных масс крестьянства. Уже в конце XV в. в результате расслоения деревни, роста внутреннего рынка и усиления податных требований государственной власти на Руси появляются бобыли. К середине XVI в. в связи с обеднением крестьян и усилением его феодальной эксплуатации бобыльство становится все более заметным явлением жизни русской феодальной деревни. «Бобыль, — пишет Б. Д. Греков, — зависимый от своего господина человек, по договору получающий право «жить за» господином и тем самым освобождающийся от тягла»[371]. Бобыль был обязан, согласно «бобыльской порядной», документу, которым оформлялись бобыльские отношения, платить феодалу оброк и выполнять ряд обязанностей; господин иногда давал ему участок нетяглой земли для обработки, а иногда использовал его для организации своей собственной запашки[372]. Как правило, в середине XVI в. бобыли еще не были прикреплены к определенному участку земли, а иногда просто являлись непашенными людьми. Среди бобылей нередко встречались кузнецы и другие мастеровые люди. В Поморском крае (судя по источнику еще до 1573/74 г.) бобыли «промышляли… в варницах, дрова секли, а летом ходили на море, на судех наймуючись»[373]. Промыслы иногда давали возможность бобылям скопить известные суммы денег. Так, например, в 1572/73 г. «бобылек» Кузьма Резвец дал в Волоколамский монастырь 10 рублей. Этот вклад обеспечивал ему возможность рассчитывать на пожизненный прокорм на монастырском дворе («И того Куземку, покаместа жив, пущати на монастырь и кормити его с нищими з записными»)[374]. Доходы Куземки были, впрочем, не столь велики, если он вынужден был довольствоваться одними условиями жизни с записными нищими. Бобыли могли жить и в собственных дворах. Такие бобыли («кои живут о себе (особе? — А. 3.) дворцами») в Соловецком монастыре в 1548 г. платили по сравнению с крестьянами половинный сбор в пользу приказчика[375]. Могли жить в одном дворе и несколько бобылей (в 1543/44 г. в сельце Вертолово, Волоколамского уезда, в одном дворе жило 3 бобыля)[376]; могли они жить в захребетниках у зажиточных крестьян, исполняя батрацкую работу. Бывали случаи, когда вотчинники превращали бобылей в старожильцев, сажая их на «пустых долях», давая им известные ссуды в «подмогу»[377].

    Процесс обезземеливания и расслоения феодальной деревни в середине XVI в. проявляется также в развитии еще одного разряда зависимого крестьянства — новоприходцев. Новоприходцы — это обедневшие обезземеленные крестьяне, вынужденные искать «пристанища» у богатого хозяина, феодала. Обычно они заключали с господами договоры, согласно которым вступали в сеньориальную зависимость. До середины XVI в., очевидно, эти договоры в большей части были устными[378], но во второй половине XVI в. в связи с усилением крепостнического гнета складывается и развивается порядная, оформлявшая это поступление свободного человека в зависимые отношения. Новоприходец, так же как и половник, брал подмогу на обзаведение. В течение одного года он был или освобожден от платы оброка господину, или платил его «вполы», в уменьшенном размере[379]. За эту льготу и подмогу новоприходец обязан был «деревня розпахати и поля огородити и старые хоромы починити и новые поставити», как говорилось в одной порядной 1576 г.[380] Если он эти обязанности выполнял недостаточно, то платил «заряд» — неустойку, достигавшую иногда значительной суммы (5–10 рублей)[381]. По истечении льготных лет новоприходцы сливались с основной массой зависимых крестьян, выполняли барское «зделье» (работали на пашне), платили оброк и «тянули» государево тягло. Желавшие уйти от феодала новоприходцы до истечения льготных лет должны были вернуть «подмогу» и заплатить «пожилое» с «повозом» в размерах, предусмотренных статьей 88 Судебника 1550 г.: если крестьянин жил за феодалом 1 год, то он платил 1/4 пожилого и повоза, 2 года — половину, 3 года — 3/4, а если жил четыре года, то платил полную стоимость пожилого и повоза[382], т. е. рубль и два алтына, «в полех за двор» и в два раза меньше, если двор находился «в лесек». Крестьянская порядная в отдельных районах Русского государства имела черты, напоминающие служилую кабалу. Так называемые «деревенские кабалы» Спасо-Прилуцкого монастыря широко использовались как для установления кабальных отношений, так и для оформления крестьянского поряда[383]. Развивающиеся крепостнические отношения воспринимали некоторые юридические формы, свойственные холопьей кабале.

    Новоприходцы — один из наиболее подвижных элементов феодальной деревни, представляли большой интерес для землевладельцев, хозяйство которых не было обеспечено в достаточной степени рабочими руками. Крупные вотчинники, как, например, новгородский владыка, имели в своем распоряжении особых специалистов «окладчиков», которые привлекали и переманивали крестьян от других феодалов, ссужая им в долг денежные суммы, необходимые для уплаты пожилого[384]. Так, например, 19 ноября 1573 г. из казны Волоколамского монастыря приказчику был дан 1 рубль, т. е. размер пожилого «крестьянину на выход, что ему отказывать из-за Бориса из-за Сукина»[385]. В отдельные годы этот монастырь отпускал до 30 рублей «крестьянам давати на выход». Вербовка крестьян принимала особенно широкие размеры в ноябре перед Юрьевым днем (26 ноября старого стиля), когда по Судебнику разрешен был крестьянский переход.

    По социальному положению новоприходцев напоминают севернорусские половники. Развитие половничества в XVI в., особенно на севере Руси, где мобилизация крестьянских земель достигла значительных размеров, также связано с ростом крестьянского обезземеливания. Не имея средств для поддержания собственного хозяйства, лишенный достаточных для прокормления своей семьи земель, иногда крестьянин поряжался к феодалу или к зажиточному крестьянину на условиях работы «исполу», вынужденный отдавать половину урожая своему господину. Такой крестьянин-половник обрабатывал господскую пашню своими средствами производства («на конех на своих и снасть всякая древянная наша половничья»)[386]. Могли половники поряжаться не на землю, а на какие-либо угодья, в частности на рыбные[387]. Заключая договор-порядную на известный срок (обычно от 3 до 5 лет), половник мог в той или иной мере привлекаться, наряду с другими крестьянами, к отбыванию государева тягла[388]. Однако иногда он мог и освобождаться от выплаты государевых податей — его положение и без того было тяжело: он платил господину половину всего урожая, тогда как в 50–70-х годах XVI в. обыкновенный крестьянин на севере Руси доставлял землевладельцу и государству в общей сложности около 30 % его валового дохода, а иногда и еще меньше[389]. Нуждаясь в рабочих руках, северные монастыри и помещики стремились привлечь половников на свои земли разными способами, в том числе выдачей «подмоги» хлебом и деньгами на обзаведение, ссуд, которые должны были им возвращаться. После того как кончался указанный в условиях поряда срок пребывания у хозяина, половники могли уйти, погасив свою задолженность. Обычно же они возобновляли условия поряда, оставаясь в положении временно зависимого крестьянина или превращаясь в старожильцев.

    Таковы важнейшие разряды зависимого населения, составлявшего основную массу непосредственных производителей материальных благ в феодальной деревне середины XVI в. В целом условия их жизни были чрезвычайно тяжелыми и имели тенденцию к постепенному ухудшению в дальнейшем. Это ухудшение выражалось прежде всего в постепенном сокращении черных крестьянских земель в результате захвата их феодалами и в уменьшении величины наделов зависимых крестьян за счет развивающейся барской запашки.

    Уже в середине XVI в. наряду с уменьшением крестьянских наделов происходит увеличение повинностей крестьян, выражавшееся, в частности, в развитии барщины и в переводе натуральных поборов на деньги. Как свидетельствует Книга ключей Волоколамского монастыря, к середине XVI в. происходил пересмотр порядков административного обложения крестьян, в результате чего возросли пошлины, взимавшиеся монастырскими приказчиками, ключниками[390]. Кроме поборов в пользу феодала, с крестьян взимались различного вида подати, шедшие в пользу самого феодального государства.

    Рост эксплуатации крестьян делал их положение невыносимым. Максим Грек писал, что крестьяне «во скудосте и нищете всегда пребывают, ниже ржаного хлеба чиста ядуще, многажды же и без соли от последния нищеты»[391]. В таких условиях они все чаще и чаще попадали в кабалу. Неслучайно особенное развитие служилая кабала получила во второй половине XVI в. Яркие материалы для характеристики крестьянской задолженности дает так называемая Долговая книга Волоколамского монастыря 1532 г. Сравнивая ее текст с сохранившимися «сотными грамотами», рисующими общую численность крестьянских дворов в отдельных селах и деревнях Волоколамского уезда, можно прийти к выводу, что подавляющее большинство монастырских крестьян были должниками монастыря. Так, в 1532 г. задолжало монастырю 63 домохозяина[392] села Зубова, Раховского стана, с деревнями[393]. Даже позднее, в 1543/44 г., т. е. когда количество дворов должно было возрасти, в указанных монастырских владениях насчитывалось только 77 дворов (не считая монастырского), из них 6 непашенных. Следовательно, основная масса крестьян была опутана сетью долгов. Записи о крестьянских долгах в тексте Долговой книги назывались «головное серебро». Термин «головное серебро» в литературе толкуется по-разному. Сочетание понятия «головного» с кабалою В. Г. Гейман связал с приобретением «головы» кабального человека[394]. Однако уже В. М. Панеях обратил внимание, что этот термин в актах Спасо-Прилуцкого монастыря означал «приобретение головы не всякого порядившегося крестьянина, а лишь такого, поряд которого сопровождался каким-либо видом займа»[395]. Вместе с тем В. М. Панеях высказывает предположение, что Долговая книга 1532 г. «различает какие-то два вида займа: один сопряженный с получением головного серебра, другой — с ним не сопряженный»[396]. С этим согласиться нельзя: записи, имеющие заголовок «головное серебро», ничем по характеру не отличаются от иных сведений о должниках. Кроме того, этим заголовком помечены записи на крестьян села Луковникова — в других частях книги никаких должников из этого села мы не встречаем. Следовательно, перед нами обычная запись о монастырских должниках: «головное серебро» как обычный долг крестьянина было настолько хорошо известно в вотчине, что этот термин, вероятно, не считали нужным каждый раз оговаривать, ограничиваясь указанием суммы денег, взятой крестьянином и его семьей[397].

    Величина долга («головного серебра») колебалась обычно от четверти до рубля и ее выплата гарантировалась сложной системой поруки. Крестьяне брали у монастыря скотину, обязуясь выплатить в известный срок ее цену («взял жеребя, а цена ему две гривны, а срок деньгам Петров день»)[398]. Если должник умирал, его дети и жена, а иногда брат, внуки и т. д. должны были продолжать выплату долга[399]. Деньги давались крестьянам на покупку скотины, после стихийных бедствий (пожар и т. д.)[400]. Судя по пометам Долговой книги, мало кто из крестьян успевал погасить свою задолженность. Если кто-либо, пытаясь воспользоваться правом перехода, думал уйти из монастырской деревни, он должен был погасить долг или найти себе заместителя, который обязан был его выплатить («на Прохоре — четь, а снял тую четь с Клима с Фомина сына, а Клима спустил ж жеребья»)[401]. Кирилло-Белозерский монастырь получал в 60-х годах XVI в. своеобразные проценты в виде хлебного и денежного оброка с семенных ссуд, розданных крестьянам[402]. До двух третей крестьян брали ссуды семенами[403].

    Задолженность крестьян не была специфическим явлением жизни монастырской вотчины, в долгах были крестьяне дворцовые и помещичьи. В духовной 1543/44 г. Г. М. Валуев писал, что получил «жалованье» от государя — село Мишютино; «и мне в том селе досталось государева серебра во крестиянех шесть рублев с четвертию, и те деньги все во крестиянех по кабалам и по списку в Мишютине. Да взяти мне в Мишютине ж на крестьянех по своим кабалишкам пять рублев»[404]. В долг крестьяне брали не только деньги, но хлеб и скот. Дворяне ссужали и своих крестьян и крестьян чужих, рассчитывая привлечь в конечном счете их в свое хозяйство. В 1562/63 г. князья Звенигородские отмечали, что у них имелись «кобалы денежный или хлебныя на наших хрестьян и на чюжих»[405].

    Увеличение экономического гнета, ложившегося на плечи трудового крестьянства, к середине XVI в. сопровождалось усилением «внеэкономического» принуждения, крепостнической зависимости. Государственная власть, являясь проводником политики господствовавшего класса феодалов, по словам И. И. Смирнова, «активно вмешивалась в сферу социальных отношений и законодательством по крестьянскому вопросу создавала юридическую базу Для притязаний феодалов на землю и труд крестьянина»[406].

    Усиление эксплуатации крестьянства явилось важнейшей причиной, вызвавшей обострение классовой борьбы в середине XVI в.


    Глава III
    РАЗВИТИЕ ТОВАРНОГО ПРОИЗВОДСТВА И РОСТ ГОРОДОВ

    На фоне господства натурального хозяйства в России уже в первой половине XVI в. стали замечаться новые явления, свидетельствовавшие о росте товарного производства. Основу Этого процесса составляло общественное разделение труда. В первой половине XVI в. в России намечаются уже связи между небольшими местными рынками, сложившимися еще в период феодальной раздробленности. В условиях централизованного государства происходит изменение характера товарного обращения на местах: отдельные районы начинают специализироваться на производстве какой-либо ведущей группы товаров (что определялось географическими и производственными условиями этих районов). Это было новое явление. Феодально раздробленная Русь в сколько-нибудь широком масштабе территориального разделения труда не знала. Растет применение наемного труда в городе и деревне, хотя характер найма еще остается феодальным.

    Первая половина XVI в. была временем бурного развития русских городов, становившихся уже заметной силой, с которой вынуждена была считаться в своей политике великокняжеская власть. Горожане в этот период активно борются против феодального гнета. Волна городских восстаний, прокатившаяся по стране в середине XVI в., свидетельствует о возросшей роли горожан в классовой борьбе трудящихся масс страны.

    * * *

    Необходимую принадлежность натурального хозяйства, господствовавшего при феодализме, составляла домашняя промышленность[407]. «Этот вид соединения крестьянских «промыслов» с земледелием наиболее типичен для средневекового хозяйственного режима…»[408]. Домашние промыслы в первой половине XVI в. наряду с земледелием обслуживали важнейшие нужды крестьянина: одежда и обувь изготовлялись самими крестьянами, которые часто выполняли строительные и другие работы. В счет оброка, шедшего с крестьянского хозяйства феодалу, включались холсты, нити и другие продукты домашней промышленности[409].

    Однако целый ряд продуктов, необходимых для удовлетворения потребностей не только феодала, но и крестьянина, не мог быть получен путем переработки сырья в том хозяйстве, которое его добывало. Уже издавна на Руси существовало ремесло, т. е. производство изделий по заказу потребителя, Ремесленники составляли значительную часть городского населения. В деревне их было меньше, хотя и там встречаются кузнецы и кожевники. В хозяйстве многих феодалов имелись зависимые ремесленники, входившие в состав его «людей»[410] В монастырских хозяйствах в середине XVI в. работали «бочарники», «кожевенники», сапожники, портные, кузнецы и другие ремесленники, получавшие денежный оброк за свою работу[411]. В городах только незначительное количество портных работало на продажу[412]. Это показывает, что одежду в основном шили на дому. Соединение патриархального земледелия с промыслом в виде ремесла предполагало уже наличие товарного обращения: ремесленник иногда вынужден был появляться на рынке для закупки сырья и инструментов.

    Для изучаемого времени патриархальное хозяйство, как крестьянина, так и феодала, дополнялось существованием мелкого производства промышленных продуктов на рынок, т. е. товарного производства. Именно эта форма соединения патриархального земледелия с промыслом к середине XVI в. обнаруживала явную тенденцию к развитию, тогда как удельный вес первых двух (т. е. домашней промышленности и производства на заказ) начинал постепенно уменьшаться. Ярким показателем этого процесса являлся отпуск на свободу холопов-ремесленников, труд которых не был производителен[413], а также развитие денежной ренты, дававшей феодалу средства для приобретения на рынке необходимых ему товаров. Развитие денежной ренты свидетельствовало также, что постепенно в рыночные отношения втягивается крестьянин, который вынужден продавать часть производимых им продуктов для уплаты оброка феодалу и приобретения необходимых ему продуктов добывающей промышленности (соль и др.) и ремесла.

    Товарное производство, сосредоточивавшееся прежде всего в городах, существовало на Руси еще во время феодальной раздробленности. Однако в первой половине XVI в. в этом производстве замечаются новые черты. Совершенствуется прежде всего техника в ряде отраслей промышленности. В железообрабатывающей промышленности применяется механическая сила (вододействующие молоты)[414]. Широкую известность приобретают русские пушечники, вытеснившие из этой отрасли производства иностранцев (см., например, пушку, сделанную в 1542 г. Игнатием и др.)[415]. В солеваренной промышленности применяется техника глубокого бурения, повысившая производительность варниц[416]. Новые технические приспособления появляются и в мельничном деле. Так, у Спасо-Прилуцкого монастыря в 1543/44 г. была на Вологде мельница «на одной трубе, два колеса немецкие»[417]. Крупные достижения обнаруживаются и в строительной промышленности, обеспечившие широкое строительство крепостных сооружений, каменных церквей, среди которых были такие шедевры архитектуры, как собор Василия Блаженного, церковь в Коломенском и др.

    Образование единого Российского государства создало условия, обеспечившие серьезный хозяйственный рост страны в целом и промышленности в частности. Только на основе развития общественного разделения труда в пределах централизованного государства, содействовавшего экономическим связям между разными землями, возможна была специализация районов преимущественно на производстве одного продукта. В первой половине XVI в. эта специализация уже намечается. Так, в добывающей промышленности прослеживается существование районов добычи соли и рыбной ловли на продажу[418]. Добычей и торговлей солью объясняется рост Старой Русы, превратившейся в первой половине XVI в. из небольшого поселения в сравнительно крупный город[419]. Развивалось с начала XVI в. посадское солеварение и в двинском Поморье (в Уне, Луде и других посадах)[420].

    С начала XVI в. закладываются основы солеварения в Соли Вычегодской, где крупным промышленником был Аника Строганов[421]. Развивается также солеварение и в Соли Камской. Уже в XV в. добывалась соль в Соли Галичской; было солеварение и в Балахне[422], в Соли Переяславской, а также в Костроме и Нерехте[423]. Однако старые центры солеварения уступают по объему продукции и по ее товарности новым (Старой Русе, Поморью и в дальнейшем Соли Вычегодской)[424], а некоторые из них вследствие оскудения соляных источников приходят в запустение[425]. В солеваренную промышленность постепенно втягиваются зажиточные круги черносошного крестьянства, из среды которого вырастают видные торговцы и «лучшие» посадские люди (например, Строгановы в Соли Вычегодской, Кологривовы в Неноксе).

    Высокосортная пушнина на продажу добывалась в Перми и на Печоре[426].

    Новгородская и Псковская земли уже в первой половине XVI в. славились высококачественным льноводством и коноплеводством[427]. На этой сырьевой базе в Новгороде и Пскове складывалось производство полотна и холста[428]. Другим льноводческим районом был Ярославль. Здесь на продажу производили лен и полотна местные крестьяне. Так, у одного из них в 1543 г. было б коре-бей льна, 20 полотен, 7 холстов и 9 гребенин[429].

    В первой половине XVI в. не прослеживается существование особых районов выделки сукна. Дешевое (сермяжное) сукно производилось домашней промышленностью. Специализации же какого-либо района на производстве дорогостоящих сукон не было. Не было и специальных районов гончарного производства. Глиняную посуду на заказ и частично на продажу производили в различных областях страны[430].

    Развитие скотоводства вызвало рост кожевенного производства. В первой половине XVI в. крупным центром выделки кож был Ярославль[431]. Возможно, намечалось уже сложение центра кожевенного производства в Вологде[432], хотя Р. Ченслер в 1555 г. не упоминает кожи среди вологодских товаров[433]. Крупным центром обработки кож к середине XVI в. был Новгород. Во время пожара 1545 г. в Новгороде в одной только слободке кожевников сгорело 196 дворов[434]. По подсчетам А. П. Пронштейна, позднее, в 80-х годах XVI в., примерно 19,34 % посадских людей Новгорода были заняты в кожевенном производстве[435]. Кожевенное дело было ведущей отраслью городской промышленности. Большинство мастеров-кожевников селились в особом районе (Кожевники).

    Степень дифференциации сапожного ремесла была высокой; так, среди ремесленников, изготовлявших обувь, были голенищники, каблучники, подошвенники и пр. Мастера, изготовлявшие промышленные полуфабрикаты, работали уже на рынок, часто при посредстве скупщика. Дробность специализации свидетельствовала о росте мелкотоварного производства. Развитие ремесла было тесно связано с ростом общественного разделения труда, с превращением ремесленника в мелкого товаропроизводителя.

    По всей стране, изобиловавшей лесами, крестьяне занимались деревообделочным промыслом. Высококачественная деревянная посуда изготовлялась в Твери, в Вологде, на Белоозере[436]. Калуга славилась «искусно вырезанными деревянными кубками», вывозившимися даже за границу[437]. Наряду с русскими выделкой деревянных ложек и посуды занимались и карельские крестьяне[438].

    С развитием животноводства и химических промыслов, в частности производства поташа, связано было и появление районов мыловарения[439]. К числу лучших сортов мыла относилось — вологодское и ярославское, т. е. тех мест, где получило распространение скотоводство[440]. В середине XVI в. мыло также производилось в Костроме[441].



    Первая половина XVI в. была временем развития металлодобывающей и металлообрабатывающей промышленности. Необходимость развития оружейного дела особенно стимулировалась задачами обороны государства от набегов татар и других народов Востока.

    При сравнительно слабом развитии рыночных отношений центры обработки металла обычно зависели от районов залежей железной руды. Характерной чертой для изучаемого времени, как установил А. Н. Насонов, было постепенное отделение металлообрабатывающей промышленности, кузнечного дела, от металлодобывающей[442] Крупным центром железоделательной промышленности был Новгород, снабжавшийся еще в конце XV в. железной рудой из Вотской и Ижорской земель[443]. В Новгороде к 80-м годам XVI в. среди посадского населения было 4,27 % кузнецов. Обработкой серебра, привозившегося из-за рубежа, там занималось 4,9 % этого населения[444]. Для металлообрабатывающей промышленности Новгорода также характерна дробность специализации (среди специальностей в этой области известны кузнецы, ножевщики, гвоздочники, замочники, игольщики, подков ники и др.).



    На основе местного сырья развивается в первой половине XVI в. железоделательная промышленность Серпухова[445]. В 1552 г. там было 63 кузнеца (10 % посадского населения города)[446]. Значение Серпухова как оборонного пункта, защищавшего южные границы Русского государства, вызывало там развитие выделки оружия, которой, очевидно, занимались многие из серпуховских кузнецов.

    В Твери, являвшейся заметным центром развития ремесла еще в XV в., мастерство кузнецов в первой половине XVI в. достигло сравнительно высокого уровня: здесь выделывались замки, гвозди, иглы[447].

    Так, в одной только слободке тверского Отроча монастыря в 1543 г. было 6 гвоздочников, 3 ножевщика, замочник и игольщик[448]. Вологодские гвозди и топоры во второй половине XVI в. расходились по всей стране[449]. В середине и третьей четверти XVI в. складываются новые районы производства железа — Орешек[450], Устюжна Железопольская[451], Тихвин[452] в Карелии — Заонежье[453].




    Уже в середине XVI в. в Холмогорах изготовлялись из местного двинского сырья гвозди, скобы и другие железные части, необходимые для ремонта и строительства судов[454].

    Итак, в середине XVI в. постепенно складываются Элементы территориального разделения труда. Намечающиеся районы со специализацией на производстве определенных продуктов уже обладают известной устойчивостью; они получат развитие во второй половине XVI и в XVII в. Вместе с тем степень развития этих элементов нельзя преувеличивать. Сложение районов с профилирующим видом промышленного производства еще теснейшим образом связано с сырьевой базой (как, например, железоделательная промышленность)[455], с сельским хозяйством (с животноводством в частности). В том или ином районе часто основными товарами бывают не один, а несколько различных, связанных с обработкой продуктов сельского хозяйства (на Вологде — кожа и мыло). Крайне незначительна втянутость в товарное производство крестьянства. Ростки нового пробивались еще слабо, но им принадлежало будущее.

    Углубление общественного разделения труда приводило к росту товарного обращения. ««Рынок» является там и постольку, где и поскольку появляется общественное разделение труда и товарное производство»[456].

    В первой половине XVI в. складываются в различных районах страны мелкие сельские торжки, на которых торговали «…крохотные группы мелких производителей…»[457]. Широко известен в литературе торгово-промышленный торжок в селе Медне, Новоторжского уезда[458]. Торжки были и около села Веси Егонской Симонова монастыря[459]. Иногда около церковных погостов строились лавки и амбары для окрестных крестьян, которые по праздникам приезжали сюда для торговли[460].

    Местные рынки охватывали еще население сравнительно небольшого района. Об этом свидетельствуют многочисленные жалованные грамоты, в которых обычно говорится о четырех видах торговых операций: 1) торговля крестьян одного вотчинника между собою («учнут их хрестияне монастырские в селах и в деревнях в монастырских по празником меж собя торговати»); 2) торговля с крестьянами, живущими за пределами владений данного феодала («торговати в их селе… люди… становые»); 3) торговля крестьян, в частности лошадьми, в уездном городе («человек тех крестьян манастырских в городе в Рузе или в волости продаст лошадь или купит или менит»); 4) торговля горожан уездного города в селах и деревнях, обычно по праздникам («торговати в тех их селах и в деревнях по празником городцкие люди ружене и стоновые»)[461].

