Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ЗАВОЕВАНИЕ КАВКАЗА РУССКИМИ 1720-1860
    Д. Ф. БАДДЕЛИ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Вступление
  • Часть первая С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1829 ГОДА
  •   Глава 1
  •   Глава 2 1722–1771
  •   Глава 3 1771–1796
  •   Глава 4 1796–1806
  •   Глава 5 1806–1816
  •   Глава 6 1816–1817
  •   Глава 7 1818
  •   Глава 8 1819
  •   Глава 9 1820–1825
  •   Глава 10 1826–1827
  •   Глава 11 1827–1828
  •   Глава 12 1829
  •   Глава 13 1829
  •   Глава 14 1829
  • Часть вторая МЮРИДСКАЯ ВОЙНА
  •   Глава 15
  •   Глава 16 1829–1832
  •   Глава 17 1832
  •   Глава 18 1832–1837
  •   Глава 19 1837
  •   Глава 20 1838–1839
  •   Глава 21 1839
  •   Глава 22 1840–1842
  •   Глава 23 1848–1854
  •   Глава 24 1845
  •   Глава 25 1846
  •   Глава 26 1847–1848
  •   Глава 27 1849–1856
  •   Глава 28 1857–1859
  • Приложение

    Кавказ можно сравнить с мощной крепостью – защищенной самой природой и военными укреплениями и охраняемой многочисленным гарнизоном. Только безумцы могли бы решиться штурмовать ее. Мудрый полководец сначала подумал бы, столь ли уж необходимо прибегать к военной силе, а затем выстроил бы свою тактику действий, чтобы, действуя где умом, а где – хитростью, попытаться завоевать эту крепость.

    Вельяминов


    Предисловие

    Когда писатель, мало разбирающийся в военной науке, приступает к повествованию о военных действиях, его решение требует некоторых объяснений и обоснований.

    Путешествуя верхом по Кавказу в сопровождении лишь местных жителей, живя бок о бок с ними в течение продолжительного времени, ощущая их гостеприимство, изучая образ жизни и характер, приспосабливаясь по возможности к обычаям, видя предрассудки и суеверия, записывая песни и легенды, я волей-неволей заинтересовался всем, что было связано с их противоборством с Россией, в котором они или их отцы (практически все без исключения) принимали участие. Да это и неудивительно: все это место дышало воспоминаниями о днях боев. Куда бы мы ни поехали, где бы мы ни отдыхали – в городах, деревнях, в горах или на равнинах, в глуши лесов или среди великолепия горных хребтов, – везде мы слышали сказания о героических подвигах, о смелых вылазках, о сражениях между двумя армиями, о гибели тысяч людей, о смерти героев. Сколь же уныл и скучен должен быть тот человек, который остается равнодушным к этой прекрасной земле, у которой такие горькие воспоминания.

    После каждой из моих многочисленных экспедиций интерес к этой стране и к этой теме все возрастал, и я пытался удовлетворить его, черпая информацию из книг и рассказов местных жителей. И мои усилия были вознаграждены. В книгах, посвященных Кавказу, я нашел огромное количество материала, касающегося самых разных войн, однако, как это ни покажется странным, даже в книгах на русском я не обнаружил полной истории завоевания Кавказа. Так, повествование генерал-лейтенанта Дубровина обрывается на событиях 1827 года[1], а весьма глубокая и подробная работа генерала Потто заканчивается на истории турецкой кампании 1829 года[2]. Ни в одной из этих работ даже не упоминается война мюридов[3].

    В лекциях полковника Д.И. Романовского, которые были опубликованы в 1860 г., описывается период вплоть до сдачи Шамиля, однако эти события описываются слишком кратко, чтобы полностью отразить эту тему. Что касается работ, созданных на других языках – и главным образом на английском, – то там я сумел обнаружить лишь отрывочные сведения по теме или, в лучшем случае, описания отдельных эпизодов этих войн. К тому же эти работы, как правило, грешат многочисленными неточностями и предвзятостью.

    В таких обстоятельствах мне думается, что подробное повествование о завоевании Кавказа русскими должно представлять интерес для английской аудитории, пусть даже оно будет написано человеком, который не претендует на знание военной науки. Поэтому я оставляю возможность говорить о чисто военной стороне дела тем, кто разбирается в этом вопросе лучше меня. С этой надеждой я предаю данную книгу на суд общественности. Могу только сказать, что эта книга представляет собой точное и беспристрастное изложение фактов в той степени, в какой я сам мог ознакомиться с ними.

    Выражаю глубочайшую признательность упомянутым выше авторам за ту информацию, которую я не смог получить из других источников. Хочу также отметить, что в своей работе я во многом опирался на документы, опубликованные Кавказской археологической комиссией[4], и на двадцатитомный «Кавказский сборник», опубликованный под патронажем великого князя Михаила. Последнее издание представляет собой собрание статей об этой войне, написанных разными людьми и имеющих разную историческую и художественную ценность, которое в целом представляет собой бесценный источник информации. Хочу выразить особую благодарность профессору Миансарову за его «Библиографию Кавказа и Закавказья». Кстати, ознакомившись с этой работой, мы можем заметить, сколь незначителен был вклад английских авторов в литературу, посвященную этой интереснейшей теме. Правда, имеются и приятные исключения. Англичане всегда будут гордиться тем фактом, что их соотечественники первыми ступили на вершины Эльбруса и Казбека. А книги Фрешфилда, Гроувза и Маммери[5] будут читать и следующие поколения, когда они обнаружат на безграничных просторах между Каспийским и Черным морями еще одну и гораздо большую «часть Европы».

    Что касается конкретно военных действий между русскими и местными племенами, которые разительно отличаются от Русско-турецких войн, то единственные достойные упоминания работы английских авторов на эту тему – это книги Лонгсуорта и Белла, где те рассказывают о своих контактах с местными жителями на черноморском побережье. В этой связи я должен объяснить, почему на последующих страницах так мало сказано о военных действиях на Западном Кавказе, которые начались одновременно с военными действиями на востоке Кавказа и длились гораздо дольше, а именно – до 1864 года.

    Дело в том, что (по мнению полковника Романовского) военные действия на западе Кавказа никогда не представляли для России такого же значения, как борьба за Дагестан и Чечню, а когда русское правительство в 1830-х годах сконцентрировало усилия именно на этом направлении, то эта ошибка обошлась стране слишком дорого[6].

    Более того, между западными тейпами никогда не было единства, которого Шамиль добился на востоке, да и по-настоящему сильного лидера у них тоже не было. Бои носили весьма неорганизованный характер, и описание этапов этой практически совершенно отдельной войны нарушило бы стройность повествования. Поэтому я решил, по крайней мере, в этой книге лишь кратко и по необходимости упомянуть об этих событиях. Тем не менее мы не должны забывать, что эта борьба тоже имела место и продолжалась даже дольше, чем сопротивление Шамиля. В заключение я хотел бы выразить глубокую благодарность своим друзьям полковнику Эрнесту Робертсону и Сесилу Флоэршайну за их неоценимые советы и миссис Тиррел Льюис за ее портрет Шамиля.


    Вступление

    И дики тех ущелий племена,

    Им Бог – свобода и закон – война!

    ………………………………………………

    Там поразить врага не преступленье;

    Верна там дружба, но вернее мщенье;

    Там за добро – добро, и кровь – за кровь,

    И ненависть безмерна, как любовь.

    Лермонтов. Измаил-Бей

    Название «Кавказ» существует со времен Эсхила и Геродота, по крайней мере для обозначения горной гряды, протянувшейся между Черным и Каспийским морями, и прилегающей к ней с обеих сторон территории.

    Сегодня это слово используется в отношении всей территории к югу от Астраханской области и Дона вплоть до границ с Персией и Турцией.

    В одной главе даже вкратце невозможно описать столь огромную и разнообразную по своим природным условиям страну. А для сколь бы то ни было подробного описания не хватило бы и целого тома, и цель последующих страниц – дать читателю хотя бы общее представление о Кавказе и его жителях, а также о проблемах, связанных с его завоеванием.

    Кавказ, по сути, горная страна; его жители, за исключением христиан, живущих в долинах Риони и Куры, в основном горцы. Дело в том, что благодаря своей массивности и высоте центральная гряда определяла особенности прилегающей территории, а значит – и образ жизни населения. Горам народы Кавказа обязаны самим своим существованием, ну и особенностями своего характера, конечно. Можно без преувеличения сказать, что горы создали людей; а люди со всей страстью и беспримерным мужеством сражались за свои любимые горы, где они были практически непобедимы. Однако, по странному стечению обстоятельств, как это часто бывает, сила и слабость шли рука об руку. Высота и неприступность горных отрогов, глубина и крутизна ущелий, безграничные просторы лесов делали невозможным объединение различных племен. А без единства они были обречены пасть перед могуществом и мощью России.

    Горная гряда, которая изначально только и называлась Кавказом, протянулась на 650 километров, из которых собственно горы составляют 640 километров. Остальное представляют собой предгорья, раскинувшиеся на 720 и 160 километров по обе стороны гряды от Баку до Новороссийска[7].

    Что касается ширины этой горной гряды, то она в разных местах различна. На этот счет существует множество мнений, но приблизительно ее можно определить в 100 миль, за исключением средней части гряды, где она существенно снижается, и на крайних точках.

    Такое тройственное деление, созданное самой природой, соответствует (конечно, весьма приблизительно) трем районам, на которые была разделена эта горная страна в ходе борьбы за господство. На западе, от Эльбруса и до Черного моря, находятся леса, в которые постепенно сползает главный хребет Кавказа с высоты 10 000 метров до уровня моря. Здесь черкесы и другие племена вели яростную, но разрозненную борьбу против завоевателей с севера с конца XVIII века и до 1864 года. Восточнее вели войну за независимость чеченцы и многочисленные племена дагестанцев. Здесь борьба была еще ожесточеннее – и успешнее. Однако посередине, там, где горы достигают максимальной высоты, где на протяжении 160 километров тропы не спускаются ниже 10 000 метров, русские почти не встречали сопротивления. Осетины, кабардинцы и татары к западу от Грузинской дороги, а также ингуши, хевсуры и другие занимались разбоями и грабежами и не раз поднимали восстания, но в целом приняли господство России, которое по большей части было номинальным и предполагало определенное равенство сторон, и редко причиняли ей серьезные неприятности. Между двумя основными театрами действий этой горной войны лежал огромный горный массив, и их соединяла единственная нить – Грузинская дорога. Несмотря на все усилия, предпринятые Шамилем в 1846 году, эти два театра военных действий так и не смогли соединиться, и об этом важнейшем обстоятельстве никогда нельзя забывать.

    К югу от Главного Кавказского хребта жили различные народности, составлявшие грузинскую общность народов. С их помощью русские впервые перешли через эту горную гряду, и они же, за редкими исключениями, сохраняли верность договору, согласно которому они стали подданными России. Далее, на юго-востоке находились мусульманские каганаты, являвшиеся вассалами Персии; на западе – наполовину независимые государства, контролируемые Турцией.

    Задача, стоявшая перед Россией, была в общем-то ясна – собственно на Кавказе она должна была подчинить себе западные племена, которые надеялись получить помощь от Турции; с другой стороны, такая же задача стояла в отношении народов Дагестана и Чечни. В Закавказье Россия стремилась вновь объединить народы Грузии, защитить их от посягательств Персии и Турции и таким образом расширить и укрепить свои границы. В этой книге мы и расскажем о том, насколько России удалось выполнить все эти задачи. Но что касается русско-турецкого противостояния за пределами Кавказа, то следует помнить, что эти кампании преследовали и еще одну цель, а именно: во время военных действий многотысячные турецкие войска были задействованы в Малой Азии, что облегчало России ее положение в Европе.

    Борьба за Кавказ в целом продолжалась более 60 лет: это были беспрерывные войны с горцами и периодически – с турками и персами. Три зоны конфликта (Закавказье мы принимаем за одну зону) были практически отделены друг от друга, хотя временами Персия вступала в тесный контакт с Дагестаном, а Турция – с западными племенами. Поскольку, как уже было сказано в предисловии, данная книга практически не будет касаться последних и, более того, поскольку границы Турции и Персии достаточно хорошо изучены, то нам предстоит лишь более подробно описать театр действий Кавказской войны – Дагестан и Чечню – и народы, населявшие эту территорию. Однако прежде всего необходимо сказать несколько слов о народах Кавказа в целом и об их корнях. Это – одна из наиболее трудных и увлекательных задач, стоящих перед нами.

    По известному отрывку из работы Страбона мы знаем, что Диоскурия (примерно на месте нынешнего Сухум-Кале) была населена людьми, говорившими на 70 различных языках. В свою очередь, Плиний цитирует Тимосфена, говоря, что число этих языков превышало 300 и что «впоследствии мы, римляне, общались с ними с помощью 130 переводчиков». Аль-Азири называл восточные районы Кавказа «горой языков», потому что, по его мнению, народы, населяющие эти земли, разговаривали на 300 различных языках. Конечно, необходимо сделать скидку на склонность восточных людей ко всякого рода преувеличениям, но даже совсем недавно трезвомыслящие европейцы высказывали мнение, что только в Дагестане люди говорят на 40 различных наречиях, в силу чего предполагалось, что большинство из них никак не связаны друг с другом. Однако недавние исследования пролили свет на эту отрасль сравнительной филологии, и, как предположил Ф. Мюллер, большая часть этих языков и составляют отдельную языковую группу, состоящую из трех подгрупп; а именно картвельскую, западнокавказскую и восточнокавказскую. Все они происходят от одного языка. Со временем они стали отличаться от него, как языки хамито-семитской группы от своего праязыка. Таким образом, грузинский и сходные с ним языки картвельской подгруппы так или иначе близки к семитским языкам, а языки горных племен близки к хамитским диалектам, связь между которыми становится очевидной, если применить к ним аналитические методы сравнительной филологии. Однако это вполне возможно, и последнее слово по этому вопросу еще не сказано. Кавказ населен великим множеством различных народностей и племен, которые говорят на великом множестве языков и наречий. Как замечает генерал Комаров, чем более недоступна долина, в которой живет тот или иной народ, тем меньше его численность и тем более заметны его различия (лингвистические и др.) с другими народностями и группами.

    Шамиль таким образом объяснял столь великое разнообразие народов, населяющих Кавказ: по его мнению, Александру Великому не понравилась эта земля из-за ее сурового климата и огромных неосвоенных территорий, поэтому он решил сделать ее местом ссылки преступников со всего мира. С горечью лидера, который чувствовал, что его собственное поражение было результатом некой ущербности его народа, пленный вождь поспешил приписать пороки горцев их порочному происхождению. Однако Александр никогда не был на Кавказе, а поэтому причину того, что горная гряда, соединяющая Каспийское и Черное моря, оказалась прибежищем многих народностей, которые по очереди были то завоевателями, то завоеванными, следует искать не в географическом положении и природных условиях, а в чем-то другом. Выдавленные в горы, где легко держать оборону и куда с неохотой пойдут преследователи, они либо прижились среди тех, кто пришел туда раньше их, либо исчезали и растворялись среди других народов по всему миру. Выжившие во многих случаях сохраняли свою индивидуальность и даже продолжали делиться на еще более многочисленные народы и племена, внешне отличающиеся друг от друга в большей или меньшей степени и имевшие свои языки, обычаи и традиции. Если это действительно так, то, без сомнения, это произошло благодаря природе их новой родины. Этому не приходится удивляться, особенно если вспомнить, что сказал Гумбольт об аналогичных процессах, которые стали результатом высокой плотности лесов в Бразилии.

    С незапамятных веков (и даже еще раньше) эти горы были прибежищем изгнанных народов, а равнины и подножия этих гор были истоптаны конями тысяч завоевателей.

    Египтяне, скифы, мидийцы, греки, римляне, персы, арабы, монголы, татары, турки и славяне – все они и многие другие возникали у подножия Кавказских гор, подобно тому как грозные волны одна за другой накатывают на берег. Однако вот что удивительно: хотя все они в той или иной степени пополнили население Кавказа, большинство племен, населяющих сейчас эту территорию, в конечном итоге происходят не от них, но (по мнению Услара) от «многих народов, населявших эту землю в доисторические времена, бескрайние просторы Азии и Европы и принадлежавших к одной расе, не сохранившейся нигде более».

    Если мы обратим свое внимание непосредственно на Дагестан, то увидим, что эта страна состоит из узкой полоски побережья и горного плато, сквозь которое горные реки проложили себе дорогу глубиной до 300 метров. Эта страна испещрена горными цепями, вершины которых достигают 4000 метров в высоту.

    Само название «Дагестан»[8] изначально использовалось по отношению к территории, лежащей между Каспийским морем, Главным Кавказским хребтом и так называемым хребтом Анди. Сейчас это название обозначает лишь российскую провинцию, которая в общем-то совпадает с Дагестаном прошлого, отличаясь лишь в одной, но очень важной детали – его юго-восточная граница проходит по Нижнему Самуру, так что теперь эта территория представляет собой не треугольник, а почти правильный прямоугольник, сужающийся к юго-востоку.

    Чрезвычайная сложность горной системы является, как говорят геологи, результатом двух отдельных тектонических разломов земной коры. Первый разлом породил главный хребет, протянувшийся с северо-запада на юго-восток, другой дал жизнь многочисленным грядам, раскинувшимся с юго-запада на северо-восток. Как правило, у гор, идущих с северо-запада на юго-восток, южные склоны крутые, а северные – пологие, а у гор, протянувшихся с юго-запада на северо-восток, пологими являются те, что выходят на северо-запад. Самые высокие вершины, как и на Центральном Кавказе, находятся на боковых грядах. Что касается Главного хребта от Шави-Клде до Базар-Диузи, где он достигает 4500 метров над уровнем моря, на протяжении 270 километров он нигде не поднимается выше 3600 метров, а вот боковые гряды изобилуют пиками по 4000 метров и выше.

    Группа Богос, служащая водоразделом между Аваром и Анди-Койсу и тянущаяся к северо-востоку от Главного хребта, имеет по крайней мере три вершины высотой более 4000 метров. Далее к юго-востоку в хребте Долти-Даг есть еще несколько вершин такой же высоты. Еще дальше в том же направлении расположены Шал-Буз-Даг (4169 метров) и Шах-Даг (4253 метра), причем последний находится в провинции Баку.

    На этой территории расположены две основные речные системы, важнейшей из которых является Сулак. Реки, составляющие эту систему, текут к северу и северо-востоку, в направлении горных цепей второго тектонического разлома. Их русла чрезвычайно глубоки и узки, что вполне соответствует особенностям природы Дагестана. Другая водная система – это система реки Самур, которая берет свое начало недалеко от истоков Куры и Авар-Койсу и течет преимущественно в восточном направлении. В нижнем своем течении она служит границей крайней юго-восточной провинции страны.

    Геология Дагестана еще требует пристального изучения, однако совершенно очевидно, что здесь кристаллические породы, служащие основой главного хребта, полностью скрыты, а видимая часть горной системы состоит из относительно мягких пород (юрский, меловой, третичный периоды).

    В период войны население Кавказа оценивалось приблизительно в 4 млн человек, в Дагестане – 0,5 млн, из которых авары составляли 125 000. Будучи исторически одним из основных и многочисленных племен, они населяли территорию, простирающуюся на 160 километров в длину от Чир-Юрта на севере до границ Закатал на юге и 72 километра в ширину. Их язык состоит из двух основных диалектов – хунзахского и антзухского, которые очень сильно отличаются друг от друга, и множества малых.

    Хунзахский диалект, на котором говорили три имама – Кази-Мулла, Хамзад-бек и Шамиль, а также все их основные помощники, вполне естественно стал официальным языком мюридизма[9], а поэтому – основным средством общения в Дагестане, поскольку воинственные и многочисленные авары занимали в стране центральное положение и потому поддерживали тесные контакты с представителями других племен.

    Аварский, как и многие другие языки на Кавказе, очень труден для произношения из-за обилия согласных звуков и их комбинаций. Грамматические конструкции также достаточно сложны.

    Считается, что «авар» – это тюркское слово, означающее «беспокойный, дерзкий» и т. д. Оно было заимствовано русскими у кумыков. Авары, которые игнорируют это слово, называют себя по имени аула или общины, к которым принадлежат, однако все сходятся во мнении, что они являются горцами, а их язык – это горский язык. При этом северные авары называют своих южных соплеменников «багулалами» – бедным, грубым народом, и это разделение абсолютно соответствует лингвистическому делению на два диалекта. Эта демаркационная линия проходит к югу от Хунзаха. Один русский автор, суммируя точки зрения гг. Услара, Шифнера, Комарова и Чиркеева, говорит, что в какой-то момент они продвинулись дальше на север и стали кочевниками. Есть некоторые указания на то, что они жили к северу от Каспия, а если это так, то, значит, они были выдавлены оттуда более сильными племенами. Они ничего не имели общего с аварами, которые играли заметную роль в европейской истории с V по IX век, и в конечном итоге исчезли под ударами Карла Великого, поскольку последние принадлежали к угро-алтайским народам (финны, турки, монголы), а язык аваров свидетельствует о том, что этот народ не имеет никакого отношения к этой группе. Не находит подтверждения и теория Клапрота о том, что авары состоят в родстве с гуннами, а поэтому и с мадьярами. Эркерт придерживается другой точки зрения. Говоря о связи между сегодняшними аварами и теми, кто в свое время завоевал Германию, он заявляет, что эта связь вполне возможна. Опираясь на антропологические данные (черты лица, форма головы), он объявляет, что авары – это самая этнически смешанная народность Дагестана. Он признает тем самым возможность того, что в крови аваров есть доля крови угро-алтайских народов, и добавляет, что «при измерении голов в Хунзахе мы были поражены тем, что иногда нам встречались абсолютно финские типы в самом широком понимании этого слова, хотя мы не искали намеренно какой-либо подобной связи».

    Затем он весьма осторожно делает предположение о возможном родстве между хунзахами и гуннами, замечая, что в любом случае гунны жили на севере Кавказа с V по VI век и назывались уйгурами и кутугурами.

    Когда же они исчезли, их место заняли булгары, сабиры, авары и хазары, то есть представители угро-алтайской группы, в X веке вытесненные из Туркестана.

    Жители Дагестана выбирали места для своих городов и поселений прежде всего исходя из их обороноспособности, поэтому обычно строили свои поселения на возвышенности среди неприступных скал, чтобы обезопасить себя от внезапных атак врагов. Аул Аракани наглядный тому пример. Дома были из камня, двухэтажные, хорошо спланированные и удобные, внутренние стены и пол обмазаны глиной и побелены. По мере возможности их строили в виде амфитеатра, т. е. лепили друг над другом. Улицы были настолько узки, что два всадника вряд ли могли разъехаться. Иногда улица так сужалась, что при нападении враги могли пройти по ней, только убив всех ее защитников. Сегодня любой из этих аулов был бы разрушен до основания за каких-нибудь полчаса, однако во время описываемых нами событий они либо находились вне радиуса действия тогдашних орудий, либо были в достаточной степени защищены, а потому из них могли беспрепятственно вести огонь по находящемуся внизу врагу. Эти аулы можно было взять только штурмом, а это была очень трудная задача, потому что каждый дом защищала кучка отчаянных и готовых на все мужчин и еще более решительных женщин.

    Поскольку любое топливо всегда было в дефиците, а тем не менее требовалось как-то поддерживать в доме тепло, поэтому каждый аул находился на южной стороне, чтобы в полной мере воспользоваться солнечным теплом и светом, а скалы защищали поселение от северного ветра и холода. Все остальное было уже не так важно, даже ограниченное количество земли, пригодной для культивирования, и недостаток воды. Первое обстоятельство ограничивало число жителей аула; а последнему обстоятельству вообще не придавали особого значения: главное – чтобы источник воды находился на защищенной от врага территории. Дело в том, что обеспечение семьи водой было прямой обязанностью женщин. Ни один горец не опускался до столь «недостойной» работы. Он предпочитал греться на солнышке, когда не ел, не спал или не воевал. Вся работа по дому лежала на плечах женщин и детей. Кстати, считалось, что чем усерднее трудится девушка, тем скорее она найдет себе мужа. Ну и что за дело, если после нескольких лет такого изнурительного труда она превращалась в согбенную старуху? Бог велик, а Мухаммед – его пророк – сказал, что женщин много, а многоженство – не грех. Мужчина, бог и повелитель женщины, мог жениться еще раз. Поистине, судьба горских женщин была незавидной.

    Племена горного Дагестана во многом отличались друг от друга, однако имелись у них и общие характерные черты. Это были люди весьма умные, терпеливые, хитрые, способные с одного взгляда оценивать других людей, чрезвычайно честные и в высшей степени религиозные.

    В еде и употреблении напитков они были весьма умеренны, а на сон отводили минимум времени. Вряд ли стоит говорить и о том, что это были смелые и отважные люди. Однако в быстроте и решительности уступали своим соседям, чеченцам, хотя были более упрямы и, доведенные до крайности, сражались отчаянно, не щадя ни себя, ни врагов.

    Таковы были жители горного Дагестана, и, говоря о военных кампаниях, следует иметь в виду, что боевые действия против них в основном велись на возвышенностях, лишенных растительности, примерно на высоте нескольких тысяч метров над уровнем моря. Сквозь это так называемое плато горные речушки (а скорее ручейки) пробили дикие русла на глубину до 100 метров. В образовавшихся таким образом ущельях и прятались аулы, и там, как будто в ответ на заботу людей, разрастались виноградники, фруктовые сады, поля кукурузы и других культур. Ирригационные каналы и террасы, созданные руками людей и превратившие пустошь в цветущий сад, не могут не вызывать восхищения. На скалистых склонах гор Дагестана встречаются участки обработанной земли, куда добраться можно с великим трудом, и туда плодородная земля была принесена самими людьми. Некоторые из участков так малы, что анекдот об аваре, который, проснувшись, увидел, что его поле исчезло, а потом нашел его под своей буркой, вовсе не кажется преувеличением.

    Дагестанцы – истинные горцы: сильные, жилистые, ловкие и выносливые. Внешне все они абсолютно разные, что неудивительно, зная их происхождение; многие вполне привлекательны, и среди них (особенно среди знати) есть голубоглазые, светловолосые, с правильными чертами лица люди. Такой тип характерен скорее для северных стран, так что они вполне могут быть потомками киммерийцев или скифов, которые, согласно Геродоту, вторглись в Персию через Каспий.

    На большей части Дагестана в начале военных действий сохранялось деспотическое правление, установленное арабами; при этом существовали многочисленные свободные и вполне демократические общины, как большие, так и маленькие.


    Название «Чечня» было дано русскими стране, ограниченной на востоке рекой Сулак, на западе – верхней Сунжей, а на севере – нижней Сунжей и Тереком. На юге же она граничила с горным районом, населенном аварами из Дагестана, тушенами и хевсурами. Эта территория большей частью покрыта густыми лесами, иссеченными бесчисленными ручьями и быстрыми, с глубокими руслами реками, берущими свое начало высоко в горах. На берегах этих стремительных потоков и жили чеченцы, в чьих отдельных хозяйствах или аулах насчитывалось до сотни домов, в основном одноэтажных, глинобитных, с плоскими крышами. Они были чистенькими и уютными и внутри, и снаружи, в них даже имелись некоторые элементы декора и комфорта: ковры, подушечки, покрывала, медная кухонная утварь и т. д. Практически к каждому дому примыкал сад, а вокруг аула тянулись поля обработанной земли, засеянные кукурузой, овсом, ячменем, рожью или просом – в зависимости от местности. Однако, поскольку деревни практически не были укреплены, жители старались сделать так, чтобы один край поля граничил с лесом, чтобы при малейшей опасности женщины и дети могли укрыться там с самыми необходимыми вещами. Лес, на девять десятых состоявший из огромных берез, был их убежищем и утешением. Именно ему чеченцы обязаны большей частью того, что отличает их от их соседей из Кумыкской равнины и Дагестанского плато. В той же степени, в какой лес составлял отличительную черту природы страны, он определял характер и продолжительность войны – на страницах этой книги мы найдем тому много подтверждений. Пока был лес, чеченцы оставались непобедимы. Русские не осуществляли против них долговременных походов, за исключением случаев, когда предварительно вырубали деревья, поэтому фактически выиграли эту войну не мечом, а топором. Шамиль в полной степени осознавал значимость лесов для чеченцев и строго следил за их охраной. Он сурово наказывал не только за бездумное уничтожение деревьев, но и в том случае, если они вырубались для нужд людей, но без его на то разрешения. За каждое срубленное дерево в качестве штрафа брали корову или быка, а в худшем случае виновника вешали в центре аула, и его тело висело там в течение недели в назидание другим.

    В Чечне не существовало системы правления или каких-либо классовых различий. Однако, как другие демократические народы, чеченцы были верны «последним пристанищам благородных умов». В своем стремлении добиться славы любым способом наиболее честолюбивые из них доводили свою предприимчивость и смелость до крайности; однажды полученная слава приносила уважение и влияние; тем не менее ни один чеченец не поднимался до высших ступеней власти ни в своей стране, ни даже в своем районе.

    Каждый мужчина был прирожденным всадником, умелым фехтовальщиком и отличным стрелком. Чеченец более всего на свете любил и берег свое оружие (винтовку, саблю), которое передавалось от отца к сыну. Ну а главным после оружия был, конечно, конь. Наверное, никто лучше английского поэта не передал того глубокого и незабвенного чувства, которое испытывал чеченец к своему коню:

    Мой конь быстрее всех на свете,
    А сталь меча остра.
    А коль винтовка за спиною,
    Что нужно мне еще тогда?

    Чеченцы исповедовали ислам – хотя в их религии сохранялись черты язычества. По крайней мере, в первый период их контактов с русскими они не были фанатично религиозными, но все указывало на то, что могут стать таковыми. В основных поселениях стояли мечети, где муллы читали Коран, а арабский язык, как и в Дагестане, да и на всем Северном Кавказе, был не только языком религии, но и единственным письменным языком. Однако до Шамиля все гражданские и уголовные дела рассматривались на местном наречии согласно обычному праву, которое существовало бок о бок с традицией кровной мести.

    Чеченцы были высокими, гибкими, хорошо сложенными и очень часто весьма привлекательными; всегда держались настороженно, были смелыми и зачастую – жестокими, склонными к предательству и хитрыми. Как ни странно это прозвучит, они были верны собственному кодексу чести, неизвестному более цивилизованным народам. Их отличительной чертой было гостеприимство, и человек, из-за какого-нибудь пустяка лишивший жизни незнакомца, сам отдал бы жизнь за того же самого человека, если бы тот переступил порог его дома. Согласно их странному кодексу чести, кража скота, грабежи и убийства считались весьма достойными занятиями. И это поощрялось местными девушками (иногда – весьма хорошенькими), которые презирали человека, не имевшего за спиной таких «подвигов». Эти занятия, вкупе с борьбой с ненавистными русскими, считались достойными взрослого человека. Домашнее хозяйство и полевые работы были уделом женщин или рабов (а это были в основном военнопленные).


    Итак, мы кратко познакомили вас с этой страной и ее людьми, которые без внешней помощи, без собственного оружия, вооруженные лишь верой в Аллаха и его пророка в течение более полувека отражали натиск России и смеялись над ее богатством, гордостью и размерами. История их героической борьбы наверняка найдет отклик в сердцах английских читателей. Они сражались лишь за себя – за свою веру, свободу и страну. Однако, сами того не зная, они отстаивали английское правление в Индии. По словам сэра Генри Роуминсона, «пока горцы сопротивлялись, они создавали отличный барьер для внешнего завоевания». Когда их сопротивление было подавлено, дорога русским была открыта.


    Часть первая
    С ДРЕВНЕЙШИХ ВРЕМЕН ДО 1829 ГОДА


    Глава 1

    Приближение русских к Кавказу. – Первые контакты. – Свободные казаки. – Первоначальные отношения с Грузией. – Первые конфликты с местным населением. – Формирование великой казачьей линии. – Переход через горную гряду. – События, предшествующие вхождению Грузии в Россию

    Первые контакты между Россией и Кавказом начались в 914 году, когда отряд варягов из устья Днепра добрался до Каспия через Дон и Волгу, причем от Дона до Волги они волоком перетаскивали свои корабли. В 944 году, через три года после того, как киевский князь Игорь ходил войной на Константинополь, «русы» (или «росы») снова появились на Каспии, вторглись в Персию и отбили у арабов город Бердаа, столицу Арана, нынешнего Карабаха[10].

    Немного позже великий князь Святослав продолжил завоевание Кавказа, дошел до реки Кубань на северо-западе Кавказа и начал войну против ясов и касогов, которые, судя по всему, были предками осетин и черкесов; а до конца того же века варяги (русы, или русские) установили суверенитет над Тмутараканью на полуострове напротив Керчи, который сейчас называется Таманским. Однако в летописях первые упоминания об этом полуострове появились только в 1094 году.

    Великий князь Владимир, крестивший Русь в конце X века, завещал Тмутаракань Мстиславу, «…поскольку последний прославился во время войн против хазар, которых он при помощи византийского императора Василия II все-таки разбил, а также против черкесов, вождя которых он победил в личном поединке».

    Позже Владимир Мономах добился успеха в войне против черкесов и других племен.

    Не вдаваясь в сложный вопрос происхождения «русов», мы лишь отметим, что в начале XIII века грузинская царица Тамара вышла замуж за сына великого князя Андрея Боголюбского Юрия и что тверской князь Михаил был убит в 1319 году недалеко от Дербента по наущению великого князя Московского. Можно сказать, что контакты русских как народа с кавказскими племенами, приведшие впоследствии к полному завоеванию этой страны, начались с вторжения казаков в устье Терека во второй половине XVI века.

    Происхождение самих казаков довольно туманно. Впервые они появились как свободные и не признающие никаких законов сообщества на юге и востоке польского и московского доминионов. Вероятно, изначально это были кочевники, но затем, когда им представилась такая возможность, они начали вести оседлый образ жизни, заняв плодородные земли вдоль русел разных рек. Постепенно, когда жизнь после татаро-монгольского нашествия стала приобретать все более мирный характер, казаки занялись сельским хозяйством, не бросая, однако, и своего изначального занятия, а именно – военных походов против соседей-мусульман, а иногда и против своих собратьев – христиан: поляков и московитов. Постепенно казаки разделились на донских, волжских и уральских, и по мере того, как русские князья расширяли свое господство, приняли (правда, сначала номинально) их над собой господство. Казаки Украины (или Малороссии), которые поклялись в верности польской короне, позже, не выдержав тирании бездарных монархов, а также давления со стороны иезуитов и еврейского гнета, бросились в объятия своих соперников из Московского княжества. Помимо вышеперечисленных, существовали и запорожские казаки, название которых произошло от места их расселения: они жили «за порогами» быстрого Днепра, а их центром была «сеча» – укрепленный лагерь на острове посередине этой реки. Они в значительной степени отличались от остальных казаков. Так, они не допускали женщин в свой лагерь и фактически представляли собой орден воинов-монахов. В любом случае им удалось на деле реализовать идеалы Французской революции – свобода, равенство, братство. Иногда они оказывались вассалами польского короля, однако настолько легко относились к своим клятвам верности ему, что постоянно воевали с неверными, даже когда Польша находилась в состоянии мира с турками и татарами.