    На основе мелких местных рынков складываются уже областные рынки. Еще в период феодальной раздробленности центром большого рынка был Великий Новгород. К середине XVI в. этот крупный город укрепил свои торговые связи как с округой, так и с более отдаленными районами. В город стекались сельскохозяйственные продукты из ближайших сел и деревень; в большом количестве шла рыба из поселений у озера Ильмень. В тверском и псковском гостиных дворах останавливались иногородние торговцы, ведшие оптовую торговлю по преимуществу привозными товарами. Тесные торговые связи были у Новгорода и с пятинами, со Псковом, Вологдой, Холмогорами, Устюгом и другими северными городами[462]. На новгородском рынке можно было встретить вотское железо, вологодское сало и воск, псковский лен, устюжские меха, холмогорскую соль. Хлеб в Новгород поступал главным образом из Северо-Восточной Руси. В свою очередь и новгородских торговых людей можно было встретить в различных районах Русского государства: на Белоозере и в Орешке, в Пскове и Москве[463]. Одним из центров местных рынков был Волоколамск. Здесь Воскресенский собор уже до 1514 г. имел в своем распоряжении «весы серебряные» (эталон веса) и сбирал «пошлину с торговых людей на Волоце и в селских торгех… со всякого товару и з яшвотов» с 1 рубля по 4 деньги. Ежегодный сбор пошлин этого монастыря достигал 50 рублей[464]. Если считать, что в Волоколамске ходил московский рубль, то годовой оборот волоколамского рынка превышал внушительную сумму — 2500 рублей (в рубле 200 денег).

    Постепенно намечались рыночные связи между отдельными рынками. В межобластной торговле появляются хлеб и другие продукты сельского хозяйства[465]. Хлебом на местных рынках торговали по преимуществу крестьяне[466]. Они же везли хлеб и в города (например, в Москву)[467]. В торговом обмене между областными рынками наибольшее значение имели продукты добывающей промышленности (соль, рыба и отчасти меха)[468].



    А. Г. Маньков отмечает в XVI в. значительно меньшую товаризацию ремесла по сравнению с сельским хозяйством[469]. Этот вывод нельзя безоговорочно распространять на городское ремесло, степень товарности которого была, несомненно, больше сельского. Но в целом товарное производство, мало затронувшее основные отрасли народного хозяйства, было еще недостаточно развито.

    Из намечающихся торговых связей все большее значение приобретали связи Новгорода с Москвою, а также поморского Севера с Центром[470]. От Холмогор путь в Москву шел через Вологду, Галич, Кострому и Ярославль[471]. По рекам Волге и Шексне торговые караваны направлялись из Москвы и центральных областей на Белоозеро. Налаживаются связи и между другими областными рынками[472]. Этому процессу содействовала ярмарочная торговля. Уже в первой половине XVI в. в отдельных городах и при крупных монастырях происходят ярмарки, торговля в дни местных праздников. Так, на белозерскую ярмарку приезжали «торговые люди» (волостные и посадские) уже в 30-х годах XVI в.[473] Во время трех праздников была в 30-е годы XVI в. ярмарка у Кирзкацкого монастыря[474].

    Значительным центром ярмарочной торговли в первой половине XVI в. был городок Холопий на реке Мологе, находившийся на земле князей Прозоровских. Туда приезжали для продажи мехов и покупки топоров, иголок и других предметов русского ремесла[475]. Торговые люди Костромы, Углича, Ярославля, Переяславля и Каргополя бывали на ярмарке в Холопьем[476], Ненцы и другие народы Севера приезжали на ярмарку в Лампожню на устье реки Мезени[477].

    В первой половине XVI в. происходит перестройка областных рынков: наряду со старыми рынками, сложившимися в период феодальной раздробленности (Новгород, Псков, Белоозеро и т. д.), появляются новые (например, Ярославль, Холмогоры, Вологда), которые отражали черты нарождавшегося территориального разделения труда.

    Крупнейшим рынком страны являлась Москва, устанавливавшая торговые связи уже в первой половине XVI в. с отдаленными местами Русского государства[478]. Однако состояние товарного обращения в стране было таково, что еще говорить о сложении всероссийского рынка было нельзя; общерусские связи еще только намечались.

    Показателем неразвитости товарного обращения был и характер торговых операций и состав общественных групп, участвовавших в торговле. Торговля в основном еще носила розничный характер; продавались товары на местных рынках небольшими партиями.

    В середине XVI в. в сферу обмена начинает втягиваться, хотя и в ограниченной степени, крестьянство[479]. Крестьяне продают на местном рынке продукты сельского хозяйства (хлеб, скот) и добывающей промышленности[480]. Однако в условиях феодализма мелкая крестьянская торговля не могла получить сколько-нибудь большого развития. Наряду с крестьянами продуктами своего труда торговали на посаде ремесленники. Стали развертываться посреднические торговые операции. В роли посредников выступали часто зажиточные посадские люди, а также монастыри, обладавшие значительными торговыми привилегиями. Так, торговые люди в поморских посадах скупали. соль, везли ее в Холмогоры, а затем и в Вологду, откуда они привозили вверх по Двине хлеб[481].




    В поморские районы ездили за солью также каргопольцы, онежане, устьмошане и мехренжане; приобретенную у солеваров поморских соль они отвозили в Каргополь, где продавали вологжанам, белозерцам и другим торговым людям[482].

    В межобластной торговле большую роль играли привилегированные торговцы, в том числе монастыри. Так, в 1541 г. Соловецкому монастырю дано было право беспошлинного провоза с Холмогор в Устюг, Тотьму и Вологду 6000 пудов соли[483]. Волоколамский монастырь получил в 1527 г. льготную грамоту на беспошлинный проезд 150 возов (или 5 стругов) для проезда в Новгород, Дегунино, Белоозеро. Волоцкие старцы и их «кунчины» могли ежегодно привозить из Русы соль на 300 телегах без уплаты пошлин и продавать ее в Волоколамске, Ржеве и Дегунине[484].



    В 1534 г. право на беспошлинный проезд для покупки рыбы в Дмитрове и на Белоозере получил Троице-Сергиев монастырь[485]. Беспошлинным проездом по Волге вплоть до Нижегородского уезда обладал московский митрополит (для провоза оттуда рыбы)[486]. Кирилло-Белозерский монастырь мог беспошлинно покупать ежегодно 20 000 пудов соли в Каргополе и торговать ею в Москве и других городах[487]. Посредническая торговля солью, по вычислениям А. X. Горфункеля, давала этому монастырю около 600 рублей годового дохода[488].

    Русское правительство, выражавшее интересы господствующего класса, предоставляло еще достаточно широкие привилегии в торговле духовным феодалам. Впрочем, эти права и привилегии уже в первой половине XVI в. в связи с ростом экономического влияния торгово-посадских кругов русского города начинают постепенно сужаться.

    Крупные торговые люди, гости, в товарном обращении занимали еще недостаточно видное место. Они принимали большее участие во внешнеторговых операциях и меньшее — в городской торговле и в торговле на местных рынках. Недостаточный уровень развития товарного производства служил серьезным препятствием развитию крупной оптовой торговли.

    Наконец, в продаже на рынке продуктов сельскохозяйственного производства принимали участие крупные светские феодалы, роль которых в товарном обращении состояла по преимуществу в покупке предметов роскоши и ремесленных изделий[489]. Скудны сведения о торговле дворянства[490]. Натуральный характер хозяйства светских феодалов, несмотря на появление денежной ренты, был еще чрезвычайно ярко выражен.

    Рост товарного производства к середине XVI в. давал возможность увеличивать количество товаров, предназначенных для вывоза за рубеж, и расширять их ассортимент. Укрепление международного авторитета России также содействовало развитию ее внешнеторговых связей с Западом и Востоком. При этом внешняя торговля с восточными странами в первой половине XVI в. имела большее значение для экономического развития России, чем торговля с европейскими странами.

    Основная роль среди восточных государств в товарообороте с Русским государством во всяком случае до середины XVI в. принадлежала Турции[491]. Русское государство было заинтересовано в развитии мирных торговых сношений и противилось всем попыткам западных держав втянуть его в войну с Портой. В Турцию вывозились меха, кожа и изделия из нее[492], продукция русских серебряников[493]. Из Турции ввозились шелка, жемчуг, пряности[494]. Так, например, в завещании Г. М. Валуева 1543/44 г. упоминается: «тафта ала бурская» (из г. Брусы)[495]. В завещании другого феодала, князя Оболенского (середины XVI в.), среди многочисленных вещей князя были «епанча» бурского «дела», «опашен зуф… ангурская» (из г. Ангоры), «камка адамашна» (из г. Дамаска), «кафтан турской», «сабля турская»[496]. Попадало на Русь даже «струцево (страусово) перо»[497]. Отдельные партии шелковых тканей, шедших из Турции, доходили до 1000 аршин[498].

    Посредническую роль в торговле Турции с Россией играл Крым. Так, в 1525 г. крымские купцы взяли в Москву партию тканей из 500 аршин тафты и 10 зуфей[499].

    В начале XVI в. крупным торговым пунктом, в который съезжались турецко-татарские и русские торговые люди, был Азов[500]. Русские купцы нередко бывали в Стамбуле и в Кафе[501], причем в торговле принимали участие торговые люди ряда крупных городов, в том числе Москвы и Дмитрова[502]. Со своей стороны турецкие купцы посещали Москву и Новгород[503].

    Значительной была русская торговля с Ногайской ордой, производившаяся иногда в форме обмена «поминками» (подарками). «Из Ногаев» на Русь вывозили прежде всего лошадей, а также луки и стрелы[504]. Только в 1529/30 г. «из Ногаев» на Русь привезли 80 000 коней, в 1530/31 г. — 30 000, а в 1533/34 г. — 50 000[505].

    «В Ногаи» из России вывозили суконные и льняные одежды, собольи и беличьи шубы, изделия из железа (гвозди, топоры), оружие, моржовый клык, бумагу и хлеб[506].

    Вели торговлю русские купцы и с Казанью[507]. Из русских земель в Казань шла соль, а казанские купцы получали значительные барыши за счет транзитной торговли восточными товарами[508]. Свидетельством широкой торговли с Россией является распространение кладов русской монеты на территории Казанского ханства[509].

    Торговле с Ираном, Средней Азией и Кавказом, производившейся в основном по Волжскому пути, препятствовало Казанское ханство. Однако экономические связи с этими странами все же существовали. Из Ирана вывозились шелковые ткани (в том числе тафта шемахейская), жемчуг и др., с Северного Кавказа — искусно выделанное оружие. Так, в завещании князя Ю. А. Оболенского (середина XVI в.) упоминается «шолом черкасской», «юмшан шамахейской», «наколенки шемохейские», «жемчюги бурмышские»[510]: в другом завещании первой четверти XVI в. — «сабля черкасская»[511]. В Среднюю Азию шла русская деревянная посуда[512], а оттуда вывозились шелковые ткани[513].

    Необходимость укрепления экономических связей с народами Кавказа и Средней Азии была одной из причин, вынуждавших русское правительство поставить вопрос о ликвидации Казанского ханства.

    Торговля России с Молдавией осложнялась многочисленными препонами, ставившимися литовскими феодалами и крымскими ханами. Однако сохранившиеся сведения говорят, что уже к середине XVI в. из Молдавии на Русь поступали кони[514] и «лазарево сукно»[515]. Еще в 1529 г. молдавский посол вел с собою на Русь коней в качестве «поминков» (подарков), а быть может, и для торговли[516].

    Торговля с западными странами шла как через Крым, так и через Литву и Кафу (итальянская колония в Крыму). В результате посреднической торговли турок на Русь проникали итальянские товары, прежде всего ткани и одежда. Так, например, в середине XVI в. у одного из князей Оболенских были «тафта ала, венецейская», «шубка фрясская», «однорядка фрязская»[517]

    Из Западной Европы непосредственно через Литву также шли ткани (прежде всего сукна).



    Сукно «ипское» (ипрское) и «лупское» (лондонское) даже переправлялось русским правительством в качестве поминков «в Ногаи»[518]. Попадали на Русь «шарлат»[519], «однорядки» из брюггского и лондонского сукна[520] некоторое количество «белого» немецкого железа[521]. Из Чехии попадало зеленое чешское сукно[522].

    Наиболее тесные экономические связи были с Великим княжеством Литовским и прежде всего с русскими, украинскими и белорусскими землями, входившими в его состав. Власть литовских феодалов задержала сближение этих братских народов, но ликвидировать его она была не в состоянии.

    Связи с украинскими и белорусскими торговыми людьми окрепли к середине XVI в. Этому содействовало вхождение Северской земли в состав Русского государства. В 1543 г. мещане Могилевские ездили «со многим товаром» в Стародуб[523]. Со своей стороны москвичи, тверичи, торопчане еще до 1532 г. приезжали в Витебск, Полоцк, Вильно и Шклов как для проезда в Стамбул, так и для торговли в этих городах[524].

    В 1537 г. правительство Елены Глинской дало распоряжение возобновить торговлю литовских купцов на особом Панском дворе в Москве[525]. Еще около 1521 г. один из литовских мещан привозил в Москву сукно «лунское», «колтырь» и «дризу», закупая на Руси серебряную посуду, воск и другие товары[526].

    Торговые операции с виленскими купцами с 1541 г. вел московский гость В. Сузин[527]. В середине XVI в. даже на белозерский рынок попадали сукна «ыпское», «лунское», «новгородское» (из Новогрудка) и «трекунское»[528], очевидно, через посредство торговых людей-суконщиков, ведших торговлю с Литвой. Из Литвы везли также олово и щиты[529]. В источниках упоминаются также косы литовские[530]. «Золотые» угорские, покупавшиеся во Пскове, попадали на Русь в результате посреднической торговли польско-литовских купцов[531]. В Литву и Германию шли из России воск, кожа, меха, моржовая кость[532].

    Русские торговые люди проезжали Литву по дороге в Крым и Стамбул и торговали там с местными купцами. Они бывали в Вильно, Слониме, Киеве, Луцке, Гродно, Вельске, Бресте, Минске и других городах[533]. Так, караван в 100 человек главным образом из московских купцов прибыл в 1549 г. на ярмарку в Ровно[534]. В Литве торговали чаще всего московские купцы, затем гости из Новгорода, Пскова, Твери, Торопца и Можайска, а также из пограничных мест. Купцы из Великого княжества Литовского, главным образом виленские, посещали Москву, бывали даже на мелких русских рынках, в том числе в Орешке[535] и Торопце[536]. В торговле принимали участие главным образом виленские купцы, а чаще из Бреста и Бельска. Укрепление экономических связей, дополнявшееся налаживанием культурного общения подготавливало воссоединение Украины и Белоруссии с Россией.

    Первая половина XVI в. была временем усиления торговых связей Русского государства с Прибалтикой. Из России в Нарву, Ревель и другие города вывозили лен, коноплю, сало[537]; из Прибалтики привозили серу, свинец, олово, медь[538] Крупным пунктом внешнеторговых операций с Прибалтикой становится Ивангород, построенный в начале XVI в. Развитию нарвской торговли препятствовали Ганза и Ливонский орден, запрещавшие вывоз ценных товаров на Русь[539]. Однако, видя выгоду в укреплении экономических связей, прибалтийские купцы продолжали вести торговлю с Россией, несмотря на все препятствия. Народы Прибалтики были кровно заинтересованы в дружественных связях с Россией.

    Торговля с немецкими городами, входившими в Ганзу, после восстановления Ганзейского двора в Новгороде не налаживалась, ибо сама Ганза постепенно утрачивала свое былое значение. В 1548 г. Иван IV дал обширные привилегии ганзейским купцам, но и это не привело к оживлению торговли[540]. В Европу русские товары также проникали через Выборг, который до занятия русскими войсками Нарвы в 1558 г. был едва ли не крупнейшим центром русской торговли с Западной Европой[541].

    К середине XVI в. постепенно завязывались торговые связи Польши с Россией. Из Кракова на Русь иногда привозили медь[542]. Упоминаются на Руси также «седла лядцкие»[543]. Доля России в торговле с Польшей и Литвой составляла от 30 до 50 % общей стоимости товаров[544].




    После того как в 1553 г. английский мореплаватель Ричард Ченслер в поисках северного морского пути попал в Белое море и побывал при дворе Ивана IV, в 1555 г. в Англии создали Московскую компанию для ведения торговых операций с Россией. Завязались регулярные торговые англо-русские связи[545].

    Внешняя торговля захватывала еще сравнительно узкий ассортимент товаров. Среди предметов вывоза еще небольшое место принадлежало ремесленной продукции.

    Плодами внешнеторговых операций широкие народные массы по существу не пользовались. Иноземные товары попадали по преимуществу к представителям господствующего класса феодалов — боярству, дворянству, богатому духовенству и отчасти к торговым людям.

    В системе товарного обращения основную роль играли не внешняя торговля, а местные рынки. Развитие товарного производства приводило к возникновению и росту ремесленно-торговых поселений — рядков, посадов и городов. Этот процесс происходил особенно интенсивно в первой половине XVI в.

    В железоделательной промышленности, в районах распространения соляных и рыболовных промыслов в первой половине XVI в. обнаруживаются уже поселения, жители которых бросают сельское хозяйство, занимаясь только производством товара на продажу.

    Кузнецы были одними из первых деревенских ремесленников, которые порывали с сельским хозяйством[546]. Так, в тверских писцовых книгах в 1539–1540 гг. упоминается починок Кузнечково, в котором жил только один коваль, и починок Ракулин, в котором жил Ракула кузнец[547].

    К середине XVI в. появляются довольно крупные торгово-ремесленные села. В Новоторжском уезде Троице-Сергиеву монастырю принадлежали села Кунганово и Медна. В первом из них в 1543/44 г. было 9 пашенных и 16 непашенных дворов, в том числе не менее двух дворов кузнецов; там же были дворы швеца, овчинника, сапожника и колпачника. В селе Медна на 15 пашенных дворов было уже 56 непашенных, а в числе последних было не менее 9 дворов сапожников, 8 портных мастеров, 6 хлебников, 2 калачников, 4 кузнецов; там же были дворы плотника, овчинника, колпачника, горшечника, скомороха и смычника (мастер, изготовлявший лучину)[548].

    Б. Н. Тихомиров сделал ряд наблюдений, показывающих, как уже в середине XVI в. села, расположенные около монастырей, становились центрами средоточия ремесла[549]. В слободках Лужниковского монастыря за Можайским посадом было уже много нетяглых дворов, принадлежавших кузнецам, кожевникам и другим ремесленникам[550]. В слободке Отроча монастыря под Тверью было 40 дворов ремесленников, занимавшихся обработкой кожи и изготовлением одежды, и 25 дворов, где производилось оружие и металлические изделия[551]. В двух селах Прилуцкого монастыря у Вологды в 1543/44 г. было 138 дворов «крестьянских торговых людей и мастеровых»[552].

    В Новгородской земле особенное распространение получили рядки, торгово-промышленные поселения, имевшие в ряде случаев тенденцию к перерастанию в поселения городского типа. Здесь существовали рядки трех видов: а) рядок (ряд лавок, амбаров), предназначенный для торговли в определенные дни (обычно он пустовал); б) поселок промыслового характера (в Обонежье, например, рыболовецкий), иногда с дворами пашенных крестьян, а иногда без них; в) торгово-промысловый поселок, являвшийся как бы зародышем города (см., например, Сванский Волочек в Вотской пятине, Вышний Волочек в Бежецкой пятине)[553]. Распространение рядков в Новгороде было весьма значительно. Так, например, по реке Мете один рядок приходился на каждые 20 км, что превращало по существу побережье этой реки в цепь взаимосвязанных местных рынков[554].

    Торгово-ремесленные поселения («посады», «рядки») иногда становились уже городами. Так было уже в первой половине XVI в., например, с посадами Каргополем и Турчасовым, а также со Старой Русой. Иногда, впрочем, посады не были в состоянии противостоять натиску феодалов. Так было с Неноксой — посадом со значительными соляными промыслами, который позднее (к началу XVII в.) был передан Кириллову монастырю.

    Другой путь образования городских поселений — это основание промыслово-земледельческих слободок. Такие слободки основывались в Коми-крае и Перми. Еще до 1545 г. на реке Цильме такую слободку основал Иван Ластка. К 1564 г. там уже было 14 дворов[555].

    В первой половине XVI в. были основаны Ижемская и Глотовская слободки в Коми-крае[556]. Правительство покровительствовало деятельности слободчиков, наделяя их широкими иммунитетными привилегиями. Так, в 1530 г. Василий III дал жалованную грамоту солеварам Новой Соли, Моревской волости, Деревской пятины с большими льготами (с запрещением феодалам светским и духовным основывать там варницы, со временным освобождением от уплаты пошлин для приезжих торговцев в слободе и др.)[557] Льготные грамоты имели упомянутый Ластка и жители Шестаковской слободки на Вятке. Уже вскоре после основания слободки в начале 40-х годов XVI в. Шестаков сделался городом, жители которого занимались промыслово-торговой деятельностью[558].

    В условиях повторяющихся набегов сибирских и приуральских князьков на земли русского и коми народов крупные населенные пункты на Севере и, в частности, в Коми-крае превращались в укрепления. В середине XVI в. (после ликвидации Казанского ханства) укрепленные городища потеряли свое оборонительное значение и большинство их запустело. Однако некоторые из них (например, Еренское) позднее сделались городами с промыслово-ремесленным населением, административными центрами края.

    Иногда к возникновению городов приводило и строительство русским правительством крепостей на рубежах страны[559]. Около новоотстроенных укреплений возникали посады, собиралось городское население. Часто бывало, что крепости возводились на удобных торговых путях и на месте запустевших поселений.

    К середине XVI в. в России было уже до ста шестидесяти городов[560]. Крупнейшим из них была столица Русского государства — Москва. Летописец под 1547 г. сообщает о значительном росте ее населения в первые годы правления Ивана IV[561]. Территория Москвы уже охватывала огромный район в пределах нынешней линии Садовых улиц. Ченслер, побывавший в Москве в середине XVI в., считал ее больше Лондона с предместьями»[562].

    Матвей Меховский в 20-х годах XVI в. писал, что Москва была «вдвое больше тосканской Флоренции и вдвое больше, чем Прага в Богемии»[563]. Герберштейн сообщал, что в Москве было 41 500 дворов[564]. Эта цифра преувеличена. Во всяком случае в 1547 г. выгорело в Москве 25 000 дворов[565]. Если брать коэффициент населепия не менее 3,2 чел. во дворе[566], то население только выгоревших дворов будет превышать 80 000 человек. Можно думать, что в столице проживало в середине XVI в. около 100 000 человек[567].

    В Новгороде в то же время насчитывалось свыше 26 000 жителей[568]. По словам Меховского, Новгород «на много больше, чем Рим»[569]. Наличие в Новгороде «невероятного количества… зданий» отмечал П. Иовий[570].

    В Коломне к середине XVI в. насчитывалось около 3200 человек; в Можайске — 5700 человек, в Малом Ярославце — около 800 человек[571]. «Славным и многонародным градом» в середине XVI в. был Ростов[572]. Переживали расцвет в XVI в. Дмитров[573] и Серпухов, в котором к 1552 г. проживало свыше 2500 человек[574].

    Сильно вырос к середине XVI в. и Нижний Новгород, особенно после того как Василий III в 1525 г. перевел туда «торг» из Казани[575]. В 1531 г. во время пожара на Нижегородском посаде сгорело 1400 дворов[576].

    Рост городов является, по словам В. И. Ленина, «самым наглядным выражением…» отделения промышленности от земледелия[577]. В 20-х годах XVI в. русские и иностранные современники писали о росте неземледельческого населения России. «Вси бегают рукоделиа, вси щапят торговании, вси поношают земляделателем», — писал митрополит Даниил[578].

    Русские города изучаемого времени по составу населения отличались разнообразием. В центре страны преобладали города, в которых наряду с посадским населением имелась прослойка светских и духовных феодалов. В них получило значительное распространение дворовладение феодалов-беломестцев. Территория города делилась на крепость («город», по тогдашней терминологии) и посад. На русском Севере чаще всего встречались города-посады, в которых обычно отсутствовали крепостные сооружения. В них не было и дворов светских феодалов, хотя монастыри и церкви владели многими городскими участками. На Северо-Западе рядом с такими старинными торгово-ремесленными городами, как Псков и Новгород, располагались крепости, лишенные торгово-ремесленного люда (некоторые псковские пригороды).

    Городки-крепости с незначительным ремесленным населением получили особенное распространение на юго-западе и юго-востоке страны, где они служили целям обороны от вторжения литовских феодалов, а также от набегов крымских и казанских ханов. В этих городках были расположены военные гарнизоны приборных людей (пищальников и др.). Постепенно и в них по мере продвижения русской границы на юг возрастала численность посадского населения.

    К середине XVI в. произошли существенные изменения и в составе русских городов. Ряд старых городов, значение которых было велико в условиях феодально-раздробленной Руси, пришел позднее в упадок. К их числу относится Микулин, когда-то центр удельного княжества[579], Радонеж и некоторые другие. Запустел от постоянных войн ряд городов на Северщине (например, Острея и Перевитск). Впрочем, гораздо характернее было строительство новых городов. Целый ряд новых городов появился на русском Севере (в их числе Каргополь, Турчасов, Тотьма, Устюжна, Шестаков)[580]. Присоединение Новгорода и Пскова привело не к запустению этих городов, а к новому подъему их экономики[581], что свидетельствует о прогрессивном значении процесса создания Русского централизованного государства.

    Воссоединение северских земель с Россией дало новый толчок к основанию новых и развитию старых городов на юге страны (восстановлены, укреплены и заселились города Пронск, Зарайск и др.). Новые города появились и в Поволжье (Темников).

    Образование и укрепление Русского централизованного государства в условиях экономического роста страны привели к изменениям и в типах городов. Частновладельческие города, как пережиток феодальной раздробленности, постепенно ликвидируются. Уже С. Герберштейн сообщал о мероприятии правительства Василия III по уничтожению частновладельческих городов[582]. Правда, формы осуществления этого мероприятия не вполне ясны[583]. Во владении духовных и светских феодалов оставалось небольшое число городков (Алексин — митрополичий, Зарайск — у монастыря Николы Зарайского, Касимов — у татарских царевичей). Возможно, князьям Прозоровским принадлежал Холопий Торг, все более терявший свое экономическое значение. Ряд городов находился у северских князей (Воротынским, например, к 1562 г. принадлежали часть Воротынска, Одоев[584], Новосиль)[585].

    К середине XVI в. основной формой собственности феодалов в городах были слободы и дворы. Размеры частновладельческих слободок были велики. Так, например, в конце 1519 г. в г. Переяславле в одной только слободке митрополичьего Борисоглебского монастыря было 18 дворов ремесленников (20 человек), среди них 6 сапожников, 6 ложечников, 2 гвоздочника, 1 ковшевник, 1 «укладиик»[586].

    В том же городе Переяславле в 1543 г. у Троице-Сергиева монастыря было в слободке 12 дворов[587]. У крупнейших монастырей имелись дворы во многих городах.

    К 1545 г. у одного только Троице-Сергиева монастыря было: двор и соляные варницы в Балахне[588], дворы во Владимире, Гороховце, Кашине, Костроме, в Москве (в Китай-городе и в Кремле), в Нерехте (двор, лавки и 3 варницы)[589], в Нижнем Новгороде (в «городе» и на посаде), в Переяславле (12 дворов), у Соли Переяславской (еще ранее там были варницы), в Ростове, Суздале, Соли Галицкой (ранее там были варница и двор), в Твери, Угличе, на Холуе (двор и варницы) и на Уготе[590], а также около этого времени — 2 двора в Дмитрове (на посаде и в «городе»)[591], двор в Кашине[592] и Коломне[593]. У Волоколамского монастыря были дворы в Волоколамске, Рузе, Старице[594], в Дегунине[595], Дмитрове[596].

    Ликвидация частновладельческих городов в первой половине XVI в. дополнялась постепенным сокращением объема привилегий светских и духовных феодалов в остальных городах. Белые слободы и дворы служилых людей и духовенства все более и более включаются в тягло. Однако эти мероприятия правительства Ивана III и Василия III в период боярского правления не получили продолжения, что привело к новому росту белых слобод и дворов, наносившему серьезный ущерб посадскому населению городов.

    Несмотря на засилье феодалов, основную массу населения русских городов составляли ремесленники и мелкие товаропроизводители и торговые люди.

    Русские города середины XVI в. были центрами торгово-ремесленной деятельности. Весьма интересные наблюдения по составу населения Новгорода сделаны А. П. Пронштейном. По его подсчетам, в этом городе в середине XVI в. было служилых дворов 5,5 %, церковно-монастырских — 15 %, а посадских — 79,5 %. При этом среди посадского населения, судя по более поздним данным (80-х годов XVI в.), 66,32 % было ремесленников, 5,54 — торговцев, 13,8 — лиц, занимавшихся сельским хозяйством, и 14,34 % —лиц свободных профессий, а также занимавшихся извозом и пр.[597]

    Ремесленно-торговый характер занятий городского населения в Новгороде не вызывает никакого сомнения.

    То же можно сказать и о других русских городах изучаемого времени. Так, в Серпухове в 1552 г. было 214 ремесленников, 70 торговых людей. Там же находилось 250 лавок и 21 лавочное место. Большинство ремесленников занималось в железоделательной, кожевенной и пищевой промышленности[598]. В Торопце в 1540/41 г. было свыше 60 посадских людей ремесленников, что составляло около 10–12 % людей, живших в городе[599].

    Крупнейшим ремесленным и торговым центром страны была Москва. Среди ремесленников Москвы были широко известны строители (в том числе плотники), кузнецы[600]. Целый район в столице был заселен кожевниками[601]. В Москве еще с конца XV в. существовала первая русская казенная мануфактура — Пушечный двор. Здесь же начинало складываться ведомство оружничего, позднейшая Оружейная палата.

    В Москву поступали товары со всей страны. Ежедневно по ярославской дороге двигалось от 700 до 800 саней с продовольствием[602]; с Севера везли соль и т. д.[603] Со своей стороны Москва направляла в разные районы России продукцию своих ремесленников. В одном завещании 1543–1544 гг. назывались «шолом московскова дела» и «зерцала московские»[604]; в другом завещании первой четверти XVI в. были упомянуты «тебеньки московские»[605].

    Своеобразные формы в русских городах принимала социальная организация посадского населения. Трудами советских ученых Б. А. Рыбакова, М. Н. Тихомирова доказано существование корпоративного устройства русских ремесленников в XII–XV вв.[606] Следы цеховой организации ремесленников можно обнаружить и в русском городе середины XVI в. На материалах Великого Новгорода это прекрасно показано А. П. Пронштейном[607]. Представители отдельных профессий селились здесь, как правило, компактно, на одной территории (улице), имели свою организацию во главе со старостой и патрональным храмом. Формой организации новгородских ремесленников были также торговые ряды[608].

    Факт существования около 1523 г. в Новгороде особой организации носильщиков несомненен[609]. Есть предположение о том, что была корпорация литейщиков во Пскове (при Похвальной церкви), изготовлявшая с 20-х годов XVI в. колокола для ряда крупнейших монастырей[610]. Так, в 1551 г. Михаил Андреев с детьми отлил громадный колокол (в 400 пудов) для Кирилло-Белозерского монастыря[611]. Хотя прямых данных о корпорациях в других городах не сохранилось, трудно допустить, чтобы в этом отношении Новгород и Псков были каким-то исключением.

    Рост товарного производства приводил к росту имущественного неравенства на посаде. Наряду с «серед-ними» посадскими людьми выделялась верхушка («лучшие» люди) и беднота («молодчие» люди). В Серпухове в 1552 г. было 514 дворов «молодчих» и 109 дворов «середних» людей[612].

    Уже к началу XVI в. процент «лучших» и «середних» людей в городах Новгородской земли не превышал 20–25 %[613]. Основную массу городского населения, следовательно, составляла беднота. Расслоение посадских людей отразилось и в законодательстве середины XVI в. Если Судебник 1550 г. приравнивал черного городского «молодчего» человека к крестьянину (установив штраф ему за бесчестье в 1 рубль), то за оскорбление «середнего» человека платили 5, а за «больших» торговых людей даже 50 рублей.

    В верхушку торгово-ремесленной части городов, своеобразный городской патрициат, наделенный особыми льготами и привилегиями, входили гости и торговые люди суконной и гостиной сотен.

    Видными московскими гостями в 20–30-х годах XVI в. были: новгородский купеческий староста В. Н. Тараканов[614], а также Д. И. Сырков[615]. Сыновья последнего Федор и Алексей в середине XVI в. были очень крупными торговцами. Называя Федора Сыркова «знатным и именитым человеком», Альберт Шлихтинг пишет, что «можно видеть 12 монастырей, выстроенных и основанных им же на свой счет»[616]. В. Сузин вел долгие годы (во всяком случае с 1541 г.) торговые операции с торговыми людьми г. Вильно[617]. Нам известны и другие гости 30–40-х годов XVI в. Так, гость И. М. Антонов в 1534/35 г. дал в Троице-Сергиев монастырь двор в Москве[618].

    Гости-сурожане, исчезающие в первой половине XVI в. в Москве в связи с упадком крымской торговли, продолжают еще встречаться среди новгородского купечества[619]. Еще в 1548 г., во время пожара на Нутной улице, сгорел один сурожский двор[620].

    Являясь крупнейшими представителями русского купечества, гости вместе с тем были и своеобразными великокняжескими агентами по торговым делам. Именно поэтому многие из них вливались в состав господствующего класса феодалов, становились крупными землевладельцами, занимали видное место в правительственном аппарате, как это было не только с Головиными, Ховриными и Траханиотовыми, но и с менее знатными купцами — Дьяконовыми, сыном Сильвестра Анфимом[621], Алексеем и Федором Сырковыми и др.

    Из числа торговых людей — сведенцев из Смоленска[622] образовалась к середине XVI в. часть столичного купечества — «суконная сотня», т. е. привилегированная торговая корпорация, ведшая торговлю с Западом («сукна» привозились именно оттуда). Во главе ее стоял особый «суконничий староста»[623]. Некоторые из видных купцов-смольнян брали на откуп взимание таможенных пошлин (например, Ф. Кадигробов в 1551 г. на рынке в Холопьем торгу)[624]. У торговых людей скапливались довольно значительные денежные средства[625].

    В 20-х годах XVI в. жители Нарвы писали в Ревель, характеризуя несколько преувеличенно рост русских городов: «Вскоре в России никто не возьмется более за соху, все бегут в город и становятся купцами… Люди, которые года два тому назад носили рыбу на рынок или были мясниками, ветошниками и садовниками, сделались пребогатыми купцами и финансистами и ворочают тысячами»[626]. Но обогащение верхушки было лишь одной стороной процесса расслоения посадских людей.

    Характерной чертой товарного производства в первой половине XVI в. было увеличивающееся применение наемного труда в промышленности. Этот факт, несомненно, связан с расслоением посадских людей и постепенным сложением своеобразного предпролетариата, лишенного средств производства и продающего свой труд. К середине XVI в. целый ряд отраслей промышленности пе обходился без наемного труда. Так, кузнечные «казаки» известны в качестве молотобойцев в кузнечном производстве Серпухова[627]. Л. В. Данилова и В. Т. Пашуто считают, что «наемный труд применялся главным образом не в промышленности, а в строительном деле, торговле и транспорте»[628]. Вследствие недостаточности сравнительного материала это утверждение остается гипотетичным, хотя фактов об участии «казаков» в транспортных операциях у нас немало. «Казаки» помогали погружать соль на судна и разгружать судна с товаром в Каргополе и в Турчасове, получая «наем». Они же взвешивали соль на весах. При этом казаков было в этих посадах примерно по 60 человек[629]; они были подведомственны таможникам. Очевидно, вербовались они из местного населения («А которые каргопольские казаки не похотят быти у таможников, и таможникам держати казаков белозерцев»[630]. В таможенной грамоте было указано, чтобы, «оприч каргопольцев — городских людей и посадских людей и становых и волостных, белозерцы и Вологодцского уезда крестьяне» не нанимались «соли во-зити в судех». В Устюжне в 1542/43 гг. товар взвешивали особые «робята»[631].

    В 1521 г. «наймиты» работали на «паусках» (речных судах), приезжавших в Дмитров[632]. Казаки — «дрововозы», получавшие «наем», существовали в середине XVI в. и в Холмогорах и двинских посадах, где наемные люди сгружали там же хлеб из лодей и погружали на них соль[633].

    Рост товарно-денежных отношений оказывал воздействие и на феодальную деревню. Здесь происходил процесс обезземеливания и обнищания крестьянства, приводивший к пополнению кадров наемных людей и к развитию применения наемного труда в хозяйствах крупных феодалов. «Детеныши» или «казаки» трудились как на монастырских промыслах, так и в сельском хозяйстве.

    В середине XVI в. Николаевский-Корельский монастырь нанимал на посаде «казаков» для обработки своей пашни[634]. У этого монастыря были «наймиты» мельники и «жерновщики»[635]. Очевидно, они работали в течение сезона— лета (см. о плате «наймитам летовым»)[636]. В 1543/44 г. в селе Спасском Кирилло-Белозерского монастыря был «двор коровей монастырский, а живут в нем дети монастырские»[637]. Кирилловские детеныши выполняли основные сельскохозяйственные работы: «Весне дети ратаи взорют целизну яровое поле», затем «робята изборонят», после чего «в паренину ратаи взорют» и т. п. Это описание сельскохозяйственных работ, как установил А. X. Горфункель, относится примерно к середине XVI в.[638] Казаки из окрестных земель («выремские», «сумские») работали в 1548 г. в Соловецком монастыре. Были случаи, когда сюда приходили и казаки «незнаемые»[639].

    Наемный труд применялся и Троице-Сергиевым монастырем при работе его варниц. Так, в 1545 г. в Нерехте были «варницы и двор монастырской и казачьи дворы и лавки на торгу», у Соли Переяславской и у Соли Галицкой тоже были «казачьи дворы»[640]. «Казаки» работали на постройке ограды Троице-Сергиева монастыря в 1540 г.[641] В 1548 г. в новгородском архиепископском доме для обработки пашни была наемная «мельнитцкая дружина», получавшая жалование[642].

    В 1531 г. «казаки» за небольшую сдельную плату выполняли небольшие вспомогательные работы во псковской Завеличской церкви (чистили погреб и др.)[643] Около 1553 г. детеныши были в костромском Ипатьеве монастыре, где они получали «наем», «шубы», «сапоги»[644]. «Дети деловые», очевидно, работали на монастырской пашне.

    Изучению характера феодального найма уделила внимание А. М. Панкратова[645]. Отмечая некоторый рост численности «наймитов» уже с XV в., она считала, что для XV–XVI вв. нельзя еще говорить об изменении характера эксплуатации наемного труда — его феодальная основа оставалась непоколебленной. Расширение применения наемного труда связано с ростом товарного производства, вызывавшего потребности в рабочей силе для ремесла, как и для хозяйства феодалов, приспосабливавшихся к товарным отношениям[646]. Вместе с тем рост товарного производства приводил к усилению имущественного неравенства на посаде и среди крестьянства. Происходит обезземеливание крестьянства и обнищание посадских людей; из этой среды и появляются «наймиты», «казаки» и «детеныши»[647]. Сфера применения наемного труда еще была узка. Из приведенного выше материала видно, что она ограничивалась хозяйством крупных феодалов[648] и посадом (соляная и железоделательная промышленность в первую очередь).

    Вопрос о форме эксплуатации детенышей в Волоколамском монастыре по Книге ключей впервые был поставлен М. Н. Тихомировым. Он указал, что большинство «детенышей», несомненно, принадлежало к зависимым монастырским людям[649] Одним из доказательств зависимости является, по мнению автора, система поруки, гарантировавшая их службу за взятые вперед из монастырской казны деньги; они могли уйти до срока, только «уплатив полученные деньги»[650]. Эти выводы вызвали возражение Б. Д. Грекова, который утверждал, что мы имеем дело с «текучей массой монастырских работников»[651]. Детеныши — «одна из многочисленных категорий наемных людей». Зависимость их от господина была «очень относительна». Причем, как правило, замечал Б. Д. Греков, заработная плата детенышу выдается после выполнения работы, а не вперед[652]. Такая характеристика положения детенышей создает не вполне правильную оценку феодального найма.

    Книга ключей Волоколамского монастыря рисует довольно полно условия жизни детенышей и «мастеров», ремесленников, работавших на заказ (портных, кузнецов, сапожников и др.) в крупной вотчине середины XVI в. (1547–1560 гг.). Все они обычно получали в октябре вперед на год денежный «оброк», называвшийся иногда «наймом»[653], определенную сумму (детеныши обычно 4 гривны), которую они должны были отработать своим трудом. Чтобы закрепить детенышей за монастырем, была создана сложная система поруки: если детеныш досрочно уходил или убегал, поручник возвращал в монастырь взятые им деньги[654]. Поручниками детенышей могли быть их отцы, ведшие самостоятельное хозяйство, т. е. имевшие дворы в монастырской вотчине; могли быть ими особо проверенные слуги, старцы. Если детеныш сам был домохозяином, то наличие двора у него могло засчитаться ему в поруку. Кроме платы деньгами, детеныши могли получать и натуральное довольствие. В Волоколамском монастыре им выдавалось питание в «чулане» вместе со всеми другими служебниками[655] Жили они обычно в самом монастыре на «детином дворце» (или детиной избе) и находились под контролем специально приставленного к ним слуги (в кабалах конца 60–70-х годов XVI в. Спасо-Прилуцкого монастыря этот слуга именовался нарядником)[656]. Могли они жить и по селам.

    Основным занятием детенышей были сельскохозяйственные работы и в первую очередь обработка монастырской пашни в той же мере, как это делали деловые люди, основным занятием которых была обработка пашни светских феодалов[657]. Из детенышей или «делавцев черных», как их называет «Обиходник» Ефимия Туркова, вербовались многочисленные истопники, дворники, поваренки (ср. «поваренные детеныши» в Костромском монастыре), «мастера» — ремесленники, обслуживавшие различные нужды монастырского хозяйства (их встречаем на кузнечном дворце, в числе дворников и т. д.).

    Детеныши в подавляющем большинстве своем происходили из крестьян подмонастырских сел и деревень (у Лариона Алексеева был двор в деревне Фадеевой, дядя Сергея Драничникова жил в деревне Чаще и т. д.)[658]. Если формально детеныши, отработав год, могли уйти, то по существу они были лишены этой возможности. Получив денежный оброк в виде задатка, они к концу срока службы снова вынуждены были идти в кабалу, поскольку в большинстве своем они собственного хозяйства, а отсюда, следовательно, и средств для собственного обеспечения не имели. Б Книге ключей Волоколамского монастыря зарегистрирована выплата оброков за 13 лет (1547–1559 гг.), причем ежегодно за монастырем было до 50 детенышей. Примерно половина этого числа служила, по имеющимся отрывочным данным, не менее десяти лет. Если бы у нас были сведения за больший отрезок времени и более исправные, то мы могли бы убедиться, что на монастырь работали детеныши из поколения в поколение. Характерно, что из 45 детенышей, получивших оброк на 1556/57 г., 40 человек работало на монастырь раньше или позже этого года и только 5 упомянуты в Книге ключей всего один раз. «Перехожие» детеныши из «гулящих» людей-казаков, представляют собою явление довольно редкое (их число увеличивается только в XVII в.). Появление детенышей как группы зависимых людей в русских монастырях XVI в. свидетельствовало о разорении крестьянства, ухудшении его материального положения. Задавленные феодальным гнетом крестьяне вынуждены были сами идти в кабалу или отдавать в кабалу своих детей.

    Феодальный характер эксплуатации детенышей, таким образом, виден из анализа его условий. Даже в XVII в., по словам А. М. Панкратовой, наймиты «были ближе к феодально зависимым людям, чем к вольнонаемным рабочим позднейшего времени»[659]. Грань, разделявшая детенышей от кабальных людей, также была невелика. В нашем распоряжении имеются «кабалы» середины XVI в. обедневших людей, аналогичные служилым кабалам, заключая которые эти люди становились монастырскими детенышами. Так, Моисей Нифантиев с детьми в 1552/53 г., заняв у келаря Спасо-Прилуцкого монастыря 1 рубль денег на год, обязывался поставить избу в деревне Левашеве, «пахать… да и оброк мне дать по книгам»; он стал монастырским детенышем[660]. Иногда в кабале прямо оговаривалось: «за рост» закабаляемый обязан «служити в детех на дворце, всякое дело черное делати з детьми. А полягут деньги по сроце и мне служити по тому же за рост»[661]. Перерастание наемного труда в кабальный свидетельствовало о том, что этот труд не сделался основой для формирования капитализма[662].

    Таким образом, к середине XVI в. в результате углубления процесса общественного разделения труда увеличилось значение ремесла и торговли в хозяйственной жизни страны. Росли города. Говоря о средневековой Европе, Энгельс отмечает, что «бюргеры стали классом, который олицетворял собой дальнейшее развитие производства и обмена, образования, социальных и политических учреждений»[663].

    Сходные процессы происходили и в России. В русских городах происходит уже процесс расслоения посадского населения на «лучших» и «молодших» людей. Появление городского патрициата и рост посадской бедноты приводил к обострению классовой борьбы между ними, что ярко проявилось в городских движениях середины XVI в.


    Глава IV
    ПОЛИТИЧЕСКИЙ СТРОЙ РУССКОГО ГОСУДАРСТВА НАКАНУНЕ РЕФОРМ

    Российское централизованное государство первой половины XVI в. представляло собой аппарат насилия господствующего класса феодалов.

    К середине XVI в. в экономике страны явно обозначились серьезные сдвиги, которые, однако, еще не нашли достаточно полного отражения в надстройке и прежде всего в политическом строе общества. Командные высоты в государственном аппарате по-прежнему занимали представители княжеско-боярской аристократии, а сам этот аппарат сохранял многие черты старой дворцово-вотчинной администрации. Несмотря на то что к середине XVI в. все больше и больше проявлялись черты политического влияния дворянства (создание губных учреждений и т. д.), задачи перестройки государственного аппарата в целом не были еще решены.

    * * *

    Российское государство первой половины XVI в. распадалось на отдельные «земли», частью даже княжества, сохранявшие «живые следы прежней автономии», свои особенности в управлении. Страна еще не изжила экономическую раздробленность, что объясняло в конечном счете и существование пережитков раздробленности политической, наличие полусамостоятельных удельных княжеств, имевших свой аппарат управления, не всегда прочно связанный с великокняжеской канцелярией[664].

    К середине XVI в. сохранялись удельные княжества брата Ивана IV Юрия Васильевича Углицкого, его двоюродного брата Владимира Андреевича (Старицкий удел), а также менее значительные уделы княжат Воротынских, Одоевских и Мстиславских. Впрочем, эти княжата постепенно из числа «слуг» — вассалов переходят на положение великокняжеских бояр, теряя остатки былой самостоятельности. Удел слабоумного князя Юрия фактически управлялся великокняжеской канцелярией, где существовал специальный Угличский дворец. Таким образом, процесс ликвидации уделов на Руси постепенно завершался.

    Высшая власть к середине XVI в. в Российском государстве осуществлялась великим князем и Боярской думой. Образование Русского централизованного государства привело к значительному увеличению авторитета великокняжеской власти. Великому князю принадлежало право назначать на высшие государственные должности, в том числе в Боярскую думу. Он же возглавлял вооруженные силы страны и ведал ее внешнеполитическими делами. От его имени издавались законы. Великокняжеский суд являлся высшей судебной инстанцией[665]. При всем этом власть великого князя была ограничена Боярской думой, являвшейся сословным органом княжеско-боярской аристократии.

    Боярская дума, как совет представителей феодальной аристократии, занимала важное место в правительственном аппарате[666]. Бояре не только участвовали в заседаниях великокняжеского суда, но часто «бояре введеные» вершили дела в суде последней инстанции[667]. Иногда решения («приговоры») принимались на заседании Боярской думы в целом[668].

    Особенно увеличилось значение Боярской думы в годы малолетства Ивана IV. На ее заседании решался вопрос о «поимании» князя Андрея Старицкого, с «боярского совету» выступали против своих политических противников князья Шуйские[669], Боярская дума обсуждала в 1541 г. вопрос о походе против крымского хана[670], принимала решения по земельным и иным делам отдельных феодалов[671].



    Бояре занимали важнейшие посты в центральном (дворцовом) и местном (наместническом) аппарате. Наряду с великим князем бояре рассматривали наиболее ответственные судебные споры феодалов[672]. Из их среды назначались крупнейшие военачальники. Велика была роль Боярской думы во внешнеполитических делах. Бояре ставились во главе посольских миссий[673] и вели переписку с панами рады Великого княжества Литовского. Все важнейшие внешнеполитические дела рассматривались великим князем совместно с боярами[674]. Присутствовали бояре и на аудиенциях, приемах послов[675].

    Состав Боярской думы в первой половине XVI в. был невелик: так, к концу 1533 г. в нее входило всего около 12 человек бояр и трое окольничих[676]. Думные должности находились в руках у небольшого числа аристократических фамилий. Это были прежде всего группа чернигово-северских князей и «гедиминовичей» (Глинские, Бельские, Оболенские, Мстиславские и др.) затем потомки ростово-суздальских княжат (Ростовские, Шуйские, Горбатые и др.) и, наконец, представители старомосковского боярства (Морозовы, Шейны, Челяднины, Воронцовы). Кичливая феодальная знать вела между собой постоянную борьбу за земли, чины и звания.

    Порядок назначения на думные, равно как и на другие высшие судебно-административные и военные должности, определялся системой местничества, т. е. положением феодала на сословно-иерархической лестнице. Это положение зависело от ряда обстоятельств и прежде всего от знатности «рода», т. е. от происхождения; имели значение «службы» данного лица и его предков при великокняжеском дворе[677]. Знатные княжеские и боярские фамилии имели преимущественное право на занятие высших должностей в государственном аппарате. С этим правом вынуждена была считаться даже великокняжеская власть, что приводило к засилью феодальной аристократии в высших органах власти и управления страной. Задачи укрепления централизованного аппарата власти настоятельно требовали ликвидации этого засилья.

    К середине XVI в. все явственнее обнаруживалась тенденция к ограничению боярского своеволия. Это прежде всего выражалось в росте значения великокняжеской власти. Один из руководителей боярской оппозиции, И. Н, Берсень Беклемишев, говорил о Василии III, что «ныне, деи, государь наш запершыся сам третей у постели всякие дела делает»[678]. Яркой иллюстрацией к этим словам Берсеня была история составления Василием III своего завещания незадолго до смерти[679]. Постепенно происходят изменения и в составе Боярской думы. В связи с возросшей политической ролью дворянства в делах этого учреждения стали принимать большое участие дети боярские, «которые в Думе живут» (среди них, например, любимец Василия III И. Ю. Шигона Поджогин и др.)[680], и дьяки, взявшие в свои руки все делопроизводство Думы. Зарождались, таким образом, новые думные чины — думных дворян и думных дьяков[681].