    «Они не просили и не отдавали ни пяди своей земли, существовали за счет набегов на неверных, превозносили мученичество и презирали опасность». Малороссы по происхождению с долей литовской или польской крови, они были ярыми приверженцами Русской православной церкви, а вовсе не сектантами или староверами, как их собратья на Дону и Волге. В противостоянии с крымскими татарами или турками они представляли собой передовой отряд славян и в этом опасном положении сумели сохранить себя, свою свободу и свои привилегии. Так продолжалось до тех пор, пока Петр Великий не взял их лагерь, после чего они двинулись в Крым, однако позже императрица Анна даровала им возможность вновь поселиться в нижнем течении Днепра. Тем временем произошло много изменений. Неистовые, жадно любящие свободу запорожцы с трудом узнали свою бывшую родину. Поскольку их появление там было небезопасно для поселенцев, занявших их место, Екатерина II в 1775 году окончательно ликвидировала их суверенитет. По ее приказу Потемкин занял и вновь уничтожил их Сечу. Недовольные бежали во владения султана; остальные же стали регулярными войсками – черноморскими казаками. В 1792 году Фанагория и восточное побережье Азовского моря были отведены в их пользование.

    Таким образом казаки постепенно заняли всю спорную территорию к востоку и югу от России и Польши. Понемногу орды мусульман были оттеснены. С течением времени населяемые казаками земли стали собственностью империи. Несмотря на многочисленные сложности, казаки стали вассалами России. Поначалу, когда некоторые общины уже признали над собой власть князей, а потом и царей, другие продолжали жить по-прежнему, то есть когда сдержанность считалась скукой, а жизнь в собственном доме – невыносимой. В годы волнений таких смелых и авантюрных натур было много; спасавшихся от правосудия, от чрезмерно высоких налогов, от религиозного преследования и, наконец, от своих хозяев (после того как царь Федор Иоаннович (годы правления 1584–1598) закрепил крестьян за их хозяевами) становилось все больше и больше. Но они не были единственными источниками неприятностей. Большая часть присоединившихся к казакам были, естественно, мужчины; безбрачие их вовсе не привлекало. Им нужны были жены, и кража женщин стала одной из основных целей их набегов на другие земли. Это был залог их будущего благосостояния и самого их существования. Именно поэтому среди казаков много как исконных славян, так и ярко выраженных потомков разных тюркских и татарских племен. Одно ясно совершенно точно: они явно смешанных кровей. Судя по языку и религии их потомков, мужчины из казачьих разбойничьих банд были славянами, а их женщины, скорее всего, происходили из племен, с которыми они воевали или среди которых селились. Они прошли в своем развитии много этапов. Сначала разбойники, шпионы, стражи границы – смелые, неутомимые, всегда готовые к бою; затем – весьма эффективные силы для борьбы с неверными, и, наконец, – законопослушные поселенцы, контролирующие огромные территории и имевшие хорошо организованные военные отряды. Несмотря на все перипетии их судьбы, казаки оказали России неоценимые услуги – поначалу неосознанно, стремясь только к собственной выгоде, а затем как верные подданные царя. И в том и в другом случае они со всем жаром и успехом выполняли работу по колонизации новых земель. Будучи сами продуктом стечения обстоятельств, движимые лишь собственными необузданными желаниями, они в начале своего пути выполнили работу, которую не могло выполнить ни одно правительство, существовавшее в России, и заметно расширили территорию весьма небольшого Московского княжества. Справедливости ради стоит отметить, что до этого их неуемный и свободолюбивый дух доставил много беспокойства их номинальным или реальным повелителям и не раз ставил под угрозу само существование правящих династий. Именно из рядов казаков появились и первый, и второй Лжедмитрий, да и другие претенденты на русский престол. Восстание Стеньки Разина (казнен в 1671 году), восстание Булавина, затем, шесть лет спустя, – Мазепы и, наконец, Пугачева в правление Екатерины Великой были по сути восстаниями казаков, и они залили кровью юг и восток России. Однако не следует забывать, что именно их независимый нрав и нежелание признавать над собой какие-либо законы и стали залогом их успеха. Московские князья не раз умело использовали эти их особенности, ведь им были необходимы казаки, чтобы держать в постоянном страхе соседей-мусульман, получать выгоды от успешных казачьих походов и возлагать на них всю ответственность, когда султан или хан вдруг начинали проявлять недовольство.

    Со временем казаки целиком и полностью подпали под контроль государства, и деятельность по захвату и колонизации новых земель теперь продолжалась под строгим надзором центральной власти. Цели теперь были определены более четко, что, впрочем, не влияло на конечный результат.

    Нам нет необходимости подробно описывать историю и рост казачества в целом, однако из следующего краткого очерка о приближении России к этой могучей крепости – Кавказу – мы получим представление о каждом этапе развития казачества и обо всех сторонах его службы России.

    Согласно мнению историков, некоторые казаки, спасаясь от гнева Ивана III (1462–1505), спустились вниз по Дону вместе со своими женами и детьми, живностью и скарбом, перебрались на Волгу и добрались до Каспия, а оттуда вышли к Тереку. Там они основали поселение – полупиратское-полукупеческое; однако, продолжив свой путь в глубь страны, остановились в месте слияния Аргуна и Сунжи – совсем недалеко от современного Грозного. Они стали называться «гребенцами» – от гребней гор, окружающих это место. В период правления Ивана IV Грозного они направили в Москву делегацию с просьбой о помиловании, которое было им даровано при условии, что в устье реки Сунжи они построят крепость и будут держать ее от имени царя.

    Здесь они установили контакты не только с местным племенем чеченцев, но и с кабардинскими князьями, которые распространили свою власть от родных земель между Тереком и Кубанью на Кумыкскую равнину. Кабардинцы были из благородного рода адыгов, который включал в себя черкесов. Кстати, одной из многочисленных жен Ивана Грозного была и черкешенка Мария.

    В 1579 году Ермак и еще два разбойника созвали совет в устье Волги. Они решали, где искать убежища от гнева царя. Ермак двинулся на север и восток, и впоследствии именно он присоединил Сибирь к Русскому государству. Как гласит история, один из товарищей Ермака Андрей Шадрин поплыл на юг и укрепил Терки в устье Терека, немного позже он обосновался у Андреева (нынешняя Эндери).

    До определенного времени Русское государство не очень-то интересовалось положением на Кавказе, однако в 1586 году иверийский[11] царь Александр направил в Москву послов с просьбой о помощи в борьбе против шамхала[12] Тарку.

    В ответ на эту просьбу войско под предводительством боярина Хворостинина взяло столицу шамхала (это было в 1594 году), однако впоследствии атака была отбита, и на берегах Сулака русские потеряли около 700 человек. Несмотря на неудачу своего войска, царь Федор Иоаннович пророчески добавил себе титул «повелителя иверийских земель, царя Грузии и Кабарды, черкесских племен и горных племен».

    В 1596 году в Тифлис направились московские послы и возвратились оттуда лишь в 1599 году. Через пять лет царь Борис Годунов послал туда два войска из Казани и Астрахани, чтобы отомстить за нанесенное оскорбление, – но безрезультатно. Обещанная царю Александру помощь так и осталась обещанием, и в результате русские войска, к которым присоединились терские и гребенские казаки, были наголову разбиты.

    Таким образом, дата первого появления русских на Тереке остается неясной. Однако вполне вероятно, что примерно в середине XVI века город Терки действительно был основан отрядом казаков или разбойников. Также вполне вероятно, что Шадрин привел еще один отряд вверх по Тереку к Акташу и Сунже и что от этих двух отрядов взяли свое начало современные терские и гребенские казаки. Совершенно очевидно, что последние были обнаружены английскими геологами Фитчем и Герольдом в 1628 году. В то время они жили у подножия горных массивов Чечни, но в 1685 году двинулись на север к Тереку. Тем временем знаменитый Стенька Разин в 1668 году атаковал Тарку, но его атака была отбита, и он направился на юг в Персию.

    В 1707 году терские казаки потерпели поражение от Кублая, а пять лет спустя знаменитый генерал-адмирал Апраксин, вернувшись из весьма успешного похода против западных племен, обнаружил их поселения на правом берегу Терека и вынудил их пересечь реку и основать свои станицы и на левом берегу реки. Они должны были охранять реку от любых пришельцев как верные слуги царя.

    Апраксин от имени Петра дал каждому казаку рубль, а всей общине (или Казачьему кругу) почетный знак чести, который хранится до сих пор вместе с различными трофеями, включая знамя царя Алексея Михайловича (1645–1675). Появление этого знамени в коллекции казаков окутано завесой тайны.

    В 1716–1717 годах гребенцы, которые, судя по всему, находились во вполне дружеских отношениях со многими кумыкскими и кабардинскими князьями, «командировали» 800 человек в роковую для Петра Хивинскую экспедицию под командованием князя Бековича-Черкасского. Князь происходил из семьи, принявшей христианство и служившей России в течение многих и многих поколений. Из этих 800 человек только двое вернулись на берега Терека и рассказали о пережитом ими ужасе. Бекович-Черкасский погиб страшной смертью – с него живого содрали кожу, а чучело его еще долго висело над главными воротами Хивы.

    Шесть лет спустя (в 1722 году) Петр сам возглавил поход на Кавказ и по возвращении, после взятия Дербента, основал на Сулаке крепость Святого Креста. Впоследствии (в 1735 году) эта крепость была оставлена русскими, а главной крепостью стал Кизляр, который, можно сказать, стал русской столицей Кавказа. Терские казаки вернулись в свои прежние поселения в нижнем течении Терека, а донские казаки и другие (всего 450 семей), которые ранее обосновались на берегах Сулака, заполнили пространство между ними и гребенскими казаками. Эти поселенцы стали называться терско-семейными казаками.

    Среди терских казаков было много иностранцев, причем нехристиан. А вот гребенцы не признавали никого, кроме христиан или хотя бы тех, кто соглашался принять христианство. Их жены в основном были местными жительницами, преимущественно чеченками и кумычками. Именно благодаря этому у них было относительно передовое сельское хозяйство. Кстати, следует иметь в виду, что когда мы говорим о контактах между русскими и кавказцами, то это вовсе не был контакт между цивилизованным народом и дикарями. Казаки того времени, видимо, стояли на одном уровне развития с чеченцами и кумыками и, конечно, были на более низком уровне, чем адыги, в то время подданные кабардинских князей, и сами кабардинцы. «Кабарда служила для гребенских казаков своеобразной законодательницей мод, именно у кабардинцев они позаимствовали легкую военную экипировку, способ ведения войны, искусство джигитовки и т. д.». «Эти люди, – говорит М. Попко, – жили за счет своих соседей, переняв у них многие обычаи вместе с военными трофеями». Что касается домов, то здесь о русских избах не могло быть и речи. Их заменили типичные кабардинские жилища с открытой галереей и своеобразной внутренней планировкой и убранством. Все, что осталось от русской деревни, – это улица и печь. Русские телеги, кони-тяжеловозы и способ упряжи также остались в прошлом. Им на замену пришла двухколесная арба, запряженная волами. Кабардинцы в основном занимались сельским хозяйством, и вновь прибывшие были достаточно умны, чтобы перенять у них все, в чем те добились большого успеха. Однако виноделие и производство шелка – занятия, которые тоже были для русских в новинку, – скорее всего, были позаимствованы ими у кумыков. Эти виды деятельности до сих пор процветают, возможно благодаря любви казаков к выпивке, а их жен – к красивым вещам. Гребенские казачки известны своей красотой и свободными нравами. Кстати, их одежда носит полувосточный характер, да и в целом в них очень сильны кабардинские черты.

    Среди менее привлекательных обычаев, заимствованных казаками у местного населения, был обычай перекладывать всю домашнюю и сельскохозяйственную работу на плечи женщин. Однако одинаковые причины порождают одинаковые результаты, и казаки, которые привыкли разбойничать и мародерствовать, просто не имели времени заниматься более мирными вещами, даже если и не считали эти занятия ниже своего достоинства. Они придерживались своей собственной формы правления: все вопросы, касающиеся благосостояния общества, решались на кругу, в котором имел право участвовать любой совершеннолетний казак. Круг был и законодательной, и исполнительной властью, он принимал законы и исполнял их; круг был судьей, присяжными и исполнителем. Круг избирал руководителей общины, начиная от атамана. Таким образом, все казаки составляли одно большое войско, и такая же структура распространялась на каждое отдельное поселение, городок или станицу в пределах их границ. Законом был обычай, передававшийся из поколения в поколение. Судя по всему, решение станичного круга могло быть обжаловано на широком кругу всей общины, но решение последнего было окончательным.

    Организованные таким образом, казаки вели вольную и свободную жизнь и вместе со своими местными союзниками совершали набеги на другие племена, расширив границы своих поселений вплоть до Каспия[13]; однако наиболее частыми их жертвами становились кочевники – ногайские татары, остатки Золотой Орды.

    Тем не менее они оставались верны религии своих славянских предков, и это было очень важно для будущего России. Ведь в конечном счете они и их завоевания должны были вернуться на родину, хотя глупое и недальновидное духовенство последней делало все, чтобы оттолкнуть казаков от России, углубляя пропасть между православными и гребенскими казаками из-за их старообрядчества – упрямой приверженности к двуперстному крещению и обычаю обходить вокруг алтаря «посолонь» (по кругу солнца). Так или иначе, эта ересь была столь ничтожной, что настоящие раскольники, бежавшие в пределы шамхала, отказывались признавать гребенских и терских казаков истинно верующими. В то же время епископы Астрахани, в чью епархию входили казаки, сначала закрывали глаза на оплошности новых членов своей паствы; и даже Петр, сурово преследовавший староверов, счел возможным оставить казаков в покое из-за незначительного числа и относительной «неважности» их ереси. Однако в середине XVIII века давление на них стало возрастать, и в 1768 году половина гребенских казаков отказались от старой веры, а к началу XIX века практически все они приняли православие в его официальном признанном варианте[14].

    До сих пор мы говорили лишь о нижнем течении Терека, которое постепенно было заселено терскими, гребенскими и терско-семейными казаками. В 1763 году для защиты отпрыска княжеского рода Малой Кабарды, который принял православие и стал подданным России, у Моздока была построена маленькая крепость, а в 1770 году она превратилась в мощное укрепление. Гарнизон крепости состоял из 350 семей донских казаков, а 517 семей волжских казаков были поселены на территории, разделявшей донских и гребенских казаков. Все вместе эти казачьи поселения образовали Моздокский казачий полк, в который позже вошли 200 семей обращенных в христианство калмыков из Саратова.

    Со временем эта линия обороны протянулась до Азовского моря – было построено большое количество фортов и укреплений, куда на службу были переведены казаки с Волги, Дона и Днепра. Дополнением им служили менее регулярные соединения.

    Таким образом в 1832 году образовалась великая казачья линия Северного Кавказа, протянувшая свои военные и сельскохозяйственные общины на 700 километров.

    Но на этом дело не закончилось. Пока казаки были предоставлены сами себе, они вели себя точно так же, как их соседи, образовывая союзы то с одним, то с другим мелким правителем или с различными общинами, с которыми вступали в контакт. И даже в периоды волнений между ними не возникало вражды на национальной почве или каких-то столь серьезных конфликтов, которые они не могли бы разрешить. Однако вместе с растущей агрессивностью центральной власти, а особенно с появлением там Ермолова (1816 год) зародилось движение мюридов, которое поставило русских перед лицом более или менее единой оппозиции со стороны коренного населения Дагестана и Чечни. Без внешней помощи казаки никогда не могли бы справиться с этим движением, а уж тем более продвигаться далее в глубь Кавказа. С этого момента их безопасность зависела от помощи регулярных войск империи, которые все в большем количестве размещались в фортах, укреплениях и на заставах. Эти же регулярные войска со временем стали смело вторгаться в глубь вражеской территории.

    Груз, легший на плечи терских казаков в те дни, был огромен, поскольку помимо чисто военных функций они выполняли обязанности по содержанию дорог, снабжению почтовой связи, укреплению берегов многочисленных рек и обеспечению регулярных войск продовольствием. В результате даже женщин не хватало для обработки полей и виноградников и им на помощь брали (или приводили в качестве пленных) местных жителей. При этом рабства как такового там не существовало, поскольку (по крайней мере, теоретически) эти несчастные могли вновь обрести свободу, выполнив к определенному сроку некий объем работ.

    Что касается военных функций, то в начале XIX века гребенские казаки должны были отдавать на военную службу одного мужчину от семьи, так что в результате формировалось войско в 1000 человек, из которых половина должна была служить в кавалерии регулярной армии, а остальные размещались в гарнизонах и защищали собственные станицы. В 1816 году квота на действительную службу увеличилась до 700 человек, а в 1819 году Ермолов, ссылаясь на повальное пьянство и беспорядок, отменил право выбора атаманов и других командиров. С этих пор он и его преемники лично назначали казаков на эти должности, поскольку они являлись представителями местного правительства. Другие войска поставляли казаков в регулярные войска на той же основе пропорционально их численности. Время от времени образовывались новые казачьи полки, возникали новые районы и проводились новые границы земель. Стоит отметить, что казаки были конным войском, и каждый из них был обязан идти на службу с собственным конем и оружием.

    После завершения формирования казачьей линии в 1832 году начался новый период: отдельные казачьи войска были преобразованы в несколько полков, которые стали частью централизованной военной структуры империи.

    В 1845 году произошли дальнейшие изменения, и с тех пор каждый полк стал состоять из шести «сотен», представляющих многотысячное население по территориальному принципу. При этом гражданская и военная администрация была объединена на уровне полков и станиц. В то же время казаки получили определенные привилегии – освобождение от уплаты налогов и полицейских штрафов, от поставки рекрутов в регулярные войска и т. д. Они также получили в общую собственность обширные плодородные земли, захваченные силой или обманом у местных жителей.

    Чтобы дополнить картину, следует добавить, что в случае необходимости можно было задействовать резерв, состоявший из всего мужского населения станиц, способного носить оружие, поскольку каждый казак с детства умел ездить верхом, стрелять и владеть шашкой. Мужество, выносливость и уверенность в собственных силах были неотъемлемыми чертами практически каждого казака. Наконец, цепь фортов и укреплений была столь великолепно организована, что каждая крепость могла рассчитывать на помощь остальных. Они находились друг от друга на расстоянии, не превышающем 20 километров. У каждой крепости имелась сторожевая башня с тревожным колоколом: на башне часовой нес вахту круглосуточно. О любом передвижении врага сообщалось выстрелом пушки.

    Два выстрела означали призыв к оружию; четыре выстрела означали, что произошло что-то неприятное (например, угон скота, убийство пастухов или кого-то из жителей станицы); восемь выстрелов означали, что имеет место нападение вражеских войск и, значит, нужна срочная помощь. Таким образом, значительные силы могли быть достаточно быстро собраны там, где они требовались больше всего.

    Теперь давайте рассмотрим события, которые привели к тому, что Россия перешла через Главный Кавказский хребет и в результате на огромной территории (от моря до моря) вошла в контакт с Персией и Турцией.

    Если вторжение русских на Кавказ до сих пор, как мы видим, было результатом стихийного передвижения казаков, а также амбиций Петра и его преемников, то, говоря о районах к югу от гор, мы должны отметить наличие куда более достойного мотива. Конечно, и здесь амбиции и политическая выгода сыграли свою роль. Однако спасение христианских государств – Грузии, Имеретин, Мингрелии и Гурии – от уничтожения, которым им угрожала Турция, было чуть ли не самым благородным поводом, когда-либо вдохновлявшим военные или политические действия. Волею обстоятельств эта честь выпала России, которая была единственным государством, способным решить эту задачу.

    На плодородных равнинах, омываемых Курой и Риони, христианство было распространено с конца IV века. Его исповедовал довольно малочисленный, но известный своей доблестью и красотой народ. В XII веке при правлении знаменитой царицы Тамары[15] (1184–1212) грузинское царство достигло своего расцвета: власть великой царицы распространялась чуть ли не на весь Кавказ.

    Однако ужасные времена были уже близки. Монголо-татарское нашествие XIII и XIV веков принесло наследникам великого грузинского народа разруху и запустение, и царство Тамары было разделено на несколько мелких государств: Кахетию, Имеретию, Мингрелию и Гурию. В то же время в горных районах жители, предоставленные сами себе, обратились к язычеству и варварским обычаям, от которых еще и теперь не отказались.

    На смену Чингисхану и Тимуру пришли султаны Турции и шахи Персии, а вся последующая история грузинского народа в течение 400 лет – это одно нескончаемое мучение, которое достигло своей кульминации со взятием Тифлиса Ага-хан Мохаммед-шахом, сопровождавшимся убийствами и массовой резней жителей.

    За эти годы правители Кахетии и Картли не раз обращались к Москве за помощью[16], но тщетно.

    Во времена Петра Великого шах имел в Тифлисе свой гарнизон и коменданта и относился к грузинскому царю как к своему вассалу.

    Россия была слишком далеко, а власть Муха-Маддана – слишком сильна. Однако в 1769 году Тотлебен с 400 солдатами и 4 пушками перешел через горы по Дарьяльскому ущелью, вошел в Тифлис, а на следующий год, получив подкрепление, направился в Имеретию, штурмом взял хорошо укрепленную крепость Багдат и Кутаис, который был в руках турок 120 лет. В 1774 году был подписан Кючук-Кайнарджийский договор, который положил конец господству Турции в Имеретии и Грузии и сделал реку Кубань границей между Россией и Грузией.

    Теперь Ираклий III, царь Кахетии и Картли, мог не опасаться открытых враждебных действий со стороны Турции, однако турки продолжали тайно поддерживать горцев-мусульман, а когда Али Мурад, новый шах Персии, изменив коренным образом политику своего предшественника Керим-хана, стал настаивать на подчинении Грузии, Ираклий в отчаянии обратился, как это делали раньше его предки, за помощью к северному соседу, чьи владения были теперь отделены от его собственных лишь горной грядой. Командующим войсками на Кавказе в это время (1783 год) был генерал-лейтенант граф Павел Потемкин, кузен фаворита Екатерины, знаменитого князя Потемкина. Последний, занятый в то время объединением своих турецких завоеваний, уже задумывался над установлением русского влияния, если не власти, в Закавказье. Действуя по его приказу, граф Павел поспешил воспользоваться такой великолепной возможностью. Через Главный хребет дороги не было, там имелась лишь узкая тропа, поэтому проход через Дарьяльское ущелье, а далее через Казбек и Коби был сопряжен с опасностью. Снежные лавины и камнепады были там частым явлением; а северная часть пути контролировалась осетинами, которые взимали плату за проход через свою территорию. Они там были столь сильны в своей родной стихии, что в 1772 году отряд в 600 человек с 2 пушками с трудом смог освободить академика Гульденштедта, который со своей экспедицией был отрезан осетинами от внешнего мира в селении Степан-Цминда (теперь Казбек), когда возвращался из Тифлиса. Прежде всего Потемкин построил крепость – Владикавказ – на месте, где Терек выходит из гор на равнину, а затем соединил ее с Моздоком укрепленными заставами. Затем он постарался превратить горную тропу в некое подобие дороги; он обладал такой энергией (а также все его 800 подчиненных), что в октябре 1783 года сумел проехать в карете, запряженной восьмеркой лошадей, по этой дороге в Тифлис[17].

    К этому времени Екатерина уже номинально взяла Ираклия II под свое покровительство, поскольку по договору, подписанному в Гори 24 июля, Ираклий II признавал себя вассалом России, а 3 ноября два русских батальона с 4 пушками, перейдя через перевал по только что выстроенной дороге, с триумфом вошли в Тифлис. День был холодный и мрачный, и дрожащие от холода грузины заметили, что их новые друзья принесли с собой свой климат. Но наделе они принесли с собой еще кое-что, на что грузины надеялись, – постоянную защиту от татар и персов, поэтому жители Тифлиса искренне радовались их приезду. Однако их ждало горькое разочарование. Заявление Екатерины, по которому Россия становилась сюзереном Грузии, было обнародовано в Тифлисе 25 января 1784 года, но скоро русские войска были выведены оттуда.

    В отсутствие военной силы вмешательство императрицы оказалось хуже чем просто бесполезным: оно лишь вызвало раздражение Персии и в значительной степени спровоцировало вторжение Ага-хана. После этого Россия объявила войну, и туда была отправлена армия под командованием графа Зубова. В 1796 году русская армия взяла Дербент, Кули и Баку, а также завоевала все персидские ханства, расположенные между Баку и восточными рубежами Грузии. Однако вскоре после этого великая императрица умерла. На престол взошел Павел, и русские войска вскоре были отведены к северу от гор. Дербент и Баку были оставлены и лишь в 1806 году стали полноценными владениями России.

    В 1799 году когда-то покинутый и разрушенный Владикавказ был восстановлен; в третий раз русская армия перешла через Главный хребет и подошла к Тифлису; год спустя, незадолго до смерти царя Георгия XII Грузия указом императора Павла была наконец-то воссоединена с Россией. Кстати, в это время Павел рассматривал возможности вторжения в Индию[18]. Теперь стране пришлось противостоять открытым враждебным действиям со стороны Турции и Персии, поэтому присутствие независимых мусульманских племен и общин на ее собственной территории представляло опасность, мириться с которой не стало бы ни одно государство. Таким образом, подчинение себе всех горных племен стало для России абсолютной необходимостью. И в конечном итоге оно было неизбежным.


    Глава 2
    1722–1771

    Кампания Петра. – Захват Дербента. – Петр возвращается в Москву. – Его генералы берут Баку. – Дальнейшие успехи. – При Анне русские отступают к Тереку. – Екатерина Великая. – Укрепление линии. Война с Турцией. – Тотлебен переходит через горы. – Русские опять отступают. – Операция Платова. – Бегство калмыцких татар

    Завоевание Кавказа начинается с кампании Петра Великого, чьи взгляды воплощены в его политическом завещании, которое со времени императора Павла стало наследием всего русского народа. Неудачный поход на Хиву (1717 год) был предпринят частично из желания открыть торговый путь в Индию. Петра не смутили весьма плачевные результаты этого похода, и счастливое завершение войны со Швецией, которое положило конец неприятностям, грозившим России с этой стороны, позволило Петру еще раз попытать счастья на востоке – теперь уже лично. В то время Персия находилась в абсолютно жалком состоянии – и все это из-за нашествия афганцев под предводительством Махмуда, который был настоящим чудовищем. Турки воспользовались этой ситуацией, чтобы посягнуть на территорию своего соседа, и Петр, боясь за безопасность торговых путей России в будущем, решил помешать приближению турок к Каспию, заняв все прибрежные территории.

    Конечно, Россия и Персия находились в состоянии мира, поэтому оправдания вооруженного нападения на Персию у России не было, однако в подходящий момент был найден некий удобный повод, а именно: похищение принадлежавших России предметов в Шемахе, столице Ширвана. Стоимость украденного составляла полмиллиона рублей, а совершили кражу горцы из Дагестана, против которых персидский шах, их номинальный сюзерен, был бессилен. Когда посол Петра прибыл ко двору Исфахана в 1722 году, чтобы потребовать извинений и возмещения убытков, он увидел, что Махмуд вынудил шаха султана Хусейна отречься от власти, заявив, что «он желает быть в хороших отношениях с русским царем, кого молва считает мудрым и воинственным правителем. Однако, поскольку люди, на которых жаловался царь, не были его (Махмуда) союзниками или подданными, то законы Персии на них не распространяются, и он не может нести ответственность за их поведение. Затем он рекомендовал ему (Петру) в будущем обеспечивать безопасность своих торговых караванов, посылая с ними конвои, если он не хочет заключать союз с народами, через чьи территории эти караваны проходят». Этого было достаточно, чтобы Петр ускоренно завершал подготовку к вторжению в Турцию.

    В тот момент казачьи поселения на Нижнем Тереке, которые до тех пор выполняли чисто оборонительные функции, впервые доказали свою полезность как базы для наступательных действий. Более того, казачьи войска стали неоценимой поддержкой для регулярной армии. Оружие и армейская амуниция комплектовались в Астрахани и доставлялись к устью Сулака, а кавалерия шла туда же через Моздок и кумыкские степи. Пехота регулярной армии состояла из 22 000 человек, причем это были ветераны, участвовавшие в войне со Швецией. Кавалерия состояла из 9000 драгун, а также 70 000 казаков, калмыков и татар.

    Флотилия прибыла к месту назначения 27 июля 1722 года, и Петр первым сошел на берег. (Вернее, его вынесли на руках четыре матроса, поскольку там было слишком мелко, и корабль царя не мог причалить.)

    Новости, которые ему сообщили, были неутешительны. Часть кавалерии, отправленная занять деревню Эндери на Акташи, потерпела поражение от чеченцев. Это был первый случай, когда русские регулярные войска столкнулись с этим племенем на его собственной территории, и это столкновение оказалось зловещим предзнаменованием того, что еще не раз произойдет в последующие 130 лет. Мы еще увидим, что в истории завоевания Кавказа лесные бои с чеченцами по важности уступали лишь горным боям с дагестанскими племенами. Они даже обошлись России дороже и привели к значительно более тяжелым последствиям.

    Однако оказалось, что первое донесение о событиях при Эндери во многом было преувеличением. Бригада ветеранов понесла определенные потери в лесных боях, но ей на выручку поспешил полковник Наумов. Петр послал против чеченцев карательную экспедицию, состоявшую в основном из калмыков, и 12 августа, собрав свою армию, вместе с императрицей торжественно вошел в столицу шамхала Тарку. Через три дня он вернулся в свой лагерь на берегу моря и, отстояв службу в полевой церкви Преображенского полка, сложил из камней вместе со своими сподвижниками большой холм. Это произошло на месте современного Петровска, получившего свое название в честь пребывания когда-то на этом месте царя. Случилось это 150 лет спустя после описанных нами событий. На следующий день во главе своей армии Петр отправился в Дербент, а флот с запасами продовольствия и оружия отправился следом.

    Тем временем в Дербент, Шемаху и Баку были посланы извещения, сообщавшие о том, что царь не лелеет никаких амбициозных планов, но объясняет свое присутствие там исключительно желанием «спасти царя Персии и его верных подданных от тирании афганцев и покарать этих мятежников за преступления, совершенные ими против русских». Господин Брюс отмечает, что свергнутый шах сам просил царя о помощи.

    Адиль Герем, шамхал кумыков, которых нельзя путать с казикумухами[19], проживающими в южной части гор, принял Петра как друга и предложил ему всяческое содействие.

    А вот Ахмет-хан, вождь каракайтагов, один из самых влиятельных местных властителей, начавших свое правление с установления господства арабов в VIII веке, занял совершенно другую позицию. Казачий атаман и три сопровождавших его человека, посланные к нему с письмом от царя, были казнены. Собрав армию в 16 000 сабель, Ахмет попытался преградить русским дорогу у Утемиша, что в нескольких милях от Каякента. Результат был вполне предсказуем. Как и в других частях света, местные племена, какими бы многочисленными и бесстрашными они ни были, не смогли противостоять организованной армии более цивилизованного соседа в открытом сражении, и при этом не важно, каких успехов они добивались, сражаясь с тем же организованным врагом в лесных дебрях или высоко в горах, хотя ими были одержаны многочисленные локальные победы в Дагестане и Чечне. Сам Петр писал о том, что жители Каракайтага сражались как львы, но безуспешно. Русские одержали полную победу: Утемиш был взят и сожжен дотла; а все пленные были повешены в отместку за гибель русских посланников. Дербент, ожидавший результата сражения, чтобы определить собственный курс действий, поспешил подчиниться России. 23 августа хан в сопровождении духовенства, знати и других вышел навстречу победителю с хлебом и солью и вручил Петру ключи от города и крепости. Эти ключи вместе с серебряным подносом, накрытым золотым покрывалом, находятся сейчас в Санкт-Петербурге. Царь вошел в город во главе своего войска. Однако перед этим произошло небольшое землетрясение, и Петр, расценив это как хороший знак, воскликнул: «Сама природа торжественно приветствует меня, и даже стены зданий дрожат от моей силы».

    Значимость Дербента была следствием его уникального географического положения на одном из важнейших путей из Европы в Азию. Дело в том, что узкая полоска земли между горами Дагестана и Каспийским морем, от Петровска до Апшеронского полуострова является единственной ровной дорогой, пересекающей Кавказ с севера на юг, то есть путешествие по ней не предполагает изнурительного пути по горным вершинам и крутым ущельям. Ширина этой полоски суши не превышает нескольких километров, за исключением места, где Самур впадает в море: здесь дорога сужается до таких невероятных размеров, что ее было легко блокировать и закрыть подступы к Дербенту. Так или иначе, к Дербенту было трудно подобраться и по суше, и по морю: последнее часто штормило, и путешествие по нему было опасным, ну а дорога по суше грозила встречей с воинственными и жестокими племенами. Предместья Дербента граничили с Персией, чьи правители – местные или иностранцы – не могли не понимать стратегически важного положения города. Поэтому не стоит удивляться, что арабы, после падения династии Сасанидов, не теряли времени даром и продолжали победоносное шествие к тому, что они справедливо считали северными воротами Персии[20].

    Находясь в Дербенте, Петр собственными руками сделал отверстие в стене комнаты, которую он занимал при дворе хана, чтобы любоваться видами Каспия и города, раскинувшегося у подножия дворца, и ждать приближения своего флота. Но хотя Каспий не всегда штормит, все же он подвержен частым и сильным бурям. В одну из таких бурь и попала флотилия Петра: 12 кораблей пошли ко дну, а тридцать остальных достигли Астрахани в таком плачевном состоянии, что о дальнейшем плавании не могло быть и речи. Вследствие этого нехватка провизии и оружия сделала наступление в это время года невозможным. А поскольку сидеть на месте было нестерпимо для деятельной натуры Петра, то, оставив в Дербенте сильный гарнизон, он отправился обратно на Терек, а оттуда – в Астрахань, а 13 декабря с триумфом вошел в Москву[21].

    Однако, прежде чем покинуть Астрахань, по приглашению визиря и народа Решта, которым в то время угрожал Афганистан, Петр направил полковника Шипова с военной экспедицией с заданием захватить и удержать провинцию Гхилиан. Шипов, в распоряжении которого было два батальона пехоты, внезапно появился в Реште и занял этот город и гавань, прежде чем персы, которые к тому времени передумали, смогли собрать достаточно войск, чтобы противостоять ему.