    В боярских комиссиях Думы наряду с боярами вид-ное место занимали казначеи, дьяки и неродовитые феодалы[682].

    Но особенное значение для судеб правительственного аппарата имело увеличение роли дворцового аппарата и великокняжеской канцелярии. Создание централизованного государства привело к расширению великокняжеского хозяйства, управление которым было сосредоточено в руках у дворецкого[683]. Дворецкий не только ведал в судебно-административном отношении населением великокняжеского домена, но часто выступал и в качестве судьи последней инстанции. Вместе с тем дворецкие долгое время активно участвовали в решении ряда общегосударственных дел. В их распоряжении находился большой штат дьяков, постепенно специализировавшихся по выполнению различных государевых «служб». Наряду с казначеями дворецкие осуществляли контроль над деятельностью кормленщиков[684]. Дворецкие выдавали и скрепляли своей подписью жалованные грамоты феодалам[685]. Они же судили самого иммуниста или население его владений по спорным делам с другими феодалами, черносошными крестьянами или посадскими людьми[686].

    Суд по наиболее важным уголовным делам (разбое и татьбе с поличным) также входил в компетенцию дворецких[687]. Суд дворецкого был вообще последней инстанцией: ему, как и «введеным боярам», докладывались все дела, не решенные судом низшей инстанции[688]. Н. Е. Носов считает, что до реформ середины XVI в. дворцовые ведомства и казна сосредоточивали в своих руках почти все основные отрасли государственного управления[689]. Если даже признать, что Н. Е. Носов несколько преувеличивает значение дворцовых ведомств, то и при этом условии дворец останется одним из основных правительственных учреждений конца XV — первой половины XVI в. (наряду с Боярской думой и др.).

    Возникновение института дворецких, следовательно, тесно связано с процессом создания Русского централизованного государства. Великокняжеские дворецкие в своем большинстве вербовались из состава старинного нетитулованного боярства, с давних пор тесно связанного с Москвою. Конечно, при назначении на эту должность играли большую роль и другие не менее важные обстоятельства (служба при великокняжеском дворе, родственные связи с московским государем и др.).

    К числу важнейших дворцовых чинов принадлежал «конюший» (упоминается в источниках с начала XVI в.). Позднее, в XVII в., Котошихин, вспоминая старину, писал, что «кто бывает конюшим, и тот первой боярин чином и честию»[690]. Даже дворецкий на местнической лестнице рассматривался «честию» вторым, т. е. «под конюшим первой»[691] Конюшими, как и дворецкими, назначались представители старомосковской аристократии (долгое время, например, ими были Челяднины). Возможно, еще в начале XVI в. появился чин кравчего, который обязан был во время пиров ставить на великокняжеский стол «яству» и подносить великому князю чаши с напитками[692]. О кравчих в первой половине XVI в. сохранились лишь неясные сведения; позже исполнение этой должности предшествовало получению боярского звания.

    В начале XVI в. в связи с возросшим значением огнестрельного оружия появился чин «оружничего», которому были подведомственны «доспех» (т. е. вооружение) и «мастеры» (т. е. оружейники)[693]. Этот чин считался ниже конюшего, кравчего и дворецкого. Оружничими назначались менее знатные представители московского боярства, имевшие обычно титул окольничего (Салтыковы, Карповы и др.).

    Ниже на иерархической лестнице дворцовых чинов находились ясельничие, сокольничие, ловчие и постельничие[694]. Они вербовались из среды дворянства, часто вышедшего из состава несвободных слуг. Ясельничие являлись помощниками конюших и ведали государевой конюшней. Принимали они участие и в организации дипломатических сношений с ногаями, доставлявшими в Россию коней. Постельничий ведал великокняжеской спальней[695]. Сокольничий и ловчий организовывали великокняжескую охоту. Мелким придворным чином был стольник, распоряжавшийся обеспечением княжеского стола (продовольственным снабжением)[696].

    Средством обеспечения этих дворцовых чинов были кормления, сбиравшиеся с путей, т. е. административно-территориальных единиц, население которых было подведомственно феодалам, исполнявшим служебные обязанности по дворцовому управлению. «Сокольничий», «ловчий» и «конюший» пути известны еще с середины XIV в.[697]

    Удельный вес перечисленных выше отраслей дворцового управления в общей системе централизованного аппарата власти по мере укрепления Русского государства уменьшался. Вместе с тем государев дворец все более и более использовался великокняжеской властью для борьбы с феодальной знатью. На дворцовые должности назначались наиболее преданные великому князю представители господствующего класса. Как правило, титулованная знать (в первую очередь княжата) была отстранена от занятия дворцовых должностей, которые замещались представителями боярских фамилий, издавна связанных с Москвою (Морозовы, Тучковы, Салтыковы, Челяднины, Воронцовы и др.).

    Особенно важную роль в укреплении государственного аппарата сыграла система областных дворцов и государева казна.

    По мере присоединения к Москве последних самостоятельных и полусамостоятельных феодальных княжеств, по мере ликвидации уделов в конце XV — первой половине XVI в. появлялась необходимость в организации центрального управления этими территориями. Включенные в состав единого Русского государства, уделы перестали быть источником для создания новых княжеств ближайших родичей московского государя, а постепенно становились неотъемлемой частью общегосударственной территории. Вместе с тем в изучаемый период еще была неизжита экономическая раздробленность страны, поэтому о полном слиянии новоприсоединенных территорий с основными не могло быть и речи. Этим и объясняется тот факт, что управление удельными землями в Москве сосредоточивалось в руках особых дворецких, ведомство которых было устроено по образцу московского дворецкого.

    Присоединяя те или иные княжества к Москве, великие князья забирали в фонд дворцовых и черносошных земель значительную часть владений местных феодалов (например, в Новгороде). Система дворецких обеспечивала на первых порах управление этими землями на ново-присоединенных территориях.

    История создания областных дворцов конца XV — начала XVI в. связана с уничтожением самостоятельности отдельных феодальных княжеств. Это можно проследить и на истории дворцов, возникающих по мере ликвидации удельных феодальных княжеств.

    Присоединение Новгорода и создание там фонда великокняжеских земель вызвали необходимость сложения ведомства новгородского дворецкого[698].

    После присоединения Твери к Москве (1485 г.) некоторое время тверские земли находились в уделе старшего сына Ивана III князя Ивана Молодого, в начале XVI в., около 1501 г., — в уделе наследника Василия Ивановича[699]. К 1504 г. уже сложился Тверской дворец[700]. После смерти князя Федора Борисовича Волоцкого волоколамские земли вошли в состав этого же дворца[701]. После окончательного присоединения Рязани в 20-х годах XVI в. образовался Рязанский дворец[702]. Уже издавна в Нижнем Новгороде были значительные земли, являвшиеся достоянием великого князя. Ведал ими дворский[703]. В связи с задачами организации обороны от нападений казанских татар и с увеличением роли Нижнего Новгорода управление этими землями было передано особому (нижегородскому) дворецкому[704].

    20–30-е годы XVI в. были временем расширения состава областных дворцов. Вместе с тем усиливается руководящая роль московского дворецкого, который начинает теперь именоваться «большим», и великокняжеского дворца, который отныне получает название Большого дворца в отличие от областных[705].

    После ликвидации Дмитровского удела князя Юрия Ивановича (1533 г.) образуется Дмитровский дворец[706]. После смерти углицкого князя Дмитрия Ивановича (1521 г.) некоторое время Углицкий удел находился во владении слабоумного брата Ивана IV — Юрия. Фактически управление этими землями осуществлялось в Углицком дворце, власть которого распространялась также на Галич, Кострому, Зубцов, Бежецкий Верх и, возможно, Переяславль Залесский.

    На должности дворецких назначались представители княжеско-боярской знати из числа «введеных бояр»[707]. Функции областных дворецких были близки к компетенции дворецких Большого дворца. В их руках находился надзор над судебно-административной властью наместников, волостелей и городовых приказчиков[708]. Они творили высший суд над местными феодалами, черносошным и дворцовым населением[709]. Дворецкие контролировали выдачу иммунитетных жалованных грамот местным феодалам. Как показывают наблюдения Н. Е. Носова, из канцелярий областных дворцов выходили уставные губные грамоты. Так, вятская грамота дана была из Большого дворца, грамота троицким селам Тверского и других уездов — из Тверского дворца, а новгородские дворцовые дьяки подписывали грамоты Бежецкого и Белозерского уездов[710].

    Когда мы говорим о круге дел, на которые распространялась компетенция областных дворцов, нужно иметь в виду, что в ряде случаев областные дворецкие делили свою власть с другими правительственными органами того времени (например, в губных делах большую роль с 1539 г. играла боярская комиссия по разбойным делам; боярский суд сосуществовал с судом дворецкого и т. п.).

    Значение областных дворцов в централизации местного управления обычно исследователями игнорировалось. Однако именно в областных дворцах сосредоточивался высший контроль над деятельностью кормленщиков. Некоторые из этих дворцов, возможно, позднее трансформировались в четверти[711]. Согласно статье 72 Судебника 1550 г., для контроля над деятельностью наместников посылались «розметные книги» в Москву к тем «бояром и к дворецким и к казначеем и дьяком, у кого будут которые городы в приказе». Речь идет в данном случае об областных дворцах («которые городы в приказе»)[712].

    Кормленые дьяки ведали делопроизводством в этих дворцах[713]. Из дворцов выдавались кормленые и жалованные грамоты на подведомственные наместникам и волостелям территории. В дворцы сбирались особые пошлины дворецкого и ключника[714].

    Создание областных дворцов было одним из этапов преодоления феодальной раздробленности в управлении, замены удельно-княжеского управления великокняжеской администрацией[715].

    В годы боярского управления уже ярко проявились слабые стороны дворцовой системы управления. Территориальный принцип организации центрального правительственного аппарата был недостаточно пригоден для дальнейшей централизации управления эксплуатируемым большинством населения. К тому же засилье в составе дворецких представителей боярства не позволяло правительству использовать эти органы для борьбы с боярской аристократией. Зародышем новых центральных органов управления страной, отвечавших интересам широких кругов дворянства, была государева казна[716] с ее штатом дьяков, размежевание дел которых уже строилось не столько по территориальному, сколько по функциональному принципу.

    Являясь неотъемлемой частью дворцового аппарата, великокняжеская канцелярия — казна одновременно выполняла ряд общегосударственных функций. Она была центральным финансовым ведомством, государственным архивом, а также принимала самое деятельное участие в организации дипломатической службы. Казна ведала также делами, связанными с организацией вооруженных сил и обеспечением землею дворян-помещиков[717].

    Видную роль в организации всей текущей работы казны играл казначей[718]. Казначеями назначались не представители княжеско-боярской знати, а лица, близкие великим князьям и хорошо знавшие финансовые вопросы и вопросы внешнеполитических сношений Русского государства. Должность казначея в первой половине XVI в. наследовалась представителями двух семей — Траханиотовых и Головиных (Третьяковых), тесными узами связанных с великокняжеским двором. Многие из Головиных и Траханиотовых были большими специалистами в области внешней политики и финансов[719]. Впрочем, постепенно благодаря родственным и иным связям Головины и Траханиотовы включились в состав московского боярства,[720] а в годы боярского правления принимали самое активное участие в феодальных усобицах. Дальнейшее сохранение должности казначеев в их руках уже служило препятствием задаче укрепления централизованного аппарата.

    Уже в начале XVI в. помощником казначея был печатник, ведавший государевой печатью[721]. Печатник принимал самое деятельное участие во внешнеполитических сношениях[722]. Он же, очевидно, скреплял печатью важнейшие документы (в том числе жалованные грамоты).

    Особенное значение в казне имел дьяческий аппарат, из состава которого уже к середине XVI в. начали формироваться будущие приказы. В литературе до недавнего времени не было сколько-нибудь полного и верного освещения начальной истории приказной системы. Долгое время общепринятой являлась точка зрения, согласно которой уже к началу XVI в. на Руси существовало «около десяти центральных приказов» с определенным составом и определенной областью управления[723].

    На самом деле говорить о существовании приказов как учреждений можно лишь с середины XVI в., что связано с усилением Экономической и политической роли дворянства[724].

    В первой половине XVI в. происходило еще только зарождение системы приказов внутри великокняжеской канцелярии. Этот процесс шел за счет формирования дьяческого аппарата казны и размежевания дел, подведомственных ему, по функциональному принципу.



    Уже с конца XV в. дьяки государевой казны постепенно все более и более берут в свои руки участие во всех переговорах с иностранными державами. Такие дьяки, как Федор Курицын, Федор Мишурин, Меньшой Путятин и Елизар Цыплятев, бесспорно являлись крупными политическими деятелями своего времени[725].

    Примерно с того же времени дьяки государевой казны уже ведут делопроизводство по военно-оперативным делам; «разряды» за конец XV — первую половину XVI в., сохранившиеся в позднейших разрядных книгах, уже своею точностью свидетельствуют об их современной записи лицами, имевшими самое прямое отношение к государственной канцелярии.

    С конца XV в. обязанности дьяков пополняются еще одной — ведением дел, связанных с ямской гоньбой, т. е. службой связи. Уже в 1490 г. упоминается специальный ямской дьяк Т. С. Моклаков[726], который ведал ямским делом во всяком случае до 1505 г.[727] Появление специальных ямских дьяков связывается со строительством специальных княжеских ямов (станций для княжеских и посольских гонцов)[728]. Ямские дьяки состояли при казначеях, которые возглавляли руководство ямским делом[729]. Кроме основных своих функций, ямские дьяки заверяли и составляли акты на холопов, т. е. полные и докладные грамоты[730].

    В 1496 г. впервые упомянут конюшенный дьяк[731]. К концу XV в. восходят ранние свидетельства о дьяках, ведавших земельными делами (будущие поместные дьяки)[732]. Поместные дьяки распоряжались испомещением служилых людей, столь широко проводившимся правительством Ивана III[733]. В конце 30–40-х годах XVI в. дворцовым дьякам иногда «придается» в качестве дополнительного поручения разбойное дело[734].

    Если казна давала основные кадры аппарата складывающейся приказной системы, то Боярская дума была той средой, из которой часто выходили руководящие лица важнейших из центральных ведомств. Боярские комиссии, создававшиеся по мере надобности для ведения внешнеполитических переговоров[735] и для наблюдения над губными учреждениями (бояре, «которым розбойные дела приказаны»)[736], в дальнейшем своем развитии превратились в Посольский и Разбойный приказы[737]. Но боярскую комиссию по разбойным делам еще нельзя считать сложившимся приказом[738] ибо у нее еще отсутствует собственный штат дьяков[739].

    Недавно новую схему возникновения приказной системы предложил Н. Е. Носов. Однако его выводы, изложенные в популярных «Очерках истории СССР», не сопровождаются необходимым обоснованием, и поэтому воспринимать их весьма трудно. По мнению Н. Е. Носова, уже Судебник 1497 г. «характеризует момент превращения «приказов» из личных поручений в правительственные учреждения»[740]. Но в словах статьи 2 Судебника 1497 г. о том, что жалобника следует послать к тому, «которому которые люди приказаны ведати», трудно усмотреть наличие «приказов» как государственных учреждений[741]. Поэтому прав Л. В. Черепнин, считающий, что в Судебнике 1497 г. нет данных, указывающих на «оформление приказной системы»[742]. По Н. Е. Носову, «приказы как определенные правительственные учреждения зародились в недрах княжеского дворца»[743]. Это по меньшей мере односторонне.




    До сих пор не может считаться решенным вопрос об отношении дворца к казне. Но если даже считать казну дворцовой канцелярией, то и в этом случае формула Н. Е. Носова неудачна. Она не учитывает роль в формировании приказной системы Боярской думы и не показывает, что сложение приказов шло за счет сокращения компетенции чисто дворцовых ведомств.

    Первые ростки приказной системы отнюдь нельзя преувеличивать. В первой половине XVI в. дьяки еще входили в состав казны и дворца, отдельные отрасли казенного управления еще не обособились одна от другой, еще не создался определенный штат для исполнения каждой из них.

    Задача укрепления центрального аппарата власти, следовательно, до середины XVI в. в полной мере осуществлена не была.

    * * *

    В местном управлении, как и в центральном аппарате, к середине XVI в. наблюдается дальнейшая централизация, выражавшаяся в росте политического влияния дворянства и в постепенном вытеснении с ведущих позиций представителей боярской аристократии. Закладывались реальные предпосылки победы дворянской бюрократии.

    Если в период единого Российского государства наместническая администрация представляла собою крупный шаг по пути подчинения бывших удельно-княжеских территорий центральной власти, то к середине XVI в. эта администрация уже изжила себя и не соответствовала новым задачам, вставшим перед русским правительством в деле укрепления власти на местах.

    Наместник, будучи представителем великокняжеской власти в городе, как центре основной территориально-административной единицы страны — уезда, и волостель, ведавший волостью, полусамостоятельной единицей внутри уезда, осуществляли основные функции местного аппарата власти. Им как правило было подведомственно население в области суда, включая дела о разбое и убийстве (до проведения губной реформы)[744]. Еще Судебник 1497 г. (ст. 18) знал наместников «с судом боярским», т. е. имевших право окончательного решения по судебным делам, и «без боярского суда», докладывавших важнейшие дела великому князю и боярам, как суду высшей инстанции. Наместники часто ведали сбором таможенных, проездных и некоторых других пошлин; они контролировали заключение важнейших сделок (в том числе с «доклада» им составлялись акты на холопство)[745]. Наместник мог возглавлять местные дворянские ополчения. В крупнейших порубежных городах (в том числе Новгороде и Пскове) наместникам приходилось вести переговоры с соседними державами и заключать с ними соглашения[746]. Обеспечивался наместник с его штатом тиунов и доводчиков за счет «корма», собиравшегося с местного населения («въезжий» корм, а также корм в три праздника — рождество, пасху и Петров день), а также за счет судебных пошлин и некоторых других поступлений[747].

    Основой обеспечения наместнического аппарата была таким образом система кормлений, при которой местные чиновники сбирали в свою пользу подати с населения натурой (или деньгами), а не получали их из государевой казны. «Кормлеными» были не только должности наместника, волостеля и тиуна[748], но и поручения по сбору отдельных податей (например, сбор «поворотного» московского и дмитровского[749], «бражного» в Кашине[750], «бобрового» в Калуге[751], «полавочного» в Костроме[752], «писчей» в Русе[753] и не вполне ясного «меха» в Твери, Калуге, Костроме, Коломне, Владимире, Новгороде и Дмитрове)[754]. В Новгороде в кормление отдавали «ямское»[755]. В кормленье попадали иногда только судебные дела («правда»)[756]; интересно, что иногда служилые люди предпочитали не брать в кормление большие откупа из-за связанных с ними финансовых обязанностей перед государевой казной. И. И. Ощерин, бывший при Иване III видным дипломатом и дворецким калужским, около 1505 г. получил «на любовь» Тверь, Коломну и Кострому, но отказался от них, заявив, что ему «теми жалованьи не откупитца», и предпочел получить наместничество в Кореле[757]. Наконец, кормлениями были пути, дававшиеся лицам дворцового ведомства[758], и т. д.[759] В новгородских землях кормленщики часто получали поместья на территориях, где им приходилось исполнять свои судебно-административные обязанности. Здесь же кормленщикам часто шли кормы с оброчных деревень[760]. Иногда крестьяне кормленых волостей исполняли барщинные повинности в пользу наместничьей администрации. Так, например, в 1538/39 г. в Бежецкой пятине крестьяне одной из волостей «всей волостью» пахали на тиуна местного волостеля[761].

    Вся эта система бесконтрольного хозяйничанья на местах ложилась тяжелым бременем на население сел, деревень и городов и прежде всего на крестьянство и посадский люд. Она также не давала возможности сосредоточить финансы в центральном ведомстве — казне и мешала укреплению государственного аппарата. Наконец, система кормлений как своеобразная форма денежной компенсации дворянству за военную службу являлась серьезным препятствием, снижавшим боеспособность русского войска и отрывавшим значительные контингенты командного состава на выполнение административно-финансовых функций.

    При назначении на должности наместнического аппарата правительство вынуждено было считаться с существованием местничества. Поэтому наместничества в наиболее крупных городах захватывали представители знатнейших княжеско-боярских фамилий. Так, среди новгородских наместников прежде всего мы встречаем князей Шуйских и их родичей (Горбатых, Ростовских и др.). Василий Васильевич Шуйский, например, был в Новгороде наместником в 1501–1506, 1510–1512, 1514 и 1518 гг., а в 1514 г. был первым смоленским наместником[762] Иван Васильевич Шуйский в 1512 г. — в Рязани, в 1514–1519 — в Пскове, в 1520–1523 — в Смоленске, в 1534 — на Двине, а в 1540 г. — в Москве. В 1535 г. на Двине, а в 1538, 1541, 1548 гг. в Новгороде на наместничестве сидел Иван Михайлович Шуйский. Неслучайно поэтому в годы княжеско-боярской реакции новгородские феодалы одно время поддерживали группировку Шуйских. В Новгороде и Пскове одновременно находилось по два наместника, обладавших равными правами. Засилье княжат и боярства на важнейших наместничествах отражало неизжитость элементов феодальной раздробленности в местном управлении и мешало централизаторской политике русского правительства.

    В первой половине XVI в. уже предпринимались серьезные меры по ограничению власти наместников. Постепенно утверждается правило погодной смены наместников и волостелей. Из их юрисдикции изымалось население иммунистов (как монастырей, так и светских феодалов), «оприч душегубства и розбоя с поличным»[763]. Для решения тяжб «смесных» (особенно поземельных) великий князь часто назначал собственных представителей, таким образом сужая компетенцию наместнического суда и в этой области. Судом по делам, касающимся непосредственно светских и духовных феодалов, ведал теперь сам великий князь или «боярин введеный» (часто дворецкий)[764]. Суд наместника в черносошных волостях и на посадах ограничивался обязательностью участия в судопроизводстве старост и «лучших людей». При этом в специальных (наместничьих) грамотах, выдававшихся представителям местного населения, тщательно регламентировались как судебные штрафы, так и всякие иные поборы, шедшие с черных волостей и посадов в пользу наместников[765]. Размер наместничьего корма фиксировался и в «доходных списках», которые получали наместники и волостели, вступая в исполнение своих должностей[766].

    Центральным органом, контролировавшим судебно-финансовую деятельность наместников, была государева казна (иногда областной дворец) с ее штатом дьяков, имевших иногда специальные «кормленые» функции (о них мы узнаем из статей 72, 75 Судебника 1550 г., основывающихся, очевидно, на практике предшествующего времени)[767]. Эти дьяки выдавали уставные грамоты и доходные списки, наблюдали за правильностью суда наместников и волостелей; получая от них «судные списки», подготовляли (в случае надобности) спорные дела для «доклада» государю или «введеному боярину» (или дворецкому).

    Начало губной реформы (около 1538–1539 гг.), согласно которой дела о душегубстве и разбое передавались из рук наместников губным старостам, выбиравшимся из числа местного дворянства, было в то же время началом ликвидации наместничьего управления и зарождением местных органов сословного представительства[768].

    В 30-х годах XVI в. в связи с осложнением внешнеполитического положения России (набеги крымских и казанских татар, война с Литовским государством) потребность обороны заставляла русское правительство отправлять чуть ли не ежегодно в порубежные города специальных воевод, возглавлявших гарнизоны городов-крепостей. Особенно часто посылались воеводы в Коломну, Каширу, Серпухов, Тулу, Рязань, Нижний Новгород, Муром, Кострому и другие города[769]. Воеводы руководили обороной крепостей и ведали вооруженными силами в города[770]. Часто они назначались из числа местных наместников и поэтому военная власть сочеталась иногда у них с гражданской. В ряде городов (как, например, в Рязани) иногда среди воевод были как наместники, так и специально присланные лица1, а в иных случаях (например, в Туле, Калуге) воеводы назначались только из числа наместников[771]. Таким образом, в порубежных городах подготовлялась замена власти наместников военно-административным управлением воевод.

    Ограничение власти наместников было сопряжено и с увеличением политического влияния дворянства на местах и с усилением централизации местного управления (особенно ярко выразившимися в появлении в начале

    XVI в. городовых приказчиков, вербовавшихся из состава провинциальных дворян)[772]. Городовые приказчики, пришедшие на смену многочисленных агентов дворцово-вотчинной системы в городах (городничих, даньщиков, ключников и др.)[773], осуществляли административно-финансовую власть на местах и прежде всего в городах, как административных центрах уездов. Им было подведомственно «городовое дело» во всех его видах. Городовые приказчики раскладывали эту повинность по сохам[774]. Они следили за выполнением «ямчужного дела» (варка пороха)[775] наблюдали за сбором посошных людей[776]. В их ведении находилась организация материального обеспечения обороны городов[777]. Городовые приказчики руководили строительством городских укреплений[778], отводили места под осадные дворы в городах тем или иным лицам[779], возглавляли постройки великокняжеских дворов, наблюдали за сбором в казну посошного хлеба и т. д.[780]

    Круг функций городовых приказчиков не ограничивался рамками города, а распространялся и на земли, тянувшие к нему, т. е. на уезд. Городовые приказчики участвовали в размежевании земель феодалов, ведали оброчными угодьями, участвовали в составлении писцовых книг и в местном судопроизводстве (при решении спорных земельных дел)[781].