    Русские позиционировали себя как друзья и союзники молодого шаха Тамаспа и противники афганских захватчиков, как они их называли. Однако жители города встретили их враждебно и, когда русские рубили лес на дрова, ворчали: «Наши леса идут на оплату услуг собак шаха» – и утверждали, что никогда не приглашали их на свою родину.

    Вскоре персы собрали войско в 13 000 человек, и их поведение стало столь угрожающим, что русские были вынуждены укрепить свои позиции, что спровоцировало новое наступление. В феврале прибыли гонцы от шаха с требованием покинуть Решт, а к концу марта персы начали обстрел города, после чего Шипов перешел в наступление и, ударив по персам одновременно спереди и с тыла, нанес им сокрушительное поражение: персы потеряли убитыми более тысячи человек. Примерно в то же время 100 русских отбили атаку 5100 персов, которые осмелились атаковать их корабли. С этого периода и по 1732 год отношения между Россией и Персией оставались весьма сложными и запутанными. Русские историки считают, что почти весь этот период времени Россия находилась в состоянии войны – иногда ее противниками были афганцы, а иногда – и сами персы. При этом почти постоянно велись переговоры, и даже был подписан союзнический договор с шахом Тамаспом. Дело в том, что афганцы заняли Исфахан и установили контроль над большей частью страны. Россия и Турция поспешили занять то, что осталось, и естественное соперничество привело их на грань столкновения. Причина конфликта, по крайней мере в том, что касается России, заключалась в важности, которую Петр и его преемники придавали защите Каспия от возможной агрессии со стороны Турции.

    На следующий год генерал Матюшкин взял Баку (25 июля 1723 года), что несказанно обрадовало Петра, ведь он считал этот город «ключом к решению всех наших проблем». Очень быстро были заняты каганаты Баку и Ширван, а также персидские провинции Гхилиан, Мазандеран и Астрабад. Затем, когда на короткое время союз с Турцией усилил позиции России и добавил трудностей Персии, Россия продвинулась в глубь Прикаспия. 12 сентября Россия и Турция подписали договор, по которому царь обязался выдворить афганцев и возвести на престол шаха Тамаспа. Последний, в свою очередь, соглашался уступить России Баку и Дербент, а также провинции Гхилиан, Мазандеран и Астрабад. Однако на следующий год специальный посланник царя князь Мещерский не сумел добиться ратификации договора, а сам был убит.

    История этой, первой русско-персидской войны полна образцами беспримерного героизма, победами, одержанными горсткой храбрецов над тысячами воинов; осадами и штурмами городов и крепостей; захватами целых провинций. Однако поскольку в конечном итоге ничего так и не было достигнуто, то все эти блестящие победы практически ничего не привнесли в завоевание региона. Племена, жившие в северной части Кавказа, создавали все больше проблем; Персия, раздираемая внутренними противоречиями, снова объединилась при шахе Надире; а Порта, в 1724 году заключившая договор с Россией, вновь заняла по отношению к ней враждебную позицию. В 1732 году, через два года после восшествия на престол, императрица Анна вернула Персии все территории к югу от Куры, а еще тремя годами позже, когда война с Турцией стала неизбежной, а Надир угрожал выступить против России, если не будут возвращены Дербент и Баку, Анна отказалась от всех завоеваний Петра и согласилась на вывод русских войск к старой линии, проходившей по Тереку. Надир возобновил агрессию против турок и, разбив их, мог беспрепятственно идти на Кандагар и Индию (1739 год).

    Конечно, сделанные уступки были унизительны для России, однако удар был смягчен двумя моментами: суровый климат Гхилиана делал эту провинцию могилой для оккупационных войск, а конечная цель российской политики в отношении Персии была достигнута. Пока Надир был на престоле, туркам никто не позволил бы приблизиться к Каспию.

    Усилия и жертвы прошедших тринадцати лет не были напрасными и в некоторых других аспектах. Как указывает Зюссерман, именно в те годы царская армия заложила основы тех качеств, которыми впоследствии прославились кавказские полки. В то время большинство этих полков и было сформировано, и они стали частью «персидской» армии Матюшкина и его преемников. История этих полков такова, что ею могла бы гордиться любая армия и любая страна.

    Начиная с подписания Гянджинского договора (1735 год) до смерти императрицы Анны пятью годами позже и в течение 21 года правления Елизаветы единственной заботой России на востоке Кавказа была защита терской линии, которая вдавалась в сушу чуть дальше устья Сунжи. И даже в этом вопросе центральная власть оставила казаков наедине со всеми проблемами.

    Русский историк Потто описывает беспримерные усилия, которые требовались от казаков, чтобы вести борьбу против объединенных сил дагестанцев, кумыков, чеченцев и кабардинцев. Однако, скорее всего, все эти местные племена так и не смогли объединиться против казаков. Если бы им это удалось, то вряд ли казаки смогли бы долго противостоять им. Их либо уничтожили бы, либо вытеснили с насиженных мест, если бы их не поддержали регулярные войска[22]. Тем не менее их жизнь была постоянной борьбой, и, как всегда, казак пахал свое поле и убирал урожай с саблей на боку и ружьем за спиной. И, как всегда, его частенько призывали защитить свой дом от банд разбойников и принять участие в аналогичных разбойничьих налетах то на одно, то на другое племя.

    Елизавета умерла в декабре 1761 года. После нее на престол взошел Петр III, который вскоре был убит. С 1762 года Екатерина правила единолично, и положение дел на Кавказе сразу же привлекло ее внимание.

    Императрица, обладавшая потрясающей интуицией, сразу же поняла важность сохранения и удержания казачьей линии. Одному из отпрысков кабардинских правителей с 40 семьями было поручено основать Моздок, и уже в 1763 году в новом поселении имелись православная церковь и укрепленные казармы – символы той важной роли, которую Моздоку было суждено сыграть в завоевании Кавказа и обращении его жителей (по крайней мере, их части) в христианство. Именно поэтому этот город на Тереке стали называть краеугольным камнем русского завоевания и началом миссионерской деятельности русских среди осетин. Даже Екатерина вряд ли могла понимать в полной мере значение действий. Однако именно это является характерной чертой любого гения: он может формировать идеи и воплощать их, но их результаты намного превосходят его самые смелые ожидания.

    Однако пока результат этих действий был не слишком обнадеживающим. Россия претендовала на территорию Моздока на основании пунктов Белградского договора. Кабардинские князья считали это место своим, и, без сомнения, не без оснований, поскольку с незапамятных времен пасли здесь овец и рубили лес. Они считали оскорбительным для себя тот факт, что русские строят свою крепость на земле, которую они всегда считали своей. Но терпению их пришел конец, когда Моздок стал прибежищем беглых рабов. Поэтому они направили своих представителей в Санкт-Петербург, чтобы выразить свое недовольство, но, не добившись удовлетворительного ответа, перешли к открытым враждебным действиям, которые длились с 1765 по 1779 год и ознаменовались многочисленными сражениями. Ведь эти люди были самыми цивилизованными из всех местных племен, а в смелости вообще никому не уступали[23]. Но это было еще не все. Турция (не важно, были ли у нее на то права) считала строительство нового форта нарушением статус-кво и передала русскому двору ноту протеста.

    Коллегия иностранных дел сделала все, чтобы успокоить турецкую сторону, но в то же время тайно приказала коменданту Кизляра, генерал-майору Потапову, начать укреплять Моздок, однако делать это как можно незаметнее. Это поручение было выполнено с таким рвением и энтузиазмом, что уже к 1765 году новое поселение превратилось в хорошо укрепленную крепость. В июне того же года разъяренные кабардинцы осадили Кизляр и, не сумев взять это стратегически важное укрепление, разорили соседнюю степь. Именно этот и другие подобные набеги и привели к переселению волжских казаков на Терек, что существенно продлило и укрепило казачью линию. Вновь прибывшим пришлось лицом к лицу столкнуться с враждебностью не только кабардинцев и чеченцев, но и калмыков – кочевников. Однако с присущим им мужеством и упорством казаки держали оборону. Именно благодаря этим качествам и сочетанию плуга и сабли в руках казаков Россия до сих пор остается огромной империей и эффективно защищает свои границы и на востоке, и на юге.

    Турция, недовольная позицией России, 18 ноября 1768 года объявила ей войну, и Кавказ был включен в театр военных действий, как, собственно, и всегда. Дело в том, что России было выгодно отвлечь врага и ослабить его силы на главном театре военных действий – на Дунае, или Днепре, или в Крыму. Что касается Турции, то она во многом рассчитывала на сотрудничество с теми местными племенами, которые исповедовали мусульманство, ведь в этих людях было легко возбудить жадность и фанатизм.

    Военные действия велись с переменным успехом. Передовой отряд кистенов (или горных чеченцев) взял Кизляр и вырезал всех его жителей. Однако этот и другие успехи были более чем нейтрализованы результатами экспедиции Тотлебена в Грузию и Имеретию, хотя сама по себе эта кампания в некотором смысле была неудачной. Тотлебен – одна из наиболее странных фигур того времени. Немец по происхождению и авантюрист по натуре, он поступил на службу Русскому государству при Елизавете и прославился взятием Бремена в 1760 году. На следующий год, вероятно в связи со смертью русской императрицы, он был готов предать свою новую родину, был арестован собственными подчиненными и после тщательного расследования приговорен к смертной казни четвертованием. Екатерина заменила смертный приговор ссылкой и в самом начале войны с Турцией восстановила его в звании генерал-майора и отправила на Кавказ. В 1768 году, как мы уже отметили, Тотлебен перешел через горную цепь и, вернув царю Имеретии Соломону Кутаис – столицу его царства, двинулся дальше на Поти, разбил турецкую армию (12 000 человек) и осадил этот важнейший город региона. Однако в этот момент удача отвернулась от него. Поти стойко оборонялся. Тотлебен оказался втянутым в интригу, во многом из-за своей собственной горячности и взрывного характера. Взаимные упреки, недовольство и обвинения между ним, с одной стороны, и грузинами, имеретинцами и, прежде всего, русскими достигли такой точки, что Екатерина, встревоженная возможным исходом такого развития событий, отозвала его с Кавказа и тем самым положила конец его странной карьере.

    Его преемник Сухотин продолжил осаду Поти. Однако, предвидя неудачу, он сказался больным и вернулся в Тифлис. Царь Соломон снова обратился с жалобой к императрице, и Екатерина, которой страшно надоело все это, приказала отвести русские войска к казачьей линии, что и было сделано весной 1772 года.

    Война продолжалась на Северном Кавказе, и она запомнилась героическим сопротивлением донского атамана[24] Платова и его войска (2000 человек) объединенной турецко-крымско-татарской армии (25 000 человек). Следующим памятным событием была оборона станицы Наурской моздокскими казаками от 8000 турок и местных жителей.

    В это время казачки сражались бок о бок со своими мужьями и сыновьями – и с тем же мужеством. Однако внезапный отход осаждающих в битве при озере Регимус был приписан чудесному знамению. Святые апостолы Варфоломей и Варнава, увидев отчаянное положение осажденных, явились на белых конях и в белых одеждах. Они проехали перед передовыми линиями врага и посеяли среди турок такую панику, что те позорно бежали. Церковь и часовня в Наурской напоминают об этом событии; с тех пор 11 июля широко празднуется в этой станице.

    Именно в ходе этой войны (в 1771 году) подавляющее большинство калмыков, оскорбленных поведением своих русских союзников, собрали свои палатки и бежали с Волги в Китай[25]. Остатки этого народа двинулись на равнины, лежащие между Каспийским и Черным морями, где до сих пор обитают их потомки.


    Глава 3
    1771–1796

    Мир с Турцией. – Дербент снова занят и опять сдан. – Казачья линия продлена. – Кубань. – Ногайские татары. – Их покорение Суворовым. – Граф Потемкин, первый наместник на Кавказе. – Колонизация. – Шах Мансур. – Победа чеченцев. – Первая катастрофа в лесах. – Сражение при Татартубе. – Шах Мансур идет к западным племенам. – Война с Турцией. – Первая и вторая попытки взять Анапу. – Германн наносит поражение Батал-паше. – Взятие Анапы. – Шах Мансур в плену. – Его смерть. – Укрепление линии. – Ага Мохаммед сдает Тифлис. – Война с Персией. – Назначение Зубова главнокомандующим

    После подписания договора при Кючук-Кайнарджи и заключения мира между Россией и Турцией последняя больше не могла открыто поддерживать племена, хотя тайная помощь по-прежнему осуществлялась в том же объеме, что и раньше. Русские снова смогли сосредоточить свои усилия на укреплении казачьей линии и концентрации сил на востоке и западе; местные жители вернулись к разобщенным, необъявленным военным действиям, которые, несмотря на отдельные успехи, не могли остановить наступления русских. На Каспии вождь каракайтагов, ободренный длительным отсутствием решительных действий со стороны России, сделал несколько дерзких вылазок, кульминацией которых стало пленение академика Гмелина, который, полагаясь на личное знакомство с этим правителем, решил возвращаться из научной экспедиции в Персии по суше. Гмелин скоро скончался, находясь в плену в Каякенте; и императрица, которая высоко ценила талант ученого и, помимо этого, чувствовала себя униженной, приказала генералу Медему, который командовал всей линией, пойти в атаку на каракайтагов. В марте 1775 года Медем прибыл на Кавказ и увидел, что Дербент готов сдаться объединенным силам врага после четырехмесячной осады. Каракайтаги при приближении русских отошли, однако сражение все же произошло, и они были разбиты, после чего Медем, следуя наказам Екатерины, подверг их земли безжалостному разорению. Не удовлетворившись этим, Медем занял Дербент, правитель которого – Фетх-Али-хан был вассалом Персии. Надо сказать, Россия время от времени совершала неоправданные действия против этой страны, но они «хранились про запас» на случай, если обстоятельства будут складываться для персов не лучшим образом, как это было в данном случае. Медем вернулся на линию, оставив в Дербенте небольшой отряд. Вскоре после этого русский торговый корабль был выброшен на берег недалеко от Дербента и разграблен людьми Фетх-Али-хана, которые, чтобы замести следы, убили всех членов команды. Известие о произошедшем все-таки просочилось, однако, вероятно из нежелания спровоцировать войну с Персией, к которой Екатерина не была готова, никаких ответных мер не последовало. Русский отряд был отозван из Дербента; его командир, майор Крюденер – который незадолго до этого потерпел поражение в ближних горах, – был разжалован в рядовые. Итак, Дербент был во второй раз оставлен русскими.

    Осенью 1777 года Медема на его посту сменил генерал Якоби, однако, поскольку военные соединения на Кавказе были разделены на две армии – Кавказскую и Кубанскую, – он был назначен командующим Кавказской армией, а последняя была поручена прославленному Суворову. Совместными усилиями этих двух полководцев в последующие пять лет Россия значительно укрепила свои позиции на западном участке границы, и была заложена основа для будущих успехов в борьбе против племен, населявших территорию между Тереком и черноморским побережьем. Можно считать очевидным, если бы им на смену пришли равные им по способностям и энергии полководцы, за которыми стояло бы такое же сильное правительство, какое было при Екатерине, то война в этой части Кавказа не продлилась бы так долго, как это случилось в реальности. Именно князь Потемкин выбрал их в качестве командующих, и вполне возможно, что во многом заслуга их побед принадлежит этому гению, который в то время был занят отстаиванием независимости Крыма, брошенного Турцией на произвол судьбы в 1778 году.

    Якоби основал крепости Екатеринослав, Георгиевск и Ставрополь, начал заселение государственными крестьянами Ставрополья и протянул линию от Моздока до Ростова (тогда – крепость Димитрий), построив еще шесть небольших крепостей. Новыми поселенцами стали казаки с Волги и из других мест (как всегда, с женами и детьми, домашними животными и скарбом). Как и все казаки, они были прирожденными воинами и всадниками и отличались суровым, независимым нравом. Более того, к этому времени они стали еще и убежденными землепашцами, хотя ранее сельское хозяйство считалось запрещенным занятием, особенно в самых влиятельных казачьих общинах Дона.

    Пока Якоби занимался всем этим, Суворов также был занят сооружением укреплений от места впадения Лабы в Кубань до устья Кубани напротив Керчи. Эта линия укреплений состояла из четырех крепостей, соединенных многочисленными редутами.

    Если мы взглянем на карту, то увидим, что, в то время как основная линия шла на северо-запад от Моздока до Азова, кубанская линия шла почти прямо на запад от теперешней Кавказской точно по курсу течения Кубани.

    Для того чтобы понять необходимость сооружения и значение этих линий, мы должны иметь хотя бы некоторое представление о природе страны, которую они пересекали, и о народе, населяющем эту страну. Если кратко описать эту землю, то мы увидим, что к югу от главной линии от Кизляра до Кавказской и от восточной половины кубанской линии в основном росли густые леса, покрывавшие не только предгорья и достаточно высокие горные гряды, но и известняковые горы, возвышавшиеся до нескольких тысяч футов в высоту. Этот лесной район пересекался многочисленными реками, которые брали свое начало в зоне вечных снегов и рано или поздно впадали либо в Терек, либо в Малку, либо в Кубань. На берегах этих рек, на расчищенных от леса открытых пространствах к востоку от Владикавказа жили племена чеченцев, к западу – кабардинцев и черкесов. К северу от Терека и Кубани леса уступали место плодородным равнинам, а затем – пустынным степям. Эта равнинная земля была заселена кочевыми племенами калмыков и ногайских татар. Первые занимали восточную половину региона, а ногайцы, не так давно пришедшие из Бессарабии, кочевали между Кубанью и Манычем и Доном, в местах, откуда пришли их предки, татары, когда искали прибежище в ногайских степях, спасаясь от черкесов. На полуострове, напротив крайней восточной точки Крыма, имелось два укрепления – Тамань и Анапа, которые находились в руках то турок, то крымских татар. Они контролировали пролив Еникалы, обеспечивали сообщение между этими народами и ногайцами и подогревали в них враждебность к России.

    Судя по всему, ногайцы не были по природе воинственным народом. Историк, имеющий доступ лишь к русским источникам, может сделать вывод, что набеги, на которые жаловались донские казаки и новые поселенцы линии, были всего лишь естественным результатом продвижения русских в глубь Кавказа, которое затрагивало все больше и больше плодородных степей, так что они оказались полностью заняты поселенцами с севера. Если к этому добавить периодические вылазки черкесов, турок и татар, а также проводимую русскими политику «разделяй и властвуй», то неудивительно, что доведенные до крайности ногайцы стали отвечать вылазками на вылазки и, сами того не желая, вступили на тропу, которая привела их к гибели.

    Согласно местному верованию, ногайцы произошли от вождя, носившего имя Ногай, который в XIII веке отделился от Золотой Орды и основал Синюю Орду. Некоторое время это государство было достаточно сильным, но затем распалось на несколько мелких образований. Оно было ослаблено в равной степени враждебными действиями соседних племен и внутренними распрями, и к 1552 году многочисленные племена ногайцев были вынуждены искать защиты у Ивана Грозного, поскольку над ними нависла угроза со стороны могущественного астраханского хана. Так они стали подданными России. В настоящее время они разделены на восемь основных семей, или кланов, из которых самым важным считается клан Кара (черных ногайцев). Люди из этого клана ведут преимущественно кочевой образ жизни в степях к северу от Терека. Они строгие приверженцы ислама (сунниты), гостеприимны, вороваты, не очень чистоплотны, не всегда храбры и, за небольшим исключением, крайне бедны. В обычаях они не сильно отличаются от своих соседей кумыков, чеченцев и кабардинцев. Скорее всего, они позаимствовали обычаи у своих соседей. Однако они имеют собственные песни, легенды и сказания (что-то вроде собственного эпоса) и пару любопытных предрассудков.

    Господин Семенов в своей работе с определенной долей уверенности говорит, что ногайцы не являются потомками воинственных татаро-монголов Чингисхана. По его версии, они потомки печенегов, половцев и других народов, упоминаемых в древнерусской истории и принадлежащих, по его мнению, к той же группе, что и монголы, но раньше их появившихся в Европе. Он настаивает на этом на основании недостатка культуры и мужества, проявляемого ногайцами в сражении, что разительно отличает ногайцев от свирепых воинов Золотой Орды, которые к моменту завоевания Руси достигли значительного уровня цивилизации.

    В течение семи лет с момента подписания Кючук-Кайнарджийского договора и до 1782 года, когда Потемкин присоединил к России Крым, кабардинцы, черкесы и родственные им народы, а также ногайцы постоянно поднимали большие и маленькие восстания. При этом два любых народа заключали союз против третьего, но союзы эти были крайне непрочными и менялись, как в калейдоскопе: вчерашние союзники оказывались врагами, и наоборот. В 1779 году они, правда, все объединились против России; однако, увидев, что русские постоянно начеку, опять погрузились во взаимные нападения и упреки. Черкесы совершали набеги по степи; ногайцы делали вылазки за Кубань. При этом бывали уничтожаемы лагеря кочевников на одном берегу реки и деревни – на другом. Стада и отары уводились нападавшими, поля бывали вытоптаны или сожжены. Состоялось множество кровавых сражений, причем победителями оказывались то черкесы, то ногайцы. Однако черкесы, жившие среди гор и лесов, были лучше, чем ногайцы, приспособлены к обороне, и к тому же позади них не стояли русские. Ногайцы же постоянно рисковали оказаться меж двух враждебных огней. Через три года изнуряющих сражений среди несчастных кочевников начались чума, голод и гражданская война, что значительно облегчило русским стоящую перед ними задачу. У князя Потемкина теперь были развязаны руки, поскольку Крым наконец стал русской провинцией. Он видел, что пришло время нанести решающий удар по остаткам орд, которые поработили Россию в XIII веке, и выдавить их на равнины, лежащие между Волгой и Уралом, тем более что эти равнины после восстания Пугачева были практически не заселены. Он поручил эту задачу умелому и мудрому полководцу Суворову.

    Пригласив тысячи ногайцев в Ейск, что на берегу Азовского моря, русский полководец торжественно зачитал им манифест, по которому шах Гирей, последний крымский хан, отказывался от своей власти в пользу Екатерины II и передавал ей все права и привилегии, включая суверенитет над ногайцами. Собравшиеся в молчании выслушали манифест и без возражений дали клятву верности своему новому правителю (вернее, правительнице). Церемонию завершили грандиозный пир, скачки и традиционная джигитовка. Всеобщее удовлетворение, казалось, давало надежду и русским, и ногайцам на мир и спокойствие. Однако, когда немного позже Суворов, победив одного из наиболее влиятельных вождей, сделал план Потемкина достоянием гласности, разочарование было слишком велико. Плохие новости со скоростью пламени распространились по лагерю ногайцев; недовольное ворчанье переросло в открытое недовольство, а у татар между словом и делом – всего лишь шаг. Прозвучал призыв к оружию; раздался звон сабель и пение луков. Скоро пространство вокруг кибиток и между ними заполнили толпы воинственно настроенных людей. Пролилось море крови. Первыми жертвами были те мурзы и султаны, которые соблазнились обещаниями русских, а возможно, и их золотом. Все произошло так быстро, что не успели русские вмешаться, как все эти люди поплатились жизнью за свое предательство. Но Суворов с присущей ему мудростью и прозорливостью, которые обеспечили ему благодарность соотечественников, предвидел подобное развитие событий и принял соответствующие меры. Когда разъяренные ногайцы атаковали ближайший из русских отрядов, на них обрушились полк за полком, и очень скоро все было кончено. Вытесненные на заброшенные земли и не имея возможности избежать гибели, несчастные кочевники в порыве отчаяния уничтожили все свои вещи, убили жен и детей и сами бросились в ближайшую реку.

    Но это была лишь небольшая часть народа. Остатки ногайцев обратились за помощью к черкесам, которые с готовностью оказали им ее. После этого ногайцы предприняли отчаянную попытку спасти свою страну и сохранить независимость. Они собрали огромное войско и даже осадили Ейск; однако, потерпев поражение за поражением, были окончательно разбиты и практически истреблены Суворовым и Иловайским, атаманом донского казачества. Немногочисленные выжившие поселились среди черкесов; еще одна часть ногайцев двинулась в Крым, откуда крымские татары, в ужасе от русских методов правления, бежали в Турцию в таком количестве, что до сих пор их первоначальная численность на полуострове не восстановлена.

    За эту операцию Суворов был пожалован орденом Святого Владимира I степени, а его товарищи по оружию, начиная с Иловайского и вплоть до рядовых казаков, получили от Екатерины щедрые награды. Теперь для русских поселенцев были открыты плодородные степи Ставрополя, и колонизация началась быстрыми темпами. С тех пор у черкесов не было потенциальных союзников к северу от Кубани, не было и возможных жертв, кроме русских; а последних становилось все больше и больше.

    О событиях 1789 года, то есть о походе в Грузию, мы уже рассказывали. Его руководитель граф Павел Потемкин по возвращении увидел, что вдоль казачьей линии воцарился мир, и, хотя это слово не несло в себе своего истинного значения применительно к местным племенам, он смог посвятить себя, всю свою энергию и способности решению административных вопросов и колонизации. В феврале 1784 года Суворов вернулся в Россию, и Потемкин взял на себя командование обеими армиями. В мае 1785 года он был назначен первым наместником на Кавказе. Однако реально его власть распространялась лишь на Астраханскую и Ставропольскую губернии и сходила на нет за линией. Потемкин превратил Кизляр, Моздок и некоторые другие станицы в города и выбрал один из них – Екатеринослав – для своей резиденции. Там он выстроил первый дворец наместника, где, окруженный блестящим двором, занимался разработкой и осуществлением мер, которые гарантировали ему почетное место среди «завоевателей» Кавказа. Именно ему Россия обязана основанием гражданских видов деятельности казачества на линии и в ставропольских степях. Именно он привез на Кавказ немецких колонистов, чтобы они подняли на новый уровень виноделие и пчеловодство и создали систему сельскохозяйственного производства. Он пригласил на Кавказ мигрантов из внутренних частей России – это были государственные крестьяне. Это был настолько успешный проект, что в первое время можно было лишь с трудом удовлетворять потребности поселенцев в земельных наделах. Чтобы улучшить состояние торговли, Потемкин приветствовал появление на новой территории армян, которые до сих пор составляют большинство среди мелких торговцев на Кавказе. Когда в 1787 году разразилась война с Турцией, Потемкин, все еще будучи наместником, был назначен командующим армией на Кавказе и отличился при штурме Измаила под командованием Суворова. Однако событие, имевшее место в последний год его наместничества на Кавказе и о котором стало известно несколько позже, бросило серьезную тень на его репутацию. Судя по всему, это же событие может иметь отношение к его внезапной смерти некоторое время спустя.

    Кажется, один из братьев шаха, Ага Мохаммед, ища убежища от этого тирана, добрался до берегов Терека и обратился к коменданту Кизляра с просьбой о защите. Ему незамедлительно были высланы корабли с отрядом солдат. Однако солдаты, по приказу или повинуясь некоему импульсу, напали на несчастного принца и его спутников, убили их и захватили богатства, которые были при них. Неясно, какую роль играл Потемкин в этом позорном деянии, но поскольку он не только не наказал виновных, но и скрыл случившееся, то есть основания предполагать, что он так или иначе получил некоторую выгоду от всего этого.

    Тем временем в 1785 году произошло событие, полное значение которого стало ясно лишь позже. Шейх Мансур, провозгласивший и возглавивший газават, или «священную войну» против «неверных русских» на Северном Кавказе, был одним из тех странных людей, в котором соединились религиозный фанатизм, воинственный дух и природная склонность к авантюризму. Для такого человека подходящим полем битвы может быть только сонный, сражающийся, бурный и невежественный Восток в дни смуты и волнений. Ведь только там могут такие люди найти человеческие ресурсы и условия, необходимые для сколь бы то ни было значимого успеха. О шейхе Мансуре практически ничего не известно: ни его происхождение, ни его национальность, ни время и место рождения, ни даже его настоящее имя. Он как будто с неба свалился полностью сформировавшимся человеком – проповедником, воином и пророком. Несмотря на многочисленные неудачи, которых было гораздо больше, чем успехов, он вел за собой сначала одно, а потом и другие воинственные племена с гор и с равнин. Конечно, ему не удалось объединить эти племена против общего врага, но именно он научил их тому, что только в реформировании религии был их единственный шанс сохранить свободу и независимость, и тем самым заложил основу будущего союза и великого движения, которое под именем мюридизма будет год за годом испытывать на прочность мощь России. Точное время и место его первого появления на Северном Кавказе, равно как все, касающееся его детства и юности, неизвестны. Несколько лет тому назад профессор Оттино нашел в Государственном архиве в Турине письма, написанные шейхом Мансуром отцу. Если они подлинны, то могут разрешить загадку, окутывающую большую часть его жизни, но при этом сделают его «карьеру» еще более удивительной. Согласно этим документам, в лице этого якобы шейха мы имеем дело с итальянским авантюристом, неким Джованни Батистой Бетти, родившимся в Монферра, где его отец служил нотариусом. Определенный в ученики к местному врачу, Бетти сбежал из дома в возрасте 15 лет и после многочисленных приключений и странствий стал монахом доминиканского ордена, а затем отправился на Восток в качестве миссионера. Во время своих многолетних скитаний он побывал в Малой Азии, Палестине, Турции, на Кипре и даже, говорят, в Санкт-Петербурге. Его путешествия изобиловали удивительными и даже скандальными приключениями, кульминацией которых стало его появление в Курдистане в качестве мусульманского пророка. В этом образе он стал настолько популярен, что за ним пошли армии фанатиков, многочисленные толпы – он вел их за собой на такие важные города, как Битлис, Ахалцих, Каре и даже Тифлис. Однако какой бы ни была правда о его происхождении, в письмах нет ни капли истины, когда он говорит о своих ранних военных успехах. Поэтому будет благоразумнее подождать подтверждения из других источников и считать откровения Туринского архива продуктом буйной фантазии. За более или менее достоверной информацией о дальнейшей карьере Мансура мы можем обратиться только к русским источникам. При этом русские вовсе не претендуют на достоверное знание подробностей его юности. Казембек, ученый мусульманин и подданный России, говорит, что шейх Мансур был оренбургским татарином, получившим религиозное образование в Бухаре. В то же время в русских военных донесениях упоминается селение Алды в Чечне как место его рождения и Дагестан – как место, где он изучал Коран. Однако эта информация, скорее всего, была получена от самих чеченцев и, вполне возможно, основана лишь на естественном желании этого фанатичного народа приписать себе честь того, что именно из их среды вышел столь прославленный патриот и пророк. Однако совершенно точно, что он появился в Алды в 1785 году, провозглашая газават. Скоро он приобрел такое влияние, что это стало опасным, и граф Потемкин счел необходимым отправить полковника Пьери на его поимку. История этой экспедиции как две капли воды похожа на истории многих других экспедиций. Леса Чечни оказались роковыми для военной репутации многих командиров и стали могилой для храбрых людей, которые на открытой местности без усилий справились с врагом не менее храбрым, чем чеченцы, и вдвое превосходящим их числом. Пьери взял Алды и сжег его, но шейх Мансур сумел бежать; на обратном пути русские были окружены, когда шли через густые леса, и почти все убиты – погибли и сам командир, 7 младших офицеров и более 600 солдат. Среди немногих спасшихся был князь Багратион, потомок грузинских царей. Позже он стал выдающимся полководцем и прославился во время Отечественной войны 1812 года. Он был смертельно ранен в битве при Бородине.

    Конечно, этот успех прославил пророка и сделал его известным во всех уголках Кавказа, после чего под его знамена встали новые сторонники. Возглавив свою недисциплинированную армию, он двинулся к Кизляру, взял стоявший на подступах к нему форт, но по дороге к самому городу был атакован казаками на открытой местности и, потеряв много людей, отступил. Это поражение на какое-то время вселило неуверенность в его сторонников, но не смутило шейха, и он начал восстанавливать свое влияние. Он призвал под свои знамена кабардинцев и начал осаду Григориополя, одной из крепостей, составлявших оборонительную цепь между Моздоком и Владикавказом. Гарнизон стойко оборонялся, а после того, как к нему прибыло подкрепление, шейх Мансур опять потерпел поражение, но скоро повторил попытку – теперь уже в Кизляре. На этот раз были разорены сады, виноградники и отдельно стоящие дома, однако атака на саму крепость провалилась. Чеченцы снова бежали, однако продолжающаяся череда неудач, которая была в основном результатом полного отсутствия дисциплины, не остудила их воинственный дух и веру в богоизбранность шейха Мансура. Поэтому вскоре после этого поражения он смог успешно противостоять русскому отряду под командованием полковника Нагеля[26].

    Сражение состоялось 2 ноября при Татартубе на Тереке, недалеко от нынешнего осетинского аула Елкхотово. Обе стороны сражались отчаянно, однако в конечном итоге дисциплина взяла верх, и горцы потерпели жестокое поражение[27].

    Как это обычно бывает с союзниками, находящимися лишь на пути к цивилизации, поражение внесло раздор в ряды последователей шейха Мансура. Кумыки отошли в восточные степи, чеченцы и дагестанцы начали сражаться друг против друга; кабардинцы остались на месте, потому что Татартуб был их родиной. Однако они скоро заключили мир с победителями и два года спустя, когда началась война с Турцией, послали России свой отряд, который преодолел водораздел и нанес поражение туркам при Суджук-Кале и захватил две пушки в качестве трофея. Шейх Мансур нашел себе прибежище у турок на берегу Черного моря и через год приобрел среди черкесов такое же влияние, какое ранее имел среди чеченцев и других восточных племен. Это еще раз доказывает, что этот предшественник муллы Мухаммеда и Шамиля был прирожденным лидером, обладавшим некоторыми выдающимися способностями. Под его вдохновенным руководством черкесы возобновили набеги на другой берег Кубани, стали вновь сжигать деревни, уводить в плен их жителей и скот, угрожать Ростову и даже подошли к Черкасску, штаб-квартире донских казаков. Говорят, что в годовщину битвы при Татартубе они атаковали и уничтожили три полка донских казаков на редуте Болдырева, что на реке Ей.

    Теперь уже шла война с Турцией (1787 год), и Потемкин, стремясь разбить черкесов и их лидера прежде, чем ему придется столкнуться с куда более серьезным противником, направил против них три отдельных соединения. Русские выиграли несколько сражений, но шейху Мансуру всегда удавалось ускользнуть. На следующий год он снова был разбит генералом Текелли, новым наместником на Кавказе. В конце концов, покинутый местными племенами, он снова укрылся у турок в Анапе.

    Расположенная на Таманском полуострове, в 32 километрах от устья Кубани, Анапа была важным морским укреплением и служила опорой турецкого влияния на Северном Кавказе. Именно из Анапы религиозная и политическая пропаганда Турции распространялась среди чеченцев и других племен Кавказа. Сначала это был лишь небольшой порт, не имеющий особого стратегического значения, но затем Анапа приобрела особое значение, когда завоевание Крыма нарушило сухопутное сообщение между Турцией и Кавказом. При помощи французских инженеров Анапа превратилась в первоклассную крепость, за владение которой в основном и велась война между Россией и Турцией, если говорить только о Кавказе. Если бы Турция потеряла Анапу, она не смогла бы даже надеяться принимать непосредственное участие в борьбе. И хотя религиозное влияние Стамбула продолжало бы оставаться важным фактором, Россия вполне могла рассчитывать на то, что без поддержки армии оно в конечном итоге сойдет на нет. Именно поэтому Анапа стала основным объектом борьбы и пала благодаря свойственной туркам небрежности. Правда, русским войскам эта победа далась дорогой ценой. Осенью 1788 года Текелли совершал свой первый поход, но этот осторожный полководец, понимая, что его сил недостаточно, чтобы взять это укрепление, и понимая все катастрофическое значение возможного поражения, отошел от стен Анапы и перешел на другой берег Кубани. Его преемник, генерал Бибиков, повторил попытку на следующий год; однако, приступив к действиям в конце января, когда лед на Кубани был уже не очень прочен, а снег все еще блокировал дороги, он столкнулся с опасностями, которых Текелли с его прозорливостью смог избежать. Русской армии численностью в 8000 человек удалось дойти до Анапы; но поскольку в пути русским войскам приходилось отбивать вылазки черкесов, да и состояние дорог не позволяло им двигаться достаточно быстро, то к Анапе войска подошли не в том состоянии, чтобы успешно штурмовать это укрепление. Однако после одного из первых успешных боев генерал Бибиков отдает приказ начать штурм. Как было вполне возможно предвидеть, попытка провалилась, а за этим последовало одно из самых ужасных отступлений в русской военной истории. Кончались запасы еды и амуниции, погода была отвратительной, дороги разбиты, и несчастные солдаты умирали от холода и голода, но шли вперед верста за верстой, стремясь к Кубани и безопасности. В официальных сообщениях приводилась цифра 1100 погибших, но, по другим данным, из 8000 человек домой целыми вернулись только 3000, причем в самом жалком состоянии; еще 1000 человек вернулись больными или ранеными, и из них выздоровели лишь меньшинство. Неудивительно, что Екатерина писала Потемкину: «Должно быть, он сошел с ума, если 40 дней держал людей в воде, почти без хлеба. Удивительно, что вообще кто-то выжил. Я полагаю, с ним вернулись домой очень немногие; сообщите мне о потерях, я всей душой скорблю о погибших. Если бы войско отказалось подчиняться, я бы этому не удивилась. Скорее, приходится удивляться их выносливости и терпению». Бибиков был снят с должности, а солдаты награждены серебряными медалями «За верность».

    Это поражение не только оставило открытыми двери на Кавказ через Анапу, но и подтолкнуло турок объединить операции против деморализованных русских войск в районе Кубани с действиями, имеющими своей целью вернуть себе Крым. При этом последний проект был вынужденно сокращен из-за уничтожения турецкой флотилии в проливе Еникалы русским флотом под командованием адмирала Ушакова; однако осенью того же года Батал-паша высадился со своей армией на побережье Черного моря и двинулся в глубь страны, уверенный в победе и призывая под свои знамена все племена Северного Кавказа. Граф де Бальмен, вновь назначенный главнокомандующим русскими войсками на Кавказе, был в это время при смерти и не мог лично возглавить операцию. В результате даже крупные соединения не сумели действовать сообща. Одна дивизия восточной армии стояла без действия в 80 километрах от места встречи противоборствующих сил на берегах Подпаклеи. В это же время все западная армия была сосредоточена на Лабе и, как впоследствии выяснилось, даже не знала о вторжении врага. В результате вся мощь турецкой атаки пришлась на единственную дивизию генерала Германна, саксонца по происхождению, чья храбрость вошла в поговорку у солдат. Его военная карьера бесславно закончилась при Бергене на Зуме, когда, действуя заодно с англичанами под командованием герцога Йоркского, он был разбит и взят французами в плен. Однако в событиях, о которых мы сейчас ведем речь, он покрыл себя славой, поскольку со всего лишь 3600 солдатами и 6 пушками наголову разбил армию Батал-паши, которая насчитывала от 40 000 до 50 000 солдат. Сам Батал-паша был взят в плен. Потери турок были огромны, поскольку «русские не брали пленных». Победители потеряли всего лишь 150 человек убитыми и ранеными. Остатки разбитой армии столкнулись с Розеном во главе Кубанской армии и были уничтожены[28]. Де Бальмен перед смертью успел услышать известие о победе Германна.

    Полный провал турецкого похода, тщательно подготовленного и столь масштабного, сгладил впечатление от поражения Бибикова и подготовил почву для третьей попытки взять Анапу.

    Граф Павел Потемкин, который все это время сохранял должность наместника, хотя и не был на Кавказе с 1787 года, в конце 1790 года передал эту должность графу Гудовичу, который прибыл в Георгиевск в следующем январе во главе армии, насчитывающей 15 батальонов пехоты, 3000 стрелков, 54 эскадрона кавалерии и 2 казачьих полка с двумя пушками. Он пошел на штурм Анапы 22 июня. Гарнизон, насчитывавший 15 000 человек, был уничтожен, поскольку победители, раздраженные длительным сопротивлением и понесенными потерями, думали только о возмездии. Эта фраза периодически возникает в русской военной истории; русские историки произносят ее как нечто само собой разумеющееся. Судя по всему, им никогда не приходит в голову простая мысль: чем отважнее враг, тем больше уважения он вызывает и тем большего снисхождения заслуживает, оказавшись в роли побежденного.

    Потери русских войск были велики – убиты или ранены 93 офицера и 4500 солдат, то есть почти половина от общего числа участвовавших в операции. В качестве трофеев русские захватили 83 пушки, 12 штандартов и 130 знамен; однако самым ценным трофеем был шейх Мансур, который был душой оборонявшихся и одним из немногочисленных пленников. Сначала его отправили в Петербург, в Царское Село для допроса у императрицы, а позже он был заточен в Соловецком монастыре, где и умер несколько лет спустя[29].

    Покончив с турками, Гудович сосредоточил свои усилия на дальнейшем укреплении линии и получил разрешение расселить многочисленных донских казаков в новых станицах, расположенных от верхнего течения Кумы и Кубани до впадения последней в Лабу. Однако донские казаки, всегда готовые к сражению, не собирались навсегда покидать земли, где жили уже многие поколения. Поэтому они подняли восстание, и вопреки приказу командующего тысяча или две казаков двинулись домой. Они отказались повиноваться даже указу императрицы: власти были вынуждены послать против них войска; но только три года спустя (в 1795 году) тысяча семей наконец-то поселились в шести новых станицах.

    Тем временем произошло вторжение Ага Мохаммеда в Грузию и резня в Тифлисе. Война с Персией стала неизбежной, и Гудовичу было приказано начать военные действия с имеющимися силами. Однако, прежде чем он смог закончить все необходимые приготовления, Екатерина назначила графа Валериана Зубова командующим действующей армией. Глубоко оскорбленный Гудович сказался больным и попросил разрешения покинуть место действий. Императрица дала свое разрешение, присвоила ему звание генерал-аншефа и подарила 1800 душ.


    Глава 4
    1796–1806

    Персидская кампания 1796 года. – Дербент снова взят. – Успехи русских. – Смерть Екатерины. – Павел приказывает отступить к линии Терека, но вынужден снова ввязаться в войну. – Присоединение Грузии. – Александр I. – Цицианов. – Царица Мария. – Смерть Лазарева. – Политика Цицианова и его успехи. – Через 400 лет целостность Грузии восстановлена. – Смерть Гулякова. – Война с Персией. – Героизм русских войск. – Баку. – Смерть Цицианова

    Нам не нужно надолго задерживаться на описании Персидской кампании 1796 года, поскольку, при всей своей успешности, она имела на будущее Кавказа не больше влияния, чем кампания Петра Великого и его помощников в начале века, и по той же самой причине. Теперь, как и тогда, смерть одного правителя и каприз другого привели к тому, что провинции, с такой легкостью завоеванные относительно малочисленными отрядами, были отданы противнику. Великая императрица умерла, и Павел, который не любил ни свою мать, ни ее политику, поспешил свести на нет завоевания Екатерины в Персии, как это в свое время уже сделала Анна. Однако, чтобы следовать ходу событий, мы можем кратко описать ход войны, которая по меньшей мере подтвердила полное превосходство России над Персией на поле боя. Она же утвердила Персию в ее страхе перед мощью московитов.

    Граф Валериан Зубов, новый наместник и главнокомандующий, был младшим братом фаворита Екатерины Платона Зубова. Однако, хотя своим назначением он был обязан именно этому факту, он оправдал доверие своим поведением в ходе тяжелейших, но успешных операций. Хотя надо сказать, что серьезных сражений у него было не так уж много. В это время графу Зубову было всего 24 года, но он уже отличился в военных кампаниях под командованием Суворова в Турции и Польше. Солдаты любили его за молодой задор и удивительное мужество, а заслуженные офицеры готовы были служить под его началом и без колебаний отдавали под его начало свои опыт и знания.

    Дербент, который, как всегда, был основной целью русских, на этот раз оказал некоторое сопротивление, однако после взятия передовой башни и нескольких дней обстрела 10 мая сдался на милость победителя. Хана шейха Али, которому в то время исполнилось 18 лет, взяли в плен, но вскоре он совершил отчаянный побег на глазах у всей русской армии – это, безусловно, кому-то обошлось очень дорого. Затем передовые части Рахманова и Булгакова заняли Баку и Кубу, а Зубов, следовавший с основной армией, покорил ханство Ширван с его столицей Шемахой, а также Шекен и Карабах. Все это заняло много времени, а непредвиденный случай в горах возле Алпани, где шейх Али, сказавшийся союзником хана Кази-Кумуха, перекрыл дорогу и разделил на две части сильный отряд русских под командованием полковника Бакунина, еще больше затянув время[30].

    Однако еще до конца года Гянджа с одноименной столицей, позже переименованной в Елизаветполь, луганская степь и вся территория вдоль Каспия до устья Куры были заняты русскими войсками. Теперь перед ними лежал Азербайджан, бывший тогда провинцией Персии. Сам шах, занятый в это время какими-то другими важными делами, был в отъезде, в противном случае захватчики безусловно столкнулись бы с куда более серьезным сопротивлением.

    Затем пришло известие о смерти Екатерины, а с ним – приказ от Павла завершить кампанию и вернуться к линии на Тереке. Зубов, попавший в немилость у нового царя, был заменен графом Гудовичем, у которого недавно сам принимал командование. Что касается его подчиненных, то многие из них, включая Ермолова, не желая снова встречаться с этим капризным и непопулярным ветераном, двинулись в Астрахань. Завоеванные ханства восстановили свою полунезависимость, а Персия – свою власть над ними.

    Следует заметить, что, хотя вторжение в Грузию и ее разорение шахом Ага Мохаммедом было вполне достаточным для столь поспешно законченной войны, говорят, что она была предпринята в связи с грандиозным планом графа Платона Зубова захватить Константинополь и вернуть Грецию под покровительство России. Этот план был одобрен императрицей, а назначение младшего Зубова главнокомандующим подтверждает эту версию. Если бы Екатерина прожила чуть больше, история Европы могла бы пойти по совершенно другому пути.

    Император Павел не только развернул политику матери на 180 градусов, но и отстранил от участия в общественной и политической деятельности выдающихся полководцев и государственных деятелей, которых ценила Екатерина. Надо сказать, что по большей части они того действительно заслуживали: они внесли огромный вклад в осуществление ее политики своими личными качествами и поступками. Правду говорят, что отличительной чертой великих правителей является то, что им служат великие люди. Цицианов, представитель грузинского царского рода, два поколения которого уже жили в России и который уже отличился в Кавказской и других кампаниях, разделил судьбу своего командира графа Зубова, а также и многих других. При жизни Павла он оставался не у дел, если не в полной опале. Но с восшествием на престол Александра I все опять переменилось. Люди Екатерининской эпохи (или, по крайней мере, многие из них) были возвращены из забвения, и Цицианов был назначен генерал-инспектором линии и главнокомандующим русскими войсками в Грузии. Это было в сентябре 1802 года, и за несколько лет до своей преждевременной смерти он сделал больше, чем все его предшественники, вместе взятые, для создания условий господства России в Закавказье.

    Тем временем волею обстоятельств Павлу пришлось обратить самое серьезное внимание именно на эту провинцию. Летом 1800 года царь Георгий XII, который сменил на престоле Ираклия II, получил послания от шаха Фетх-Али, выдержанное в самых суровых тонах, с требованием отправить в Тегеран своего старшего сына в качестве заложника. В противном случае шах угрожал вторжением в Грузию. В это же время персидская армия стала концентрироваться у границ Грузии. Царь при поддержке русского наместника Коваленского категорически отказался выполнить это требование, и Павел I, услышав о происшедшем, приказал генералу Кноррингу, командующему войсками на Северном Кавказе, подготовить отряд из 15 эскадронов и 3 пехотных батальонов вместе с артиллерией и перейти через горы в Грузию, как только он убедится, что вторжение туда персидской армии является реальной опасностью. Одновременно он должен был проинформировать царя Георгия о решимости императора защитить его.

    В июле брат царя, известный как царевич Александр, совершил предательство и бежал. Это было немаловажное событие, поскольку в течение многих последующих лет беглый царевич был врагом России, постоянно подстрекавшим Персию и другие государства напасть на Грузию или Грузию – восстать против новых хозяев. Именно при его подстрекательстве Фетх-Али перешел Арас в то время, как Омар, аварский хан, спустился с гор, чтобы напасть на Грузию с севера. Однако персы вовремя одумались и вернулись, решив не провоцировать войну с Россией. Омар, менее прозорливый или более благородный, дошел до места слияния рек Иора и Алазань, но потерпел жестокое поражение от генерала Лазарева (7 октября 1800 года)[31].

    Цицианов был человеком необыкновенного мужества и огромной энергии, но эти качества не являлись в то время редкостью, и их одних было недостаточно, чтобы выделиться из числа других. Он также имел хорошие организаторские способности, которые в сочетании с сильным, всепобеждающим духом помогли ему наладить отношения с местными правителями, как христианами, так и мусульманами. Правда, вполне вероятно, что эти же свойства сыграли свою роль в трагической судьбе его самого и одного из его лучших помощников. Ко всему прочему, он обладал острым и язвительным умом и охотно упражнял его на окружающих людях, невзирая на их положение в обществе и ранги. Своими сатирическими высказываниями и публикациями он нажил себе множество влиятельных врагов, и в то же время личные качества и забота о людях, которые служили ему, обеспечили ему любовь всей армии.

    Во время войны с Польшей он разбил партизанские отряды князя Сапеги, взял Вильно и одержал победу над Грабовским, чем заслужил похвалу самого Суворова, который в приказе по армии призвал солдат «сражаться так же энергично, как храбрец Цицианов». Однако вряд ли все эти качества обеспечили бы ему успехи в Закавказье, если бы в силу своего происхождения он не понимал так хорошо своих соплеменников и не имел на них влияния. Как грузин и отпрыск царского рода, он знал, в чем заключаются интересы этой страны, однако, родившись и получив воспитание в России, а также состоя на службе у царя, он поклялся посвятить все свои способности и энергию тому, чтобы способствовать осуществлению всех планов и устремлений России, в особенности достижения политических целей. Должно быть, для многих грузин и членов царской семьи было очевидным, что в этом случае патриотизм должен был вступить в противоречие с долгом. Однако Цицианов считал по-другому, и беспристрастный историк никогда не поставит под сомнение его мотивы и не оспорит его суждения. Он видел, что его несчастная страна, которую ничему не научило ее горькое прошлое, по-прежнему раздираема внутренними распрями. После многовекового ига и недавних кошмаров вторжения Ага Мохаммеда она была бы отдана на милость татар, турок и персов в тот самый момент, когда одетые в серые шинели русские солдаты повернулись бы к ней спиной, повинуясь капризу всевластного господина. Убежденный поэтому, что будущее картвелов зависело от объединения отдельных частей страны под рукой Москвы, он отдал всего себя укреплению и распространению власти этой «руки». За свою короткую жизнь он сумел благодаря решительным и разумным действиям навести порядок внутри Грузии. После 400 лет раздробленности Мингрелия и Имеретия воссоединились с собственно Грузией, и Россия распространила свое господство от Каспийского до Черного моря.

    Прежде всего Цицианов хотел добиться выдворения из страны членов грузинской царской семьи, на что получил разрешение императора еще до своего отъезда из Санкт-Петербурга. Среди членов царской семьи, приговоренных к высылке, была и царица Мария, его близкая родственница, урожденная княжна Цицианова. Это была жесткая, но необходимая мера. Следовало положить конец всем тем интригам и заговорам, сердцем которых был царский двор в Тифлисе. Мария была вдовой Георгия XII, и ни она, ни ее дети так и не смогли примириться с переменой в своей семье. Как мы видели, русские уже не раз отводили свои войска после более или менее продолжительных периодов оккупации. Даже сейчас их власть утвердилась не полностью, и было вполне естественно, что вдовствующая царица Мария видела себя или одного из своих сыновей на грузинском троне. Это совершенно не устраивало Цицианова, поскольку не только страна находилась в постоянном волнении, но и интриги с персидским двором, при котором укрывались некоторые принцы, усиливали внешнюю угрозу стране.

    Русский главнокомандующий, чье уже сложившееся мнение было подкреплено всем увиденным по прибытии на место, действовал со своей обычной твердостью и решительностью. Никакие жалобы не могли сбить его с намеченной цели, а когда царица притворилась больной, он приказал генералу Лазареву поместить ее под арест, а генерал Тучков занимался тем временем ее старшими сыновьями. Царица хотела покинуть Тифлис и поискать убежища на чужбине; однако рано утром в день намеченного ею побега Лазарев вошел во дворец и сообщил ей о решении Цицианова. Царица была в постели, и можно представить себе, в какую ярость привело эту женщину и государыню, в чьих жилах текла страстная южная кровь, появление этого визитера – да еще с таким поручением! Она отказалась подчиниться, и Лазарев, увидев, что никакие доводы не действуют, покинул комнату, чтобы организовать ее выдворение силой. Однако не успела за ним закрыться дверь, как шум борьбы заставил его вернуться. Оказалось, что сын и дочь бывшей царицы с кинжалами в руках напали на офицера, которого Лазарев оставил охранять царицу. Лазарев подбежал к ложу царицы, умоляя ее унять своих детей. Вместо этого она нанесла ему удар спрятанным в постельном белье кинжалом. Удар оказался смертельным. Это трагическое событие немедленно взбудоражило Тифлис и всю Грузию. Однако Цицианов все же добился своей цели. Царица и большая часть ее семьи были депортированы в Россию, как обычные преступники. Там она прожила оставшуюся часть своей долгой жизни. Первые семь лет она провела в монастыре в Воронеже, а затем жила в ссылке в Москве, где пользовалась относительной свободой. Она умерла в 1850 году в возрасте восьмидесяти лет и была похоронена со всеми царскими почестями в Тифлисе спустя 47 лет после совершения преступления, которое соотечественники ей простили.

    Теперь наместник мог воплощать в жизнь свои планы и формировать новую систему управления, которую уже тщательно продумал. И эта система коренным образом отличалась от тех, которые пытались внедрить его предшественники. Его собственный народ, более не раздираемый интригами бывших правителей, должно быть, был благодарен ему за относительное спокойствие и безопасность и за разумное управление страной. Новое отношение к татарским и персидским ханам было лучше приспособлено к их наполовину варварскому менталитету, чем тактика кнута и пряника, к которой они привыкли. «Страх и жадность – это две вещи, которые лежат в основе всего происходящего здесь, – писал Цицианов Александру I. – Эти люди понимают только силу, а их правители – храбрость и деньги, на которые можно нанять себе в войска дагестанцев. Именно поэтому я предпочитаю новую систему управления страной, и вместо того, чтобы платить дань местным правителям в виде субсидий и подарков, чтобы смягчить манеры горцев, я намереваюсь заставить их самих платить эту дань». Его заявления и письма, адресованные местным ханам, были выдержаны в жестком стиле. «Разумно ли, – пишет он, – если вдруг муха захочет вступить в переговоры с орлом? Одна ваша пуля не убьет и пяти человек, а вот одна моя пушка сметает с лица земли 30 человек за один раз». Отказ свободного племени джаро-белоканов выдать нескольких грузинских принцев, нашедших там убежище, послужил поводом для военной экспедиции, завершившейся аннексией их территории. Это до некоторой степени гарантировало Грузии безопасность от набегов дагестанских горцев. Суровое наказание, которому подверглись те из них, которые поселились недалеко от Ахалциха, сдерживало их в течение следующего года, когда они были разоружены и отправлены назад в свои родные крепости, – однако до этого они умудрились нанести серьезное поражение, полностью уничтожив один из русских отрядов. После этого Западная Грузия могла вздохнуть спокойнее, и следующим шагом Цицианова стало присоединение Мингрелии, которая была провозглашена свободной от турецкого господства Кючук-Кайнарджийским договором. Однако Поти, ключ ко всему этому региону, оставался в руках Турции и был основным центром торговли рабами, большинство из которых были мингрелами. С другой стороны, правители Имеретин находились в состоянии постоянной вражды со своими западными братьями, и, наконец, без сомнения подстрекаемый самим Цициановым, правитель мингрелов обратился к России за помощью, и Мингрелия была официально объявлена российской провинцией. Теперь Имеретия оказалась в изоляции, окруженная со всех сторон Россией, а потому не могла даже надеяться сохранить независимость. Царь Соломон подчинился неизбежному, и его царство также было присоединено к России 25 апреля 1804 года. Так древняя иверийская монархия, разделенная на несколько частей по завещанию грузинского царя Александра I, была наконец воссоединена под скипетром русского царя Александра I. Теперь его владения в Закавказье простирались от моря до моря, хотя Баку все еще сохранял независимость. Эти успехи, скорее дипломатические, чем военные, повлекли, однако, серьезные проблемы. Османская Порта с опаской смотрела на поглощение христианских государств своим извечным противником. А русская экспедиция в Абхазию, в ходе которой турецкий порт Анаклия перешел во владение России (правда, Цицианов поспешил дезавуировать это объявление и даже принес извинения Турции), переполнила чашу терпения турецких властей и в конечном итоге привела в 1807 году к еще одной из длинной череды Русско-турецких войн.

    В это же время русский главнокомандующий продолжал свою агрессивную политику за счет персидских и татарских ханов. Так, Гянджа, под предлогом того, что со времен Тамары она, по сути, принадлежала Грузии, хотя и давно уже потеряла связь с этой страной из-за слабости ее правителей, была оккупирована русскими войсками, а ее столица пала после месячной осады (это произошло 2 января 1804 года). Джават-хан был убит, а его ханство присоединено к России. «500 татар заперлись в мечети, вероятно желая сдаться, но какой-то армянин сказал солдатам, что среди них есть несколько дагестанцев. Это стало для татар смертным приговором, поскольку велико было негодование войск Вашего Величества по отношению к этому народу, который совершал регулярные набеги в Грузию и вообще жил за счет разбоя»[32].

    Однако женщин убивать не стали – редкий случай в Кавказской войне, и это было сделано благодаря Цицианову.

    В знак своей решимости навсегда закрепить власть России над Гянджой он переименовал город в Елизаветполь.

    Однако, хотя экспедициям, возглавляемым лично Цициановым, сопутствовал успех, один из его храбрейших сподвижников генерал Гуляков был убит, а его войска вынуждены отступить под натиском джаро-белоканов. Гневу главнокомандующего не было предела. Он писал повстанцам: «В моих венах кровь закипает, как вода в чайнике, и все во мне дрожит от ярости». А их союзнику султану Элису он написал так: «Бессовестный султан с душой перса – и ты все еще осмеливаешься писать мне! У тебя душа ужа, а ум – осла, и ты еще надеешься обмануть меня своими пышными и сладкими фразами. Знай же, что, пока ты не станешь верным подданным моего императора, я буду желать омыть свои сапоги в твоей крови». Остальные его послания были выдержаны в том же духе. Дальнейшие события показали, что он хорошо знал характер местных жителей. Элису, Самух и джаро-белоканы принесли клятву верности России и были вынуждены платить дань. «Наш князь, – говорил Карягин, – творит музыку бомб и пуль и заставляет любого хана плясать под свою дудку».

    Однако политика Цицианова имела один существенный недостаток. Если бы дело касалось только местных князьков, то его методы (мы здесь не говорим о моральной стороне вопроса) были бы безупречны, а успех – безграничен. Однако две мусульманские державы не могли не встревожиться быстрыми достижениями России, более того, шах все еще считал Гянджу и другие ханства своими вассалами, пусть его власть там и была призрачной. Таким образом, Турция на западе и Персия на востоке скоро убедились, что война с Россией неизбежна. В 1804 году Цицианов с 10 000 солдат и 20 пушками двинулся на Эривань, еще одно номинально независимое ханство, которому в то время угрожала персидская армия, однако на сей раз ему не удалось одержать победу. Персидское войско под управлением Аббас-Мирзы, наследника трона (30 000 человек и 6 пушек) было разбито 7 июня 1804 года; после этого серия блестящих побед прославила имена Портнягина, Монтрезора и других. Однако Эривань держалась, а сырая осень, затруднявшая транспортное сообщение, вынудила русских снять осаду и отойти в Грузию. После этого Эривань открыла ворота персам.

    Цицианов возобновил свои дипломатические усилия, и ему удалось добиться подчинения Карабаха (столица – город Шуша) и Шекена (столица – Нуха). Персидская армия численностью 20 000 человек под командованием Аббас-Мирзы вошла сначала в Карабах, но не смогла преодолеть сопротивление горстки русских под командованием Карягина и Котляревского, чьи подвиги на полях сражения выглядят фантастическими. В течение трех недель они отражали натиск всей персидской армии, выиграли три локальных сражения, взяли несколько укреплений и, наконец, с маленьким отрядом всего в 100 человек прорвались к главнокомандующему, по приближении которого персы поспешно бежали. Сам Фетх-Али-шах, который с 40-тысячным войском пересек Арас, также счел за лучшее уйти без боя.

    Так закончилась военная кампания 1805 года, отмеченная в российской военной истории славными, почти невероятными подвигами кучки храбрецов, которые противостояли целой армии.

    Однако карьере Цицианова суждено было быть столь же короткой, сколь и блестящей. Он поставил перед собой задачу укрепить господство России на Каспийском и Черном морях, понимая, что в этом случае Россия сумеет обезопасить себя от атак Турции с одной стороны и Персии – с другой. После неудачной попытки договориться об уступке России Поти он построил крепость Редут-Кале на побережье, принадлежащем Мингрелии, а после этого решил взять Баку. Каспийская флотилия под командованием генерала Завалишина осадила город с моря и с суши. Однако перед угрозой нападения орд хана Кубы генерал позорно бежал. После этого Цицианов с армией из 1600 человек и с 10 пушками взял дело в свои руки, хотя был измучен лихорадкой и усталостью от предыдущих кампаний. Иногда он был вынужден слезать с лошади и ложиться на землю отдохнуть, но мужество никогда не покидало его. В своей обычной энергичной и решительной манере он проинформировал Хусейна Кули-хана, что пришел с твердым намерением взять город – либо пасть у его стен. После тяжелейшего марша через горный Ширван, который он по пути и аннексировал, Цицианов перешел границу владений Хусейна 30 января 1806 года и потребовал сдачи столицы. Хан притворился, что подчиняется этим требованиям. 8 января русские должны были получить ключи от Баку. Русский главнокомандующий в сопровождении лишь небольшого эскорта приблизился к стенам города на километр, где его встретили старейшины города и передали ключи, прося гарантий личной безопасности хана. Цицианов ответил, что будет рад еще раз встретить старого знакомого, и вернул ключи, чтобы Хусейн смог лично вручить их ему. Хусейн выехал из ворот верхом в сопровождении всадников, и Цицианов вышел вперед, чтобы встретить его. Его сопровождали лишь князь Еристов и один казак. Маленькая группа не успела пройти и нескольких шагов, как горцы предательски набросились на русских, стреляя из пистолетов. Через минуту все было кончено. Цицианов был убит сразу же, за ним последовал князь Еристов. Орудия, укрепленные на стене, открыли огонь по русскому войску, а Завалишин, к которому перешло командование, еще раз продемонстрировал свою трусость. Не заботясь о чести России, он думал лишь о спасении своей жизни. Вместо того чтобы отомстить за бесславную гибель командира, он отошел по Каспию сначала к доминиону шамхала, а затем к северной линии.

    Цицианову отрубили голову и руки и отослали их в знак победы в Тегеран, его останки были захоронены под стенами Баку, а в 1811 году, после того как русские под командованием Булгакова наконец-то взяли Баку, были перенесены к месту последнего упокоения и перезахоронены со всеми полагающимися почестями в храме Сионского монастыря в Тифлисе.

    Вот как говорит Потто о достижениях Цицианова и его характере: «За короткое время, которое он провел здесь (в Закавказье), он сумел коренным образом перекроить карту страны. До него она была разделена на мелкие независимые мусульманские государства, находящиеся под влиянием Персии, а именно – ханства Баку, Ширван, Шекен, Карабах, Гянджа и Эривань, к которым следует добавить также территорию джаро-белоканских лезгин, Ахалцих и турецкие крепости, расположенные на берегах Черного моря. Все эти ханства, земли и укрепленные районы представляли собой враждебный круг, охватывавший с трех сторон грузинские государства, из которых Мингрелия и Имеретия воевали не только с собой, но и с самой Грузией. Она, в свою очередь, была объектом раздора собственных князей. Прошло три года, и Цицианов покинул Закавказье примерно в том же состоянии, в котором оно находится сейчас: мирным и находящимся под контролем России. Все это он совершил в тот период времени, когда Россия, готовясь к великим войнам, мало что могла сделать для Кавказа и когда единственный свежий полк считался мощным подкреплением.

    Цицианов был не просто выдающимся военачальником, которому наши солдаты на Кавказе обязаны своим воинским духом, но и великолепным администратором. При нем началось строительство дороги от линии до Грузии, а в горах была налажена нормальная почтовая служба. Посреди нескончаемых кампаний и боев он не переставал думать о том, как преодолеть невежество, в котором пребывало большинство населения. Он делал шаги к учреждению в Тифлисе школ, призывал посылать туда учителей русского языка, книги и т. д.

    К тому же он был «настоящим человеком». Его человечность и заботливость по отношению к сослуживцам столь же редка, сколь и трогательна. Обладая недюжинными способностями, мужеством, умом и силой воли, Цицианов гордо и высоко нес знамя России и оставил после себя славную, неувядаемую память».


    Глава 5
    1806–1816

    Дербент взят в четвертый и последний раз. – Снова Гудович. – Неприятности на всех фронтах. – Победа Небольсина. – Война с Турцией. – Вновь взята Анапа. – Гудович терпит поражение у Ахалкалаки и Баку. – Взятие Поти. – Аннексия Имеретии. – Объединение христиан. – Победа Паулуччи под Ахалкалаки. – Опасное положение русских. – Совместные действия Персии и Турции. – Нулевой результат. – Котляревский берет Ахалкалаки. – У русских неприятности. – Восстание в Грузии. – Его подавление. Паули отозван. – Генерал Ртищев. – Мир с Турцией. – Россия теряет завоеванные территории. – Победа Котляревского у Асланду. – Ленкорань. – Мир с Персией. – Русские завоеватели

    Если бы Цицианов остался в живых, вполне возможно, что он навел бы порядок в Закавказье, несмотря на войны с Персией и Турцией. Однако его гибель и отступление Завалишина послужили сигналом к возобновлению конфликтов как в воссоединенных провинциях древнего Иверийского царства, так и во вновь приобретенных владениях. Грузинские князья воспользовались этой возможностью, чтобы попытаться осуществить свои собственные амбиции; мусульманские ханы вновь стали лелеять мечты о независимости. Ну а Турция и Персия всегда были готовы поддерживать всех, кто по той или иной причине проявлял враждебность к России. Генерал Глазенап, который командовал линией, делал все, что было в его силах, чтобы как-то сгладить ужасный результат, который повлекла смерть главнокомандующего и бегство Завалишина. Сообщив об этих печальных событиях и получив приказ взять командование на себя, он приступил к организации похода на Дербент и Баку. Он держал план действий в таком строжайшем секрете, что местные правители слишком поздно заподозрили неладное. Пройдя без потерь через Аксай, русские, которых было не так уж много, перешли Сулак и остановились под стенами Тарку. В те дни шамхал носил номинальное звание генерал-адъютанта на службе у царя, и Глазенап, понимая свою собственную слабость и храбрость и честолюбие местных князьков, воспользовался сложившейся ситуацией, чтобы лестью добиться поддержки того, кто в противном случае мог бы провалить экспедицию. Сделав вид, что считает шамхала высшим офицером, Глазенап обратился к нему с докладом и таким образом столь тонко сыграл на его чувствах, что, устроив пир в честь его и сопровождавших его офицеров и предложив им свой гарем, шамхал согласился принять участие в кампании. Кстати, он укрепил русское войско большим отрядом кавалерии. Более того, зная, что правитель Дербента шах Али крайне непопулярен среди своих подданных, шамхал послал своих эмиссаров, чтобы еще более разжечь это недовольство. Те так преуспели в этом, что, как только русские пересекли границу ханства, там началось восстание, в результате которого хан бежал, а столица сдалась без боя. Таким образом, 22 июня 1806 года Дербент в четвертый и последний раз попал в руки русских.

    Теперь дорога на Баку была открыта, и его правитель поспешил признать себя вассалом России. Однако Глазенап, как раньше сам Петр, вынужден был дожидаться прибытия флотилии. В это время произошло событие, которое оказалось для него роковым. Ветеран граф Гудович был снова назначен главнокомандующим Кавказской армией и сразу по прибытии в Георгиевск направил Глазенапу приказ ожидать в Дербенте приезда генерала Булгакова, которому было доверено продолжать экспедицию. Гудович в его возрасте был весьма капризен, заносчив и тщеславен до такой степени, что утерял все военные способности, которые были ранее ему присущи. Его обращение с Глазенапом, к которому он испытывал явную неприязнь, было резким и несправедливым. Однако последний добровольно пошел в подчинение Булгакову и с тех пор занимал второстепенное место в кампании, которую сам разработал и столь успешно начал. Боев фактически не было, поскольку и Баку, и Куба сдались без сопротивления. Посоветовав продолжить наступление на Эривань, но не найдя отклика, этот храбрый офицер ушел с передовой; правда, впоследствии он еще некоторое время находился в Георгиевске в качестве командира нижегородских драгун, но его военная карьера была уже на излете.