    Особенно существенным было средоточие в руках городовых приказчиков финансовых функций; сбор оброчных денег с монастырей, ямских денег, примета и др.[782] Эти поборы наряду с торгово-проездными пошлинами являлись основным источником доходов великокняжеской казны. В грамотах иногда городовые приказчики рассматривались как один из разрядов «данщиков»[783].

    Городовые приказчики наблюдали за функционированием великокняжеских торжков[784]. Если полномочия городовых приказчиков распространялись на город, черные земли, а частично на поместно-вотчинные и монастырские, то аналогичную роль в дворцовых селах играли посельские или дворцовые приказчики. В целом же расширение функций городовых приказчиков, как и начало губной реформы, свидетельствовало об укреплении политической роли дворянства на местах, о постепенном складывании элементов сословного представительства в местном управлении. Однако до полного торжества дворянской системы управления было еще далеко. Являясь централизованной монархией, Русское государство сохраняло еще значительные остатки государственного аппарата периода феодальной раздробленности[785].

    * * *

    Образование централизованного государства привело к серьезным сдвигам в составе и организации вооруженных сил на Руси. Однако создание централизованного государства на Руси происходило, как известно, в условиях еще не ликвидированного феодализма. Поэтому и вооруженные силы долгое время сохраняли еще черты войска периода феодальной раздробленности. В этом отношении особенно показательно наличие собственных войск не только у удельных княжат, но и у княжат «служебных». Характеризуя русские земли и княжества до XVII в., «сохранявшие живые следы прежней автономии», В. И. Ленин писал, что они имели «иногда свои особые войска (местные бояре ходили на войну со своими полками)». В процессе объединения земель Москвою многие княжества и бояре вошли со своими вотчинами и «дворами» (вассалами, свободными и несвободными слугами) в состав Русского централизованного государства и сохранили некоторые феодальные права и привилегии. С этими правами русскому правительству приходилось вести напряженную борьбу. Одним из таких прав было так называемое «право отъезда» к другому сюзерену. В условиях образования единого Русского государства осуществление «права отъезда» превращалось в прямую государственную измену (поскольку «отъезды» могли быть теперь совершены только в пределы Великого княжества Литовского)[786].



    Средством борьбы с этими отъездами было взятие клятвенных (и поручных) записей на верность службы московскому великому князю[787]. Вторым важным правом привилегий княжеско-боярской аристократии было местничество, мешавшее привлечению на высшие командные должности талантливых военачальников незнатного происхождения. Вред местничества уже осознавался современниками. Так, говоря о неудаче похода на Казань 1530 г., один летописец прямо писал, что русские войска «не взяли города, потому что воеводы Глинский з Белским меж себя спор учинили о местах, которому ехати в город наперед»[788]. К середине XVI в. на практике местничество подвергалось серьезным ограничениям: правительство стремилось учесть при назначении воеводами не только «породу», но и «службу», т. е. опыт службы в вооруженных силах. Отдельными указами правительство вовсе отменяло местнические счеты в армии на время того или иного похода.

    Отменялись также на время похода счеты между отдельными воеводами. Так, летом 1540 г. от имени Ивана IV было написано князю Юрию Михайловичу Булгакову, местничавшему с князем Василием Андреевичем Микулинским, «чтоб он ко князю Василью Андреевичу ездил и дела великого князя берег с ним за один, а та ему служба не вместа, а как служба минетца, а будет ему до князя Василья дело о местех, ино им тогда дати суд»[789]. Все эти ограничения были явно недостаточными, и к середине XVI в. все чаще и чаще раздавались голоса, требовавшие окончательной отмены местничества — этого типичного пережитка феодальной раздробленности в организации вооруженных сил.

    Однако в первой половине XVI в. основу русской армии составляли не отряды «служилых» и удельных князей и княжеско-боярской челяди. Основная масса русского войска формировалась из рядовых феодалов — детей боярских. В условиях феодализма важнейшим средством обеспечения этого войска была земля. С конца XV в. широкое распространение получает поместное землевладение. Дети боярские — помещики были верной опорой и основной вооруженной силой великокняжеской власти.

    Дворянское войско было конным. В его состав входили не только сами помещики, но и челядь («люди», «холопы»), которую они приводили с собою, отправляясь в поход или для отбывания городовой службы[790].

    Если в первое время своего существования дворянское ополчение сыграло значительную роль в борьбе за завершение объединения русских земель, то к середине XVI в. все отчетливее вскрывались его недостатки.

    Дворянское ополчение не было ни постоянным, ни регулярным войском. Его тяжелое вооружение переставало удовлетворять потребности времени. Дворянские кольчуги уже не спасали от метких выстрелов из огнестрельного оружия. До середины XVI в. на Руси не было установившейся регламентации военной службы в связи с размером и характером землевладения (как вотчинного, так и поместного). Что давало возможность дворянам-помещикам и вотчинникам уклоняться под тем или иным предлогом от несения военной службы, а их «холопы», конечно, не горели желанием проливать кровь за своих господ. Назревала необходимость преобразований в организации и составе вооруженных сил на Руси.

    Эти преобразования были особенно необходимы в связи со сдвигами, происшедшими в вооружении, и в первую очередь в связи с распространением огнестрельного оружия. В конце XV в. появляется фитильный замок, что привело к распространению фитильного оружия (пищалей)[791]. Стрельба из пищалей требовала постоянного упражнения, большого навыка[792]. Только постоянное войско могло обеспечить эффективное использование огнестрельного оружия.

    Зарождение постоянной армии прежде всего происходило в артиллерии. Русская артиллерия («наряд») уже в начале XVI в. достигла такого уровня развития, что могла обеспечить взятие первоклассных крепостей. Во время осады Смоленска в 1514 г. на вооружении русской армии насчитывалось до 2000 малых и больших пищалей, «чего никогда еще ни один человек не слыхивал»[793]. Значение «наряда» возросло с 20-х годов XVI в., когда из его состава выделяется особый «большой наряд» с тяжелыми орудиями[794]. Широкое употребление артиллерии в военных операциях потребовало создания обученных кадров, которые смогли бы обеспечить умелое применение «наряда» во время боевых действий. Этими кадрами были пушкари и затинщики (вооруженные «затинными» пищалями, стрелявшими с крепостей).

    Оборона южных границ от набегов кочевников требовала организации постоянной сторожевой службы в городах по южной «украйне». Для этой службы постепенно начинают использоваться служилые «казаки», формировавшиеся из городского населения южных городов, которое пополнялось за счет крестьян и холопов, бежавших от непосильного гнета из центральных районов страны. «Казаки» также посылались гонцами в Крым и «Ногаи»[795].

    Подвижные конные отряды казаков были как бы авангардом русских вооруженных сил, выдвинувшимся в южную степь. Однако и организация обороны от набегов крымских татар страдала серьезными недочетами. Отряды казаков не отличались строгой воинской дисциплиной, состав их был текучим; у них не было крепкой связи с основными вооруженными силами. Следовало если не заменить их, то во всяком случае дополнить другим родом войск, который мог бы обеспечить регулярную службу и правильную оборону южных границ. Таким родом войск стали, как мы увидим ниже, пищальники, составлявшие значительную часть гарнизонов городов-крепостей на Юге. Вторжения крымских и казанских татар, особенно набег 1521 г. на Москву, заставили русское правительство укрепить свою южную границу. Правительство Василия III предприняло строительство ряда каменных крепостей в крупных городах. В 1525–1531 гг. был построен кремль в Зарайске, в 1534–1535 гг. Китай-город в Москве. 10 сентября 1535 г. великий князь приговорил «поставите городок Пронеск»[796]. В 30-х годах на юге страны была создана целая система крепостей. Эти, обычно четырехугольные по форме, крепости, появившиеся во время значительного прогресса военной техники, уже отличались от старых округлых крепостей (см., например, крепости Зарайска, Мокшанска и др.). Новая форма крепостей была связана с развитием огнестрельного оружия и тактики активной обороны. Она позволяла сосредоточить в крепостных стенах значительные гарнизоны, которые не только отбивали атаки неприятелей, но и переходили часто в контратаки[797]. Однако и система новых крепостей была недостаточна: войска крымских татар обходили их и продолжали совершать свои набеги. Система городов-крепостей была уже недостаточна. Необходимость создания более эффективной линии укреплений становилась все более очевидной. Ею в середине XVI в. сделалась засечная черта[798].



    Слабость дворянской конницы в условиях развития огнестрельного оружия потребовала введения как ее существенного дополнения пехоты. Пехота в начале XVI в. на Руси была представлена посошной ратью и пищальниками. Посошная рать, набиравшаяся от времени до времени на случай отдельных крупных походов, состояла из крестьянского и городского населения, собиравшегося с сох (окладных единиц). Так, для казанского похода 1547–1548 гг. выставлялось с сохи по два человека по-сошных людей (одного конного и одного пешего), а с слобод с 10 дворов — по человеку на коне. Монастыри и другие иммунисты от этой повинности были освобождены[799]. Посошные люди не только участвовали во вспомогательных работах по обслуживанию дворянской конницы, но зачастую принимали самое действенное участие в военных операциях. Посошная рать, тесно связанная с народными массами, не могла полностью удовлетворять потребностям Русского государства в постоянном войске, вооруженном огнестрельным оружием, послушном исполнителе воли господствующего класса. Зародышем такого войска стали пищальники и их преемники — стрельцы.

    Вопрос о появлении стрелецкого войска на Руси до настоящего времени еще принадлежит к числу спорных.

    Необходимо прежде всего выяснить отношение пищальников к стрельцам. Последние исследователи этого вопроса (С. Л. Марголин, А. В. Чернов) резко выступают против отождествления пищальников со стрельцами. «Пищальников, — пишет А. В. Чернов, — можно назвать предшественниками стрельцов, и то лишь в части характера службы (рода войска) и вооружения… Во всем остальном (способ комплектования, внутренняя войсковая организация, служебное и материальное положение и пр.) стрельцы ничего общего не имели с пищальниками»[800].

    Впервые пищальников мы встречаем в источниках начала XVI в. Они, в частности, упоминаются в Разрядной книге под 1508 г.[801] Во Псковской первой летописи под 1510 г. говорится, что Василий III оставил во Пскове «детей боярских 1000, а пищальников новгородцких 500»[802]. В поход 1512 г. под Смоленск было приказано собрать «з городов пищальники и на псковичь накинуша 1000 пищальников, а псковичем тот рубеж не обычен»[803]. В 1535 г. среди русских войск в Гомеле были «дети боярскые, с ними же и пищальникы»[804]. Сообщая о набеге крымского хана на Москву при Василии III, Герберштейн говорит, что на следующий год московский великий князь «впервые тогда пустил в дело пехоту и пушки»[805]. В 1546 г. произошло выступление новгородских пищальников под Коломной[806]. В походе на Казань 1549–1550 гг. «пищальников многых не было», что повлияло на неудачу этого военного предприятия[807].

    Пищальники были прежде всего пешим войском, вооруженным огнестрельным оружием — пищалями. Пищальники располагались отрядами в пограничных городах на Северо-Западе: во Пскове[808], Ивангороде[809], Кореле[810], Торопце[811], Острове[812] и др.[813], а также в городах, составлявших южный и юго-восточный пояс, защищавший Русь от набегов крымцев и казанцев. Слободы пищальников были в Серпухове[814], Ярославле[815], Суздале (Семеновская слобода)[816]. В крымских делах упоминается, что в 1512 г. дети боярские, казаки, пищальники и «гости» приходили в Азов[817]. Имелись пищальники в Кашире, Твери и, возможно, в Коломне[818]. В ноябре 1537 г. пищальники, посошные люди и дети боярские находились «на службе» в Муроме[819]. Незадолго до прибытия на Русь Герберштейна (был дважды — в 1517 и 1526 гг.) в Замоскворечье Василий III «выстроил своим телохранителям новый город Нали»[820]. Это, бесспорно, слободка Наливки (у Якиманки). Речь в данном случае идет о создании слободки пищальников (в Наливках в XVII в. жили стрельцы)[821]. Перед нами прообраз позднейшей стрелецкой слободы в селе Воробьеве. Очень интересно сведение П. Иовия (1525 г.) о том, что Василий III «.. учредил отряд конных стрельцов»[822].

    Пищальники считались «людьми великого князя»[823] и были подведомственны в судебном отношении великокняжескому казначею, а на местах — городовым приказчикам[824]. Так же как и другие великокняжеские люди (например, бортники, пушкари), пищальники могли иметь жалованные грамоты, освобождавшие их от подсудности наместникам и содержавшие те или иные податные льготы[825].

    Пищальники, жившие в слободах на посаде, наряду со своим основным делом могли заниматься ремеслом и промыслами[826]. В 1540–1541 гг. один из пищальников в Торопце имел лавку в большом ряду[827]. Набирались пищальники, очевидно, из «охочих» людей (как и другие приборные люди), главным образом из горожан[828].

    В сентябре 1508 г. Василий III «велел нарядить з городов пищальников и посошных»[829]. Условия набора были различны. Так, в 1512 г. во Пскове брали одного человека с 61/2 дворов (взято 1000 пищальников с 6500 дворов «Застенья»). В 1545 г. в Новгороде брали одного пищальника с 4 дворов (с 6564 дворов Новгорода и пятин взято 1845 человек)[830]. Согласно распоряжению Новгород должен был нарядить «с дворов», посадов и пригородов 4000 пищальников (конных и пеших), причем каждый из них должен был иметь «по пищали по ручной»[831].

    За исправностью выставления пищальников внимательно следили. Летом 1546 г. за то, что «в спорех с сурожаны» не доставили на службу 40 человек пищальников, 25 опальных новгородцев свезли в Москву «и животы у них отписали»[832].

    Обеспечивались пищальники, как позднее стрельцы, денежным и хлебным жалованьем. «Пищальные деньги», предшествующие «стрелецким деньгам», шли на жалованье пищальникам. Они известны по источникам уже с 30-х годов XVI в.[833] Когда отряды пищальников вместе с другими войсками посылались «на службу», то они, возможно, снабжались там за счет местного населения[834].

    О военной организации пищальников нам ничего не известно. Но если судить по организации стрельцов, то, очевидно, и у пищальников были свои сотские, десятские и пятидесятские. 3а это говорит и сама близость пищальников к посадскому населению: сотские, десятские и пятидесятские были чинами администрации черносошного и посадского населения.

    Связь пищальников с позднейшими стрельцами несомненна. Что это так, видно хотя бы из документа 1598 г., в котором упоминается о службе новгородцев в стрельцах лет 50 и больше (т. е. во всяком случае с 40-х годов XVI в.)[835]. Термин «стрельцы» появился не позднее XV в.; им обозначали всякого воина, стрелявшего из лука, а позднее и из пищали[836].

    В этой связи особенный интерес представляет рассказ Постниковского Летописца об осаде Казани 1530 г., описывавшего события первой половины XVI в. (до 1547 г.)[837]. Во время осады пошел сильный дождь. Тогда «которой был наряд, пищяли полуторные и семипядные и сороковые и затинные, привезен на телегах на обозных к городу, а из ыных было стреляти по городу, и посошные и стрельци те пищали в тот дожщь пометали. И того ж дни, вылезчи из города, казанци в город обоз и весь наряд взяли».

    После этого войска стояли под городом 20 дней, но вынуждены были 30 июля отойти[838].

    Таким образом, перед нами самое раннее упоминание о стрельцах как о пеших воинах «огненного боя». Летописец, написавший приведенный выше текст, не мог писать «задним числом», т. е. через лет двадцать, как и не мог писать позднее другие свои сведения: все они носят характер записей современников, изобилуют конкретными данными и подробностями, которые двадцать-тридцать лет не могли храниться в памяти. Итак, несомненно, что в 1530 г. стрельцы уже существовали. По контексту рассказа, особенно, если мы его сопоставим со сведениями автора Казанской истории о борьбе за Казань в 40-х — начале 50-х годов XVI г., напрашивается вывод о том, что стрельцы были другим наименованием (бытовым) пищальников. И. С. Пересветов в своих произведениях, написанных во всяком случае до осени 1549 г., также упоминает о «стрельцах» «огненного боя», что подтверждает не только существование стрельцов до реформы Ивана Грозного, но и близость их к пищальникам.

    Появление пищальников — зародыша постоянного войска, вербовавшегося из посадского населения, было событием большого значения. Говоря о перевороте в военном деле, произведенном порохом, Ф. Энгельс писал: «Чтобы добыть порох и огнестрельное оружие, нужны были промышленность и деньги, а тем и другим владели горожане. Огнестрельное оружие было поэтому с самого начала оружием городов и возвышающейся монархии, которая в своей борьбе против феодального дворянства опиралась на города»[839].

    Однако, прежде чем постоянное войско доказало свою жизненность и преимущество над дворянской конницей, должно было пройти не мало времени. Появление пищальников, а затем стрельцов было начальным этапом становления постоянной армии на Руси.

    Недавно Н. Е. Носов высказал предположение о том, что среди пищальников следует выделять так называемых «казенных людей» и пищальников «з городов», как особые разряды воинских людей. Если первые набирались «с сох», то вторые — с посадских дворов. Казенные пищальники нанимались правительством на собранные им пищальные деньги, а городовые — были ополченцами, как и другие посошные люди, временно набиравшиеся для участия в том или ином походе.

    В связи с этим и саму стрелецкую реформу Н. Е. Носов сводит к ликвидации практики набора пищальников-ополченцев и замены ее «пищальными деньгами». Сами стрельцы, по его мнению, были лишь выбором из «казенных пищальников»[840].

    Действительно, первоначально к началу XVI в. пищальники встречаются в составе крепостных гарнизонов Новгородской земли наряду с другими казенными людьми. Вероятно, только с 1508 г. получает распространение практика набора пищальников для участия в военных операциях в качестве пехоты. Однако нет никаких оснований проводить резкую грань между этими двумя категориями пищальников ни по способу комплектования, ни по обеспечению. Нельзя противопоставлять «посошный» набор «подворовому», ибо в первой половине XVI в, посадская соха и состояла из дворов. К тому же у нас нет никаких данных, что казенные пищальники набирались с «сох», а не с дворов и не вербовались из среды посадского населения. Не подкреплено также показаниями источников и предположение о том, что пищальники «з городов» были лишь временными ополченцами, а не постоянным войском. Наконец, повинность выставления пищальников-ополченцев не могла быть заменена в 1550 г. платой «пищальных денег» уже потому, что этот налог встречается в источниках 30-х годов XVI в.

    Таким образом, мы имеем основание говорить об отрядах пищальников как о непосредственных предшественниках стрелецкого войска. Как и стрельцы, пищальники входили в гарнизоны городов, но также по мере надобности участвовали и в дальних походах.

    Настоятельная необходимость реформ особенно чувствовалась, может быть, в области судоустройства и судопроизводства.

    Судебный аппарат к середине XVI в. отличался крайним многообразием. Наряду с вотчинным весьма большое место в судебном аппарате занимал суд духовных властей — митрополита и епископа. Церковный суд ведал прежде всего лицами, подведомственными церкви (духовенство, монашество, церковные люди и т. д.). В компетенцию церковного суда входили дела о ересях, о нравственности и др.[841] «Лихоимство» судей в святительском суде было обычным явлением. Впрочем, и ряд чисто мирских дел рассматривался в церковном суде. Это — «смесные» дела духовенства и мирян, жалобы по рядным (брачным) грамотам, завещаниям (утверждавшимся в епархиальных канцеляриях) и др.[842] В остальных делах судил великокняжеский суд. Судопроизводство на местах велось наместничьим аппаратом (наместники и волостели и их тиуны)[843], специально посланными лицами из Большого дворца[844], в том числе писцами[845] или даже боярами[846], а также дворецким[847] или иногда самим великим князем[848].

    С 1539 г. дела по душегубству и разбою с поличным вершились губными старостами. Суд высшей инстанции («доклад») находился в руках самого великого князя или его дворецкого и «боярина введеного»[849]. Засилье боярской аристократии в судебном аппарате одним из своих следствий имело систему бессовестных вымогательств («посулов», взяток и др.) как полузаконного средства личного обогащения. С целью получения судебных штрафов трупы убитых иногда подкидывали во дворы зажиточных людей. Об этом пишут публицисты Максим Грек, Иван Пересветов и сообщается в официальных документах[850]. Бывали случаи, когда «поклепцы» (ябедники) клеветали на добрых людей, «стакнувшись с наместниками»[851]. Все это особенно ярко проявилось в годы боярского правления, когда недовольство боярским произволом охватило не только крестьянство и посад, но даже и широкие круги феодалов. Задача упорядочения судопроизводства и борьбы с злоупотреблениями судебной администрации являлась одной из важнейших к середине XVI в. в области судоустройства.

    Не соответствовало в полной мере интересам дворянства и существовавшее к середине XVI в. законодательство. Нормы Судебника 1497 г., составленного еще в период, когда удельный вес боярской аристократии в правительственном аппарате был велик, явно недостаточно учитывали требования дворянства как в области правовых вопросов (касающихся феодального землевладения и крестьянства), так и в области судоустройства и судопроизводства[852]. Его нормы во многом устарели и корректировались уставными наместничьими и губными грамотами.

    Так, в правой грамоте 1520 г. говорилось: «Велеть на них вину взяти по Перевитской грамоте по указной, а не будет грамоты, и судье взяти на них вина по великого князя судебному списку»[853].

    Не соответствовала новым историческим условиям уже первая статья Судебника 1497 г., согласно которой полагалось «судити суд бояром и околничим». Мы уже видели, что в суде к середине XVI в. играл значительную роль дворцовый аппарат с его дворянским составом. В Судебнике 1497 г. не были достаточно подробно регламентированы судебные функции наместничьего суда, что давало возможность аппарату наместников злоупотреблять своими судебными полномочиями.

    Следовало во многом изменить и формы судопроизводства. Постепенно изживалось из судебной практики «поле» (судебный поединок), которое не всегда обеспечивало решение дела в выгодном и угодном духе для представителей господствующего класса. Уже ощущалась явная необходимость замены старого обвинительного процесса инквизиционным, или следственным, который впервые широко стал применяться после введения губного управления во время «обысков» по «разбойным» и «татинным» делам.

    Следственный процесс давал феодальному суду больше возможностей для выявления всех лиц, посягавших на собственность и безопасность представителей господствующего класса, защищать самые основы феодального правопорядка. Во время обыска к дознанию привлекался довольно широкий круг опрашиваемых «обыскных людей», показания которых давали основание не только для выяснения виновности того или иного подследственного лица, но и для установления факта его социальной опасности для феодального строя (т. е. для признания его «лихим» человеком). В обстановке усиления классовой борьбы выступления так называемых «разбойников» и «татей» (этими наименованиями феодалы часто называли тех, кто с оружием в руках боролся против их господства) находили живейший отклик в широких народных массах.

    Одним из средств противодействия этому было применение «обыска» по «разбойным» делам. Введением розыска облегчалось выявление «разбойников». Вместе с тем вводилась ответственность «обыскных людей» за дачу ими ложных показаний, устанавливалась своеобразная круговая порука, преследовавшая цели устрашения и наказания тем лицам, которые своими ложными показаниями пытались «обелить» лихого человека. Вводилось также наказание и тем, кто скрывал «татя» или «разбойника», или краденое в своем дворе.

    Так новые формы процесса, которые должны были укрепить власть помещиков-крепостников, уже к середине XVI в. постепенно внедрялись в русском судопроизводстве, получая распространение первоначально в делах, являвшихся наиболее социально опасными для господствующего класса.

    Утверждение этих форм процесса как ведущих к середине XVI в. оставалось еще задачей, решение которой было насущной необходимостью для класса феодалов.

    Нуждались в пересмотре и развитии также самые нормы права, бытовавшие в Русском государстве к середине XVI в. В области уголовного права следовало отразить накопившийся опыт борьбы с «разбоями» и «татьбами», тщательнее разграничить виды преступных деяний и регламентировать различные наказания. В гражданском праве все еще недостаточное место занимало законодательство по вопросам феодальной собственности. Решительные сдвиги, происшедшие в распределении форм поземельной собственности, не находили еще достаточного отражения в памятниках общерусского права. «Уложения» о слободах и княженецких вотчинах Ивана III и Василия III в годы феодальной реакции фактически потеряли юридическую силу[854], а законодательных актов по ограничению монастырского землевладения вовсе не было. Рост крепостнической эксплуатации вызывал потребность появления новых правовых установлений, в которых были бы зафиксированы перемены в положении крестьянства. Судебник 1497 г, например, еще не упоминал о таком разряде зависимого населения, как служилые холопы.

    Наконец, следовало внести существенные коррективы и в залоговое право, ибо существовавшие нормы его не удовлетворяли основную массу дворянства, страдавшую от ростовщических операций монастырей и купечества.

    Словом, к середине XVI в. в области суда и права назрела необходимость серьезных преобразований. Издание нового общегосударственного законодательного кодекса в передовой дворянской публицистике рассматривалось как первостепенная задача правительства.

    * * *

    К числу наименее разработанных вопросов из истории политического строя России первой половины XVI в. относятся русские финансы. Отрывочность сохранившихся источников приводила к тому, что на это время в буржуазной историографии механически переносились наблюдения, сделанные над русской финансовой системой второй половины XVI–XVII вв. А так как в середине XVI в. была проведена серьезная реформа в области податного обложения (введение большой сохи и ряда налогов), происходило смещение исторической перспективы. Только в последнее время, после работ П. А. Садикова[855], С. М. Каштанова[856] и Н. Е. Носова[857], можно в самых общих чертах наметить основные моменты, касающиеся системы финансового управления и налогового пресса в Русском государстве к середине XVI в.