    Все просчеты и недостатки нового главнокомандующего скоро стали очевидны. Положение вещей было таково, что человек, державший в своих руках бразды правления, должен был быть энергичным и решительным; однако Гудович уже не был ни тем ни другим. Перед ним стояло сразу несколько проблем. На северной линии и в Осетии свирепствовала чума, и там было недостаточно сил, чтобы локализовать ее. Осетины подняли восстание. Кабардинцы и племена, жившие за Курой, воспользовались возможностью, чтобы начать набеги на русские поселения, причем добирались почти до Ставрополя. В Закавказье царь Имеретии Соломон бросил вызов своим новым хозяевам. Хусейн Кули, хан Баку, который нашел себе убежище в Персии, вместе с грузинским царевичем Алексеем вторгся в Грузию со стороны Эревани. Персидская армия в 20 000 штыков двинулась на Шушу по призыву хана Ибрагима, но после смерти последнего от руки русских шекенский хан разорвал союзнический договор. В это же время вечно воинственные джаро-белоканы, которые в прошлом году совершили отчаянную, но безуспешную атаку на русский Форт-Александровский, снова подняли восстание. Когда дело дошло до реального столкновения, русские, как всегда, одержали победу. Генерал Небольсин только со своим полком и батальонами Карягина и Лисаневича (всего 1600 штыков) полностью разбил персов в Ханашинском ущелье; затем он направился на Нуху, столицу Шекена, и штурмом взял город. Таким образом, враг не добился успеха ни на одном направлении. Был восстановлен относительный мир. Восставшие ханы были свергнуты, а на их место назначены новые правители из местных. Русские военные историки жестко критиковали это решение; по их мнению, Гудович должен был бы превратить ханства в русские провинции. Однако теперь война с Турцией стала неизбежной, и Гудович, зная, что ему не стоит ждать подкрепления из европейской части России, из-за приближения Наполеона к Вильне, видимо, был вынужден поступить именно так ради умиротворения Персии. Теперь он мог заключить с ней перемирие.

    В 1807 году началась война с Турцией, первыми плодами которой для России стало возвращение Анапы, которая в этот раз сдалась почти без сопротивления эскадрону адмирала Пустошкина. В течение следующих пяти лет, что Гудович оставался главнокомандующим, Россия хоть с трудом, но удерживала свои позиции. За ее границами одна неудача следовала за другой, а катастрофы не происходило только благодаря героизму офицеров и рядовых и крайней некомпетентности врага.

    Оставив Небольсина с небольшим отрядом присматривать за персидской границей, главнокомандующий повел основные силы на Ахалцих, а вспомогательные отряды двинулись на Каре и Поти. Однако сам Гудович был разбит и потерял 900 человек и 3 пушки при попытке взять небольшую, но важную крепость Ахалкалаки и отошел в Грузию. Еще две попытки взять крепость также провалились, и турки перешли в наступление, однако после трех атак на небольшую крепость Гюмри (Александрополь) были отбиты Гудовичем, который поспешил на помощь генералу Несветаеву. После этой операции Гудовичу было присвоено звание фельдмаршала. Эффект от этой победы был таков, что шах, официально все еще находившийся в состоянии войны с Россией, поспешил поздравить его. Однако последующие мирные переговоры приняли столь неудовлетворительный характер, что, несмотря на все дружественные усилия посланника Наполеона при персидском дворе генерала Жардана, Гудович в сентябре 1808 года попытался атаковать Эривань. К каким ошибкам и несправедливости привело его тщеславие, видно из его обращения к жителям Эривани: «Не полагайтесь на то, что прошлая блокада вашего города оказалась неудачной. Тогдашние обстоятельства разительным образом отличаются от обстоятельств нынешних. В то время блокадой руководил князь Цицианов, молодой генерал, не очень опытный в военных делах.

    Теперь во главе войска стою я, который более 30 лет ведет в бой мощную русскую армию». Точно так же, как это было при Ахалкалаки, попытка штурма провалилась, русские понесли серьезные потери, и отступление стало не только неизбежным, но и жизненно необходимым. Погодные условия – снег, мороз и абсолютно непроезжие дороги – представляли для войск серьезную опасность. Тысяча человек, в основном ослабленные или раненные, замерзли. Казалось, вся армия обречена на гибель. Войскам удалось спастись только благодаря блистательной победе, одержанной Небольсиным и Лисаневичем над огромной армией персов, которая преграждала единственный путь к отступлению. Гудович пришел в Тифлис вымотанный до изнеможения; его двухлетнее правление, за которым всегда незримо стоял Глазенап, поддерживаемое боевым духом русского офицерства, закончилось позорным провалом, и император не колеблясь принял поданное им прошение об отставке.

    С приходом на место Гудовича графа Тормасова в апреле 1809 года положение русских войск улучшилось. В первый раз был взят Поти – благодаря блестящей атаке, героем которой стал князь Орбелиани, который был одним из многих грузин благородного происхождения, посвятивших свою жизнь и таланты России. Более того, царь Соломон был свергнут, а Имеретия присоединена к России. В то же время Гурия и Абхазия с Сухум-Кале добровольно вверили свою судьбу в руки России, тем самым завершив объединение грузинских народов (1810 год). На главном театре военных действий удалось избежать вторжения турок в Грузию – это произошло благодаря победе, одержанной под Ахалкалаки маркизом Паулуччи, итальянцем, находившимся на русской службе. Персы вошли в Талиш и разграбили его, но позже потерпели поражение от татарского отряда, который был поддержан соединением генерала Небольсина. Вот как описывает император Александр I победу Паулуччи: «Победа, одержанная на границах Картлинии 5 сентября над 10 000 турок и персов, могла быть одержана только русскими войсками, и никем другим. Два батальона (девятый и пятнадцатый) стрелков, с легкими ружьями и отрядом казаков, идут три дня по горам, покрытым снегом и льдом: даже местные считают такую дорогу непроходимой. В полночь они так тихо приближаются к вражеским позициям, что враг замечает их, только когда они находятся в каких-то ста метрах от лагеря. Их неожиданное появление, внезапный залп из ружей и пушек, а затем штыковая атака посеяли среди врагов панику. Храбрые русские солдаты прошли через вражеский лагерь, а турки и персы стали искать спасения в бегстве». За этой победой последовала попытка взять турецкую крепость Ахалцих (ноябрь 1810 года), однако после одной победы, одержанной под ее стенами, Тормасов отвел войска из-за вспышки чумы в войсках. На следующий год он был по его собственной просьбе отозван из войск, и в сентябре командование перешло к Паулуччи, а генерал Ртищев получил назначение на северную линию[33].

    Несмотря на описанные выше успехи, 1811-й был тяжелым годом. Позиции русских снова оказались в опасности. Кульминацией стал 1812 год.

    Войну с Наполеоном давно уже предвидели, поэтому три полка были тайно переброшены из и без того ослабленной армии на Кавказе. Враждебность мусульман на севере и юге все усиливалась, продолжались войны с турками и персами, да и внутри самой Грузии проявились зловещие признаки недовольства. Лицом к лицу с превышающим их численностью врагом русские могли рассчитывать только на свою дисциплину и храбрость. Только эта храбрость делала поражение равным бесчестью, а отступление – просто невозможным. Паулуччи, энергичный, храбрый и дисциплинированный военный, изложил все эти идеи в одном из своих приказов: «Солдаты должны знать, что лучше умереть с честью, чем жить в бесчестье, так что, даже рискуя своей жизнью, никто не должен пасовать перед врагом, пусть и превосходящим нас численно… Тем самым я объявляю, что любой офицер, бежавший от врага, предстанет перед военным трибуналом и с позором будет изгнан со службы. Только тот, кто всегда помнит о том, что он русский и потому непобедим, может одолеть врага – и сделает это». Такова была школа, которую прошла русская армия на Кавказе, и именно такой дух (за редким исключением) царил среди солдат и офицеров. Ничто другое не смогло бы сохранить Закавказье для России. Позже, как мы увидим, когда напряжение немного спало, когда атака, а не оборона снова стала главным делом русских, имели место многочисленные случаи, когда русские (как и другие в сходных обстоятельствах) уже не проявляли того героизма. Это еще одно доказательство того, что в крупных организациях смелость, как и трусость, во многом является продуктом обстоятельств. Даже теперь были отдельные случаи обратного, однако в целом у русских были веские основания гордиться теми, кто в дни невзгод поддерживал положение и престиж своей страны перед противником, сражаясь с ним в дальней стране, где-то за горами. И среди многих героев, заслуживших там бессмертную славу, Котляревский, с которым не может сравниться даже Скобелев, выделяется своим поведением и безупречным мужеством.

    Летом 1811 года опасность казалась большей, чем всегда. Персидские и турецкие военачальники, забыв о взаимной ревности и подозрениях, согласились действовать сообща и подготовили совместную атаку на русские позиции. Первой целью был Гюмри. Они встретились при Магасберде 30 августа, однако на этот раз судьба была на стороне русских. Трагический инцидент разрушил все планы врага. Во время традиционной джигитовки некий курд, подкупленный командиром Магасберда, который тайно ненавидел турок, проезжая мимо, на полном скаку разрядил свое оружие в сераскира Эрзерума, смертельно ранив его. Умирающего отправили в Каре; его войска ушли вместе с ним и были распущены. Затем ушел сердар Эривани, а паша Трабзона, оставшись в одиночестве, отошел в Батум. Все это заняло время, однако Паулуччи решил перейти в наступление, и Котляревскому было поручено пойти на Ахалкалаки, крепость, которая успешно отразила атаки всей армии Гудовича. Котляревский, который взял с собой только два батальона грузинских гренадер, совершил марш-бросок через заснеженные горы, избегая оживленных дорог. Преодолев многочисленные препятствия, он незамеченным подошел к Ахалкалаки 9 декабря. Атака была столь внезапна, что первые русские солдаты под предводительством капитана Шультена уже были на крепостной стене, когда солдаты гарнизона заметили их. Турки отчаянно сопротивлялись, но – было поздно. На рассвете крепость была уже в руках русских, которые потеряли только 30 человек убитыми и ранеными. Герой этой победоносной кампании был повышен в звании – он стал генерал-майором. И это всего в 29 лет.

    Тем временем столкновения и беспорядки произошли на южной и восточной границах Дагестана. Генерал Гурьев, под командованием которого был Севастопольский полк (тогда – худший на Кавказе), потерпел поражение у Кубы. На смену ему пришел генерал Хатунцев, храбрый и энергичный офицер, который, получив подкрепление, скоро восстановил там порядок, одержал полную победу над горцами, а позже атаковал главное укрепление Куринского каганата близ границы Кази-Кумуха.

    Так закончился 1811 год, который в целом был для России успешным. Однако грядущий год, год вторжения Наполеона, начался катастрофами, которые были лишь прелюдией к таким бедам и опасностям, всерьез поставившим под угрозу доминирование России на Кавказе. Изучая историю 1812 года, трудно сказать, что в ней более удивительно – героическая цепкость и стойкость русских войск под командованием таких личностей, как Котляревский, Портнягин и др., или безнадежная некомпетентность различных мусульманских властителей, больших и маленьких, которые при благоприятных для них обстоятельствах не только не сумели отбросить северных завоевателей до Терека и Кубани, но и уступили свои территории на всех направлениях.

    Не успел год начаться, как многотысячное войско персов вторглось в Карабах и, заблокировав батальон Троицкого полка под командованием майора Джини в Султан-Буде (Керза-Кетчиб в 80 километрах от Шуши), заняло Шахбулах в 30 километрах к северу, чтобы прервать сообщение с Шушей. Небольшое подкрепление, прибывшее вовремя, взяло штурмом Шахбулах, но не могло продвинуться дальше. Затем 18 000 персов атаковали русских в Султан-Буде. Джини и следующий по званию офицер были убиты, другие – ранены. Командование принял капитан Оловяшников, который сдался практически без боя. Знамена полка попали в руки врага – это беспрецедентный случай в анналах Кавказской кампании[34].

    Можно представить себе восторг персидского двора: оказывается, русские не так уж непобедимы. Шах уже представлял себе будущие успехи, которые восстановят его прошлое господство над ханствами и, возможно, над Грузией. В этих обстоятельствах Паулуччи, который был в Дербенте занят проблемами Дагестана, отозвал Котляревского с турецкой границы, передал ему командование в Карабахе, а сам поспешил дальше.

    Однако на пороге были куда более серьезные события. В самой Грузии росло народное недовольство великодержавной политикой России и высокомерием русских, а 31 января в деревне Ахмет началось открытое восстание, а на следующий день – в Тонети, где разъяренная толпа растерзала русского офицера, обвиненного в изнасиловании женщины. Скоро восстанием была охвачена вся Кахетия. Телаф и Сайнах были осаждены восставшими. Первый город, хорошо укрепленный, сумел выдержать осаду, а вот Сайнах был взят, а весь гарнизон зверски убит. В деревне Кахобети эскадрон нарвских драгун был уничтожен, а Мартынов, командир полка, смертельно ранен. К Телафу со всех сторон шло подкрепление, но ни одному отряду не удалось добраться до города. Один отряд, состоявший из 280 пеших нарвских драгун, был окружен у самых стен города. Командир отряда Есипов был убит, а в Телаф вошли не более 128 человек из всего отряда (без единого офицера!), и то это произошло благодаря отчаянной борьбе всего гарнизона. В самнахском регионе восставшие атаковали Бодбискхеви, хотя там был расквартирован батальон знаменитого Карабахского полка. Потеряв двух офицеров и 212 солдат, батальон счел свое положение слишком уязвимым и отошел к Кара-Алачу, где, укрепленный еще двумя ротами того же полка и двумя эскадронами не менее знаменитого Нижегородского полка, батальон оставался в осаде 12 дней, не имея другой еды, кроме ячменя, предназначенного для лошадей. Таким внезапным было начало восстания и так быстро оно распространялось, что командующий округом Портнягин попал в засаду возле Сагареджи вместе с 50 нарвскими драгунами. Хотя к моменту прихода двух рот Херсонского гренадерского полка почти половина его людей были убиты, Портнягин сумел пробиться к Тифлису. Здесь в столице также зрела буря, и князь Орбелиани предупредил главнокомандующего, что он более не может отвечать за безопасность в городе, поскольку лезгины уже появились на его окраинах. На севере восстание распространялось в провинции Ананур и даже в Осетии. Таким образом, отряд, состоявший из трех рот и одной пушки и спешащий в Дербент, был вынужден отойти. Однако в этом направлении успех восставших был недолог. Подполковник Ушаков с батальоном Грузинского полка направился в Душет и взял его штурмом 12 февраля, а также взял Ананур, после чего ситуация в этом районе Грузии несколько выправилась.

    Вскоре после этого в Тифлис прибыл Паулуччи, и в Телаф направили крупное подкрепление: враги были разбиты наголову, а сообщение восстановлено. В это же время (21 февраля) турки численностью в 5000 штыков предприняли отчаянную попытку штурма Ахалкалаки, но были разбиты и понесли серьезные потери. Три дня спустя Лисаневич с небольшим отрядом русских и при поддержке Кара-бека одержал победу над турецкими войсками при Паргите. Паулуччи, обрадованный известиями об этом успехе, поспешил подавить восстание в Тифлисе. Дело в том, что, если бы туркам удалось вновь взять Ахалкалаки, ситуация осложнилась бы до крайности. Итак, восставшие были разбиты, их лидер князь Кабулов взят в плен и отправлен в Россию. Непосредственная опасность миновала, и именно в этот момент Паулуччи получил письмо, в котором его отзывали с Кавказа. Император назначил его начальником штаба Первой Западной армии, сражавшейся против французов. Однако вскоре после этого он был назначен генерал-губернатором Финляндии и балтийских провинций, скорее всего из-за разногласий с Барклаем де Толли. После этого Паулуччи ушел с русской службы и некоторое время был губернатором Генуи.

    Как известно, в 1811 году командование было разделено. Закавказье осталось под командованием Паулуччи, а северная линия вместе с Астраханской губернией были отданы под командование генерал-лейтенанта Ртищева, который после отзыва Паулуччи взял всю полноту власти на Кавказе в свои руки. Новому главнокомандующему, человеку исключительной честности, очевидно, все же не хватало других качеств, куда более желательных для подобного момента. Он не обладал ни энергией, ни твердостью, а его попытка победить беспокойные северные племена мирными методами провалилась. Возможно, это произошло не столько из-за самой невозможности успеха, сколько из-за того, что миротворческая деятельность, не подкрепленная жесткостью в глазах местных жителей, могла быть лишь проявлением слабости. А слабость у дикарей и полудикарей всегда вызывает презрение. В доказательство этого знаменитый преемник Ртищева Ермолов приводит такой факт: ингушские старейшины, которых Ртищев вызвал в Моздок и затем отправил домой, нагруженных подарками, в ту же ночь напали на его караван с багажом и разорили его практически под носом у своего благодетеля. Именно политике, проводимой им в течение четырех лет, его преемники были обязаны теми проблемами, которые обрушились на них. Трудно сказать, насколько они были справедливы в своих обвинениях. Однако этот вопрос мы рассмотрим позднее.

    Совершенно очевидно, что наследство, полученное Ртищевым от Паулуччи, было незавидным. Россия, сражавшаяся за само свое существование на собственной территории, одновременно находилась в состоянии войны с Персией и Турцией. Армия на Кавказе, которая и так никогда не могла похвастаться большой численностью, уже понесла серьезные потери и становилась все слабее и слабее, а о подкреплении не могло быть и речи. И среди христиан, и среди мусульман зрело недовольство, что привело к возникновению заговоров и открытых актов насилия и восстаний на всем пространстве от Араса до Терека и Кубани, от Каспийского до Черного моря. Между Владикавказом и Тифлисом поднялись все горские племена – осетины, хевсуры, пшавы и тушены, и на какое-то время все пути сообщения между двумя городами были перерезаны.

    В этих обстоятельствах было совершенно очевидно, что героизма русских хватало только на то, чтобы иногда наносить поражения врагу. Но постепенно напряженность спала. Россия, доведенная до отчаяния, заключила мир с Турцией; теперь Ртищев, которому более ничто не грозило с этой стороны, с радостью отвел с турецкой границы и прилегающих земель свои войска. По Бухарестскому договору (16 мая 1812 года) Турция вернула себе почти все, что потеряла на Кавказе в последние годы, а ее лучшие войска мирным путем заняли Анапу, Поти и Ахалкалаки. Однако Сухум-Кале оставался в руках русских, которые, несмотря на положения договора, удерживали его под тем благовидным предлогом, что этот город в реальности никогда не был турецким. Русские тяжело переживали произошедшее: очень горько было сознавать, что все усилия, успехи, море пролитой крови и потраченных денег были напрасны, а героизм русских солдат пропал впустую. Однако продолжение войны с Турцией могло бы привести к еще более катастрофическим потерям; и если уж русским суждено было отдать ранее завоеванные территории, то лучше это было сделать именно таким образом – без лишних жертв и без потери престижа Кавказской армии.

    Теперь армия была в состоянии справиться с оставшимися врагами. Полковник Печерский разбил осетин, которые продвинулись на юг и угрожали самому Тифлису; в результате была открыта дорога на Владикавказ. В Кахетии Орбелиани наконец-то победил грузинского царевича Александра (14 октября 1812 года), а пять дней спустя Котляревский, которого держал «в узде» Ртищев, воспользовался отсутствием главнокомандующего в Тифлисе, незаметно пересек Арас, разбил основные силы персов на берегах этой реки и ночью полностью уничтожил остатки персидской армии при Асландузе[35]. Погибло 10 000 вражеских солдат, а потери русских составили 3 офицера и 124 солдата убитыми и ранеными.

    Это была вторая победа Котляревского в этом месте, и в каждом случае приказ генерала состоял в одном: не щадить никого. Правда, в данном случае он пощадил 537 пленных. В сражении принимали участие 2 британских офицера на персидской службе – майор Кристи и капитан Линдсей.

    Кристи был ранен в шею, и более половины батальона, который он учил и которым командовал, полегло, пытаясь вынести его с поля боя. Попытка была неудачной, но она явилась блестящим проявлением солдатской верности.

    Утром Кристи был обнаружен русским отрядом, который предложил ему помощь. Он давно решил, что не сдастся в плен живым, и ударил ножом офицера, который хотел помочь ему встать. Генералу Котляревскому было послано сообщение о том, что обнаружен раненый английский офицер, не желающий сдаваться. В ответ было приказано разоружить его и обеспечить ему максимум удобств. Однако Кристи оказал отчаянное сопротивление и якобы убил 6 человек перед тем, как был разоружен, а затем застрелен казаком.

    Было захвачено 11 пушек английского производства. На них якобы была надпись: «От короля королей шаху всех шахов».

    «Бог, ура и штык, – писал Котляревский, – дали победу самому милостивому из всех государей». Ртищев, которому никак нельзя было отказать в благородстве, простил своему подчиненному нарушение приказа и рекомендовал его царю. В декабре молодой герой увенчал себя еще одним замечательным деянием. Перейдя покрытую снегом луганскую степь, он появился у стен Ленкорани, крепости, недавно перестроенной по плану английских инженеров. После отказа персов сдаться он начал штурм и после пятидневной осады взял крепость, потеряв при этом тысячу человек – более 2/3 своего отряда. Приказ, изданный генералом по этому поводу, был выдержан в высокопарном тоне, и, в частности, там было сказано: «Отступать некуда». Можно лишь добавить, что пощады тоже не было. Генерал Ртищев докладывал царю: «Крайнее раздражение солдат упрямством обороняющихся заставило их уничтожить все 4000 человек гарнизона. Ни один человек не избежал смерти».

    Сам Котляревский был трижды ранен (в том числе в голову – тяжело), и это сделало его дальнейшую службу невозможной. Его нашли чуть живым среди кучи мертвых тел и увезли в Тифлис. Он прожил еще 39 лет, и каждый год был наполнен болью. Император наградил его орденом Святого Георгия II степени – III степени у него уже был – это была невероятная честь для столь молодого человека (ему было только 31 год)[36].

    Победа, одержанная русскими под командованием полковника Пестеля над братом сердара Эривани («очень робкого и неумелого военачальника») при Карабезуке (3 апреля 1813 года), довершила неудачи Персии. Мирные переговоры уже шли при посредничестве британского посла, после чего в октябре было заключено перемирие и подписан предварительный Гулистанский договор. По этому договору подтверждалось владение Россией следующими ханствами – Карабахом, Гянджой, Шекеном, Ширваном, Дербентом и Баку, а также частью Тамиша и крепостью Ленкорань. Персия также отказалась от всех претензий на Дагестан, Грузию, Мингрелию, Имеретию и Абхазию[37].

    Знаменитая кампания против хевсуров весной 1813 года, во время которой русские под командованием Симоновича перешли горную цепь и взяли Шатил, главное укрепление этого странного народа в верхнем течении Аргуна; другие успехи и тот факт, что помощи больше не стоит ждать ни от Персии, ни от Турции, лишили мужества как мелких местных князьков, так и грузинских повстанцев. Постепенно ситуация урегулировалась, и, когда в 1816 году Ртищев уступил свое место Ермолову, можно было сказать, что наступил мир, хотя до завоевания Кавказа оставалось еще почти полвека.


    Глава 6
    1816–1817

    Ермолов. – Его ранняя карьера. – Характер. – Политика. – Его миссия в Персии. – Линия

    Склонись, Кавказ,
    Идет Ермолов!

    Так писал Пушкин, и приговор, подразумеваемый в этих строках, стал инструментом веры для грядущих поколений русских. Так, справедливо это или нет, но из всей череды воинов и государственных деятелей, которые за столетие привели Кавказ под сень России, Ермолов всегда занимал в умах и сердцах своих соотечественников первое место. Человеку, которому, по словам поэта Домонтовича, было суждено «вырезать свое имя штыком на горах», принадлежит честь не только завершения этой эпопеи, но и начала и проведения единственной политики, которая в перспективе могла оказаться успешной. Именно он возбуждал в людях тот героический дух, который, как говорят, делал русских солдат на Кавказе непобедимыми. Годы его правления на Кавказе известны как «ермоловский период». Первый организованный план действий называли «ермоловской системой». Его появление стало водоразделом между старыми и новыми идеями; идеями, изначально ошибочными, и идеями, которые, будучи воплощены полностью и на высоком уровне, должны неизбежно восторжествовать над всеми трудностями и завершиться завоеванием Кавказа – полным и окончательным. Давайте же посмотрим, что за человек это был и что он совершил в своей жизни.

    Родившийся в 1772 году, Ермолов начал свою карьеру под руководством Суворова, который вручил ему Георгиевский крест за героизм, проявленный при штурме Праги. Ермолову в это время было всего 16 лет. После Польской кампании Ермолов, который служил в артиллерии, отправился в Италию и воевал против Франции в составе австрийской армии, а в 1796 году принял участие в войне против Персии под командованием графа Валериана Зубова. Он был при взятии Дербента и победе над Ага Мохаммедом при Гяндже, когда персы привели на поле боя 80 слонов. За эту победу он получил орден Святого Владимира и, хотя ему еще не было и двадцати, – звание подполковника. Однако с восшествием на престол императора Павла фортуна отвернулась от него. Вернувшись в Россию, Ермолов был арестован по подозрению в причастности к военному заговору и после заключения в Петропавловской крепости был выслан в Кострому. Поэтому он не участвовал в Итальянской кампании Суворова, но в 1805 году после Аустерлица был повышен в звании до полковника, а кампания 1807 года сделала его в глазах русской армии одним из наиболее талантливых и храбрых полководцев. Эту репутацию он подтвердил и во время наполеоновского нашествия, когда был начальником штаба у Барклая де Толли, и позже, когда война откатилась на запад, а Ермолов, командуя небольшим арьергардом, спас 50 орудий; и потом, при Кульме, где граф Остерман был тяжело ранен, и Ермолов взял командование на себя практически в самом начале боя. В 1814 году он командовал русской и прусской гвардией при взятии Парижа, а в 1816 году был назначен главнокомандующим в Грузию (под его юрисдикцией находился весь Кавказ), а также чрезвычайным и полномочным послом при персидском дворе. В качестве последнего он доказал, что вполне достоин доверия своего государя не только на полях сражений.

    В 1820 году Александр I собирался послать под его командованием армию в Неаполь; однако Австрия, всегда настороженно относившаяся к вмешательству России в дела Южной Италии, поспешно отправила туда Финмонта, который положил конец конституциям Неаполя и Пьемонта. Так русский флаг избежал сомнительной чести защиты кровавой реакционной системы Неаполя и санкционирования ответных мер Австрии против борцов за свободу в Италии. У Ермолова были свои причины. «Император был ошеломлен, когда я сказал ему, что без сожаления узнал об отмене экспедиции. Я отметил, что Суворов, командуя австрийцами, возбудил в них острейшую ревность… Я бы хотел увидеть человека, который без смущения появился бы на месте, памятном героическими подвигами этого замечательного человека, а еще ранее – Наполеона».

    И внешне, и характером Ермолов был человеком, рожденным, чтобы командовать. Крупный, обладающий недюжинной физической силой, с круглой головой на мощных плечах, с шапкой вьющихся волос – во всей его внешности было что-то от хищного зверя. Прибавьте сюда непревзойденное мужество, и вы поймете, почему этот человек вызывал восхищение у своих и ужас – у врагов. Он был безупречно честен, прост, если не сказать груб, в своих привычках, вел спартанский образ жизни – и дома, и в походе он спал завернувшись в шинель и вставал с первыми лучами солнца.

    Он не щадил себя в бою, с готовностью делил со своими подчиненными все лишения, был безукоризнен в выполнении своего долга. И в то же время ни один командир так не щадил своих людей (когда это было возможно без ущерба для конечного успеха), так не заботился об их благополучии[38], так не пренебрегал формальностями в отношениях с ними, так неприкрыто не проявлял к ним дружелюбие.

    Заботясь о чести своих кавказских полков, он обратился к Александру I с просьбой перестать пополнять их ряды преступниками и проштрафившимися военными из европейской части России. «С этого времени, – писал он в приказе, – среди офицеров больше не будет таких, за кого им придется краснеть. С этих пор недостойные люди не будут делить с ними службу и славу храбрых солдат Кавказского корпуса». Для него самый скромный, плохо одетый, но исполненный боевого духа солдат был другом и братом. Он обращался с ними как с товарищами по оружию, пытался влезть в их шкуру, сочувствовал им, регулярно приходил, когда они собирались вокруг костра, беседовал и шутил с ними.

    Поэтому нет ничего удивительного в том, что солдаты буквально молились на Ермолова; одно его имя действовало на них как магическое заклинание. К тому же он нередко был остер на язык, направляя свое остроумие против германской партии при дворе (надо сказать, что тем самым часто вредил себе). Этим он заслужил благодарность и восхищение русских шовинистов будущего.

    Однажды его спросили, какой милости он желает. Он ответил: «Стать немцем, и тогда у меня будет все, что я захочу!» В другой раз, обращаясь к толпе генералов в придворной зале императора, он спросил: «Хотел бы я знать, господа, говорит ли из вас хоть кто-нибудь по-русски?» Если мы добавим, что его высокомерие и самодостаточность были таковы, что он смотрел на всех (или почти на всех) сверху вниз и при возможности вел себя соответствующе, то нетрудно представить, какие чувства вызывал он у правящей клики Барклаев, Витгенштейнов и других. Вероятно, самым большим его достижением было то, что он сумел пробиться наверх, несмотря на все препоны. Если же, с другой стороны, его имя и дела до сих пор хранятся в памяти горцев (дагестанцев и чеченцев), в то время как большинство его современников давно и навсегда забыты, то, значит, дело не только в его исключительной личности и достижениях, но и в четко рассчитанной жесткости его методов, которые, к сожалению, типичны для любой русской военной кампании. Эти методы нельзя оправдать с моральной точки зрения, но они были эффективны в отношениях с восточными народами. Всегда будут говорить (с большей или меньшей степенью вероятности), что кавказские племена приняли бы благородство за слабость, в то время как кампании, в ходе которых «умиротворение» производилось огнем и мечом – уничтожались урожаи, вырезались целые деревни, совершались насилия и убийства, – давали им урок, который горцы понимали и не забывали. Русский генерал Эркерт говорил о Ермолове: «Он был столь же жесток, как и сами местные». А сам Ермолов говорил: «Я хочу, чтобы ужас, который вызывает мое имя, охранял наши границы надежнее, нежели цепь крепостей, чтобы мое слово было для местных законом, даже более неизбежным, чем сама смерть. Снисхождение в глазах азиатов есть признак слабости, и поэтому я суров из исключительно гуманных соображений. Одна казнь спасает жизни сотен русских и тысячи мусульман – от предательства». «В этих словах, – говорит Потто, – выражена вся его система. Он считал все племена, населяющие Кавказские горы, де-факто объектами российского подданства или обреченными стать таковыми рано или поздно. И в том и в другом случае он требовал от них полного подчинения. При нем старая система взяток уступила место системе суровых наказаний, жестких, даже суровых мер, – но эти меры всегда шли рука об руку со справедливостью и великодушием». Если рассуждать о политике, то о справедливости здесь говорить очень сложно, но в данном случае Россия действовала так же, как Англия и как другие цивилизованные страны делали, делают и будут делать в отношении диких и полудиких народов. Силой или обманом захватывается часть страны, и рано или поздно под тем или иным предлогом оставшаяся часть неизбежно следует тем же путем.

    Что касается управления, то здесь Ермолов настаивал на том, что слово русского чиновника священно, чтобы местные верили в него больше, чем в сам Коран: всей данной ему властью он утверждал эту веру и с той и с другой стороны.

    Теперь мы подходим к следующему выводу: если считать справедливыми притязания России на право требовать подчинения от местных племен, если признать право человека играть роль Провидения и наказывать одинаково и виновных, и невиновных, то тогда мы полностью оправдываем Ермолова. Но тогда столь широко понимаемая терпимость оправдает не только его ошибки, но и преступления Тамерлана.

    Существуют народные песни, которые возникли в связи с некоторыми карательными экспедициями Ермолова и в которых видна удивительная смесь страха и восхищения, которую внушал им мрачный Ярмул, как они называли его. Те же самые чувства испытывали и другие коренные народы по отношению к Скобелеву и другим русским генералам. Но если мы мысленно охватим весь 10-летний период его правления на Кавказе, а тем более если вспомним о достигнутых им результатах, то, возможно, будет трудно принять без серьезных поправок оценку, данную ему его же соотечественниками.

    Мы увидим, что Николай I, который считается воплощением рыцарских качеств, решительно отстаивал политику натравливания одного племени на другое, чтобы Россия могла получить выгоду от их раздоров. При этом он прекрасно знал, с какими ужасами связана такая политика. Александр же I, напротив, всегда был гуманистом. Жестокость событий на Кавказе доставляла ему искреннее огорчение. Он неоднократно призывал к использованию более гуманных методов, выражал свое отвращение неоправданным кровопролитием и однажды, незадолго до смерти, отказался наградить (по рекомендации Ермолова) князя Бековича-Черкасского Георгиевским крестом, потому что во время отчаянного рейда за Кубань этот военачальник уничтожил густонаселенный аул, не пощадив ни женщин, ни детей.

    Александра считают слабым, номинальным правителем, и вполне вероятно, что репутация Ртищева также незаслуженно пострадала оттого, что он был человеком благородным и гуманным. Его нежелание прибегать к суровым мерам, его попытка завоевать расположение местных жителей справедливым и добрым отношением не находила отклика у офицеров суворовской школы. Ермолов относился к таким людям с презрением и клеймил их всячески, из-за чего его предшественника стали считать слабым и бездарным. Но мы видим, в каких условиях Ртищев принял командование Кавказом и в каких – передал его Ермолову. Нам следует отметить, каким было состояние дел на Кавказе, когда и Ермолов в свою очередь уступил место Паскевичу.

    Главная идея Ермолова заключалась в том, что Кавказ должен стать неотъемлемой частью Российской империи, что существование независимых или полунезависимых государств или общин любой направленности (христианских, мусульманских или языческих) в горах или на равнинах несовместимо с честью и достоинством его государя, а также безопасностью и благосостоянием его подданных. Именно на этих идеях и базировалась вся его политика, все его административные меры, каждое передвижение войск под его началом. Именно этой идее он посвятил свою душу и сердце.

    Прибыв в Георгиевск осенью 1816 года, он задержался там ненадолго, чтобы познакомиться с состоянием дел на севере, а затем поспешил в Тифлис, куда добрался 10 октября.

    И к северу, и к югу от гор он нашел много такого, что ему категорически не понравилось[39], и он в письменном виде выразил свое недоумение тем, что так мало было сделано для того, чтобы утвердить Россию в ее владениях.

    Он бы с удовольствием и без промедления взял в свои руки осуществление необходимых реформ, однако поездка в Персию была делом первостепенным и, одновременно, крайне неприятным для него. Не приученный ко всякого рода дипломатическим приемам, Ермолов с большой неохотой отправился в Персию, полагая, что будет просто большой удачей, если ему удастся с честью для себя и к удовлетворению своего повелителя пройти через это испытание.

    Фетх-Али, которому его английские друзья уже оказывали моральную поддержку, еще не потерял надежды на восстановление ханств, ликвидированных Гулистанским договором (ну или хотя бы на восстановление части из них). Для этого он в Петербург направил своего специального посланника. Им стал Абдул Хасан-хан. Однако царь, который рекомендовал Ермолову посмотреть, «что можно сделать» для удовлетворения желания шаха, дал посланнику ясно понять, что его первейшей задачей является обеспечение чести и безопасности России, и никак не намекнул на возможность территориальных уступок.

    Ермолов должен был раз и навсегда положить конец заветной мечте Фетх-Али и одновременно установить (по возможности) мирные и дружеские отношения между двумя дворами. Для этого необходимо было всеми возможными способами ограничить влияние Англии, а впоследствии свести его к нулю. Если бы в русских интересах было пойти на небольшой пересмотр границ, то Ермолов мог бы согласиться пойти на некоторые уступки, но полномасштабное восстановление прошлого статус-кво было исключено полностью. Ермолов был человеком, который никогда по доброй воле не уступил бы и пяди русской земли. Чтобы он мог быть готов достойно ответить на любые аргументы противной стороны, ему было приказано лично посетить все ханства перед поездкой в Персию. Он посетил их все и с каждым визитом еще больше убеждался в их ценности и стратегической важности для России. С каждым визитом росла его решимость не уступать Персии ни пяди из них.

    Эта инспекционная поездка несколько задержала его, равно как и интриги Аббас-Мирзы и других. Наконец в июне 1817 года Ермолов встретился с шахом в Султанибе. Там, несмотря на многочисленные трудности, созданные антирусской кликой во главе с советником шаха Базургом, довел, казалось бы, безнадежную задачу до триумфального завершения.

    Поняв характеры Фетх-Али и его министров, он прибег в отношении их к неприкрытой лести. А общаясь с Базургом, дал волю своему безграничному высокомерию. В беседе со «спасителем всей Вселенной» «не раз случалось (как пишет сам Ермолов), что, восхваляя редкие и возвышенные качества Его Величества и уверяя его в своей глубочайшей преданности ему, я вызывал слезы на глаза и буквально таял от переполнявших меня эмоций». Однако, говоря ранее с одним из министров, он прибегал к совершенно другой линии поведения. «Я считаю своим долгом всячески заботиться о чести моего государя и моей страны, и, если шах примет меня холодно или во время дальнейших переговоров я увижу у него намерение нарушить мир, существующий ныне, я сам объявлю войну, и она не закончится, пока наша граница не пройдет по Арасу». Остается фактом, что Ермолов был не только (и не столько) посол, но и главнокомандующий, и это проявилось в приведенных выше словах, эффект от которых усилился из-за того, что «мрачный вид всегда отражал мои чувства, и когда я говорил о войне, то производил впечатление человека, готового вцепиться зубами в горло своего собеседника. К несчастью для них, я заметил, как это им не нравится, и, следовательно, когда доводов разума было недостаточно, я прибегал к впечатлению, которое производила моя мощная фигура, громкий голос и вид дикого зверя. Ведь они были уверены, что тот, кто умеет так громко кричать, имеет на то все основания…[40] Когда я говорил, персы, казалось, слышали не только мой голос, «но голоса ста тысяч человек».

    Ермолов категорически отказался надевать красные чулки, что требовалось сделать, нанося визит Аббас-Мирзе или шаху. О генерале Жардане (посланнике Наполеона), который не возражал против этого, он сказал: «После красного колпака свободы красные носки слуги – вполне естественная вещь!» – и, приписав аналогичное поведение английского посланника стремлению сохранить свои торговые преференции, он позже заметил: «Поскольку меня не вдохновило поведение ни наполеоновского шпиона, ни расчетливость представителя страны торговцев, я не согласился ни на красные чулки, ни на другие условия». Он объявил Чингисхана своим предком[41] и с удовлетворением заметил, что «шах с немалым уважением смотрел на потомка знаменитого завоевателя».

    Однако не стоит полагать, что этот уникальный человек пренебрегал обычными дипломатическими приемами. Существовали весомые причины, по которым Персия должна была опасаться еще одной войны с Россией. Прежде всего, Ермолов сделал упор на опасности правящему дому, потому что у Фетх-Али было 60 сыновей, а он отдал предпочтение Аббас-Мирзе, который не был старшим. В случае очередного поражения между ними могли бы возникнуть разногласия, которые переросли бы в гражданскую войну, что было бы опасным для всей династии.

    В конечном итоге Фетх-Али, на которого странная личность Ермолова произвела самое благоприятное впечатление и чья власть над ханствами была в общем-то номинальной, позволил себя уговорить. Россия сохранила за собой все свои завоевания, и Ермолов вернулся с триумфом. Однако по дороге туда и обратно он проезжал через Тебриз, резиденцию Аббас-Мирзы. Его высокомерное, если не сказать оскорбительное, отношение к наследнику утвердило последнего во враждебности к России и сделало его личным врагом Ермолова, что не могло не отразиться на последующих событиях. Однако посол России, полностью удовлетворенный достигнутыми результатами и не думающий о чувствах Аббас-Мирзы, поспешил в Тифлис, уже решив про себя сделать из ханств русские провинции. Но сначала ему надо было заняться укреплением северной линии[42].

    Здесь ситуация была во многом такая же, как и десять лет назад. Открытых военных действий не велось, но напряженность сохранялась. За пределами фортов и станиц никто не мог чувствовать себя в безопасности; повсеместными были грабежи и убийства; маленькие и большие шайки опустошали поля, фермы и менее укрепленные поселения. Было жизненно необходимо положить конец такому положению вещей – либо мирным путем, либо при помощи силы. Вполне возможно, что из первого пути ничего не вышло бы. Но пытаться стоит всегда; зная местное население, несправедливо (как это делали русские) упускать из виду, что именно они были агрессорами и заняли чужие земли, не имея на них никакого права. Было бы пустой попыткой построить на этом основании серьезное объяснение, потому что такова история взаимоотношений цивилизованных народов и диких племен во всем мире. Однако это объясняет отношение местных племен и требует снисхождения к их преступлениям. Опять-таки речь не шла о конфликте между мирными поселенцами и воинственными разбойниками. Между казаками и местными по большому счету не было особой разницы. Нередко, кстати, последние проявляли себя с гораздо лучшей стороны. До сих пор редкий путешественник, знающий обычаи и язык даже самого худшего из племен, чувствует себя там в большей безопасности, чем в казачьей станице.

    Но так или иначе, Ермолов уже все решил для себя. Местные должны подчиниться. И начать надо с чеченцев.


    Глава 7
    1818

    Строительство Грозного. – Вельяминов. – Начало его карьеры, характер и политика. – Его мемуары и комментарии к письму Паскевича. – Сравнение казаков и местных. – Планы подчинения Кавказа

    Ермолов обнаружил, что узкая полоска земли между Тереком и Сунжей с двойной грядой гор, отделенной долиной реки Нефтянка, заселена так называемыми «мирными» чеченцами, которые после отхода гребенских казаков за Терек и ослабления власти кумыкских и кабардинских князей обосновались там в аулах и вели независимую, не ограниченную никакими законами жизнь. Будучи до некоторой степени друзьями и даже союзниками русских, они, что вполне естественно, симпатизировали своим воинственным сородичам, которые, как и многочисленные русские дезертиры, находили у них убежище и удобную базу для будущих разбойничьих рейдов за линию. Когда Ермолов основал Грозный и другие укрепленные поселения, он прежде всего хотел положить конец такому положению вещей. Он писал императору: «Когда крепости будут готовы, я предложу негодяям, живущим между Тереком и Сунжей и называющим себя «мирными», определенные правила жизни и некоторые обязательства, которые дадут им ясно понять, что они являются подданными Вашего Величества, а не союзниками, как им мечталось. Если они подчинятся, как и должны, я выделю им необходимое количество земли, а остальную разделю между казаками и караногайцами; если же нет, то предложу им уйти и присоединиться к своим сородичам-грабителям, от которых они отличаются лишь названием, и в этом случае вся земля будет в нашем распоряжении».

    В 1817 году, направляясь в Персию, Ермолов отдал приказ выстроить небольшую крепость под названием Преградный Стан, неподалеку от нынешней станицы Михайловская. Чеченцы восприняли это как оскорбление, и по возвращении из Персии Ермолов увидел, что от их миролюбия не осталось и следа. Однако это лишь еще больше утвердило его в мысли о необходимости возведения каменной крепости, и он без промедления взялся за работу.

    Было собрано большое войско, которое разбило лагерь на месте нынешнего Грозного, и 10 июня 1818 года была торжественно заложена крепость с тремя бастионами. Местные незамедлительно перешли к открытой враждебности по отношению к русским. Лагерь обстреливали каждую ночь, солдаты были измучены тяжелой работой и постоянным бдением, и «Ярмул» решил проучить чеченцев. Было решено, что 50 тщательно отобранных солдат сделают вид, что оставят на закате пушку в условленном месте, расстояние до которого было тщательно выверено. Остальное оружие было пристреляно именно к этому расстоянию. План удался: чеченцы выскочили из своих укрытий и с торжеством захватили пушку. Спустя несколько минут все они пали под градом пуль. Оставшиеся в живых замерли в недоумении; затем, придя в себя, забрали своих погибших и раненых и попытались вынести их. Но промедление оказалось для них роковым. Раздался еще один залп, – и с тем же результатом. «Двести погибших и столько же раненых, брошенных на месте трагедии, оказались хорошим уроком и на долгое время отбили у них охоту к ночным вылазкам». Урок действительно был хорош, но вот единственное, чему он научил чеченцев, – это яростной ненависти к неверным завоевателям. В течение сорока лет чеченцы оставались непримиримыми врагами России, и в течение всего этого времени построенная Ермоловым крепость, крещенная огнем и кровью, мрачно возвышалась на левом берегу Сунжи, как «угроза» врагу и надежное убежище для регулярных войск и казаков. Здесь находилась штаб-квартира русских войск, противостоящих Чечне, и именно отсюда против разбойничьих отрядов уходили многочисленные экспедиции. Они (с переменным успехом) наказывали их, уничтожали их поля и деревни, мстили за поражения, основывали новые заставы, освобождали осажденные гарнизоны или спасали отступающие отряды. В Грозном Ермолов жил в землянке, которая теперь является предметом гордости всего города; в Грозном генерал Фрейтаг собирал свои силы, чтобы обрушиться на чеченцев возле аула Герзель и спасти от уничтожения остатки армии князя Воронцова в 1845 году. Из Грозного Евдокимов выступил с походом на Аргун в 1858 году. Действительно, крепость на Сунже оправдывала свое название. Но иногда ситуация менялась, и сам Грозный становился объектом жестоких обстрелов. Он существует по сей день; но функция его стала иной, и название «Грозный» имеет совершенно иное звучание не только для русских и чеченцев, но и для людей, живущих в других странах, которые никогда ничего не слышали об основателе этого города.

    В центре современного Грозного, отгороженная от прилегающих переулков, стоит землянка Ермолова, а на ней красуется его бронзовый бюст. С художественной точки зрения памятник не очень интересен, однако хорошо, что кому-то в голову пришла счастливая мысль сохранить жилище одного из лучших воинов России.

    Мы уже несколько раз упоминали имя Вельяминова – и оно еще не раз встретится нам. История завоевания Кавказа была бы неполной, если бы мы хотя бы вкратце не рассказали биографию этого замечательного человека, который в течение десяти лет был начальником штаба и, по его собственным словам, «вторым «я» Ермолова. Русские военные писатели, даже апологеты Ермолова, признаются, что трудно, почти невозможно разграничить заслуги и достижения этих двоих людей, настолько тесным было их сотрудничество. Однако можно с большой вероятностью сказать, что, хотя Ермолов был гораздо более сильной личностью и великолепным командиром, Вельяминов превосходил его в способностях, образованности и военных знаниях.

    Будучи лишь на год моложе Ермолова, Вельяминов никогда не достиг и одной десятой части популярности или славы последнего. Тем не менее он сделал столь же блистательную карьеру, а его заслуги в какой-то степени даже значительнее. И найти тому объяснение нетрудно. Человек огромных способностей, страстный любитель и знаток военной истории, он использовал уроки прошлого для понимания проблем настоящего. Тем не менее его ум не всегда был готов воспользоваться обстоятельствами и изменить в соответствии с ними тактику и стратегию. Он легко схватывал суть проблемы и всегда был готов нанести удар; он был человек железной воли и непреклонной решимости. Талантливый организатор, бесстрашный в бою и наделенный лучшими моральными качествами, он обладал всеми свойствами, которые обеспечивают командиру уважение солдат, но у него почти не было качеств, которые вызывают в них энтузиазм или любовь. Спокойный, уравновешенный, молчаливый, невозмутимый, он был неизменно суров со своими людьми и безжалостен к врагам. Под этой холодной и даже черствой внешностью скрывалось обычное человеческое сердце, но Вельяминов редко разрешал ему влиять на свои поступки. Он, случалось, искал защиты или милости для других, но никогда – для себя.

    Подобно Ермолову, Вельяминов был артиллеристом, хотя неизвестно, где и как он получил это военное образование. Он пришел в армию в еще более молодом возрасте, чем Ермолов, – в 14 лет, первоначально в лейб-гвардии Семеновский полк, но в 16 лет он уже был подпоручиком артиллерии. Год спустя он получил боевое крещение при Аустерлице; участвовал в осаде Силистрии в 1810 году; был ранен при штурме Рущука, а в Отечественную войну 1812 года заслужил самую почетную награду – Георгиевский крест. Ну а в 1814 году он участвовал в осаде и взятии Парижа. Все это время он сражался бок о бок с Ермоловым. Вельяминов был переведен на Кавказ на два года позже Ермолова. Там, после многих боев, герои поделили между собой славу взятия Гянджи. Когда Ермолов стал главнокомандующим Кавказской армией, Александр I по его просьбе назначил Вельяминова начальником штаба. В войне 1828–1829 годов Вельяминов, который, естественно, никогда не был другом Паскевича, служил в европейской Турции, однако в 1831 году вернулся на Кавказ в звании генерал-лейтенанта. В свое время мы расскажем о его действиях там – они были безоговорочно успешными. Однако его слава среди военных историков основывается в меньшей степени на его руководстве военными действиями на поле сражения и в большей – на его великолепной организаторской работе, на совершенствовании функционирования линии, на пророческих мемуарах, написанных им в 1828 году; на язвительных комментариях к предложениям Паскевича о ведении Кавказской войны. Эти комментарии он написал в июле 1832 года по велению императора, не боясь обидеть командующего, доведшего третью подряд кампанию до успешного завершения. Считается, что идеи, выраженные в его «Мемуарах» и «Комментариях», лежат в основе всех успехов русского оружия в этой долгой борьбе. Совершенно очевидно, что когда принципы Вельяминова, столь блестяще изложенные и столь великолепно воплощенные в жизнь, были забыты, то его преемников постигла катастрофа. Отсюда вовсе не следует, что Паскевич кардинально ошибался. Нельзя отвергать систему, как несостоятельную, не опробовав ее на практике и не оценив беспристрастно. Следует помнить, что когда мы сравнивали Паскевича и Ермолова, то вряд ли справедливо оценивали деятельность первого. Система Ермолова, как не раз указывал император Николай, развалилась, когда ее стали испытывать на прочность. И ни он, ни Ермолов не смогли понять скрытую силу двух родственных страстей – религиозного фанатизма и любви к родине, другими словами – мюридизма. Вельяминов вообще настаивал на полном разоружении горцев. Пару раз такая попытка была предпринята, но – безуспешно. Да и сейчас эта задача остается нерешенной.

    В своих мемуарах Вельяминов настаивает на полной неэффективности мирных шагов. Напротив, он утверждал абсолютную необходимость силового подчинения горцев. Он объяснял их неизменную враждебность незнанием мощи и ресурсов России, а также периодическими успехами их разбойничьих набегов и, соответственно, поражениями России. Он также говорил об их складе ума, из-за которого они толковали проявления дружелюбия и великодушия как доказательство слабости, если только этому дружелюбию и великодушию не сопутствовали военные успехи… «Вооруженные силы – это основное средство, с помощью которого можно обуздать этих людей. Единственный вопрос заключается в том, как использовать вооруженные силы, чтобы добиться желаемого».

    «Кавказ, – продолжает Вельяминов, – можно сравнить с мощной крепостью, удивительно крепкой от природы и обороняемой многочисленным гарнизоном. Только легкомысленные люди стали бы пытаться взобраться на стены этой крепости. Мудрый командир незамедлительно задумался бы о том, чтобы прибегнуть к военному искусству. Он вспомнил бы весь свой прошлый опыт, определил бы курс, стал бы двигаться рывками и постепенно брать территорию под свой контроль. По моему мнению, к Кавказу следует отнестись точно так же. И далее, если мы не разработаем план действий заранее, чтобы обращаться к нему по мере необходимости, сама природа вещей заставит нас действовать именно таким образом. Но в этом случае наше движение к успеху будет гораздо медленнее из-за постоянных отклонений с нужного курса».

    Линию, в том виде, как она существовала до 1816 года (т. е. до появления Ермолова), Вельяминов считал первой параллелью. По большому счету она совпадала с линией течения Терека и Кубани, которые со своими притоками поворачивают соответственно на восток и на запад, выйдя из гор, и занимают 9/10 всего расстояния между двумя морями.

    Как мы видели, вторая параллель была проведена Ермоловым, однако по некоторым причинам он протянул ее на запад только до реки Малки, т. е. она влияла лишь на ситуацию на востоке Кавказа.

    Продолжение осады, выстраивание третьей параллели, постепенное внедрение и «вгрызание» в новую территорию и, наконец, финальный рывок – все это будет описано на последующих страницах этой книги. Нам не помешает узнать также об «отклонениях с правильного курса», которые продлили войну более чем на четверть века.

    В своих «Комментариях» Вельяминов категорически возражает против исключительно оборонительной политики, занятой Паскевичем, указывая, что такая политика не только в принципе порочна, но и влечет за собой множество недостатков, если применяется к линии Кавказа. Здесь можно говорить и о невозможности быстрой концентрации крупных сил или их переброски на арену боев, сложности проведения всех операций, и о безответственных действиях различных младших командиров, большей частью некомпетентных. Все это неизбежно при такой протяженности линии, вдоль которой разбросаны войска.

    Вельяминов говорит о том, что горцы должны быть разоружены и покорены, но это требует значительных усилий и средств. Далее Вельяминов сравнивает казака и его туземного противника:

    «Горцы в свои набеги на станицы и деревни всегда отправляются верхом; редко можно увидеть пеших чеченцев в более мелких отрядах.

    Горцы-всадники во многом превосходят как казаков, так и нашу регулярную кавалерию. Они все как будто родились в седле и с ранних лет привыкли ездить верхом, с возрастом становясь первоклассными наездниками, способными преодолевать верхом большие расстояния. Имея огромное количество лошадей, они выбирают лишь самых быстрых, сильных и выносливых. Нередко лошадь может в жаркий летний день преодолеть со всадником в седле более 150 верст[43]. Конечно, европейцу это покажется невероятным, но в Западной Азии это в порядке вещей. Выбирая коня, горец всегда заботится о нем; никогда не использует его для обычных путешествий (т. е. не для набегов) и при этом не берет его в поход, пока животному не исполнится 8 лет.

    Оружие горцев – это их личная собственность, передаваемая от отца к сыну. Они высоко ценят его, берегут и поддерживают в отличном состоянии. Вооруженная часть общины состоит из «князей» и «узденов»; «яссири» заняты на полевых работах либо пасут лошадей, овец и скот. Мало кто из них сопровождает князей и «узденов» в их походах. (Это же самое относится к племенам, живущим к западу от Кавказской дороги.) У чеченцев (как и некоторых других племен) нет ни князей, ни узденов – землю обрабатывают немногочисленные рабы. Вся домашняя работа – на плечах женщин. Более или менее зажиточные мужчины вообще не выполняют никакой работы. Их единственное занятие – это вооруженные набеги на соседние территории, поэтому нет ничего удивительного в том, что они – опытные воины, искусно владеющие оружием. Они хорошо знают все особенности местности и используют это к своей выгоде. Все их вылазки тщательно продуманы.

    С одной стороны, казак – одновременно и крестьянин, и воин. Поскольку сельскохозяйственные работы часто отвлекают его от воинских обязанностей, он не владеет ни оружием, ни своим конем столь же искусно, как горец. Но поскольку он часто бывает вне дома, у него есть хорошая возможность познакомиться с топографическими особенностями местности. Он не всегда сосредоточен на военных делах, поэтому не может воспользоваться этими знаниями (как это делает горец). Оружие у него хуже, чем у горцев, и у него меньше по-настоящему хороших лошадей. Вековая история делает успех в военных операциях абсолютно необходимым для горцев. Без этого успеха горец не найдет у своих соплеменников ни дружбы, ни доверия, ни уважения. Без него он станет посмешищем и объектом презрения даже у женщин, ни одна из которых не согласится выйти за него замуж. Поэтому среди туземцев всегда много замечательных воинов. Жажда наживы также один из важных стимулов в их жизни. Всего вышеперечисленного достаточно, чтобы горец покинул свой дом в сезон, подходящий для разбойничьих набегов. Он постоянно ищет объект нападения и использует любую возможность, чтобы устремиться в атаку. Казак же, напротив, всегда в обороне и проводит большую часть времени дома, тщетно ожидая врага. Если он узнает о его появлении, то часто вынужден преодолеть значительное расстояние, чтобы добраться до врага. У него нет такой мотивации, которая есть у горца. Преследуя врага, он делает это не ради добычи. Работа и опасность – это его судьба. Имея все это в виду, мы можем противопоставить врагам только дисциплину – но этого недостаточно.

    Наконец, следует признать, что царящая среди горцев анархия, столь роковая во всех остальных отношениях, имеет в военном деле одно огромное преимущество: только человек, одаренный природой необходимыми качествами, может достичь славы и лидерства в племени.

    Чтобы предупредить несправедливое понимание моих замечаний по поводу письма фельдмаршала (князя Паскевича), я объясню, как горцы осуществляют свои вылазки как в большом, так и ограниченном масштабе. Как уже было сказано, они в основном нападают на станицы и деревни. Все, кто хочет принять участие в таком предприятии, встречаются в определенных местах и размещаются в соседних аулах. Встреча (совет), как правило, длится не менее двух недель, а чаще – гораздо дольше. Поэтому ближайший командир на линии рано или поздно узнает о происходящем от своих шпионов. Но никто не знает подробностей. Горцы всегда держат свои планы и намерения в глубочайшем секрете, так, чтобы никто, кроме главаря, не знал о деталях предполагаемой атаки.

    Поскольку единственной целью любого набега являются деньги, враги атакуют деревню или станицу под любым благовидным предлогом. Невозможно предсказать с большой долей вероятности, где будет нанесен удар. Можно лишь догадаться, судя по месту проведения «совета», какая часть линии может быть выбрана как объект для нападения, но наверняка нельзя сказать даже этого. Отсюда – необходимость держать везде достаточные для обороны силы. Но поскольку численность войск на Кавказе значительно меньше необходимого, а те, что имеются в наличии, не должны быть слишком разобщены, большинство станиц и деревень остаются без непосредственной защиты, и именно их горцы выбирают для нападения. На мой взгляд, лучший способ положить конец этим набегам – это собрать достаточное войско, выступить навстречу вражеским бандам и разбить их. Но и этот способ – еще не панацея от всех бед: часто случается так, что враг, услышав о передвижениях войск, меняет собственное направление движения, совершает нападение и возвращается с добычей, прежде чем войска смогут обнаружить его и отрезать путь к отступлению. Опыт многих лет показывает, что в таких делах туземцы неизменно добиваются определенного успеха.

    Я уже говорил, что совет перед важными набегами обычно занимает значительное время, однако само нападение (или завершающая часть предприятия) происходит крайне быстро. Атака редко длится более двух часов. Затем враг с пленниками и награбленным добром постепенно отступает, но, как правило, не той дорогой, которой пришел, особенно если при нападении он встречается с сопротивлением. Можно отметить, что туземцам, которые едут верхом и не обременены тяжелым грузом, вовсе не нужны никакие дороги, они без труда могут проехать и по полю, и по бездорожью. Так они всегда могут уйти от пехоты, даже если столкнутся с ней по дороге. На обратном пути им нет необходимости придерживаться какого-то заданного направления. Перейдя линию фронта, они находят кров и еду везде, куда бы ни пришли. При первой же возможности они делят добычу, после чего каждый возвращается домой со своей долей награбленного.

    Во время службы на Кавказе я не раз пытался придумать верный способ защиты от этих нападений. Должен признаться, что не могу найти удовлетворяющего меня решения. Проводится работа по усилению караульной службы, усилен контроль за строгим соблюдением всех инструкций, собирается топографическая информация, которая в большей или меньшей степени может помочь в борьбе с противником – но никаких гарантий успеха у меня нет.

    На линии Кавказа горцы осуществляют набеги маленькими группами, преимущественно весной и осенью, т. е. с апреля по июль и с сентября по январь; в остальное время вылазки проводятся редко. Зимой им мешает холод и отсутствие пастбищ, летом – жара, слепни, пересохшие реки. Что касается Причерноморья, то там нападения совершаются преимущественно зимой, когда замерзает Кубань. В другие сезоны реки настолько глубоки, что их трудно преодолеть вброд, и по этой причине горцы совершают свои набеги редко и с гораздо меньшей удачей.

    Думаю, не будет лишним сказать здесь о подготовке лошадей для набегов в целом и для мелких нападений в частности. За 2–3 месяца до наступления самого удобного периода для набегов хозяин начинает откармливать лошадей, позволяя им немного отдохнуть. За 5–6 недель животное набирает значительный вес, брюхо у него отвисает. Затем объем пищи начинает понемногу уменьшаться. Животное время от времени ходит под седлом, и его ставят по брюхо в воду каждый день. Первые несколько дней коня выезжают только шагом, затем – быстрее и быстрее. Когда слой жира начинает исчезать и животное приучается к нагрузкам, его начинают выезжать трусцой. С него сгоняют жир до тех пор, пока оно не становится поджарым и способным без труда проскакать много миль. На все это уходит примерно 2–3 недели, но за это время жир исчезает, отвисший живот подтягивается, мышцы укрепляются, и – животное готово к тяжелой и длительной работе. Казак же, находясь все время в обороне, почти не имеет возможности натренировать свою лошадь таким образом, и это часто помогает нападающим уйти от преследования.

    Собираясь совершить очередную вылазку, горец не берет с собой ничего тяжелого. По дороге он получает пищу у кунаков; редко кто берет с собой запас еды даже на 2–3 дня, и то только тогда, когда предстоит долгое путешествие и не имеется возможности пополнить запасы по пути. До момента начала атаки нападающие едут тихо, они берегут силы лошадей на обратный путь. Они останавливаются, подойдя как можно ближе к объекту нападения; связываются со своими друзьями, остаются на несколько дней, собирая информацию, выбирая наиболее безопасный маршрут, выясняя, где из-за небрежности населения или недостаточного количества войск рейд может быть наиболее успешным. Если же подходящих условий нет, то банда уходит или начинает обдумывать новый план нападения. Таким образом, горцы почти всегда атакуют неожиданно и там, где недостаточна оборона. Если им удастся что-нибудь захватить, то они поспешно уходят. В случае начала преследования они пытаются исчезнуть, даже если ради этого им приходится бросить награбленное. Они вступают в бой с преследователями только в крайнем случае, то есть когда уйти от них невозможно.

    При таком характере военных действий все преимущества на стороне атакующих. Наполеон сам испытал это в Египте. Вытеснив мамелюков, он сам (как наши казаки) оказался в положении обороняющегося. Мамелюки и кочевники – арабы из пустыни – атаковали его курьеров, конвои и деревни, где французы закупали продовольствие. Они уводили скот и лошадей, грабили жителей, убивали их или брали в плен. Так было все время, пока французы находились в Египте, и, если Наполеону не удалось найти удовлетворительных способов справиться с ситуацией, можно смело предположить, что на Кавказе не будет полного мира до тех пор, пока горцы не будут покорены и разоружены».

    Говоря о совете Паскевича занять «стратегически важные точки», Вельяминов обсуждает характерные признаки таких точек, приводя множество исторических примеров – от Александра Македонского до Наполеона. Возвращаясь к проблеме Кавказа, он показывает, что применительно к горским племенам таких точек не существует. Это мнение было верно в то время, но Вельяминов, без сомнения, несколько изменил бы его, если бы дожил до конца этой войны. Следует помнить, что он имел дело с «войной разбойников», ведущейся на огромной территории многочисленными независимыми вождями, у которых не было другой общей цели, кроме наживы. Даже пересечения дорог или тропинок теряли свою обычную важность из-за того, что враг, передвигающийся верхом, без артиллерии или колесного транспорта, был не более привязан к исхоженным тропам, чем дикий зверь.

    Еще одно предложение Паскевича заключалось в формировании кавалерийских полков из числа местных жителей. Такие полки действительно были созданы им в Закавказье и оказались весьма боеспособными и надежными во время войн с Персией и Турцией в 1825–1829 годах. Вельяминов же раскритиковал это предложение, ссылаясь на последние дни Византийской империи, на пример предательства кизлярских казаков (татар) и на дороговизну проекта. Однако он категорически отвергает и заветную мечту императора о том, чтобы посеять раздор среди горцев, заставив их сражаться друг с другом. Он задается вопросом, как часто русские использовали кумыков против чеченцев, чеченцев против кабардинцев, а последних – против закубанских ногайцев, отмечая при этом, что это не привело к зарождению вражды между этими племенами. Все они были готовы объединиться против России, как только видели перед собой возможность покончить с ее господством. Ненависть, порожденная такой политикой, была направлена не против какого-то племени или народа, а против конкретного руководителя на службе России.

    Разбив таким образом одно за одним все предложения Паскевича, Вельяминов вновь обращается к своей излюбленной мысли о том, что местные народы должны быть подчинены и разоружены. В отдельном меморандуме, датированном 20 мая 1833 года, он излагает собственный план достижения данной цели: «Постепенная оккупация вражеской территории при помощи строительства фортов и казачьих поселений привела бы к истощению сил горцев, которые были бы ограничены в своем передвижении и лишены возможности совершать набеги. Однако все это растянулось бы на долгие 30 лет, при том что под рукой есть другое средство. Враг полностью зависит от урожая для поддержания жизни. Если каждую осень уничтожать урожай зерновых, то через 5 лет голод заставит их подчиниться. Чтобы осуществить этот план, нужно сформировать 6 отрядов, состоящих из 6000 пехотинцев, 1000 казаков, 24 пушек, 500 телег с провизией и 1 повозки для больных и раненых. Эти отряды должны формироваться каждый год, но начинать действия им следует, только полностью подготовившись к действиям: ведь сопротивление обещало быть очень упорным. Войска, дислоцированные в крепости и даже в некоторых неукрепленных местах, не должны становиться частью этих отрядов. Возглавлять отряд должен человек, обладавший некоторыми военными знаниями, – в противном случае никакие инструкции не помогут: достижения будут скромными, а потери – великими». С этими словами мы можем пока оставить в покое Вельяминова, чья смерть в 1838 году в возрасте 49 лет помешала ему лично доказать правильность высказанных им идей[44]. Если бы он прожил подольше, ему бы пришлось несколько изменить свои взгляды, а Россия избежала бы многих несчастий, и война закончилась бы гораздо раньше.


    Глава 8
    1819

    Строительство Внезапной. – Восстание местных жителей в Каракайтаге. – Поражение русских. – Успехи русских. – Резкое усиление русской армии. – Организация Кавказского пехотного полка. – Мадатов. – Подчинение Табасарана, Каракайтага, Шекена, Аварии. – Жестокость Ермолова. – Поражение жителей Акуши

    После строительства Грозного следующим шагом Ермолова было возведение аналогичной крепости – Внезапной – дальше к востоку. Она была построена напротив аула Андреево (Эндери) на Акташе, возле восточной границы с Чечней. Эти две крепости были соединены цепью более мелких укреплений. Внезапная, находившаяся у подножия гряды Салатау, стояла на пути воинственных племен Центрального Дагестана и прикрывала Кумыкскую равнину. Бурная, построенная немного позже (1 апреля 1821 года), стояла на скалах, нависавших над Тарку, и замыкала цепь укреплений от Владикавказа до Каспия[45].

    Тем временем сгущались тучи и в Дагестане, что было предзнаменованием начала там серьезной борьбы. Строительство Грозного вместе с тем, что было известно о намерениях Ермолова, взволновало не только чеченцев, но и их соседей к югу и юго-востоку. Правители Аварии – генерал-майор русской службы с жалованьем в 5000 руб., Мехтули, Каракайтага, Табасарана и Кази-Кумуха вместе с влиятельной общиной Акуши – четко понимали грозившую им опасность. Они посовещались и решили действовать сообща, защищая свои интересы. Так с самого начала политика Ермолова заложила основы союза, позднее усовершенствованного Шамилем, который только и мог сделать сопротивление России эффективным. Однако мюридизм еще не зародился, и языки патриотизма и религиозного пыла, которые впоследствии разгорелись в целый пожар, были еще очень малы. Ермолова известили о происходящем, и он приказал полковнику Пестелю с двумя батальонами и группой кавалеристов из числа местных жителей занять Каракайтаг. Сам же он 25 октября 1818 года выступил из Грозного с 5 батальонами, 300 казаками и 14 пушками. Он двинулся на Мехтули. Для русских это была первая кампания в горах Дагестана, которые отличались от восточных возвышенностей, и на узкой полоске земли, образующей побережье Каспия.

    Пестель, выбранный самим Ермоловым, оказался недостоин такого доверия. Вопреки приказу, он выдвинулся на Башли, главный город Каракайтага, попал там в окружение численно превосходящих сил противника и подвергся нападению на узких улочках города, где не мог не использовать артиллерию. Только благодаря смелости и таланту полковника Мищенко и других русским удалось отойти в Дербент, потеряв 12 офицеров и 500 солдат. Дагестанцы были вне себя от радости; а в далеком Тебризе Аббас-Мирза отпраздновал эту победу пирами и салютом.

    Однако их триумф был недолог. Ермолов двинулся на Мехтули через Тарку, разграбил Параул, столицу, которую к тому времени уже покинули жители, и атаковал Дженгутай. Правитель бежал вместе с Сеидом-эфенди, ученейшим мусульманским проповедником, который сыграл ведущую роль в разжигании этого конфликта, и Авар-ханом. В то же время Башли по приказу Ермолова был вновь взят и разрушен. Это сделали войска под командованием Мищенко. Жители Мехтули подчинились русским; ханство было ликвидировано; успех русских на обоих фронтах был полным.