    До 50-х годов XVI в. в России не существовало единой окладной единицы. В центральных районах государства основные налоги брались с «сох» или «вытей», резко отличавшихся по своим размерам и способу исчисления[858].

    В Новгороде наряду с сохами существовали обжи (позднее обжа равнялась 10 четвертям в поле)[859], Во Пскове обычной единицей обложения была «выть»[860], на Двине бытовали «сошки» небольших размеров[861], а в Варзуге и в Перми — «луки»[862]. Эта пестрота наглядно отражала устойчивые местные традиции, явившиеся результатом неизжитости экономической раздробленности в стране.

    В настоящее время выяснить размеры важнейшей из названных единиц «сохи» представляется крайне затруднительным. С. Б. Веселовский пришел к выводу, что пахотная пашня не была решающим признаком при определении тягла. Размер сохи, по его мнению, определялся по усмотрению писца в связи с «посильностью» (тяглоспособностью) хозяйства[863]. Это, однако, не решает вопроса. Важно установить объективный принцип исчисления сох, который использовался писцами. Не исключена возможность, что размер сохи определялся в отдельных местностях не пашней, а количеством дворов (как это твердо установлено для городов)[864]. Так, например, в 1538 г. на землях Дмитровского уезда соху составляли 45 дворов[865].

    Когда Ивану III в ответ на вопрос о том, что же такое представляет собою соха в Новгороде, ответили: «кто на 3-х лошадех и сам третей орет — ино то соха»[866], — то в этом ответе можно также увидеть указание на связь сохи с определенным количеством крестьянских хозяйств. При определении размера сох, конечно, учитывались и другие моменты хозяйств (наличие угодий, «прожиточ-ность» хозяйства и т. д.)[867].

    В условиях роста феодального землевладения подворный принцип обложения переставал удовлетворять правительство, ибо тяглоспособность крестьянских дворов с постепенным исчезновением в центральных районах страны неосвоенных земель, начинала определяться по преимуществу количеством пашни и других угодий, имевшихся в распоряжении налогоплательщика. Поэтому переход к поземельному обложению был совершенно закономерен.

    В дворцовых хозяйствах к середине XVI в. можно обнаружить уже поземельное содержание сохи. Так, в дворцовых владениях Волоколамского уезда в 1543/44 г. в соху входило 800 четвертей земли в одном поле, а в выть — 12 четвертей, причем подати здесь начислялись еще с вытей[868].

    Введение поземельной сохи было лишь одной из первостепенных задач в области финансовых преобразований, второй была необходимость превращения этой окладной единицы в единую или по крайней мере в ведущую для всего государства. С этой целью следовало провести описание земель во всей стране, в ходе которых старые «сошки», «луки» и «обжи» могли быть заменены единой поземельной сохой. Подобные попытки были сделаны уже в 40-х годах XVI в., но они не были доведены до конца.




    Пестроте в окладных единицах соответствовало и разнообразие податей. Если в XV в. основным прямым налогом была дань (взимавшаяся подворно), то с начала XVI в. ее удельный вес начинает заметно падать[869]. Ее место постепенно начинают занимать налоги, собиравшиеся с сох, и прежде всего «ямские деньги» (название, с 30-х годов постепенно вытесняющее старый термин «ям»)[870].

    Обеспечение службы связи (ямской гоньбы) было тяжелой повинностью крестьянского населения[871]. Крестьяне, кроме платы «ямских денег», должны были выбирать особых ямщиков (ведавших «ямами»), дворников, строить ямские дворы и выставлять с «сох» поочередно «подводы» (запряженные лошади)[872].

    К числу важнейших посошных повинностей относились «посошная служба» (выставление посошных людей для ратной службы)[873], «примет»[874] и «городовое дело» (участие в постройке и ремонте городских укреплений)[875]. В связи с развитием огнестрельного оружия еще в начале XVI в. появились новые налоги и повинности, в т. ч. «ямчужное дело» (ямчуга — селитра)[876] и «пищальное дело» (нерегулярно взимавшийся уже с 30-х годов XVI в. налог на обеспечение пищальников)[877]. Наконец, обременительной податью были «корм» и другие «пошлины» (в том числе свадебные) в пользу наместников и волостелей[878].

    Все эти подати и повинности, имевшие в отдельных районах свои особенности[879] тяжело отзывались на положении крестьянства[880].

    Население страдало не только от самих налогов, но и от многочисленных «пошлинников», которые собирали налоги, «заботясь» о государственной прибыли, не забывая и собственной выгоды[881]. Налоги сбирали и наместники с их тиунами, и особые «даньщики»[882], и городовые приказчики, ведавшие городовым делом.

    В силу недостаточной развитости товарно-денежных отношений в стране к середине XVI в. продолжала существовать необычайная пестрота и в таможенном обложении. Многочисленные таможенные границы и разнообразные торговые и проездные пошлины препятствовали торговым сношениям между отдельными областными рынками, задерживали процесс сложения всероссийского рынка. В. И. Ленин подчеркивает, что до XVI в. «живые следы прежней автономии» на Руси проявлялись и в существовании особых таможенных границ. Дошедшие до нас немногочисленные таможенные грамоты ярко рисуют основные черты внутренней таможенной политики к середине XVI в.[883].

    К числу торговых пошлин принадлежала рублевая пошлина, тамга, взимавшаяся при продаже товаров[884]. Постепенно на исчисление со стоимости товаров переводились на другие пошлины.

    При покупке-продаже лошадей взыскивалась особая пошлина — «пятно». В Устюжне в 1543 г. пятно бралось таможниками в размере 2 деньги с рубля, к которым добавлялась деньга пятежная и деньга писчая, шедшая пятенщикам. При продаже зерна и крупы взыскивалось померное. Во Пскове в 1549 г. оно платилось в размере деньги с 2 четвертей устюжских, а в Устюжне в 1543 г. с 4 четвертей московских померное (1 деньга) платил только продавец.

    За остановку на гостином дворе платилась особая пошлина — «гостиное», за хранение товара в амбарах — «амбарщина»[885]. За предъявление товаров таможникам при приезде в город платилась «явка»; при отъезде домой после торговли — «задние калачи» (в Устюжне 1/2 деньги с человека).

    Проездные пошлины (основной из которых был «мыт») взыскивались за провоз товаров, причем учитывалось как количество провозимого товара, так и число торговцев. Мыт платился с судов, с саней и возов, нагруженных товарами. За попытку избежать уплаты проездных или торговых пошлин взыскивались всевозможные «заповеди» и «протаможьи»[886].

    Таковы лишь основные из многочисленных торговых и проездных пошлин, которые в различных местностях часто резко отличались друг от друга разнообразием, создавая пеструю картину обособленных друг от друга областей[887].

    Весьма характерным явлением была различная плата пошлин местными и иногородними купцами[888]. Более тяжелое обложение иногородних объяснялось неизжитостью пережитков феодальной раздробленности страны.

    В первой половине XVI в. русское правительство предпринимает ряд мер по борьбе с таможенной чересполосицей и по улучшению организации таможенной службы. Взимание таможенных и проездных пошлин все более и более изымалось из рук наместников и передавалось на откуп специальным откупным «таможенникам», «пятенщикам» и «мытникам», причем величина этого откупа обычно определялась размером сбора пошлин в предшествующий год (см., например, Каргопольскую уставную грамоту 1555/56 г.)[889]. Откупщиками, как правило, назначались опытные и «прожиточные» торговые люди, пользовавшиеся доверием местных и центральных властей. Опыт замены правительственных агентов откупщиками из числа посадского населения позднее был использован при введении земского управления.

    Предпринимало правительство и ряд мер по унификации, регламентации и сокращению числа торговых и проездных пошлин. Одним из средств для этой цели было издание особых таможенных грамот откупщикам в различных русских городах, в которых на основе сложившегося на местах порядка взимания пошлин строго регламентировались торговые и проездные пошлины.

    Вместе с тем в грамотах местный опыт преломлялся сквозь призму общегосударственной таможенной политики.

    Однако все это были лишь ростки нового, которые к середине XVI в. не получили достаточно яркого выражения в силу отсутствия для этого необходимых экономических предпосылок: в стране еще не формировался единый рынок, межобластные торговые связи были еще недостаточны.

    Верховный контроль над местными административно-финансовыми агентами (в том числе и над наместниками) осуществляла государева казна с ее «кормлеными дьяками», куда поступали не только доходы со всей страны (ямские, пищальные деньги, таможенные пошлины и др.), но и специальные «казначеевы пошлины» (с определенных районов, например с Двины, Вымской земли и др.)[890]. Выделение из казны лиц, специально ведавших податными вопросами, подготовляло почву для зарождения финансовых приказов.

    При обзоре прямых и косвенных налогов, существовавших к середине XVI в., нельзя забывать и об особенностях феодального иммунитета той поры, в силу которого вотчины духовных феодалов были обычно освобождены от уплаты основных прямых налогов и имели право на беспошлинный провоз определенного количества товаров. Все это не только наносило прямой ущерб государевой казне, но и приводило к дополнительному обременению податями основных масс населения страны.

    На протяжении всей первой половины XVI в. сменявшиеся у кормила власти правительства то стремились использовать выдачу льготных грамот как одно из средств в борьбе со своими политическими противниками, то пытались несколько ограничить податные привилегии духовных феодалов. Так или иначе, но вопрос о ликвидации «тарханов», т. е. податных привилегий церковных корпораций, к середине XVI в. оставался нерешенным.

    Таким образом, к середине XVI в. назрела необходимость в серьезных реформах государственных финансов.

    Растущий централизованный аппарат не мог существовать без прочной финансовой базы. И в финансовом, как и в судебном, управлении существенным препятствием на пути укрепления централизованной государственной власти являлись пережитки феодальной раздробленности на местах и прежде всего система кормлений с наместничьим аппаратом. Вместе с тем к середине XVI в. не только ощущалась необходимость финансовых реформ, но уже эти реформы были подготовлены рядом мероприятий 30–40-х годов XVI в. (реформа монетной стопы, ограничение наместничьего управления, переписи земель и т. д.).


    Глава V
    ГОДЫ БОЯРСКОГО ПРАВЛЕНИЯ
    ПЕРВЫЕ ПОПЫТКИ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ПРЕОБРАЗОВАНИИ

    Конец XV в. ознаменовался созданием Российского централизованного государства. Окончательное присоединение Пскова (1510 г.), Смоленска (1514 г.) и Рязани (1523 г.) по существу являлось завершением объединения основных русских земель в единое государство. На повестку дня вставал вопрос о путях его дальнейшего укрепления. Усиление экономических позиций и увеличение политической роли дворянства, а также рост городов и торгово-ремесленного населения в них давали возможность сначала правительству Ивана III, а затем и Василия III перейти к активной борьбе с княжеско-боярской оппозицией. Дальнейшее поступательное развитие Русского государства было невозможно без преодоления пережитков феодальной раздробленности в центральном и местном управлении страной, без уничтожения экономических основ княжеско-боярской аристократии — крупного привилегированного землевладения.

    Уже в конце XV — начале XVI в. русскому правительству удалось добиться первых успехов в этом направлении. Роспуск боярских дворов, проведенный в 80–90-х годах XV в., разгром в 1499–1502 гг. оппозиции, возглавленной князьями Ряполовским и Патрикеевыми, отстранение от власти и заточение в Волоколамский монастырь Вассиана Патрикеева, ликвидация Волоцкого (1513 г.) и Углицкого (1521 г.) уделов — таковы основные вехи в борьбе с феодальной аристократией.

    Однако процесс преодоления феодальной раздробленности в первой трети XVI в. не был достаточно глубок, ибо экономические условия для этого не созрели. В стране сохранялись экономически обособленные районы и даже удельные княжества, хозяйственные связи между которыми не были еще прочными. Сложение всероссийского рынка, спаявшего воедино все эти экономически разобщенные части России, относится к более позднему времени.

    Процесс централизации страны происходил в упорной борьбе старого и нового, нарождающего и отживающего. Основной опорой великокняжеской власти было поместное дворянство; поддерживали ее также города. Удельные княжата и часть боярства выступали против растущего самодержавия. Как и прежде, они «находились в состоянии непрерывного бунта» по отношению к государю[891]. Борьбе великих князей с княжатами и боярством сочувствовали самые широкие круги населения как в городе, так и в деревне.

    По мере углубления процесса централизации нарастало и сопротивление ему со стороны феодальной аристократии, цеплявшейся за свои права и привилегии. В этом обстоятельстве заключалась основная причина временного торжества княжеско-боярской реакции в малолетство Ивана Грозного.

    В недавно вышедшей книге, посвященной политической истории России 30–50-х годов XVI в., И. И. Смирнов следующим образом сформулировал свое понимание политической борьбы внутри класса феодалов в малолетство Ивана IV. «Историческое значение боярского правления 30–40-х годов, — пишет он, — заключалось в попытке феодальной реакции — княжат и бояр — задержать процесс строительства Русского централизованного государства путем разрушения аппарата власти и управления централизованного государства и возрождения нравов и обычаев времен феодальной раздробленности»[892]. «Боярский «произвол» и «смута» были формой, в которой осуществлялось разрушение централизованного аппарата власти в направлении восстановления феодальной раздробленности удельных времен» [893].

    Эта характеристика событий 30–40-х годов XVI в., основывающаяся на представлении И. И. Смирнова о том, что в XVI в. происходил только еще процесс образования Русского централизованного государства, нам представляется неверной. В годы боярского правления вопрос уже не шел и не мог идти о возвращении к временам феодальной раздробленности. Во время княжеско-боярских свар борьба шла не за расчленение государства на удельные «полугосударства», а за овладение центральным правительственным аппаратом, за превращение его в орудие корпоративных интересов феодальной аристократии. Мероприятия, проведенные Бельскими и Воронцовыми в целях укрепления государственного аппарата, отличались половинчатостью и непоследовательностью. Пользуясь двенадцатым часом своей власти, Шуйские, Глинские, Бельские, Воронцовы и другие боярские временщики прежде всего стремились использовать свое положение калифов на час в целях самого беззастенчивого обогащения. Трудящиеся массы крестьян и посада, эксплуатация которых неизмеримо выросла в тяжелые годы правления, боярских олигархов, на своем собственном опыте убедились, что несет с собою победа княжеско-боярской аристократии. Ответом народных масс был невиданный дотоле подъем классовой борьбы, вылившейся в городские восстания, а также в локальные выступления крестьян середины XVI в.

    * * *

    Во время осенней поездки по монастырям 1533 г. тяжело заболел великий князь Василий III. Когда смертельный исход болезни стал более чем вероятен, Василий поспешил принять срочные меры, которые должны были обеспечить после его смерти переход власти к трехлетнему сыну Ивану и ликвидировать претензии на московский престол со стороны удельных князей Андрея Старицкого и Юрия Дмитровского, дядей малолетнего наследника. В октябре 1533 г. Василий III приступил к составлению духовной грамоты[894] Согласно завещанию, текст которого сохранился только в отрывках в составе духовной Ивана Грозного, Василий III передавал великое княжество сыну своему Ивану. Пытаясь разъединить коалицию удельных князей, Василий III, очевидно, завещал князю Андрею Ивановичу выморочный Волоцкий удел в качестве своеобразного выкупа за отказ старицкого князя от всяких претензий на великокняжеский стол[895].

    В литературе утвердилось мнение (А. Е. Пресняков, И. И. Смирнов), что перед смертью Василий III выделил своеобразный регентский совет при малолетнем сыне Иване и Елене Глинской, которому и поручил всю полноту власти[896]. Этот вывод основывается на словах летописного рассказа о болезни и смерти Василия III, где, между прочим, говорится, что умирающий великий князь призвал бояр Ивана Васильевича и Василия Васильевича Шуйских, Михаила Семеновича Воронцова, Михаила Васильевича Тучкова, Михаила Львовича Глинского, а также тверского дворецкого Ивана Юрьевича Шигону Поджогина и дьяка Федора Мишурина и приказал им «о устройстве земском, како вы правити после его государьства»[897].

    К этому списку добавляется также и боярин Михаил Юрьевич ЗахаРьин, который, оказывается, присутствовал на совещании и оставался даже у постели Василия III вместе с И. Ю. Шигоною и М. Л. Глинским, когда остальные участники совещания разошлись[898].

    Для решения этого вопроса нужно напомнить, что в состав Боярской думы входило 12 бояр: дядя жены Василия III — князь М. Л. Глинский, дальний родственник великого князя — князь Дмитрий Федорович Бельский, сильная группировка суздальских княжат, возглавлявшихся Шуйскими (И. В. и В. В. Шуйские, Михаил Васильевич и Борис Иванович Горбатые, Александр Андреевич Хохолков-Ростовский), и представители старомосковского боярства (Василий и Иван Григорьевичи Морозовы, М. С. Воронцов, М. В. Тучков и М. Ю. Захарьин). Князь А. А. Хохолков-Ростовский, видимо, в совещаниях «у постели» Василия III не принимал участия, так как он находился на наместничестве в Смоленске[899]. Остальные бояре в той или иной форме в последние дни жизни Василия III фигурируют среди его ближайших советников. Наряду с названными выше 5 боярами участниками совещания 3 декабря князь Д. Ф. Бельский, князья Горбатые и Морозовы (Поплевины) также присутствовали на беседах с великим князем. Ко всем к ним Василий III обращался со словами: «Постойте крепко, чтоб мой сын учинился на государстве государь и чтоб была в земле правда»[900]. Итак, очевидно, всей Боярской думе в целом поручалось ведение государственных дел[901]. Но поскольку в Боярской думе явное большинство принадлежало Шуйским (кроме пяти суздальских княжат, дворецкий князь Иван Иванович Кубенский, казначей Петр Иванович Головин), которые одно время склонны были ориентироваться на дмитровского князя Юрия Ивановича[902]. Василий III объявил официально опекунами наследника его родичей князей М. Л. Глинского и Д. Ф. Бельского[903]. Именно, обращаясь к Бельскому, он произнес: «Вы бы, мои сестричи князь Дмитрей с братиею, о ратных делех и о земском строение стояли за один, а сыну бы есте моему служили прямо».

    Однако уже ближайшие месяцы после смерти Василия III, последовавшей 3 декабря 1533 г., внесли существенные коррективы в состав правительственной среды. Первый удар был нанесен по удельным братьям покойного великого князя, ибо подавляющее большинство представителей боярской знати стремилось предотвратить сепаратистские тенденции, обнаруживавшиеся в политике старицкого и дмитровского князей.

    С князя Андрея Старицкого была взята присяга на верность Ивану IV[904], а уже 11 декабря 1533 г., т. е. через неделю после смерти Василия III, согласно решению, принятому Боярской думой, «поимали» князя Юрия Ивановича[905].

    Решительным противником дмитровского князя был, очевидно, один из виднейших деятелей правительства малолетнего Ивана IV — князь И. Ф. Оболенский[906]. Предлогом для ликвидации Дмитровского удела явилась попытка князя Андрея Шуйского «отъехать» к князю Юрию, т. е. перейти к нему на службу[907]. Однако даже ближайшие родичи Шуйского — князья Горбатые отказались его поддержать. Дмитровский князь не имел хоть сколько-нибудь серьезной опоры в среде господствующего класса феодалов[908]. Удельный князь Андрей Старицкий на данном этапе поддержал Елену Глинскую и малолетнего Ивана IV, боясь усиления дмитровского князя. Юрий Иванович вместе с Андреем Шуйским были брошены в темницу[909]. После заточения князя Юрия правительство Елены Глинской поспешило укрепить свое влияние в бывшем уделе этого князя (Дмитрове, Рузе, Звенигороде и Кашине) путем выдачи грамот духовным феодалам, владевшим землями в этом уделе[910].

    Вскоре произошли серьезные изменения и в составе Боярской думы. Уже к январю 1534 г. энергичная Елена Глинская добилась звания боярина и конюшего для своего фаворита князя И. Ф. Телепнева-Оболенского[911], а «кто бывает конюшим и тот первый боярин чином и честею»[912]. К июлю того же года боярином стал муж сестры Елены Глинской князь Иван Данилович Пенков[913]. Наконец, к исходу 1534 г., среди бояр упоминается князь Никита Васильевич Оболенский[914]. Опираясь на большинство в Боярской думе и в дворцовом аппарате, Шуйские пытались в первой половине 1534 г. проводить свою политическую линию. Польский жолнер Войцех, покинувший Москву 3 июля 1534 г., сообщал, что «всею землею справуют» князь В. Шуйский, М. В. Тучков, М. Ю. Захарьин, И. Ю. Шигона Поджогин и М. Ю. Глинский, но последний не имеет никакого влияния[915].

    В такой обстановке произошел раскол в Боярской думе. Поводом для него послужило бегство в Литву князя Семена Федоровича Бельского и окольничего Ивана Васильевича Ляцкого, причем с ними бежали «многие дети боярьские, великого князя дворяне»[916]. Из беглецов удалось «изымать» только князя Богдана Трубецкого[917]. «Советчики» беглецов — князья И. Ф. Бельский и И. М. Воротынский с детьми были брошены в тюрьму[918]. Связанные родственными узами с беглецами, князь Д. Ф. Бельский и М. Ю. Захарьин (И. В. Ляцкий был его двоюродным братом) должны были на время уступить важнейшие позиции в руководстве страною. Оба они вместе с дьяком М. Путятиным были отданы на поруки[919]. Через день после побега Семена Бельского, т. е. 5 августа, был «пойман» князь М. Л. Глинский, а его мать, княгиню Анну, постигла опала[920].

    О причинах заточения князя Михаила Глинского источники сообщают разные сведения. В Воскресенской летописи говорится, что Глинского бросили в темницу за то, что он отравил Василия III[921]. Это явно вымышленное сообщение, которое помещено в своде 1541 г., вышедшем из среды Шуйских, было снято в Летописце начала царства, где просто сообщается о «поимании» Глинского после рассказа о бегстве Семена Вельского и опалах, последовавших за этим событием[922].

    В тексте Царственной книги вместо версии об отравлении Василия III приводится обвинение Глинского в том, что он вместе с М. С. Воронцовым «захотел держати великое государство Российского царствия» [923]. Как доказано в работах Д. Н. Альшица, вставки и приписки к Царственной книге носят явно тенденциозный характер. Они сделаны в канцелярии Ивана Грозного в 60–70-х годах под влиянием событий опричнины и нуждаются в строго критической проверке[924]. Однако эти сведения Царственной книги принимает на веру И. И. Смирнов, считая, что именно они раскрывают мотивы поведения Михаила Глинского[925]. Так под пером этого исследователя рождается целая концепция о существовании «заговора» М. Глинского, с которым он связывает и бегство Семена Бельского и «поимание» Воротынского[926].

    Дело, очевидно, было проще. В составе правительства Елены Глинской шла напряженная борьба между различными группировками. Сторонниками сохранения политического курса на укрепление государственного аппарата выступали и М. Глинский, и Бельские, и М. Ю. Захарьин, и дьяк Меныник Путятин. Во внешней политике группировка княжат, выходцев из западных и юго-западных земель Русского государства, отстаивала необходимость мирных отношений с Польшей и Литвою[927]. В январе — июле 1534 г. в Великом княжестве Литовском посольство Т. В. Заболоцкого вело переговоры о мире[928].

    Этой группировке противостояла партия Шуйских, сторонница войны с Литвою, активная защитница боярских прав и привилегий.

    Посольству Т. В. Заболоцкого не удалось предотвратить начало новой войны на западных рубежах России. Уже к 22 июля стало известно о начале похода польских войск на Смоленск, а в августе князь С. Бельский и И. Ляцкий бежали в Литву[929]. Их бегство во время приготовления к военным действиям «с службы ис Серпухова» заставило правительство принять строгие меры к единомышленникам беглецов.

    Шуйские воспользовались этим случаем также и для того, чтобы бросить в опалу одного из двух регентов — князя М. Глинского, наиболее мешавшего их планам.

    Таковы обстоятельства политической борьбы, развернувшейся летом 1534 г. Шуйские, однако, на этот раз не смогли добиться желаемых результатов. Елене Глинской и князю И. Ф. Телепневу-Оболенскому удалось еще на некоторое время сохранить внутриполитический курс Василия III. Правительство продолжало линию на централизацию управления страной. Сохранившиеся сведения рисуют его борьбу с ростом монастырского землевладения и привилегиями духовных феодалов[930]. В этой же связи находится распоряжение, посланное весною 1536 г. в Новгород: «пожни у всех монастырей отняти и отписати около всего града и у церквей бояших во всем граде и давати их в бразгу, что которая пожня стоит тем же монастырем и церковником»[931]. В 1535/36 г. и в Коломне две епископские слободки были приписаны к посаду[932].

    Еще в январе — марте 1534 г. правительство Елены Глинской осуществило пересмотр жалованных грамот, выданных духовным и светским землевладельцам.



    В ходе этого пересмотра феодалам удалось добиться подтверждения своих основных иммунитетных прав и привилегий, несмотря на то что правительство стремилось принудить к исполнению яма, городового дела и посошной службы население владений иммунистов, В большинстве жалованных грамот периода регентства отсутствует освобождение от уплаты тамги, мыта и других таможенных пошлин[933].

    Лишая духовных феодалов ряда крупных иммунитетных льгот, правительство Елены Глинской возлагало на население их вотчин новые повинности. Так, осенью 1534 г. с церковно-монастырских вотчин Новгорода было собрано 700 рублей для выкупа полоняников[934].