    Ермолов откровенно (можно сказать, цинично) признал большую роль артиллерии в этой короткой кампании. У туземцев артиллерии не было, они даже никогда не слышали пушечной канонады. Ермолов писал: «Такое убедительное доказательство наших прав не могло не дать мне преимущества. Интересно видеть первое впечатление, которое производит это вполне безобидное средство на сердце человека. Я увидел, как полезно обладать им, если ты не можешь сразу же победить противника». Подобный цинизм был присущ ему, но надо отдать должное противоречивой натуре этого замечательного человека и привести пример его поведения в другой, схожей ситуации. Обходя ночью лагерь, один, завернутый в плащ-палатку, Ермолов подслушал разговоры солдат о его якобы слишком осторожных действиях. В частности, один офицер, капитан Григорьев, отозвался о нем в самых грубых и оскорбительных выражениях. На следующий день, когда благодаря исключительно дару предвидения Ермолова опасная высота, являвшаяся ключом к вражеским позициям, была взята практически без потерь, Ермолов обратился к изумленному «оппоненту»: «Спасибо, Григорьев! Вы со своей ротой были первыми в рукопашной. Но в следующий раз не стоит оскорблять меня так, как вы это сделали прошлой ночью!»

    Ермолов отправился на линию, отложив свое новое наступление до следующего года, и занялся увеличением численности оккупационной армии.

    В апреле 1819 года по его просьбе император согласился на образование русских регулярных войск на Кавказе без учета казаков:

    «Число полков останется прежним, т. е. 8 пехотных, 2 – гренадерских, 4 – артиллерийских и 1 карабинерный – общим числом 15. Я приказываю увеличить численность каждого полка до 3900 человек (300 офицеров и 3600 рядовых). Каждый батальон будет состоять из 100 офицеров и 1200 рядовых. Если при таком количестве рядовых вы сочтете нужным увеличить число офицеров, то сможете добавить по одному офицеру в каждую роту (т. е. 12 дополнительных офицеров для каждого полка). Общее число штабных офицеров – 7 для каждого полка – я считаю достаточным.

    Таким образом, общая численность солдат и офицеров под вашим командованием достигнет 50 000».

    Дополнительные 26 000 человек, необходимые для выполнения данного проекта, были посланы в составе полностью сформированных полков с новым вооружением. Предполагалось, что часть этих полков вернется потом в Россию, а часть – останется на Кавказе.

    Боеспособность нескольких из этих полков была через 5 лет увеличена на 5 батальонов, т. е. более чем на 6000 солдат и офицеров. Это были Апшеронский, Куринский, Кабардинский, Ширванский, Навагинский полки и еще один или два, которые прошли потом войну и покрыли себя неувядаемой славой. Следует отметить их отличную организацию, которая во многом определялась поставленной целью – подчинением Кавказа – и не была похожа ни на одну военную структуру в Западной Европе.

    «Основная идея (Ермолова или Вельяминова), – пишет Потто, – заключалась в том, чтобы расположить штаб-квартиры этих постоянных полков на Кавказе в стратегически важных местах, защищенных надежными укреплениями. Оборона их должна была быть доверена семейным ротам, которые одновременно должны были развивать экономику (т. е. хозяйство) этих полков, что было особенно важно в период проведения военных кампаний. В то же время в случае войны или любой опасной ситуации в стране, только что покоренной, и с населением, которому еще не вполне можно было доверять, эти места должны были стать передовыми отрядами под защитой уже упомянутых семейных рот. Все эти штаб-квартиры были построены самими солдатами. Именно они рубили деревья и заготавливали бревна в близлежащих горах; они добывали камень, делали кирпичи и цемент; они были плотниками, каменщиками и малярами. Солдат на Кавказе был одновременно воином и рабочим, и строительство огромных зданий и целых штаб-квартир отличалось необыкновенной дешевизной (т. е. низкой себестоимостью)».

    Еще один писатель (М. Казбек) говорит: «Кавказский полк в 30-е годы был не только военной силой, но и независимой административной единицей, имеющей все необходимое для службы, постоянного существования и «экономики» (включая одежду, денежное обеспечение и т. д.). Каждая рота, в свою очередь, представляла небольшую, но хорошо организованную единицу из 300 человек, со своей «экономикой», 4-мя тройками лошадей, 4 парами быков, 25-ю портными и сапожниками. Необходимость такой системы возникла из условий жизни того времени. Рота солдат, запертая в крепости и оставленная на свое собственное попечение – без рынков, ремесленников или торговцев, – должна была перейти на самообеспечение. Правительство давало только, помимо денег, сырье для производства еды и одежды.

    А на полученные деньги все равно нечего было купить. В этих обстоятельствах штаб-квартира становилась военной колонией, в которой семейные пары заселяли «пригороды» и вели подсобное хозяйство в широком масштабе. По сути, это было начало военной колонизации, но возник этот тип колонизации исключительно из финансовых соображений».

    К этому следует добавить, что в то время на военную службу уходили на 25 лет, и очень часто люди оставались на службе еще дольше, так что зачастую отец и сын сражались бок о бок. В результате полк становился одной большой семьей или кланом, с необыкновенно развитым полковым духом, и именно этот дух делал полки совершенно уникальной силой[46].

    Казаки линии в то время и немного позже составляли 9 полков общей численностью 15 000 офицеров и рядовых, не принимая во внимание резервистов.

    Летом 1819 года союзники, которые за зиму вновь собрались с духом, объединили все свои силы, чтобы атаковать русских на юге и на севере. Сообщение с Дербентом было прервано: угроза нависла над Куринским ханством и Кубой.

    Некомпетентный Пестель был отправлен обратно в Россию, а на его место Ермолов назначил генерал-майора Мадатова, уроженца Карабаха, проявившего себя с самой лучшей стороны во время Наполеоновских войн. Паскевич, который никогда не щадил людей Ермолова, позже назвал его «всего лишь заурядным кавалеристом». Однако на самом деле Мадатов был чем-то большим, и именно он во многом объяснил успех Ермолова. Во всяком случае, ему Ермолов обязан больше, чем кому-либо, за исключением Вельяминова. Уроженец Кавказа, Мадатов, как никто из русских, понимал ум горцев и их характер, ну а его знание местных наречий давало ему дополнительное преимущество. Именно все эти моменты помогли ему собрать и организовать крупный отряд кавалеристов из числа местных жителей, который оказался неоценимой силой в будущей кампании.

    Однако даже с этим подкреплением войско Мадатова, состоявшее из 2 батальонов пехоты, 300 казаков, 6 полевых и 2 конных пушек, было таким слабым, что Ермолов отдал строгий приказ Мадатову лишь держать под наблюдением Табасаран. Однако Мадатов, чьи представления о субординации были несколько расплывчаты, воспользовался возможностью и с частью своего войска совершил бросок в самое сердце этой провинции, застал врага врасплох и разбил его. Табасаран подчинился и поклялся в верности царю. Как всегда великодушный, Ермолов похвалил своего подчиненного за победу, но повторил свое предыдущее распоряжение. Вернувшись в Дербент, Мадатов обратил свое внимание на Каракайтаг и в октябре двинулся на Башли, взял этот город и завершил победное шествие взятием Янджикента, резиденции местного правителя. Последний бежал через горы в Акушу, подданные отреклись от него и, как и соседи, поклялись в верности России.

    В то время как проходили все эти события, хан Шекена, который следовал за Мадатовым на поле сражения, умер, не оставив прямого наследника. По приказу Ермолова столица ханства Нуха была тотчас оккупирована его (Ермолова) войсками и ханство было провозглашено русской провинцией (23 августа 1819 года).

    В конце августа хан аваров Ахмет, собрав 6000 человек, появился у Внезапной, но потерпел от Ермолова жестокое поражение. Затем Ахмет был свергнут, а его владение было передано в руки его незаконного сына Сурхая, который правил до 1828 года.

    Примерно в это же время, пока строилась Внезапная, чеченцы увели табун полковых лошадей. Ермолов, узнав, что виновные принадлежат к клану, издавна жившему в Кумыкской степи, решил наказать их и заодно раз и навсегда избавить равнину от их присутствия. Для этого он преподал им такой жестокий урок, что они добровольно покинули обжитые места. Для своего эксперимента он выбрал богатый и населенный аул Дади-Юрт, расположенный на берегах Терека. Жители аула в основном промышляли разбоем, но столь умело заметали следы своих грязных дел, что очень редко удавалось доказать их вину. Генералу Сысоеву было приказано незаметно приблизиться к аулу, окружить его и заставить жителей отойти за Сунжу. В случае отказа – а никто ничего другого и не ожидал – он должен был штурмом взять аул и не щадить никого.

    На рассвете 15 сентября Сысоев приблизился к аулу. Шесть рот Кабардинского полка и 700 казаков с шестью пушками расположились у аула боевым порядком и стали ожидать ответа. Жители отказались принять предложенные условия, и пехоте было приказано идти вперед. Со своей стороны чеченцы были готовы защищаться, и завязалось ожесточенное сражение, какого русские не видели с начала действий на Кавказе… Каждый дом, окруженный высокой каменной стеной и представляющий из себя мини-крепость, сначала необходимо было обстрелять из артиллерийских орудий, и только после этого можно было идти на его штурм. Солдаты вручную перетаскивали пушки от одного дома к другому и устанавливали их в нужное положение под градом пуль. Конечно, очень много артиллеристов при этом погибло или было ранено. Но на их место вставали ополченцы линии и казаки, и обстрел продолжался. Как только в стене дома появлялась брешь, туда бросались солдаты, и затем в темном, закрытом доме происходила ожесточенная рукопашная с использованием штыков с одной стороны и кинжалов – с другой. Солдат, заблудившийся в лабиринте домов, не мог надеяться выйти оттуда живым, но еще меньше шансов на спасение было у чеченцев, которые впервые оказались атакованы в собственной деревне, откуда так и не успели вывезти свои семьи. Ожесточение обеих сторон росло с каждой новой жертвой. Некоторые чеченцы, видя неизбежность поражения, убивали своих жен и детей прямо на глазах солдат; многие женщины сами закалывались ножами или в отчаянии бросались в горящие дома и погибали там. Потери с обеих сторон неумолимо росли. Наконец было необходимо спешить большую часть казаков и послать их на помощь кабардинцам, и все равно резня продолжалась еще несколько часов. В конечном итоге аул был взят, когда из всех жителей Дади-Юрта в живых осталось только 14 человек, и то они все были ранены. 140 женщин и детей были взяты в плен: их пощадили солдаты, когда оборона пала, и женщины молили о пощаде. Многие женщины (и даже дети) были ранены; но в два раза больше были убиты или сгорели заживо. Солдаты захватили богатую добычу, поскольку жители деревни, которые в основном жили за счет набегов и не упускали возможности «пощипать» русские поселения, были весьма зажиточны. Таким образом, аул был стерт с лица земли.

    Таковы были методы Ермолова; нельзя отрицать, что они, как и в данном случае, были весьма эффективны. Оставшиеся деревни клана были заброшены, а их жители бросились искать себе пристанище в собственно Чечне. Однако в течение последующих 30 лет они неумолимо и жестоко мстили русским. Странно, что русские писатели пока что не видят очевидной связи между «системой Ермолова» и мюридской войной.

    Теперь пришел черед Акуши. Против этой воинственной и мощной конфедерации главнокомандующий лично двинул 9 батальонов и множество пушек. Мадатову было приказано выступить из Каракайтага в помощь ему[47].

    Перейдя границы Акуши, Ермолов увидел, что дальнейшему движению препятствует высокая горная гряда, занятая врагом. Старейшины конфедерации пришли в лагерь с целью предотвратить кровопролитие. Их хорошо приняли, отнеслись к ним вполне по-дружески, и о военных действиях не было сказано ни слова. Однако, по словам русских, они отклонили даже самые мягкие условия, и Ермолов увидел, что лишь сила могла бы заставить их подчиниться. Однако штурм гряды (даже успешный) повлек бы за собой тяжелые потери, на которые главнокомандующий никогда не пошел бы, если бы мог этого хоть каким-то способом избежать. Существовала возможность опрокинуть, казалось бы, неприступную позицию Акуши, но это было возможно, только если бы акушинцев застали врасплох. Ермолов приказал со всей вежливостью принять старейшин, накормить их, рассыпать перед ними перлы восточного красноречия, но не отпускать их домой до полуночи. Сказано – сделано. Вернувшись поздно ночью, они тотчас созвали джамал (сход) и рассказали о своих впечатлениях. Они заявили, что русское войско немногочисленно, солдаты – измучены и вообще в таком состоянии, что вряд ли кому-то будет почетно сразиться с ними. Эти благоприятные новости распространились очень быстро, и акушинцы, уверенные в своей силе, спокойно пошли спать, даже не думая о том, что ждет их утром. Но ужасное утро уже пришло.

    Не успели старейшины покинуть лагерь, как войска бесшумно взялись за оружие и в тишине осторожно двинулись к позициям врага, что были в 7–8 верстах от лагеря. Ночь была лунная и очень ясная, однако передвижение русских войск прошло незамеченным для врага, чьи костры догорали, когда весь отряд русских подошел на расстояние пушечного выстрела от укреплений акушинцев. Вдалеке виднелась большая деревня Лаваши, напротив которой были возведены высокие укрепления. Левый фланг заканчивался укрепленным возвышением, а правый – пропастью, по дну которой текла маленькая речушка Манас. Сквозь это ущелье ночью Мадатов провел свои войска, перешел реку и по тропе, обнаруженной казаками, взобрался на противоположную гряду, откуда можно было вести огонь по всей позиции врага. Дорога на Акушу и даже сообщение с деревней Лаваши были отрезаны. Тем временем основной отряд под командованием Ермолова расположился прямо напротив врага. На правом фланге стояла кавалерия шамхала, набранная Ермоловым в Тарку и Мехтули – по чисто политическим соображениям. «У меня нет никакой необходимости в этих негодяях, – писал Ермолов, – но я собрал их здесь, чтобы посеять вражду между ними и акушинцами. Это могло пригодиться позже».

    19 декабря состоялось сражение при Лавашах, в исходе которого, учитывая силу русских и быстроту их передвижения на флангах, не могло быть и сомнений. Акушинцы были полностью разбиты, а Лаваши – взяты. Ермолов воздает этим людям должное за их добросердечие, нравственность и предприимчивость и объясняет их превосходство над соседями тем, что в их понимании лень – это порок. «Однако пристрастие к крепким напиткам уже начало сказываться», за что, конечно, они должны «благодарить» русскую «цивилизацию». Акуша, главная деревня, была полностью покинута жителями, а конфедерация, которая в течение 75 лет питала свою гордость победой над Надир-шахом, покорилась русским и в течение 7 лет хранила верность победителю.


    Глава 9
    1820–1825

    Завоеван Кази-Кумух. – Присоединен Ширван. – Война между Персией и Турцией. – Аннексия Карабаха. – Разграбление Карабаха. – Аммалат-бек. – Рост мюридизма. – Греков. – Восстание чеченцев. – Бейбулат. – Уничтожен Амир-Хаджи-Юрт. – Осада аула Герзель. – Убийство Грекова и Лисаневича

    Это серия триумфальных побед имела ошеломляющий эффект не только на Кавказе, но и по всей России, в том числе и в далеком Петербурге. Имя Ермолова было у всех на устах. У него было много врагов среди высшего командования армии и при дворе, но Александр I, и без того всегда хорошо относившийся к нему, теперь был более, чем всегда, настроен поддерживать его. Ведь этот человек полностью оправдал его доверие и благосклонность. Если и были какие-то сомнения в конечном результате персидской миссии Ермолова, то они уже рассеялись. Что же касается собственно Кавказа, то здесь политика и действия Ермолова были беспрецедентно и постоянно успешны. При помощи политических маневров или силой оружия ханства и другие независимые государства были приведены в лоно империи. Даже Дагестан, расположенный в самом центре Кавказа, а потому до сих пор недосягаемый, уже не был в состоянии сопротивляться мощи Русского государства. Русские пушки грохотали в долинах и в горах. Победа следовала за победой, а побежденные народы не только склонялись перед игом, но во многих случаях оказывали добровольную помощь захватчикам в борьбе против все еще сопротивляющихся племен и сражались в рядах «неверных». Ермолов пообещал быстро расправиться с тем, что еще осталось от Дагестана; не менее уверен он был в успехе в Чечне и на западе. Абсолютно очевидно, что для него полное и окончательное завоевание Кавказа было вопросом немногих лет, столь велика была его вера в собственную силу и собственный гений; столь могуществен он был в отношении скрытых сил, уже собирающихся против него. Эти силы набирали мощь с каждым успехом его политики, с каждым шагом вперед победоносной армии.

    Однако пока все шло хорошо. Был заключен мир с Персией и Турцией; в Грузии все было спокойно; Шекен был присоединен без боев; были построены Грозный, Внезапная и промежуточные крепости, которые должны были сдерживать Чечню; Мехтули, Табасаран, Кайтаг, Акуша, Авария были подчинены России силой оружия. Теперь пришла очередь Кази-Кумуха, и в июне 1820 года Мадатов, как всегда превосходя ожидания Ермолова (но не распоряжения), добавил это ханство к списку побед. Кампания продлилась всего 2 недели.

    Выступив из Ширвана, Мадатов послал свою кавалерию, состоявшую из сотни казаков и 1000 всадников из числа местных жителей, в обход прибрежных провинций. Что касается пехоты и артиллерии (5 батальонов с 14 пушками), то под его непосредственным командованием они направились прямо к цели через Главный Кавказский хребет. В анналах Кавказской войны этому походу нет равных. Спустившись в Кубу, он занял столицу, носившую то же имя. Там к нему присоединился Аслан-хан, верный России правитель кюринов, со своими 800 всадниками. Продолжив свой поход, Мадатов прошел через всю страну и 11 июня перешел границу Кази-Кумуха. Враг, в числе 20 000 человек, собрался возле Хозрека. Он храбро защищался, но потерпел поражение, после чего Хозрек был взят штурмом. Хан Сурхай бежал в свою столицу Кумух, однако жители заперли перед ним ворота. Аслан был торжественно коронован и от имени царя провозглашен ханом Кази-Кумуха. Со своей стороны, он обязался охранять границы и направлять свои войска туда, где это будет нужно России. Он также обязался разрешать строительство фортов и дорог на территории своего государства, платить ежегодную дань в размере 3000 рублей и назначить отдельных наибов, которые будут подчиняться ему.

    Русские покинули Кумух и на обратном пути приняли клятву верности от свободной общины Кубачи. Эти люди жили в горах Кайтана, на расстоянии 5000 метров над уровнем моря. Они славились на весь Кавказ кузнечных дел мастерами и оружейниками. Работая по металлу, они делали ружья, пистолеты, мечи и кинжалы, которые славились не столько как оружие, сколько как произведения искусства.

    Ермолов еще раз поблагодарил Мадатова за блистательное ведение очередной кампании и сообщил императору, что «подчинение Дагестана, начатое в прошлом году, теперь завершено, и эта страна – гордая, воинственная и до сих пор непобедимая – пала к священным ногам Вашего Императорского Величества». Кстати, внутренняя западная часть Дагестана, еще более удаленная и труднодоступная, чем Кази-Кумух, осталась нетронутой, и многие общины лишь только слышали о русских, но никогда не видели их. Однако гораздо большая и более богатая часть страны теперь поклялась в верности России, и Ермолов предпочел не принимать во внимание ту частичку, что осталась непокоренной. Как показали дальнейшие события, он жестоко ошибался; однако он вряд ли мог понимать, что удары, нанесенные Россией этой стране, начали выковывать оружие, при помощи которого некоторые аварцы, чьи имена пока еще были неизвестны, через несколько лет уничтожат львиную долю сделанного им и бросят вызов мощи России. Совершенно очевидно, Ермолов способствовал появлению Шамиля, а тот, в свою очередь, – окончательной победе России. Первый своими безжалостными методами разбудил яростный дух фанатизма и стремления к независимости, который только и мог способствовать созданию политического альянса между воинственными племенами Дагестана и Чечни. Последний же был самим воплощением этого духа. Применяя не менее жестокие методы, он приучил эти племена к дисциплине и вселил в них желание в конце долгой и героической борьбы за свободу принять господство более мягкого и цивилизованного сюзерена, чем он сам, а именно – России. Из этих фактов следует извлечь соответствующие уроки. В конечном итоге имеют значение не битвы и не осады, а воздействие на народы тех изменений, причиной которых и они являются.

    Ермолов, по его собственным словам, завладел Шекенским ханством, «толкуя договоры, как мусульмане толкуют Коран, то есть в соответствии с обстоятельствами». Теперь ему надо было завладеть Ширваном, «поняв характер хана». Мустафа, пожилой человек, «чья природная робость усиливалась ипохондрией», пережил много бед и превратностей судьбы, и у него выработалось глубокое недоверие к России. Граф Зубов в 1796 году передал трон Ширвана его кузену Касиму, но не успели русские отойти, как Мустафа вернулся к власти и восстановил независимость, которую сохранял до падения Гянджи и завоевания Карабаха во времена Цицианова. Затем он признал себя вассалом России, но, предвидя, какая судьба уготована ему, попытался избежать ее. Катастрофу спровоцировало двойственное поведение полковника Пестеля, который высказал дружеское расположение к беглому Касиму. Подозрения Мустафы стали реальностью; и никакие заверения не могли развеять их. Сначала он решил сопротивляться и собрал свое войско. Однако, когда Ермолов воспользовался возможностью продемонстрировать свою силу и стал угрожать в своей обычной манере, мужество покинуло старого хана, и он бежал в Персию, бросив даже жен и детей. 30 августа 1820 года Ширван был провозглашен русской провинцией.

    Так шел процесс поглощения земель, причем он шел столь успешно, что рассказ о нем может показаться монотонным и даже утомительным. Однако он уже почти подошел к концу, и его нельзя опустить, если мы хотим понять причину грядущих событий. Уже упомянутая нами крепость Бурная словно нависала над Тарку там, где северные горы врезаются в Каспий. Она была построена в 1821 году Вельяминовым, и ее возведение так встревожило местное население, что понадобилась короткая кампания по их «умиротворению».

    Аймяки был разрушен, а Ахмет, хан Аварии, зачинщик беспорядков, был ранен.

    В течение всего 1821 года Ермолова на Кавказе не было. Он находился в европейской части России или под Лайбахом, где кажущиеся блистательными результаты его четырехлетнего командования завоевали ему личную похвалу от его царственного господина.

    На Кавказе царил мир, или то, что там считалось миром, и поэтому отсутствие Ермолова не особенно ощущалось, поскольку бразды правления были в крепких руках Вельяминова. Однако за пределами России абсолютно неожиданное осложнение привлекло внимание не одного европейского государства.

    Вероятно, глупо задаваться вопросом, как религиозные различия между мусульманами сказались на ходе мировой истории, однако нет сомнений в том, что ненависть, лелеемая последователями Али по отношению к суннитам, неоднократно оказывала существенное влияние и на судьбы христиан. В любом случае расовые различия стояли на пути создания прочного союза или дружеских отношений между Турцией и Персией. По всей вероятности, они же лежали в основе религиозных противоречий. Однако последние из года в год лишь усиливались и делали практически невозможным даже такое сотрудничество, какого требовали соображения политической целесообразности. Самые первые успехи России в Закавказье стали возможны во многом благодаря ссорам между Персией и Афганистаном, Турцией и Персией; с тех пор мусульманские страны не сделали ни одной серьезной попытки совместно выступить против завоевателя с севера. Когда они все-таки объединялись, в их союзе отсутствовала искренность, которая только и могла обещать сколько-нибудь серьезный успех. Фактически почти все войны России с Турцией и Персией велись против той или иной страны по отдельности. В тех редких случаях, когда (как, например, в 1808–1809 годах) Россия сражалась одновременно с двумя странами, это продолжалось недолго, и совместные действия двух стран были абсолютно неэффективны[48].

    К концу XVI века шах предложил провинции Баку и Дербент царю Федору Иоанновичу в обмен на помощь русских в войне против турок. Однако, поскольку Турция уже владела этими провинциями и не собиралась уходить оттуда, из этого ничего не вышло, и шах Аббас впоследствии вернул эти территории Персии. Позже султан Хусейн искал помощи Петра в борьбе против Махмуда, правителя Афганистана. Когда же южные соседи России грозились объединиться против нее, то России, как правило, с легкостью удавалось не допустить их объединения, чтобы «разобраться» с ними поодиночке. Теперь, в 1821 году агент России Мазарович, по сути, против воли царя сумел спровоцировать вооруженный конфликт между Персией и Турцией.

    Ермолов в то время был в отъезде, и Мазарович получал указания только из далекого Петербурга. Он знал о напряженных отношениях между Россией и Турцией и, услышав из достоверного источника о том, что царь отозвал своего посла из Константинополя, решил (вполне естественно), что объявление войны было бы очень кстати. В этих обстоятельствах желая оказать своей стране неоценимую услугу, он подтолкнул Аббас-Мирзу к войне с Турцией. Этот принц, молодой, амбициозный и полный тщеславия и жажды славы, имел хорошо обученную английскими советниками армию. Он горел страстным желанием воспользоваться подвернувшейся возможностью и расширить границы своих владений, а заодно получить славу и богатства за счет своего ближайшего соседа, который был абсолютно не готов к такому развитию событий. Британия запретила своим офицерам пересекать границу и отозвала их из лагеря Аббас-Мирзы. Только паша Муша оказал персидским войскам хоть какое-то сопротивление. Скоро были взяты и разграблены провинции Баязет и Каре.

    Конфликт между Персией и Турцией был бы на руку России, если бы она объявила войну Турции. Однако Александр I, вовсе не жаждущий войны с Турцией, стремился избежать этого. Он отправил Ермолову письмо с поручением как следует разобраться в этом. Ермолов, у которого были причины быть благодарным Мазаровичу, яростно, но не вполне убедительно защищал его, и вопрос замяли. Однако у нас есть собственное признание Мазаровича, что он надавил на персов, так что нет сомнений в том, что он несет главную ответственность за начало военных действий.

    0 предвзятом отношении Ермолова к Англии наглядно свидетельствует его переписка того периода. 9 ноября 1821 года он писал Нессельроде относительно попыток англичан смягчить гнев Аббас-Мирзы против турок: «Конечно, Аббас-Мирза, мусульманский правитель, не мог помышлять о том, чтобы направить свой гнев против последователей Христа (это якобы явилось поводом к войне), и нельзя даже сомневаться в том, что в соображениях британского правительства коммерческие интересы перевесили зов крови погубленных христиан».

    1822 год запомнился главным образом переносом центральной части линии на левый берег Терека, то есть на территорию Кабарды, и последующими волнениями в этой области и неизбежной карательной экспедицией. В ее ходе Ермолов «разрушил и разграбил всю Кабарду, так что сейчас их (кабардинцев) насчитывается не более 10 000 человек»[49].

    Этот год также запомнился аннексией Карабаха или Шуши, этой богатой провинции, разрушенной негодным правлением и постоянными войнами, ставшей легкой добычей политики Ермолова. Ссора между ханом и ближайшим претендентом на престол привела к угрозам со стороны России. Хан встревожился и предпочел сбежать. Его враг был отправлен в ссылку, и к концу 1822 года подконтрольные царю территории увеличились еще на одну провинцию (для этого оказалось достаточно простого провозглашения этого факта). Из всех ханств независимость сохранял лишь Талиш – его правители были неизменно враждебны Персии.

    На следующий год многочисленные интриги привели к предательскому убийству полковника Верховского Аммалат-беком, племянником шамхала, чьей наградой должна была стать рука прекрасной принцессы Салтанет, дочери Ахмет-хана. Аммалат-бек, хоть и был государственным узником, завоевал полное доверие и даже дружбу Верховского, убил его во время конной прогулки и бежал в Хунзах, столицу Аварии. Однако там он узнал, что его преступление было не только жестоким, но и бесполезным. Хан был мертв, а его вдова прогнала несчастного любовника прочь[50].

    У Аммалата оказалось много сторонников, и снова было необходимо отправлять экспедицию против бесчисленных племен, живущих между Шахмалатом и Аварией. Генерал-майор Крабб разрушил Каранай, но под Эрпели потерпел неудачу и вернулся в Кафир-Кумык, а его место занял полковник Евреинов. Последний был атакован превосходящим по численности врагом, но сумел полностью разбить его, потеряв только 3 офицеров и 43 рядовых. Тем не менее Ермолов, обеспокоенный известиями из Дагестана, сам прибыл туда в октябре. Одного присутствия мрачного «Ярмула», пусть даже с небольшим отрядом, было достаточно, чтобы поставить восставших на колени. Войска встали на квартиры в зимнем Дагестане, заняв деревню Мехтули, где, по крайней мере, для офицеров время проходило весьма приятно в обществе местных жительниц.

    Однако это не означало, что Ермолов бездельничал. Он уже начал осознавать опасность, исходящую от все растущего религиозного фанатизма. Эта опасность больше не могла ускользнуть от его внимания. По его инициативе шамхал принял Саид-эфенди, которого Ермолов не раз (под покровом ночи) пытался склонить на службу интересам России, и небезуспешно. Более того, он поручил Аслан-хану, правителю Кази-Кумуха и Кюрина, наблюдать за передвижениями русских войск. Он стремился заручиться лояльностью и поддержкой влиятельных людей Дагестана – либо избавиться от них. Эта политика, помимо всего прочего, привела к пусть неуверенной, но все же негативной реакции со стороны Александра I.

    В то время в Кайтаге жил некий Абдулла, зять шейха Али, бывшего правителя Дербента. Там еще не прекратились мелкие волнения и беспорядки; процветали грабежи и разбой на дорогах; причем основным виновником был назван Абдулла. Все попытки схватить его провалились, и Крабб, который командовал русскими войсками в этом районе, назначил за него (живого или мертвого) награду. После этого Махмед-хан, сын усопшего правителя Адиль-Гирея, решил способствовать уничтожению Абдуллы при условии, что ему отдадут бывшие владения отца. Получив согласие Ермолова, Махмед с несколькими сподвижниками ночью двинулся к дому своей жертвы и заложил мину на нижнем этаже, который, как это было принято в Дагестане, использовался как конюшня и место хранения ненужных вещей. Когда раздался взрыв, Абдулла, его жены и дети погибли на месте, за исключением старшего сына Зоала, который отсутствовал в это время, и младшего (совсем крошки, который спасся буквально чудом). «Известие о взрыве дома, где погибли 16 невинных людей из-за одного виновного, крайне огорчило меня», – писал Александр Ермолову. На это его верный полководец ответил: «Другого способа покончить с этим негодяем не было. И никто не может назвать абсолютно невиновными тех, кто давал Абдулле приют и помогал ему в разбойничьих вылазках».

    В Дагестане воцарился мир и длился вплоть до начала войны с Турцией в 1828 году. Однако Кавказ был похож на многоголовую гидру, а Ермолов при всей своей силе и энергии не был Геркулесом. Когда он думал, что горы наконец-то покорены, ему бросали вызов леса. Чечня так и не покорилась России и, доведенная до отчаяния регулярными попытками русских взять ее под контроль и решимостью Ермолова покончить с ее независимостью, подняла восстание и в 1824 году начала открытые военные действия. Мусульманский фанатизм нашел себе благодатную почву в Чечне, вобрав в себя всю ненависть и недовольство, которые уже давно зрели там среди жителей лесов. Кстати сказать, русские считали религиозный фанатизм истинной причиной этого и подобных ему вооруженных выступлений. На самом же деле он играл в этом лишь второстепенную роль. Основной причиной была роль русских как захватчиков и завоевателей – или, как говорят сейчас, цивилизаторов. А мусульманство, какую бы серьезную роль оно ни играло с тех пор, лишь раздувало уже существовавшее пламя. Газават никогда не был бы объявлен на Кавказе, если бы русские вели себя как мирные и дружественные соседи.

    Ермолов поделил линию на две отдельные зоны – правую и левую. Последняя, включавшая территории, омываемые Тереком и его притоками, находилась под контролем генерала Грекова. Это был талантливый и энергичный человек, но еще более жестокий и бесцеремонный, чем его шеф. В течение 6 лет, начиная со строительства в 1818 году Грозного, Греков отдавал всего себя выполнению приказов Ермолова. Были построены крепости; срублены или прорежены леса, что давало русским доступ к наиболее важным аулам; враждебно настроенные деревни были уничтожены, а русское законодательство со всей силой обрушилось на тех, кто жил по законам гор. Короче говоря, Греков, судя по всему, действовал в полном соответствии с угрозами Ермолова «уничтожать аулы, вешать заложников, уничтожать женщин и детей». Какова бы ни была вина чеченцев, ни один беспристрастный читатель не будет сомневаться в том, что наказание было чересчур жестоким. Незамедлительным результатом этих мер было восстание 1824 года, сигнал к которому дал прорицатель, который был, вероятно, лишь игрушкой в руках Бейбулата, популярного лидера, которому якобы явился ангел от самого Аллаха. Фарс был так невероятен, что в него могли поверить только те, кто сам хотел обмануться. Здесь мы имеем еще одно доказательство того, что религиозный фанатизм был лишь средством достижения цели, которая была вполне светской: избавление от врага, единственным достоинством которого была религиозная толерантность. Русский генерал прибегнул ко всем своим обычным методам, но – безрезультатно. Один из лидеров движения был публично запорот до смерти; другие – до полусмерти[51].