    Продолжало правительство Глинской и ограничение власти наместников и волостелей путем выдачи уставных грамот, содержащих регламентацию податей и судебных штрафов, которые взимались наместниками, а также ограничение объема их судебной юрисдикции[935].

    Большое значение в урегулировании денежного обращения в стране имела монетная реформа 1535–1538 гг.[936], в результате которой была установлена единая монетная система. Необходимость проведения реформы диктовалась потребностями растущего товарного производства. К тому же в обращении было много обрезанных денег, а в старых деньгах «подмесу»[937]. Реформу задумали, вероятно, еще при жизни Василия III[938], ибо полную замену всей находившейся в обращении монеты можно было произвести только после большой предварительной работы. Еще в сентябре 1533 г. «на Москве казнили многих людей смертною казнью в денгах», в том числе «москвич и смолнян и костромич и вологжан и ярославцов и иных многих московских людей»[939]. В апреле 1534 г. правительство повелело «старыми московками не горговати», а «из гривенкы скаловой сребра быти по три рубля московская»[940]. Поскольку ввели в обращение денежные единицы по сниженной стопе[941], правительство получило в свое распоряжение новые денежные средства. Реформа была проведена за счет народных масс, однако в результате ее осуществления денежная система в России окрепла, именно поэтому она не претерпела никаких изменений на протяжении всего XVI в. Серебряная «копейка» надолго осталась основной русской монетой[942].

    Градостроительная политика 1534–1538 гг. была во многом продиктована задачами обороны территории Русского государства от вторжений из пределов Великого княжества Литовского, а с юга и юго-востока — из Крыма и Казани. Эта политика также отражала возросшую роль городов как центров развивающегося товарного производства[943].

    Наиболее крупным мероприятием было строительство Китай-города в Москве. Еще в мае — июне 1534 г. построили земляной «город» (в районе будущего Китай-города). Это строительство было осуществлением плана, задуманного еще Василием III[944]. В мае 1535 г. на месте земляного «города» уже воздвигли каменные стены Китай-города[945]. Строительством руководил видный архитектор Петрок Малый (Фрязин). Китайгородская стена охватывала наиболее густо населенную часть посада Москвы[946].

    В 1534 г. «срублен бысть град древян в Великом Новегороде на Софейской стороне»[947], а в 1537 г. и на Торговой стороне[948]. Летом 1535 г. построен город на озере Себеж[949]. В июле 1535 г. в Пермь после сильного пожара был послан С. Д. Курчев «города ставити»[950]. Летом — осенью 1536 г. построена Балахна[951]. Был отстроен в апреле— июле 1536 г. Стародуб (с земляными укреплениями), сожженный ранее литовскими войсками. Город вскоре стал заселяться[952]. В том же году отстроены городские укрепления в Пустой Ржеве («Заволочье»), Холме и город Велиж на Двине (в апреле — июне 1536 г.)[953].




    В то же самое время производилось строительство укреплений в устье реки Наровы[954]. Строительство имело оборонительные цели: городок должен был контролировать вход в Нарову из Финского залива[955]. В октябре 1535 г. возведены земляные укрепления в г. Почапе[956], а в декабре — Мокшанск[957]. Весною 1536 г. построен деревянный город Темников на реке Мокше[958]. В январе 1536 г. — городок Буйгород в Костромском уезде[959]. Весною 1536 г. построена деревянная крепость в г, Устюге[960]. Летом — осенью 1536 г. отстроены после пожаров деревянные кремли городов Владимира[961], Ярославля[962] и Торжка[963]; летом 1536 г. отстроен город на реке Прони[964] (Пронск). Несколько позднее (после 6 августа 1538 г., но до 1546 г.) на реке Обноре выстроен г. Любим[965].

    Даже из этого краткого перечня видно, что перед нами не отдельные случайные мероприятия, а продуманная система строительства укреплений. Для обороны от набегов казанских татар были возведены укрепления в Балахне, построены Темников, Буйгород и Любим. Южные рубежи страны должна была прикрывать наряду с другими городами Пронская крепость. Юго-западная граница защищалась от вторжения литовских войск крепостями в Стародубе, Почапе, а северо-западная граница — Себежом, Заволочьем, Велижем и др. Себеж и Балахна уже вскоре после постройки подверглись нападениям: первый — литовских войск, второй — татарских отрядов.

    Организацию постройки городов-крепостей раскрывает грамота 1538 г. о построении г. Любима. Летние набеги татарских отрядов 1538 г. на «костромские места»[966] показали ту реальную опасность, которую представляли вторжения казанцев даже для земель столь отдаленных от восточной границы Русского государства, какими являлись северные станы Костромского уезда. В 1538 г. в Москву по поручению местных детей боярских, местной администрации и крестьян прибыли челобитчики из ряда станов и волостей Костромского и Вологодского уездов с просьбою — разрешить им «город поставить» на реке Обноре в устье реки Учи (позднее Любим). Просьба мотивировалась опасностью казанских вторжений. Земли> которые представляли челобитчики, «от городов отошли далече, верст по сту по девяносту и мест-де осадных… в городех от казанских людей… убежищей нет». В просьбе говорилось, что «как-де прииде от казанских людей всполошное время, и нам-де тогда от казанских людей детися негде и в город на Кострому бежати далече и без города-де нам впредь не мочно быть».

    Правительство разрешило строить город местному населению «своими сохами». При этом оговаривалось непременное условие, чтоб «вперед бы то место под городом не порушили». Вместе с тем город должен быть расположен так, чтобы во время набегов «казанских людей на костромские места и людем бы в город из сел и из деревень и из дальних утечи мочно». В строительстве крепости, в рытье рвов, изготовлении «кольев» «городового боя», привозе «каменья» должны были принять участие все крестьяне, в том числе и частновладельческие[967].

    Строительство городских укреплений производилось ценою усиления податного гнета и натуральных повинностей, ложившихся на плечи посадского населения и крестьянства. В то же время оно содействовало росту безопасности русских городов и обеспечению их мирной жизни. В этом строительстве, следовательно, нужно усматривать проявление того «союза королевской власти и бюргерства», о котором писал Энгельс, касаясь истории Западной Европы[968]. Правительство Елены Глинской оказывало серьезную поддержку посадскому населению городов и прежде всего, конечно, его зажиточным торгово-ремесленным слоям.

    При строительстве городских укреплений не освобождалось от повинностей население беломестных дворов, в том числе дворов духовных феодалов. В строительстве Китай-города должны были участвовать не только черное посадское население, но и «беломестцы», т. е. велено было «делати град и ров копати митрополичим и болярьскьм и княжим и всем людем без выбора»[969].

    Когда строили деревянные стены на Софийской стороне в Новгороде, то «примет градовой денежный» был «раскинут» на «весь град, на гости московские, и новгородские, на старосты, и на черные люди, и на архиепископа и на священники, и на весь причет церковный. А доселе того не бывало при старых великих князех: ставили град доселе всеми новогородскими волостями, а городовые люди нарятчики были»[970].

    В июле 1535 г. Троицкий монастырь в Переяславле выполнял свою «подель» — «четыре городни в одном месте»[971]. К июлю 1536 г. эта «подель» возросла до шести городен в одном месте[972]. Привлечение к городовому делу беломестцев отвечало интересам посадского населения русских городов. Поддержку правительства Елены Глинской торгово-ремесленному населению можно проследить и на актовом материале.



    Так, в декабре 1535 г. была выдана жалованная грамота владимирским бортникам, которая в отличие от жалованных грамот духовным феодалам содержала большие иммунитетные льготы[973]. В жалованных грамотах на городские дворы Дмитрова, выдававшихся духовным феодалам, отсутствовало освобождение беломестцев от уплаты прямых податей (яма, посошной службы и городового дела)[974]. Не были подтверждены таможенные привилегии Симонова и Кириллова монастырей[975].

    Внешняя политика России в 1534–1537 гг. была твердой и последовательной. Осенью 1534 г. литовские войска перешли границу и совершили первое нападение на Стародуб и Смоленск, имевшее характер прощупывания русских сил. Русские войска нанесли им чувствительные удары[976]. Успешным был и поход воеводы М. В. Горбатого (ноябрь 1534 — февраль 1535 г.), направленный на столицу Великого княжества Литовского. Русские войска подошли к Вильно на расстояние 40–50 верст и «со многим пленом» вернулись обратно. Одновременно отряды смоленского воеводы Ф. В. Телепнева совершили рейд на Речицу, Мозырь и на другие города вплоть до Новогрудка[977]. Ответом на активные действия русских войск на северном и центральном направлениях являлся большой поход литовского воеводы Юрия Радзивилла и перебежчиков С. Бельского и И. Ляцкого на юго-западе. Вследствие восстания черных людей пал Гомель, а после восьминедельной осады и Стародуб (в августе 1535 г.). Потеря Стародуба была весьма тяжелой: в плен попало до 15 000 человек вместе с воеводой Ф. В. Телепневым-Оболенским[978]. Это было последним успехом литовских феодалов в войне с Россией. Еще во время литовского похода русские воеводы нанесли контрудар на западном фронте, подошли к Мстиславлю, Дубровне и Орше. Одновременно на озере Себеже был основан передовой форпост, получивший первоначально название города Китая[979]. Февральский поход 1536 г. 20-тысячного литовского войска на Себеж окончился безрезультатно[980], и зимою 1536/37 г. Великое княжество Литовское было вынуждено начать переговоры, а потом и заключить пятилетнее перемирие с Россией[981]. За Русским государством остались Чернигов, Стародуб, Почап, Пронск, Себеж и другие города. Гомель и Любеч временно пришлось уступить[982].

    Укрепление положения правительства Елены Глинской внутри страны и завершение войны с Литвой позволили ему перейти в наступление на последний крупный оплот удельнокняжеской реакции и ликвидировать Старицкое удельное княжество.

    Дядя малолетнего Ивана IV, князь Андрей Иванович, был потенциальным противником московского правительства. Одной из причин недовольства князя Старицкого был отказ правительства Глинской от выполнения некоторых пунктов завещания Василия III, в частности от передачи Волоцкого уезда[983]. При дворе Андрея Старицкого находились виднейшие представители волоцкого боярства, в том числе князь А. Ф. Хованский, на дочери которого в 1532 г. женился князь Андрей, старицким дворецким был князь Ю. А. Оболенский, родственник волоцкого боярина князя П. Н. Оболенского, и др. Еще в январе 1534 г. князь Андрей «припрашивал к своей вотчине городов чрез (т. е. сверх. — Л. 3.) отца своего благословение и чрез духовную грамоту»[984]. Однако Волоцкий удел не был передан старицкому князю, ибо это не соответствовало всей политической линии правительства Елены Глинской, направленной на ограничение удельнокняжеского сепаратизма. Тогда же, т. е. с 1534 г., отправившись в Старицу, князь Андрей Иванович стал «на великую княгиню гнев держати»[985]. После смерти в заключении князя Юрия Ивановича (август 1536 г.) правительство княгини Елены серией щедрых иммунитетных грамот упрочило свои позиции в землях Дмитровского удела и территориях, прилегающих к Старицкому удельному княжеству[986]. Андрей Старицкий только один раз упоминается в разрядах, хотя русским войскам приходилось вести напряженную войну и с Великим княжеством Литовским и Казанью[987].

    В конце декабря 1536 — начале января 1537 г., когда русские земли у Нижнего Новгорода подверглись нападению казанских татар, к князю Андрею в Старицу было послано требование — принять участие в походе «для дела Казанского». Старицкий князь «к великому князю не поехал, а сказался болен»[988]. Впрочем, уже вскоре весною Андрей Иванович вынужден был послать с войском своего дворецкого князя Юрия Оболенского и выполнить тем самым требование великокняжеского правительства.

    12 апреля 1537 г. он послал в Москву другого боярина, князя Ф. Д. Пронского, «бити челом о своих великих обидах»[989]. Посылка Пронского не достигла своей цели: позднее он был схвачен и брошен в темницу. Дело в том, что правительство Елены Глинской на заседании Боярской думы уже приняло решение о вызове старицкого князя в Москву[990]. Яркую картину разгрома заговора старицкого князя дают «Повесть о поимании князя Андрея Ивановича Старицкого» и Вологодско-Пермская летопись. В Вологодской летописи рассказывается следующее: «Здумав великая княгини Елена з бояры имати князя Ондрея Ивановича и посла по него в Старицу. И князь Ондрей Иванович послышел то, что великая княгини з бояры думает, а хотят его имати, и князь Ондрей Иванович из своею княгинею и з князи и з бояры и со всеми своими людьми из Старицы выехал, а пошол к Новугороду к Великому. И князь великий и великая княгиня послали за ним»[991].

    Князь Андрей бежал из Старины 2 мая 1537 г., двинувшись по направлению к Новгороду[992], «со многю силою»[993]. Князем посылались грамоты, «чтоб ноугородцы ему служили и взяли его собе в Новгород»[994].

    Из Москвы был послан ряд церковных иерархов[995] во главе с епископом крутицким Досифеем, а также князья И. Ф. и Н. В. Оболенские «со многими людми», которые должны были доставить к великокняжескому двору мятежного князя.

    Пытаясь сделать Новгород центром сопротивления великокняжеской власти («Новгород засести»), князь Андрей Иванович надеялся привлечь на свою сторону новгородских служилых людей. Этот план для Руси был чреват серьезными последствиями тем более, что стариц-кий князь демагогически объявлял себя противником боярского своеволия: «Князь великий мал, а держат государство бояре, и вам у кого служити? А яз вас рад жаловати»[996] На сторону князя Андрея перешел ряд представителей феодальной знати, в том числе князь Иван Семенович Ярославский «и иные многие»[997]. В самой Москве происходило, очевидно, волнение горожан.

    Энергичными мерами правительство Елены Глинской предотвратило серьезную угрозу, нависшую над страной. Князю Н. В. Оболенскому было послано предписание поспешить к Новгороду и отрезать тем самым путь князю Андрею[998]. Не поддержала старицкого князя и основная масса новгородского населения: «владыко новгороцкой Мокарей и намесники, и вси новгородци его в Новгород не пустили», отправив в Бронницы большой отряд дворецкого И. Н. Бутурлина, оснащенный артиллерией[999]. Спешно (в течение пяти дней) был укреплен город, готовившийся выдержать даже самую сильную осаду (произведено было строительство «града» на Торговой стороне; Софийская сторона отстроена была еще раньше)[1000].

    Все это привело к быстрому распаду лагеря князя Андрея Ивановича. Мятежного князя стали покидать даже старицкие дети боярские, составлявшие основной контингент его войска[1001]. Никаких надежд на успех авантюры у князя Андрея уже не было. Он попытался бежать «за рубеж», повернул к Старой Русе, но был настигнут войсками князя И. Ф. Овчины-Оболенского в трех верстах от Заецкого яма[1002], под Лютовой горою, в 60 верстах от Новгорода. Андрею Старицкому не оставалось уже ничего иного, как начать переговоры с И. Ф. Овчиной-Оболенским («нача с князем Иваном ссылатися»)[1003]. И. Овчина от имени правительства (которое позднее дезавуировало его решение) дал гарантию полной неприкосновенности князю Андрею и даже обещание «вотчины ему придати»[1004]. После этого князь Андрей вынужден был согласиться на приезд в Москву. Здесь Андрей Иванович (в начале июня 1537 г.)[1005] был брошен в заточение[1006]. Бояр князя Андрея — князей Ф. Д. Пронского, Ленинских и других подвергли торговой казни и заключению. Летописец добавляет, что «иных многих детей боярьских княж Ондреевых преимаша и по городом разослаша».

    Русское правительство особенное значение придавало пресечению всех попыток к сепаратизму новгородских феодалов. В качестве репрессии за участие в мятеже 30 новгородских детей боярских были повешены[1007]. Отдельные элементы новгородских служилых людей на протяжении всего XVI в. не раз выступали противниками укрепления Русского государства. Вместе с тем в Старицком уделе правительство укрепляло положение крупных московских духовных феодалов путем предоставления им широких льгот (см., например, выданные в июле — августе 1537 г. три жалованные грамоты Троицкого монастыря[1008]).

    Так удалось покончить с последним очагом удельнокняжеской оппозиции в малолетство Ивана IV.

    Процесс централизации управления в годы регентства Елены Глинской был противоречив. Он сочетался с усилением роли боярской олигархии. Наряду с Оболенскими все большую роль в правящем аппарате начинали играть ростово-суздальские княжата — Шуйские и их родичи. Шуйские и Горбатые в 1534–1538 гг. держали в своих руках важнейшие административные и военные посты (в том числе новгородское наместничество). Близкий к ним И. И. Кубенский был великокняжеским дворецким. Дипломатическими делами в феврале 1536 г. ведали И. Ф. Телепнев-Оболенский и В. В. Шуйский[1009], а также некоторые связанные с ними бояре. Все это подготовляло условия для временного торжества боярской олигархии, наступившего после смерти Елены Глинской (в ночь на 3 апреля 1538 г.)[1010].

    Уже в апреле 1538 г. «боярским съветом» во главе с И. В. и В. В. Шуйскими был схвачен и замучен ненавистный им боярин И. Ф. Телепнев-Оболенский, а его сестра (вдова сподвижника Василия III — В. А. Челяднина), оказывавшая большое влияние на Елену Глинскую, была насильно пострижена в монахини[1011]. Овчину-Оболенского, по словам летописца, постигла опала «за то, что его государь князь великий в приближении дръжал»[1012]. Началось время боярского правления.

    Переворот 1538 г. был совершен «боярским советом», т. е. основной массой боярства. Из «нятства» (заключения) были выпущены князья А. М. Шуйский и И. Ф. Бельский, причем, как сообщает летопись, Иван IV «пожаловал их своим жалованьем — боярством». Получили свободу и опальные бояре князя Юрия Дмитровского[1013].

    В октябре 1538 г. боярином уже был И. М. Шуйский[1014]. Виднейшие деятели времени правления Елены Глинской постепенно сходят со сцены: после 1539 г. покидает должность тверского дворецкого И. Ю. Шигона Поджогин; в 1539 г. умирает М. Ю. Захарьин и около 1540 г. И. Д. Пенков. Ведущую роль в это время играли уже Шуйские и их сторонники. Показателем этого являлась женитьба в июне 1538 г. В. В. Шуйского на дочери казанского царевича Петра Обреимовича, двоюродной сестре Ивана IV[1015]. Благодаря этому браку Шуйские приобретали в случае смерти малолетнего Ивана IV и его слабоумного брата Юрия права на русский престол.

    Политика Шуйских вызвала резкое противодействие группировки бояр, возглавлявшихся Бельскими. В борьбе с Шуйскими Бельские стремились в какой-то мере пойти на соглашение с теми элементами господствующего класса, которые являлись сторонниками централизаторской политики[1016]. Они были близки к митрополиту — осифлянину Даниилу и видному деятелю государевой казны дьяку Федору Мишурину. Среди боярской аристократии их поддерживали также И.И. Хабаров, Ю.М. Булгаков[1017], П. М. Щенятев[1018] (Булгаков и Щенятев происходили из Гедиминовичей) и некоторые представители старомосковского боярства, в том числе М. В. Тучков[1019] и И. Г. и В. Г. Морозовы[1020].

    Значительно более прочные позиции занимала в Боярской думе группировка бояр и княжат, возглавлявшаяся Шуйскими. В нее входили многочисленные потомки ростово-суздальских княжат, в том числе Ростовские[1021], Горбатые, а также Головины-Третьяковы[1022], князь Дмитрий Иванович Курлятев, Иван Васильевич Шереметев, Андрей Михайлович Плещеев, князья Иван и Василий Ивановичи Пронские[1023], Палецкие[1024] и другие.

    Впрочем, эта группа не была однородной. Необычайно осторожно, в частности, держались Кубенские и Курбские[1025]. И. И. Кубенский в течение двадцати лет сумел сохранить за собою важный пост дворецкого. Будучи близок к Шуйским[1026], он в то же время пользовался покровительством Елены Глинской[1027] и старался сохранить расположение Бельских[1028].

    Сходной была позиция Воронцовых, до начала 40-х годов не принимавших активного участия в боярских сварах[1029]. И. И. Кубенский и Воронцовы в своей политической деятельности, несмотря на временное соглашение их с Шуйскими, были представителями кругов старомосковского боярства, шедших на компромисс с теми элементами среди господствующего класса, которые стояли за продолжение централизаторской политики Василия III.

    Таково было соотношение сил в среде правящей верхушки. Оно сказывалось и на внутренней политике того времени. С одной стороны, объединенное боярское правительство уже сразу после прихода к власти стремилось установить тесный контакт с рядом крупных монастырей путем выдачи им иммунитетных грамот, с другой стороны, в мае — сентябре 1538 г. оно решительно воздерживалось от предоставления им тарханных привилегий[1030].

    Прочная позиция, занимавшаяся Шуйскими в Боярской думе, дала им возможность одержать временную победу над своими политическими противниками. Уже осенью 1538 г. под тем предлогом, что князь Иван Федорович Бельский и его сторонники без ведома Шуйских домогались боярского звания для князя Юрия Голицына и окольничества для Ивана Хабарова, группировке Бельских нанесен был сильный удар: И. Ф. Бельский посажен «за сторожи», М. Тучков и другие «советчики» разосланы по «селам», а Федор Мишурин 21 октября казнен[1031]. Власть закрепилась за Шуйскими, наибольшим влиянием из которых в это время пользовался князь Иван Васильевич (В. В. Шуйский умер в октябре того же года[1032]). Составитель Летописца начала царства оценивает происходившие события как проявление «нелюбия межю великаго князя бояр», тяжело отражавшегося на положении страны[1033].

    Иван Грозный позднее вспоминал, что после смерти Елены Глинской бояре, «сами же ринушася богатству и славе и тако наскочиша друг на друга. И елико тогда сотвориша! Колико бояр и доброхотных отца нашего и воевод избиша! И дворы, и села, и имения дядь наших восхитиша и водворишася в них»[1034].

    В речи на Стоглаве Иван Грозный также говорил, что после смерти его матери «боляре наши улучиша себе время сами владеша всем царством, самовластно, никому же не возбраняющу им, от всякого неудобнаго начинания… Мнози межеусобною бедою потреблени быша зле» («Макарьевский Стоглавник», стр. 12),]. Шуйские и их сторонники расхитили царскую казну и казну опальных князей старицкого и дмитровского. «По сем же на грады и на села наскочиша, и тако горчяйшим мучением многоразличными виды имения ту живущих без милости пограбиша… неправды и неустроения многая устроиша, мъзду же безмерную ото всяких собирающе, и вся по мзде творяще»[1035].

    В феврале 1539 г. Шуйские добились нового успеха: с престола ими был сведен митрополит Даниил[1036]. Один летописец, близкий к боярам, так объясняет опалу Даниила: «Учал ко всем людем быти немилосерд и жесток, уморял у собя в тюрьмах и окованых своих людей до смерти, да и сребролюбие было великое. А сослан в Осифов монастырь»[1037]. На самом же деле Даниила устранили прежде всего как сторонника И. Ф. Бельского, продолжавшего в новых условиях политику Василия III и Елены Глинской[1038]. Вместо Даниила митрополитом поставили близкого к нестяжателям троицкого игумена Иоасафа[1039] который поспешил назначить своих ставленников на освободившиеся вакансии высших церковных иерархов (ростовским архиепископом в марте 1539 г. назначен игумен Кирилло-Белозерского монастыря Досифей, а суздальским епископом игумен Ферапонтова монастыря — Ферапонт[1040].

    Рост феодального гнета, усилившегося в результате хозяйничанья княжеско-боярских временщиков, вызвал уже к концу 30-х годов обострение классовой борьбы в стране[1041]. Наместники и волостели оказывались зачастую бессильными справиться с массовыми «разбоями», и даже, наоборот, их самоуправство и хищничество приводили к увеличению числа «розбоев» на местах. Под прямым давлением широких кругов феодалов — дворянства уже Шуйские должны были пойти на проведение губной реформы. Первые губные грамоты относятся к октябрю 1539 г.[1042]

    Сущность реформы сводилась к тому, что важнейшие уголовные дела по делам о «ведомых лихих людях» отныне изымались из компетенции наместников и передавались в ведение дворянства, из среды которого для этой цели выбирались «излюбленные головы» (старосты)[1043]. Таким образом, реформа отвечала прежде всего классовым интересам дворянства и была направлена против растущего сопротивления крестьянства. Она также подрывала судебно-административную власть феодальной аристократии на местах. Контроль над деятельностью губных органов в центре осуществляла специальная комиссия Боярской думы («бояре, которым разбойные дела приказаны») во главе с И. Д. Пенковым, сторонником укрепления политики дальнейшей централизации государственного аппарата. Н. Е. Носов считает, что в 1538/39 г. был уже создан Разбойный приказ[1044]. С этим согласиться нельзя. У комиссии по разбойным делам не было даже своего дьячего аппарата (губные грамоты еще подписывались обычно дворцовыми дьяками). Да и сама комиссия, как мы увидим, не существовала с 1539 г. непрерывно, а неоднократно заменялась другими учреждениями. В конце 30-х — начале 40-х годов XVI в. реформа проводилась еще не повсеместно: новые учреждения, получившие название «губных» (от слова «губа» — округ), вводились в отдельных районах, главным образом в северных, по челобитью дворянства и посадских людей. Завершение ее относится к более позднему времени — к периоду реформ середины XVI в.

    Начало 1540 г. было временем роста политического влияния Шуйских. В феврале 1540 г. И. В. Шуйский именуется уже «боярином и наместником московским». Нам неизвестно ни одного имени наместника московского ни до И. В. Шуйского, ни после него[1045]. Существовала ли реально эта должность до 1540 г., остается неясным.

    Во всяком случае за присвоением Шуйскому титула московского наместника скрывалось настойчивое стремление увековечить власть боярской аристократии в стране. И. В. Шуйскому уже в феврале 1540 г. был передан надзор за губными делами, ранее находившийся у И. Д. Пенкова, который около 1540 г., во всяком случае до 14 октября, умер. Это означало ликвидацию комиссии бояр, «которым разбойные дела приказаны»[1046]. Иван Грозный позднее вспоминал, что Шуйский совершенно третировал малолетнего великого князя[1047]. Уже в апреле 1540 г. разбойные дела снова разбирает послушная Шуйским «боярская комиссия»[1048]. В практику законодательной деятельности в это время внедряются решения Боярской думы как равнозначные с великокняжескими указами[1049]. Феодальная аристократия хотела осуществить на практике свой идеал монархии с полновластной Боярской думой. Большие размеры в конце 1538–1540 гг. приобрела раздача податных привилегий крупным духовным корпорациям зачастую в ущерб городскому населению.

    Первый период правления Шуйских оказался кратковременным[1050]. Митрополит Иоасаф, очевидно, зная о близости Шуйских к осифлянскому новгородскому архиепископу Макарию, решил поддержать группировку князей Бельских. Временно отошел от Шуйских и дворецкий И. И. Кубенский[1051]. 25 июля 1540 г. по «печалованию» Иоасафа и настоянию И. И. Кубенского был выпущен из заточения И. Ф. Бельский[1052], а в декабре 1540 г. — князь Владимир Старицкий и сын Андрея Углицкого, Дмитрий, проживший в заключении около 50 лет и вскоре после освобождения умерший[1053]. Освобождение Бельского вызвало гнев И. В. Шуйского, который «на митрополита и на бояр учал гнев дръжати и к великому князю не ездити, ни з боляры съветовати о государьскых делех, ни о земскых… и промежь бояр велик мятеж бысть»[1054].

    Свидетельством усиления Бельских является назначение боярином к апрелю 1540 г. их сторонника Ю. М. Голицына-Булгакова[1055]. В декабре 1540 г. в ответ на настоятельные просьбы местного населения из Пскова был сведен наместник Андрей Шуйский, особенно прославившийся лихоимством[1056]. Важная должность владимирского наместника находилась в руках Д. Ф. Бельского[1057]. В 1541 г. Д. Ф. Бельский уже занимал ведущее положение как один из крупнейших военачальников, успешно громивший татарские полчища[1058], и организатор дипломатической службы[1059]. Посылку в мае 1541 г. князя И. В. Шуйского во Владимир «казанского дела для» позднее Иван Грозный рассматривал как прямую опалу[1060].

    Возражая С. В. Бахрушину, И. И. Смирнов считает, что нельзя рассматривать правление Бельских как некий прогресс, как попытку противостоять «развалу государства»[1061]. Однако анализ политики Бельского показывает, что в конце 1540 и в 1541 г. правительство снова (хотя и непоследовательно) взяло курс на осуществление централизаторских мероприятий, отвечавших интересам дворянства. С июля 1540 г. до января 1541 г. прекратилась выдача льготных жалованных грамот монастырям, широко практиковавшаяся Шуйскими ранее[1062]. К ноябрю 1541 г. комиссию бояр, «которым разбойные дела приказаны», возглавлял И. Г. Морозов — один из сподвижников Бельских[1063]. Кто из бояр стоял во главе комиссии до этого, сказать трудно, ибо в губных грамотах 1540 г. об этом нет никаких данных[1064].

    После прихода к власти Бельских губная реформа по лучила широкое распространение. Зимою 1540/41 г. Иван IV, «нача жаловати, грамоты давати по всем градом большим и по пригородом и по волостем, лихих людей обыскивати самым крестьяном межь собя по крестномоу целованию, и их казнити их смертною казнию, а не водя к намесникам и к их тивуном лихих людей разбойников и татей»[1065].

    Внешняя политика правительства Бельских характеризуется обострением борьбы с Казанью и Крымом и попыткой налаживания мирных отношений с Литвой[1066]. Еще в августе 1535 г., воспользовавшись походом литовских войск на Стародуб и Гомель и отвлечением значительных русских сил на Мстиславль и Оршу, крымские мурзы произвели набег на рязанские земли[1067]. Этот набег был частью широко задуманного плана борьбы Крыма с Россией; составной частью его являлся сентябрьский переворот в Казани, во время которого был убит хан Яналей, а на его место был призван из Крыма Сафа-Гирей[1068]. Переворот означал серьезное изменение в русско-казанских отношениях: Яналей был сторонником мирных отношений с Россией, а Сафа-Гирей — злейшим врагом Москвы.

    Уже в декабре 1535 — январе 1536 г., воспользовавшись обострением русско-литовских отношений, казанские отряды вторглись на Русь и опустошили окрестности Нижнего Новгорода, Мурома и Балахны[1069]. Летом 1536 г. «казанские люди» нанесли удар по русским войскам под Костромой, на реке Куси[1070]. В январе 1537 г. под Муромом появились отряды самого Сафа-Гирея. Однако приближение русских вооруженных сил заставило казанцев отказаться от задуманного ими удара на Кострому и Галич[1071]. Набеги казанского хана продолжались и в дальнейшем[1072]. Эти набеги приводили к разорению русских земель и тягостно отражались на положении крестьян[1073]. Многие тысячи русских людей уводились казанскими феодалами в полон и продавались в рабство на казанском и других рынках.

    Особенно опасным был поход крымского хана Сагиб-Гирея летом 1541 г. Поход Сагиб-Гирея был инспирирован турецким султаном, пославшим свои отряды и артиллерию в войско крымского хана («турского царя люди и с пушками и с пищалями»), К крымскому хану присоединился и изменник князь Семен Бельский. 30 июля Сагиб-Гирей после безуспешной осады г. Зарайска подошел к берегу р. Оки. Навстречу ему выступило войско князя Д. Ф. Бельского, принудившее крымских татар к поспешному отступлению[1074].

    Даже в тяжелые годы боярского правления Русское государство оказывалось достаточно сильным, чтобы наносить сокрушительные удары как по литовским феодалам, так и по крымско-казанским ордам. Однако хозяйничание в стране боярских временщиков затрудняло борьбу Русского государства с натиском с востока и запада. Политика правительства Бельских, стремившихся в какой-то мере продолжать политическую линию на укрепление Русского государства, вызвала недовольство реакционно-княжеской оппозиции. Был составлен заговор, возглавлявшийся князьями Шуйскими. В него вошли видные представители московского боярства[1075] и «новгородцы Великого Новагорода все городом»[1076]. Заговорщики вошли в переговоры с князем И. В. Шуйским, находившимся еще с лета 1541 г. на городовой службе во Владимире[1077]. Шуйский «многих детей боярьскых к целованию привел, что быти в их совете»[1078]. Тогда в ночь на 3 января 1542 г. бояре «поимали князя Ивана Вельского» и на следующее утро сослали «на Белоозеро в заточение»[1079]. В мае 1542 г. Бельский при невыясненных вполне обстоятельствах умер[1080]. Его «советники» были также сосланы: П. М. Щенятев — в Ярославль, И. Хабаров — в Тверь[1081]. «И бысть мятеж велик в то время на Москве» [1082]. Во время этих событий едва не был убит митрополит Иоасаф. Его спешно сослали в Кириллов монастырь. В марте того же года митрополитом был поставлен Макарий[1083], который, несмотря на близость к осифлянам, сумел в бытность свою новгородским архиепископом заручиться покровительством Шуйских.

    Таков ход событий дворцового переворота 1542 г. Автор одной из летописей, близкий к великокняжескому двору, писал, что князь И. Ф. Бельский «пойман» был «советом боярьским того ради, что его государь князь великий у себя в приближении дръжал и в первосъветникех да митрополита Иосафа»[1084].

    Переворот 1542 г. произошел сравнительно легко. Такая «легкость» переворотов была характерной чертой феодального общества. В. И. Ленин указывал, что «там перевороты были до смешного легки, пока речь шла о том, чтобы от одной кучки дворян или феодалов отнять власть и отдать другой»[1085].

    Некоторые историки представляют переворот 1542 г. как победу дворянства над боярской аристократией.

    И. И. Смирнов полагает, что в событиях 1542 г. «отряды служилых людей — дворян, пришедших из Владимира в Москву и поддержанных москвичами-горожанами, сыграли решающую роль»[1086]. Макария, на его взгляд, на митрополичий престол выдвинули служилые люди. Занятие им этого престола «означало определенную политическую программу, существо которой заключалось в ликвидации боярской реакции и восстановлении основ самодержавного строя»[1087]. События 1542 г., по мнению Смирнова, открывают «период ликвидации господства княжеско-боярской реакции (1542–1547 гг.)»[1088]. Сходную оценку дает и Н. И. Шатагин, считающий переворот 1542 г. «началом конца временного торжества княжеско-боярской знати»[1089]. Такая оценка существа переворота 1542 г., совершенного Шуйским, не может быть принята[1090].

    Приход к власти Шуйских означал не начало ликвидации боярской реакции, а как раз наоборот — наступление ее кульминационного пункта. Именно так оценивал события Иван Грозный, когда писал, что Шуйские и их советники «боляр наших и угодных нам супротивно нашему повелеиию переимали и побили»[1091]. Земельная и иммунитетная политика правительства, как показывают наблюдения С. М. Каштанова, именно с 1542 г. резко изменяется: вместо линии на сокращение привилегий крупных духовных феодалов торжествует политика раздачи самых щедрых льгот, что противоречило политической линии, направленной на централизацию Русского государства, проводившейся ранее[1092]. Приостанавливается даже строительство городов, производившееся в 30-х годах XVI в. С 1543 по 1549 г. прекращается выдача губных и даже наместничьих грамот, ограничивавших права и привилегии наместников и волостелей[1093]. Тяжело отразилось хозяйничанье бояр и на положении народных масс. Согласно выводу А. Г. Манькова, именно к началу 40-х годов XVI в. относится резкий подъем хлебных цен, во всяком случае в Новгороде и Пскове[1094].

    Таким образом, политическая платформа Шуйских отвечала интересам княжеско-боярской аристократии. Нельзя говорить и о том, что основной движущей силой переворота 1542 г. было дворянство, которое лишь использовалось для реализации планов заговорщиков. Заговор вынашивался в княжеско-боярской среде, которая и являлась его основной движущей силой.

    Легенду о Макарии как о «последовательном защитнике самодержавия»[1095], о том, что он возглавлял pi вдохновлял борьбу за ликвидацию боярского правительства[1096], также следует отбросить. Являясь идеологом воинствующей церкви и защитником крупного монастырского землевладения, Макарий отстаивал прежде всего интересы господствующей церкви[1097]. Великокняжескую власть он считал только союзником церкви в борьбе с ее противниками.

    В конкретной обстановке 1542 г. Макарий являлся прямым ставленником Шуйских[1098], а не дворянства, как то стремится изобразить И. И. Смирнов. Конечно, кандидатура Макария была выбрана Шуйским неудачно, если иметь в виду далеко идущие планы реакционного боярства. Близость к Шуйским не исключала для осифлянина Макария ненависти к реакционному боярству в той же мере, как выступление Шуйских против митрополита Иоасафа не означало их отказа от поддержки «нестяжателей»[1099], верных союзников княжеско-боярской аристократии. Шуйские выступали против Иоасафа, как лица, пользовавшегося покровительством Ивана Грозного[1100].

    Приход к власти Шуйских сопровождался раздачей думных званий их сторонникам: в июне 1542 г. боярином уже был князь А. Д. Ростовский[1101] и, очевидно, тогда же Ф. И. Шуйский[1102]. Возглавлял эту группировку княжат по смерти И. В. Шуйского (май 1542 г.)[1103] князь Андрей Шуйский. Снова, как и в начале 1540 г., была ликвидирована комиссия бояр, «которым разбойные дела приказаны», а губные дела (к началу 1542 г.)[1104] переданы близкому к Шуйским дворецкому — И. И. Кубенскому[1105].

    Уже вскоре после переворота 1542 г. боярская коалиция Шуйских дала трещину. На молодого Ивана IV все большее влияние начинал оказывать Ф. С. Воронцов, бывший углицким дворецким в 1538–1542 гг.[1106], представитель старомосковского служилого боярства[1107]. В марте 1542 г. он совместно с боярином В. Г. Морозовым вел переговоры о перемирии с литовскими послами, а позднее (в июне — октябре) вместе с тем же боярином отправился для их завершения в Вильно[1108]. В июле 1543 г. боярином уже был его старший брат — И. С. Воронцов[1109]. Воронцовы возвысились еще при Василии III, когда крупными деятелями были окольничий И. В. Шадра, боярин С, И. Воронцов и, наконец, его сын М. С. Воронцов. Последний в первые месяцы правления Ивана IV был «единомысленником» Михаила Глинского[1110]. В 1537 г. он уже сошел с исторической сцены. Вскоре после смерти Елены Глинской умер и М. С. Воронцов. Воронцовы не принадлежали к числу активных сторонников группировки Шуйских. Во всяком случае летописцы до 1543 г. ни разу не называют их как участников борьбы Шуйских с Бельскими.

    В сентябре 1543 г. И. М. и А. М. Шуйские и их сторонники (Кубенские, Д. Курлятев, И. В. и И. И. Пронские, А. Басманов, Д. Палецкий) решили «убити» Ф. Воронцова, который вызывал особое недовольство бояр тем, что «его великий государь жалует и бережет»[1111]. Однако Макарий в это время выступил уже против Шуйских на защиту Воронцова, за что подвергся оскорблениям со стороны бояр[1112]. Один из наиболее рьяных сподвижников княжат Ф. П. Головин в пылу спора даже «манатью на митрополите подрал»[1113]. Заступничество Макария и влиятельных бояр И. Г. и В. Г. Морозовых спасло на этот раз Воронцова, который отделался только ссылкой «па службу» в Кострому.

    Опала Воронцова продолжалась недолго. Уже вскоре подрастающий великий князь и стоявшие за его спиной вельможи решили расправиться с Шуйскими. 29 декабря

    1543 г. Иван IV «велел поимати первосоветника» Андрея Шуйского, который был убит великокняжескими псарями. Ближайшие сторонники князя — Ф. И. Шуйский, Ю. Темкин-Ростовский, Ф. П. Головин были отправлены в ссылку. «И от тех мест, — прибавляет продолжатель «Летописца начала царства», — начали боляре от государя страх имети»[1114].

    До конца боярского правления было еще далеко. Дело ограничилось лишь тем, что у власти утвердилась группа старомосковского боярства во главе с Воронцовыми и некоторые другие сторонники разбитой оппозиции Шуйских (Кубенские). Все они получили новые чины и звания. В январе 1544 г. уже боярами были царский любимец Ф. С. Воронцов[1115] и князь А. Б. Горбатый[1116]; в июне 1544 г. — князь М. М. Курбский[1117] и около этого времени, очевидно, — В. М. Воронцов. Воронцовы заняли важные посты и в дворцовом аппарате. И. С. Воронцов стал тверским дворецким (к 1545 г.)[1118], а В. М. Воронцов — дмитровским дворецким (в 1545/46 г.)[1119]. Новое правительство пыталось в 1544–1545 гг. провести некоторые меры по борьбе с иммунитетными привилегиями монастырей, пыталось провести описание земель, выдавало льготы светским феодалам, а также слободчикам[1120].

    Однако владычество Воронцовых и Кубенских, как и их предшественников, было недолговечно. Еще в декабре 1544 г. в опалу попал И. Кубенский «за то, что они великому государю не доброхотьствовали и его государьству многие неправды чинили и великое мьздоимство учинили и многие мятежы и бояр многих без великаго государя велениа побили»[1121]. Последнее обвинение связывает опалу Кубенского с их приверженностью к Шуйским, вместе с которыми они «бояр многих… побили» (имеются в виду, очевидно, Бельские). В мае 1544 г. Иван IV «из нятства выпустил» Кубенского[1122]. Но уже в октябре 1545 г. Кубенский снова попал в немилость. На этот раз в опалу попали также П. Шуйский, А. Горбатой, Ф. Воронцов и Д. Палецкий. Опала была кратковременной: в декабре по просьбе митрополита Макария Иван IV «пожаловал» опальных[1123]. Развязка наступила летом 1546 г. В связи с волнениями пищальников в Коломне[1124], а также неудачами восточной политики Иван IV приказал казнить И. И. Кубенского, Ф. С. Воронцова и В. М. Воронцова[1125]. И. П. Федоров был сослан на Белоозеро[1126] Пыткам («и не одиножды») подвергли брата казненного В. М. Воронцова — Ивана[1127]. Расправа с Воронцовыми сопровождалась конфискацией во всяком случае части их земельных владений[1128].

    После казни Воронцовых к власти пришла группировка придворной знати во главе с бабкой Ивана IV Анной Глинской и ее детьми М. В. и Ю. В. Глинскими. В январе 1547 г. М. В. Глинский был уже боярин[1129]. Тогда же он получил звание конюшего[1130], а его браг Ю. В. Глинский — боярина и кравчего. Близки к ним в это время были и Д. Д. и И. И. Пронские, также получившие боярское звание к февралю 1547 г.[1131] Глинские были крупными землевладельцами, использовавшими годы боярского правления для беззастенчивого стяжания в целях укрепления своих экономических позиций[1132].

    О богатстве Глинских свидетельствует тот факт, что с 1534 до февраля 1547 г. они дали вклады в Троицкий монастырь на сумму свыше 500 рублей[1133]. Они жестоко расправлялись со всеми своими политическими противниками, постепенно возбуждая против себя недовольство среди бояр. Стремясь нейтрализовать влияние Шуйских, Глинские в январе — марте 1547 г. выдали целый ряд жалованных грамот вотчинникам Суздальского уезда с целью заручиться поддержкой крупных землевладельцев этого района[1134]. Курбский писал, что когда Иван IV «прииде к седьмому на десять лету, тогда же те прегордые сигклитове начаше подущати его и мстити им свои недружбы, един против другаго»[1135]

    Этим объясняется казнь Ф. И. Овчинина Оболенского (сына временщика И. Овчины, при котором умер в заточении князь М. Глинский) и его родственника И. И. Дорогобужского (январь 1547 г.)[1136].

    Итоги периода боярского правления рисуются сходными чертами в показаниях современников, принадлежащих к разным социальным кругам. Расхищение земель княжатами и боярами, которые «грады и села… себе притяжаша»[1137]. Непомерный рост феодальной эксплуатации: бояре «подовласных же всех, аки рабы, себе сотвориша»[1138]. Засилье боярской аристократии в центральном и местном аппарате власти, который был расшатан междоусобными распрями отдельных группировок придворной знати, боровшихся за чины и звания[1139]. Бесчисленные местничества, приводившие к ослаблению русской армии[1140]. Мздоимство и неправый суд как в центре, так и на местах.

    Еще в конце 1538 г. Петр Фрязин, покинув Русь, писал, что после смерти Елены Глинской, «бояре живут по своей воле, а от них великое насилие, а управы в земле никому нет, а промеж бояр великая рознь… В земле русской великий мятеж и безгосударство»[1141].

    Губительные последствия боярских распрей был вынужден признать такой идеолог боярства, как Курбский»[1142]

    Особенно яркую характеристику самовластия бояр и княжат дает автор «Повести о великом пожаре», явившейся одним из источников Степенной книги. Принадлежа к окружению митрополита Макария, этот автор беспощадно разоблачает своекорыстную политику боярских временщиков. После смерти Елены Глинской, пишет он, «бояре и велможи вси видяще самодержьца наследника царствию юны суща и яко благополучно и самовластно себе время видяще, и изволиша собрати собе множество имения. И вместо, ежи любити правду и любовь, в ненависть уклонишася, и кождо из различных санов желающе, и ничтоже получаху, но обаче на мало время. И нача в них быти самолюбие, и неправда, и желание на восхищение чюжаго имения. И возви-гоша крамолу велию, желающе себе властолюбия. Друг друга лукавством не токмо в заточение посылаху, и в темницах затворяху, и юзами облогаху, но и самой смерти предаваху, навыкше господоубийственному совету, иже преже умориша и самех двух царьских отраслей князя Георгия и князя Ондрея Ивановичев. Тако же и сами на своих другов востающе и яростными смертьми окончавшася, и домы и села их наследоваша. И от похищения чюжаго имения домы их исполнишася, и сокровища их неправеднаго богатества умножишася. Не токмо же сие едино содеваху, но и великия главахМ приразишася, дву митрополитов святителскаго престола лишаша: Данила и Иасафа[1143], праведне учащих и обличающих их. Но понеже богу изволившу по сих же на престол их возшедшу пресвященному митрополиту дивному Мокарию, многа же нестроения тогда содевахуся даже и до самого возраста царьскаго, дондеже царь и великий князь Иван Васильевич всея Русии царьским венцем венчася рукою преосвященного Макария митрополита всея Русии, и законному браку приобщися»[1144].

    В этом рассказе важен ряд моментов. Первое — это указание на расхищение земельных владений княжатами и боярами, на борьбу за перераспределение земли внутри класса феодалов. Второе — отмеченное автором «самовластие» бояр, приводившее к борьбе за власть и чины между ними. Третий момент — это отнесение конца феодальных распрей ко времени венчания царя. В этом «Повесть» отличается от Летописца начала царства, который датирует самостоятельное правление Ивана IV выступлением его против Андрея Шуйского. Автор «Повести» более прав, относя серьезные сдвиги в политике Ивана IV к 1547 г.

    Торжество феодальной аристократии вызывало обострение классовой борьбы в стране. Против княжеско-боярских временщиков выступали как посадские люди, так и крестьянство. Дальнейшее продолжение феодальных междоусобий грозило неисчислимыми бедами русскому народу. В такой обстановке постепенно слагались предпосылки для изживания господства княжеско-боярской аристократии, которое вызывало недовольство и внутри класса феодалов — среди широких кругов дворянства.

    Во второй половине 40-х годов XVI в. уже стали намечаться в политической жизни страны явления, свидетельствовавшие о начале изживания княжеско-боярских междоусобий. Подраставший Иван IV все чаще выступал со стремлением к единодержавному правлению. Его поддерживали все те представители господствующего класса, которые видели губительные последствия феодальных распрей. Однако все эти тенденции, выразившиеся, в частности, в репрессиях по отношению к отдельным представителям реакционного боярства, в 1545 — начале 1547 г. проявлялись еще слабо. Большое значение имело начало активной политики по отношению к Казани. Еще весною 1545 г. на Казань была послана «рать» во главе с воеводой князем С. И. Пунковым-Микулинским, когда «многих людей казаньскых побили»[1145] Это был первый в цепи походов, завершившихся в 1552 г. присоединением Казани к Русскому государству[1146].

    Событием, имевшим далеко идущие последствия, было венчание Ивана IV на царство. Еще в декабре 1546 г. в связи с предстоявшим браком великого князя «по благословению» митрополита Макария и с «боярского совету» приступили к подготовке коронации Ивана IV, которая и состоялась 16 января 1547 г.[1147] Коронация, несомненно, содействовала укреплению самодержавной власти и поднятию международного престижа России.

    В литературе обычно утверждается, что инициатором венчания на царство был митрополит Макарий[1148]. Действительно, Макарий сыграл большую роль в составлении чина венчания[1149] и проведении самой январской церемонии, но инициативу проведения коронации приписать московскому митрополиту нельзя.

    Коронация Ивана Грозного отвечала кастовым интересам группировки Глинских, пытавшихся прикрыться фигурой молодого царя для проведения своекорыстной политики, которая немногим отличалась от политики их предшественников. Но субъективные цели инициаторов коронации нельзя путать с объективными последствиями Этого важного мероприятия. Авторитет «царя и великого князя всея Руси», освященный авторитетом церкви, поднимался на небывалую высоту.

    Осифлянская церковная иерархия также заинтересована была в укреплении позиций господствующей церкви. Коронация Ивана IV, проведенная их руками, привела к тому, что осифлянской доктрине был придан официальный характер (в чин венчания был внесен ряд существенных отрывков из сочинений Иосифа Волоцкого)[1150].



    Интересам централизации культа служил церковный собор, созванный в феврале 1547 г.[1151]. На соборе была произведена канонизация многих русских святых.



    Отбор «святых» для общерусского церковного почитания был произведен в соответствии с основными идеологическими стремлениями воинствующих церковников. Из 23 «святых» большую группу составляли новгородские церковные и политические деятели, в их числе архиепископы Иоанн, Иона и Ефимий; Михаил Клопский, Савватий и 3осима Соловецкие, Александр Свирский и, наконец, Александр Невский (8 человек)[1152]. Московский митрополит Иона попал в «святые» за заслуги в деле отстаивания независимости русской церкви. Ученик Сергия Радонежского — Никон, Пафнутий Боровский и Макарий Калязинский принадлежали к числу наиболее почитаемых осифлянским духовенством церковных деятелей. Канонизированы были Дионисий Вологодский и Павел Обнорский. Местное «празднование» установлено было девяти лицам[1153].

    Вскоре после венчания на царство 3 февраля.1547 г. молодой парь женился на Анастасии (дочери окольничего Романа Юрьевича Захарьина)[1154]. Захарьины являлись представителями старомосковского нетитулованного боярства. Дядя Анастасии — М. Ю. Захарьин был одним из виднейших деятелей при Василии III и Елене Глинской, сторонников централизаторской политики русского правительства 20–30-х годов XVI в.[1155]