    Однако никакие наказания не могли произвести на врага сколько-нибудь серьезного впечатления. Восстание распространилось от Сулака до верхней Сунжи, в него включились даже жители Аксая, то есть – часть кумыков. Войск, находившихся в распоряжении Грекова, было недостаточно, чтобы справиться с таким мощным движением. Однако подкрепления не ожидалось, поскольку многочисленные завоевания Ермолова не давали армии, расквартированной в Дагестане и Закавказье, сидеть без дела. Одновременно на Западе восстала Кабарда, а Кубани угрожали черкесы и родственные им племена. Греков метался взад и вперед, но чеченцы все время ускользали от него или несли лишь незначительные потери, а 9 июля 1925 года они достигли успеха, моральный эффект от которого был просто потрясающ. В тот день русский полководец прибыл в Аксай с небольшим отрядом. Жители внешне выразили полную покорность, однако скоро большая часть их бежала и присоединилась к восставшим в соседнем лесу. Той же ночью объединенный отряд численностью в 2000 человек напал на Амир-Хаджи-Юрт, маленькую крепость на берегу Терека. Гарнизон был захвачен врасплох, и из 184 офицеров и рядовых две трети были убиты или взяты в плен. На следующий день победители появились у крепости Герзель. К тому времени их численность увеличилась до 5000 человек. Отряд осадил крепость. Гарнизон состоял из 500 человек под командованием майора Пантелеева, храброго и энергичного человека. Хотя обороняющихся было слишком мало, а нападающим удалось направить Аксай в другое русло, тем самым лишив гарнизон свежей воды, они сумели выдержать осаду до 15 июля, когда им на помощь пришел 1,5-тысячный отряд под командованием генералов Лисаневича и Грекова. На следующий день русские командиры пригласили оставшихся жителей соседней деревни Аксай, чье поведение во время осады было более чем сомнительным, прийти и подчиниться русским. У Лисаневича был список имен наиболее влиятельных жителей деревни, которых он хотел арестовать и наказать. Греков, знавший характер местных жителей гораздо лучше, указал на недопустимость этого, поскольку это лишь вызовет раздражение кумыков и подорвет их доверие к русским властям. Лисаневич не хотел, однако, слушать никаких доводов. 16-го все мужчины Аксая (300 человек) пришли в крепость, где не предприняли никаких мер предосторожности. Большая часть гарнизона находилась за пределами крепости. Два русских генерала в сопровождении нескольких офицеров вышли навстречу местным жителям, многие из которых были вооружены. Лисаневич сразу же начал оскорблять их на местном наречии, которое хорошо знал, обвиняя в предательстве. Он угрожал убить всех наиболее виновных из них и начал вызывать их по списку, который он держал в руке. Первые двое вышли вперед и без слов отдали ему свои кинжалы. Однако третий, некий Учар-Хаджи, которого считали главным преступником, отказался выйти вперед. Когда же он отказался отдать свое оружие, Греков вышел из себя и, приказав своим людям схватить негодяя, ударил его по лицу. В мгновение ока Учар выхватил кинжал и вонзил его в живот Грекову, убив его на месте. Затем он нанес две раны Лисаневичу, который скончался спустя два дня, и другим офицерам, которых потом изрубили на куски. Очевидно, что все же спланированного заговора не было, поскольку толпа быстро покинула крепость. Лисаневич отдал приказ гарнизону преследовать их, и солдаты уничтожили всех до единого человека, хотя большинство из них были сторонниками России.


    Глава 10
    1826–1827

    Возвращение Ермолова на линию. – Смерть Александра I. – Персидская война. – Неудачи России. – Бездействие Ермолова. – Паскевич. – Победа Мадатова при Шамхоре. – Победа Паскевича. – Отъезд Ермолова с Кавказа. – Его карьера и политика

    Известие об этом трагическом событии настигло Ермолова в Тифлисе. Он сразу же послал распоряжения Варфоломееву, который в это время находился на Кубани, заменить Лисаневича, а сам через несколько дней отправился во Владикавказ. Там он на некоторое время задержался из-за болезни; однако в начале августа уже появился в Грозном, по дороге убрав боевое оснащение нескольких крепостей, чтобы оно не попало в руки врага. Продолжив свое движение к Внезапной, он значительно приуменьшил размеры этой крепости. А после второго посещения Грозного, которому всерьез угрожал Бейбулат, начал возводить новое укрепление и новую деревню как раз напротив Таш-Кичу. Они были построены на месте разрушенных им аула Герзель и Аксая. Выбранное им место находилось в Кумыкской равнине, вдали от гор и лесов; оно было труднодоступно для чеченцев, а значит, его было легче защищать. Амир-Хаджи-Юрт был построен заново и укреплен[52].

    Подкрепление в 7000 человек было набрано в Закавказье, что, как оказалось впоследствии, сыграло свою роковую роль. Остаток 1825 года прошел в строительстве новых и демонтаже старых крепостей, но реальных столкновений было мало. Однако в декабре произошло событие, которое в скором времени крайне негативно отразилось на судьбе и карьере Ермолова. Неожиданно в Таганроге умер Александр I, трон перешел не к его брату Константину, а к другому брату – Николаю I. Результатом стало восстание декабристов в Санкт-Петербурге. Хотя Ермолов, ошибочно провозгласивший царем Константина, быстро исправил свою вполне естественную оплошность, и, хотя войска, которыми он командовал, без ропота восприняли это известие, Николай с подозрением относился к генералу. Совершенно очевидно, что, по крайней мере, с начала своего правления Николай не высказывал благоволения или хотя бы дружелюбия по отношению к своему командующему на Кавказе. Из-за этого враги Ермолова скоро дали волю своим чувствам[53].

    Однако на какое-то время Ермолов сохранил свой пост и в 1826 году начал свою последнюю кампанию в Чечне и на Кавказе.

    Как всегда успешный на поле битвы, он «наказал» восставших чеченцев, сжигая их деревни, уничтожая леса, нанося им удары в стычках, которые так и не переросли в настоящие сражения, а иногда даже откровенно ведя себя с ними как с крепостными[54].

    Внешне его победа была полной. На линии опять воцарился мир, и на некоторое время забыли о слове «газават». Ермолов вернулся в Тифлис, несколько обеспокоенный, но даже не представляющий, что приготовила ему судьба.

    Было уже лето 1826 года. Пограничные споры с Персией, истоки которых уходили корнями в Гулистанский договор и которые лишь обострились в результате внешне успешной миссии Ермолова, вошли в такую фазу, что военный конфликт стал вполне вероятен, если не неизбежен. Сам главнокомандующий придерживался того же мнения и отстаивал его в Петербурге, требуя подкрепления. Но ни император, ни министр иностранных дел граф Нессельроде не верили, что Персия так скоро рискнет противостоять России. В любом случае они считали, что расквартированной на Кавказе армии будет достаточно даже в случае войны, и вместо подкрепления отправили графа Меншикова в Тегеран с богатыми подарками по случаю восшествия на престол Николая и с целью укрепить дружеские связи между двумя дворами. Они ошибались, а Ермолов был прав: однако это, вполне естественно, лишь усугубило его вину в глазах его господина, когда 19 июля в Карабах вторглась персидская армия под командованием принца Аббас-Мирзы. Вторжение вряд ли явилось для Ермолова неожиданностью, но он оказался абсолютно не готов к нему. Конечно, официального объявления войны не было, и посол России все еще находился во владениях шаха. Никто лучше Ермолова не знал особенностей образа мысли и поведения восточных правителей и того, какое значение они придают соблюдению международных норм. Однако высказать свои соображения означало лишь навлечь на себя совершенно очевидный упрек: «Если вы так уверены, что Персия стремилась к войне, почему же вы не прибегли к самым очевидным способам убеждения?» По дороге обратно в Россию Меншиков был задержан сердаром Эривани, и ему было разрешено продолжить путь только благодаря вмешательству британского министра, которого русские же и обвинили в интригах с целью разжигания войны. Пограничные провинции Бомбак и Шурагель подверглись вторжению эриванских войск, а Карабах – армии Аббас-Мирзы. Русские войска, разбросанные небольшими отрядами по всей территории большой страны, подверглись внезапному нападению и в большинстве случаев были уничтожены. Гюмри (Александрополь) был взят в блокаду, однако гарнизону удалось бежать. С другой стороны, отряд численностью почти 1000 человек, забыв о традициях Котляревского, сложил оружие на берегу Ак-Карачая. Шуша также была осаждена, однако под командованием коменданта полковника Реута и его помощника майора Клюке фон Клюгенау (это имя мы еще не раз услышим в связи с Дагестаном) город держался полтора месяца. Через 6 недель подоспела помощь, и осада была снята. Вероятно, это спасло Грузию от участи Карабаха, который был разрушен, а население было почти целиком вырезано. Елизаветполь открыл ворота завоевателям. Дальняя Ленкорань была покинута гарнизоном, который нашел себе прибежище на острове.

    Баку также был осажден, но его сумели успешно защитить. Однако дело в том, что не только персы шли с огнем и мечом по русским территориям. У России был заключен мир с Турцией, и официально никаких нарушений мирного договора не было. Однако курды, отличные всадники и храбрые воины, в ходе своих разбойничьих набегов, на которые Турция смотрела сквозь пальцы (если вообще не подстрекала к ним), полностью уничтожили германскую колонию Екатеринфельд. Население было либо вырезано, либо продано в пожизненное рабство в Константинополь и другие турецкие центры[55].

    Можно спросить: где все это время был и что делал Ермолов? Ответ таков, что о нем могут лишь сожалеть его лучшие друзья. Он оставался в Тифлисе, отдавая приказы любой ценой отстоять Шушу Реуту и другим командирам, находившимся в таком же положении. Одновременно он в самых суровых выражениях говорил о командирах, не сумевших дать отпор завоевателям. Однако самому ему не удалось защитить пограничные районы, хотя под его командованием находились 35 000 человек. И еще – ему было отчаянно необходимо подкрепление. Николай I, который по случаю коронации находился в Москве, посчитал невозможным направить в Закавказье 2 дивизии пехоты и послал только одну из Крыма и 6 полков донских казаков. В то же время он решительно приказал Ермолову собрать 15 000 человек, уже расквартированных в Грузии и на границе с Эриванью, и занять это ханство. Однако главнокомандующий считал это невозможным, пока порядок не восстановлен в Карабахе. В противном случае русские сделали бы Тифлис удобным объектом для нападения. Он сообщал, что война, которую, по его мнению, разжигает мусульманский фанатизм, восстановила против России всех мусульман и что только Грузия осталась нетронутой. Император, глубоко уязвленный ходом событий, тем не менее продолжал считать, что сил в распоряжении Ермолова вполне достаточно, и снова потребовал начала решительного наступления. Более того, недовольный задержкой с наступлением, предвзято относящийся к Ермолову и сомневающийся в его военном таланте, он предложил Котляревскому пожинать лавры на поле его прежних подвигов. Когда же герой, сославшись на раны, отказался от этого предложения, он вместо него послал на Кавказ своего любимца Паскевича. Настал момент, когда должна была решиться судьба Ермолова.

    Наконец, Ермолов выдвинул последнее оправдание своего необъяснимого промедления с решительными действиями против захватчиков: он заявил, что его воля и энергия были буквально парализованы из-за недоверия к нему государя. Тем временем в самом Тифлисе росли тревога и недовольство, которые были озвучены женщиной. Престарелая княгиня Бебутова взяла на себя задачу выражения страхов и печалей своих соотечественников. Она была свидетельницей ужасов вторжения Ага Мохаммеда и набегов дагестанцев. Вся Грузия с ужасом ждала неизбежного повторения этого кошмара, а тем временем русский главнокомандующий замер, будто зачарованный. А ведь о нем ходила слава, что одно его имя вселяло страх в сердца врагов. Наконец, Ермолов сдвинулся с места, а князь Мадатов прибыл из Пятигорска. Ермолов отправил его с передовыми отрядами навстречу врагу, однако, как обычно, со строгим приказом не рисковать, начиная бой с превосходящими силами врага. Результат был вполне ожидаем и привел лишь ко всеобщему осуждению всего прошлого поведения Ермолова. 2 сентября Мадатов с 2000 солдат одержал блестящую победу над войсками персов при Шамхоре; это войско численностью в 5 раз превосходило силы Мадатова. С Шуши была снята осада, русские вновь заняли Елизаветполь, и доверие к ним было в какой-то степени восстановлено. 10-го прибыл Паскевич и по прямому приказу императора взял на себя командование войсками. Прибытие подкрепления из России высвободило несколько кавказских полков. 14 сентября Паскевич с армией, состоящей из 8000 человек и 24 пушек, вышел на берега Акстафы, что в 20 километрах к западу от Елизаветполя, и разбил там персидскую армию численностью в 60 000 человек, на командных постах в которой было много англичан[56].

    Потери с обеих сторон были невелики – персидская армия недосчиталась 3000 человек, из которых 2/3 были взяты в плен. Русские потеряли 12 офицеров и 285 рядовых убитыми и ранеными. Однако моральный эффект был чрезвычайно велик. Вернулись славные дни Котляревского и Карягина. Русские снова стали непобедимыми; персы потеряли боевой дух, и результат войны уже был практически предрешен.

    Положение Ермолова стало более чем шатким[57].

    Он все еще оставался в Закавказье, номинально являясь главнокомандующим. Однако на деле его полномочия были в значительной степени ограничены, поскольку Паскевич, командующий действующей армией, был назначен самим императором. Неудивительно, что в этих обстоятельствах отношения между этими двоими людьми ухудшались день ото дня. 26 декабря Ермолов делает в своем дневнике следующую запись: «При нашей встрече было нетрудно заметить его недовольство, которое лишь усилилось, когда он потребовал, чтобы я информировал его обо всех своих планах и намерениях. Дело в том, что в ответ на это требование я ответил, что не нуждаюсь в его советах. Я сказал, что знаю лишь один случай, когда у подчиненного спрашивали совета, и тогда мнение не офицера его ранга, а простого рядового было выслушано с величайшим уважением… Но такие случаи редки, и наш случай – не из их числа… Он попросил меня рассказать о плане предстоящей кампании, заявив, что императору хотелось бы знать точку зрения на нее нас обоих. Я ответил, что в таком случае направлю императору свой план кампании, а он – свой. В этом случае Его Величество увидит, как каждый из нас понимает порученное нам дело. Мой ответ еще более разозлил его»[58].

    Паскевич, который находился в постоянном контакте с Санкт-Петербургом, возложил на Ермолова всю вину за удручающее положение дел на Кавказе, в частности за рост недовольства в бывших ханствах и за раздражение, заставившее Персию начать войну. Более того, он обвинил его в интриганстве и обструкции и, наконец, объявил, что Ермолов должен уйти. Император, не желая действовать слишком поспешно, послал на Кавказ графа Дибича разобраться в ситуации и решить, кто из двух командующих прав. Поначалу у Ермолова была надежда на справедливое разрешение конфликта. Однако, поняв, что для него все кончено, он подал прошение об отставке. Она была принята, и накануне 22 марта 1827 года, когда в Санкт-Петербурге Николай назначил Паскевича главнокомандующим, Дибич своей властью лишил Ермолова всех полномочий. 6 марта он уже написал Ермолову весьма жесткое письмо, в котором заявил: «Сим сообщаю, что, к своему глубокому сожалению, нашел в Вашем отчете (по поводу подавления восстания татар) подтверждение слухов, дошедших до Его Величества. В связи с этим считаю своим долгом сообщить Вашему Превосходительству, что меры, произвольно выбранные Вами для подчинения жителей этой страны, не достигли своей цели, о чем ясно свидетельствует восстание в тот момент, когда персидская армия пересекла границу. За данное превышение Вами полномочий мне велено вынести Вам суровое порицание от имени Его Величества».

    26 марта 1827 года когда-то всемогущий проконсул (как он сам себя называл) выехал из грузинской столицы с эскортом, о котором он еще должен был просить, а несколькими днями позже покинул Кавказ – навсегда. В Таганроге он свернул немного в сторону, чтобы посетить место, где умер Александр I – «с которым были похоронены все мои надежды и заслуги».

    Остаток своей долгой жизни он провел в отставке – сначала в Орле, затем в Москве и со временем все более и более становился кумиром – и для армии, и для всей страны. Его недостатки и поражения были забыты, в памяти же остались только его победы. Пережив большинство своих современников, герой Бородина, Кульма, Парижа стал для новых поколений живым воплощением славного прошлого и того патриотизма, который в 1812 году создал самые славные страницы ее истории. Когда Ермолов умер в 1861 году, Россия скорбела по нему, как по своему самому любимому сыну.

    Говоря о его деятельности на Кавказе, очень трудно прийти к какому-то определенному заключению о его заслугах или оценить его достижения. С другой стороны, его провалы совершенно очевидны.

    Он одерживал замечательные победы, не платя за них слишком высокую цену, и хотя бы на какое-то время подчинил большую часть Дагестана России. Ему не удалось покорить Чечню, он неоднократно и жестоко «наказывал» ее жителей и построил Грозный, Внезапную и другие крепости на границах этого государства, тем самым значительно укрепив базу, откуда впоследствии велась новая война. Он присоединил к России персидские и татарские ханства и стал вести себя по отношению к Персии с ошеломляющим высокомерием. Но именно эти меры и успехи привели, с одной стороны, к войне с Персией, а с другой стороны, к восстанию только что присоединенных к России провинций и к бурному росту религиозного и национального фанатизма, который под знаменами мюридизма собрал воедино множество слабых и раздробленных элементов. Так началась кровопролитная борьба, которая не прекращалась целых 40 лет. Дагестан поспешно скинул с себя русское иго и бросил вызов мощи северной империи: этот процесс длился до 1859 года. В Чечне вылазки через границу, совершаемые независимыми отрядами разбойников, как русские не без основания называли их, с целью получения наживы, переросли в войну за национальную независимость под руководством человека не менее жестокого, талантливого и неукротимого, чем сам Ермолов. Вполне возможно, что длительная война была неизбежностью, и в этом случае следует отдать должное Ермолову и Вельяминову за то, что они заложили основу конечной победы России. Однако вполне очевидно, что сам Ермолов даже не предполагал, как будут развиваться события на Кавказе. Это видно из его послания императору: «Ваше Величество, рано или поздно будет необходимо все же выполнить эту работу (продвинуться до линии Сунжи), для чего нынешние мир и спокойствие создают уникальную, благоприятную возможность. Линию Кавказа следует защищать, и я желаю более всего, чтобы в Ваше правление Кавказ стал безопасным местом». Не без труда он добился желаемого разрешения, и крепости был возведены, однако нам еще предстоит увидеть, какая «безопасность» воцарилась на линии. Совершенно ясно, что ни Ермолов, ни Вельяминов не предвидели возникновения и развития мюридизма, хотя его зарождение произошло буквально у них на глазах.

    В глазах русских основная заслуга Ермолова заключается в том, что он с самого начала осознавал необходимость расширения влияния (и господства) России на весь Кавказ, включая независимые и полунезависимые государства, вплоть до границ с Персией и северных пределов Турции в Азии. Однако меры, которыми он пытался достичь поставленных целей, по меньшей мере неоднозначны[59].

    Возможно, московский патриотизм так и не сумеет признать, что более мягкое и справедливое отношение к местному населению, о котором так мечтал Александр I, быстрее привело бы воинственные кавказские племена под крыло России. Вполне возможно. Но с христианской и нравственной точки зрения не может быть оправдания столь жестокой политике Ермолова[60].

    Такое впечатление, что после Суворова русские в своем развитии пошли не вперед, а назад и стали более жестокими и бесчеловечными.


    Глава 11
    1827–1828

    Паскевич осаждает Эривань. – Он входит в Нахичевань. – Захватывает Аббас-Абад. – Битва при Аштараке. – Красовский. – Взят Сердар-Абад. – Эривань. – Тебриз. – Урмия. – Ардебиль. – Туркменчайский трактат. – Англо-персидские отношения в период с 1800 по 1827 год

    С уходом Ермолова с политической сцены Паскевич, который стал его преемником, столкнулся с неким противодействием со стороны Дибича, который, судя по всему, и сам был не прочь занять должность главнокомандующего. Дибич задержался в Тифлисе до самого конца апреля 1827 года, а 12 дней спустя Паскевич наконец покинул столицу Грузии и 15 июня соединился с передовыми войсками Бенкендорфа, которые 27 апреля подошли к Эривани, заняв без боя монастырь Эчмиадзин. Эривань была главной целью русской военной кампании, детали которой, разработанные в Санкт-Петербурге, затем измененные из-за многочисленных возражений Ермолова, а затем еще раз измененные Дибичем, оказались неприменимы. На практике из-за трудностей с подвозом продовольствия Паскевич прибыл под стены Эривани с опозданием и нашел войска Бенкендорфа столь ослабленными голодом и болезнями, а также потерями, понесенными во время кавалерийской атаки на лагерь персов при Айгланли в конце апреля, что он решил заменить его свежим отрядом под командованием Красовского. После этого он сосредоточил оставшиеся войска на реке Гарничай в 53 километрах к югу. 21 июня войска выступили на Нахичевань, столицу одноименного ханства, расположенного в 77 километрах по дороге в Тебриз. Перед Красовским стояла двойственная задача – создать угрозу для Тебриза, столицы Аббас-Мирзы, и не допустить попыток с той стороны освободить Эривань. Он держал свою цель в секрете до самого последнего момента даже от собственных генералов, и, хотя дорога оказалась необычайно трудной из-за невыносимой жары и особенностей местности (это была безводная пустыня), он вошел в Нахичевань 26 июня, не встретив никакого сопротивления.

    Его следующей целью был Аббас-Абад, «новая, европейского типа крепость», небольшая по размерам, но построенная по проекту известного французского военного инженера. Ее стратегическая важность заключалась в том, что она контролировала перевал Арас, а значит – защищала весь край от нашествий с юга. Комендантом крепости был сводный брат Аббас-Мирзы. От отказался сдать крепость, что привело к полномасштабной ее осаде. Попытка Аббас-Мирзы снять осаду провалилась, а сам он потерпел поражение при Дживан-Булаке, после чего 7 июля Аббас-Абад со своим гарнизоном в 2700 человек капитулировал. Нахичевань стала русской провинцией и осталась ею навсегда. Теперь дорога на Тебриз была открыта, и Паскевич, окрыленный победой, написал императору, что, если конвой прибудет вовремя, а болезни не будут косить ряды его армии, он далее двинется на эту столицу. Его упрекают за то, что он этого так и не сделал, однако транспорты с продовольствием запаздывали, болезни косили ряды солдат и офицеров, и, так или иначе, но он отошел в тщетной надежде найти более здоровый плацдарм для войск у Кара-Бабы, у подножия горы Салварты.

    Тем не менее события на севере региона приняли для русских войск не очень благоприятный оборот. Лето 1827 года было чрезвычайно жарким и засушливым. Более всего страдали войска под началом Красовского, и 21 июня, после более чем двухмесячной засухи, командир был вынужден отвести их. Он сделал это еще и потому, что с большим основанием полагал, что обозы со всем необходимым для осады прибудут не раньше августа.

    Красовский остановился в Эчмиадзине. Однако, запасаясь продовольствием и оставив в монастыре пушки, он отошел 30 июня еще дальше, оставив в гарнизоне всего лишь батальон пехоты и небольшой отряд армянской добровольческой кавалерии. Этого было слишком мало в данных обстоятельствах, и результат оказался ужасным. Хан Эривани, воодушевленный снятием осады, на что он и не надеялся, 4 июля атаковал монастырь. Однако Красовский был неподалеку, и атака была отбита. Совсем по-другому сложились обстоятельства, когда месяцем позже персидская армия под предводительством самого Аббас-Мирзы внезапно появилась перед Эчмиадзином. Аббас-Мирза хотел воспользоваться бездействием Паскевича, взять монастырь и двинуться через Гюмри на Тифлис, разрушить эту столицу и вернуться через Карабах. Красовский позднее писал, что этот смелый план был вполне реален, но не был воплощен исключительно благодаря его собственным действиям. Однако, говоря это, он отвечал на язвительные упреки своего главнокомандующего, и, хотя его мнение может быть и верно, сейчас очень трудно сказать, следует ли винить во всем его или Паскевича. Возможно, виной всему было лишь стечение обстоятельств. В любом случае Эчмиадзин с его бесценными реликвиями, горсткой монахов во главе с католиком Нарсесом V и малочисленным русским гарнизоном оказался в опасности. Монастырь был просто не способен долго сопротивляться; к Красовскому незамедлительно обратились о скорейшей помощи. И вот этот генерал, в чьей храбрости никто и никогда не сомневался, собрал 1800 пехотинцев, 500 кавалеристов и 12 пушек и вышел из Дженгули 16 августа. Пути до Эчмиадзина было 35 верст, но дорога проходила по обрывистым горам и глубоким ущельям. Стояла невыносимая жара, а 30 000 персов преградили дорогу русской армии. История сражения, известного как битва при Аштараке, – одна из самых волнующих в анналах Кавказской войны. Офицеры и солдаты сражались с невиданной храбростью и упорством. Бок о бок с ними сражался и Красовский: он всегда оказывался там, где было опаснее всего, там, где враг прорывал оборону русского войска. Он был ранен в руку; под ним были убиты две лошади; уничтожение его войска казалось неизбежным. Затем должен был пасть и Эчмиадзин, и тогда Грузия не смогла бы избежать по крайней мере катастрофических разрушений. Однако, воодушевленные героизмом своего командира, русские продолжали сражаться и наконец 17 августа сумели прорваться сквозь заградительные кордоны врага – «те, которые еще остались». В последний момент возникла паника, и к спасительным стенам монастыря хлынула беспорядочная толпа. В монастыре престарелый патриарх в течение всего сражения держал в руке римское копье, запятнанное кровью Христа, молясь за победу русских войск. И вот, когда гарнизон сделал вылазку за пределы монастыря, персы, потеряв самообладание, отступили к Азербайджану и Эчмиадзин был спасен, хотя и очень дорогой ценой. Из небольшой армии численностью в 2300 человек, которая выступила из Дженгули накануне, осталось в живых менее половины. Были убиты 24 офицера и 1130 рядовых; героическими усилиями солдат все пушки были спасены; однако провиант и амуниция погибли. Потери же персов составили всего 400 человек.

    В то время очень много спорили о том, была ли битва при Аштараке победой русского войска или поражением. Однако Красовский добился поставленной цели, и даже те, кто осуждал его действия как генерала, не могли не восхищаться его мужеством и героизмом. Сам он считал, что спас Грузию. Однако в этом с ним трудно согласиться, если мы предположим, что, если бы обитатели Эчмиадзина были эвакуированы после отступления из Эривани, он бы столкнулся с силами Аббас-Мирзы там, где ему самому было бы более удобно, не ослабленный наличием гарнизона в монастыре и усиленный Карабахским полком, который находился всего в 4 днях марша от него. По мнению Паскевича, войска были настолько деморализованы, что две роты, занятые заготовкой фуража, бежали при виде десятка мирных татар, бросив оружие. К чести Николая I надо сказать, что, при всем своем расположении к Паскевичу, он в этот раз и в других случаях предпочитал хвалить своих подчиненных за успехи, а не порицать их за ошибки.

    Информация о том, что произошло с войском Красовского, дошла до Паскевича не сразу, хотя тот находился всего в 160 километрах от места сражения. Однако, когда к концу августа известия об этом все-таки просочились, а позже подтвердились официальными донесениями, главнокомандующий счел крайне необходимым сместить Красовского с должности. Поэтому он отказался от первоначального намерения вторгнуться в Азербайджан и двинулся на Эчмиадзин, куда добрался 5 сентября, чтобы возобновить осаду Эривани. Взятие города стало необходимостью из-за все возрастающей угрозы столкновения с Турцией. Однако сначала было необходимо взять Сердар-Абад, большую, хорошо укрепленную деревню, расположенную немного к югу от дороги между двумя вышеупомянутыми местностями и обороняемую 1500 бойцами под командованием Хусейна, брата Хасана, храброго и энергичного хана Эривани, «самого плохого офицера, которому только и можно было доверить эту обязанность». Осада длилась 4 дня – с 16 по 20 сентября, – когда гарнизон попытался бежать, однако, потеряв более 500 человек убитыми и захваченными в плен, сдался на милость победителей. Три дня спустя русская армия вновь возникла под стенами Эривани. Теперь осада велась по всем правилам под руководством талантливого командира М.И. Пущина, бывшего военного инженера, офицера, разжалованного в рядовые за участие в восстании декабристов, и 2 октября Эривань сдалась русским. Хасан был взят в плен; меч Тамерлана, его самое драгоценное имущество, был преподнесен Красовским императору. 4000 персидских пехотинцев были взяты в плен; русские также захватили 49 пушек и много других трофеев. Как и Нахичевань, Эриванское ханство стало и осталось русской провинцией. Паскевич был награжден Георгиевским крестом II степени и стал именоваться Эриванским. Другие офицеры также были награждены. Однако Пущин, которому принадлежала главная роль во взятии столь укрепленной крепости с малыми потерями, был всего лишь повышен до звания унтер-офицера, поскольку Николай никогда не забывал и не прощал политических преступлений.

    Генерал-лейтенант Монтейт писал: «Сопротивления почти не оказывалось, однако нападавшие стали вести себя в городе так, как будто взяли его штурмом. К чести Паскевича, он сразу же положил конец беспределу, который неизбежен, если объект взят без капитуляции».

    Нельзя не отметить, что до сих пор война велась весьма хаотично. Планы разрабатывались и в Петербурге, и на месте, подвергались взаимной критике, изменялись в лучшую или худшую сторону без достаточных на то оснований, а потом оказывалось, что на практике они неприменимы. Критические замечания Ермолова использовались его сторонниками, чтобы доказать его конечную правоту. Однако ввиду его странного бездействия на ранней стадии операции сомнительно, чтобы он преуспел на поле битвы против персидской армии. Паскевичу не хватало знания местных особенностей. Ему также мешал взрывной характер и некоторые другие черты, которые лишали его помощи людей, чей опыт дополнял бы его собственные недостатки. Однако, помимо таланта военачальника, Паскевич обладал верой в себя и презрением к врагу. Последнее качество весьма опасно, однако вкупе с безудержной смелостью и мужеством оно просто необходимо, когда уступающие численностью войска ведут бой с таким врагом, как персы. Русские командиры еще со времен Петра Великого и включая самого Паскевича раз за разом доказывали, что когда присутствует этот дух, то не страшно никакое численное превосходство врага. Этот дух – непременное условие победы над недисциплинированными (или полудисциплинированными) ордами шаха. Поэтому возникает обоснованное сомнение: привела бы чрезмерная осторожность Ермолова к таким же блестящим результатам, что и дерзость Паскевича; поставил бы он Персию на колени, как это сделал Паскевич, чтобы позволить России перебросить войска против Турции, гораздо более грозного врага, война с которым была уже неизбежной. Как бы то ни было, данная кампания была полна неожиданностей, приятных и не очень. Для самого главнокомандующего и еще более – для Николая к числу последних относились трудности с получением и доставкой провианта, задержки с передвижением войск, отступление под Эриванью и многие другие неприятности. Сюрприз другого рода теперь должен был доставить радость царю, но не его высокомерному и ревнивому помощнику. Мы знаем, как часто Ермолов пожинал плоды победы, добытой вопреки его приказам великолепным Мадатовым. Паскевичу, в свою очередь, предстояло пожинать лавры от победы, одержанной в сходных обстоятельствах одним из его самых способных подчиненных. Однако у Паскевича не было великодушия Ермолова, и он всегда резко критиковал любое отклонение от его распоряжений, которые должны были принести ему триумфальный успех.

    Когда Паскевич, спеша на помощь Красовскому, покинул Нахичевань, он доверил командование частями в Нахичевани князю Еристову, грузину, а его главным военным советником назначил Муравьева. Их задача заключалась в том, чтобы оборонять эту важную приграничную провинцию, причем Паскевич разрешил им совершать вылазки за Арас, но не далеко в глубь территории, и то лишь с целью отвлекать внимание от его основной операции. Прекрасно зная храбрость Еристова и честолюбие и железную волю Муравьева, он весьма недвусмысленно отдал соответствующие распоряжения. Напрасно. Аббас-Мирза, который после провала своей попытки захватить Эчмиадзин удалился в Азербайджан, теперь решил воспользоваться отсутствием Паскевича, вернуть Нахичевань, уничтожить относительно небольшое войско Еристова и, взяв контроль над основными коммуникациями, отрезать русский конвой. Как и раньше, его план был вполне хорош. Если бы Аббас-Мирзе немного повезло и у него была несколько более дисциплинированная армия, то еще неизвестно, каких результатов он добился бы. Однако с такими войсками, какие были у него в распоряжении, его шансы на успех были невелики, и в этот раз удача снова отвернулась от него. Он беспрепятственно пересек Арас, однако, не дойдя до Нахичевани, узнал, что на его пути стоит Еристов с 4000 бойцами и 2 пушками. Такого мощного войска он встретить не ожидал. Он поспешно отступил, попытался окопаться на персидской границе, однако бежал, как только русским удалось перебраться на этот берег реки. Еристов преследовал его до Чхора, но, узнав, что он сосредоточил все свои войска в Кхое, вернулся в Нахичевань. Таким образом, пока что инструкции Паскевича в общем-то не были нарушены. Однако, когда пришли известия о том, что персидская армия полностью деморализована, Еристов и Муравьев не удержались от соблазна воспользоваться столь удобным случаем. Они выступили 30 сентября. 2 октября, почти не встретив сопротивления, добрались до Маранда, конечно не зная, что в этот самый момент Паскевич триумфально входит в Эривань. Аббас-Мирза, чьи передвижения иногда столь же быстры, сколь и скрытны, сумел зайти русским в тыл и занял позицию между ними и Арасом. Положение русских войск стало опасным, и, вполне возможно, гнев Паскевича позже был вполне оправдан. Однако, когда стало известно о падении Эривани, персидскую армию охватила паника, и, несмотря на все усилия Аббас-Мирзы, его воины бросились наутек. Население Азербайджана, в основном татары, уже давно стонало под игом персов и было готово встречать русских как освободителей. Поэтому русским не грозило никакой опасности, кроме как со стороны тех остатков персидской армии, которые принцу удалось собрать у Кхоя. В этой ситуации и узнав, что Тебриз охраняют лишь 6000 человек, Муравьев решил идти вперед. При этом он держал свои планы в секрете даже от Еристова. Русские вышли из Маранда 11 октября и остановились на ночлег у Суфиана, что в 40 верстах от Тебриза. «Только тогда, – писал Муравьев своему отцу, – Еристов разгадал мое намерение взять столицу. Он удивился, что Тебриз так близко, и заговорил об отступлении. Однако на следующий день я опять двинулся вперед и остановился лагерем в 18 верстах от города. Затем были опять уговоры и колебания, но отступление было исключено – по крайней мере, для меня. Не взяв Тебриз, я не посмел бы предстать перед моими командирами. С другой стороны, взяв его, я навлекал на себя неудовольствие Паскевича. Поэтому я все решил для себя так, как того требовала моя честь». 13 октября русский авангард под командованием Муравьева остановился в менее чем паре миль от пригорода Тебриза. Гарнизон в панике бежал по дороге на Тегеран. Говорят, что бойцы гарнизона были напуганы угрозами жителей, которые действительно уничтожили всех тех, кто не успел бежать. Другие источники возлагают всю вину на коменданта Ага Меер Футу, которого обвинили в намеренном предательстве. Позднее в тот же день прибыл Еристов с основными силами русских. Ворота города открылись, и этот древний и богатый город с 60 000 жителей, родина Заратустры, практически без сопротивления перешел в руки русских. Не успел Еристов войти в город, как получил известие о взятии Эривани. А 3 дня спустя главнокомандующий вошел в Тебриз во главе своей армии (15 000 человек, 58 пушек) вместе с Макдональдом и другими членами Британского союза.

    Вполне можно предположить, что сопротивлению персов пришел конец. Именно в это время начались мирные переговоры. Они велись при посредничестве доктора Макнейла, который пользовался полным доверием шаха. К тому же он был лично знаком с женами шаха, что очень важно на мусульманском Востоке[61].

    Однако нежелание Фетх-Али расстаться со значительной суммой денег, которую он должен был выплатить в качестве контрибуции, и его новые надежды, связанные с грядущим конфликтом между Россией и Турцией, отложили решение вопроса до 8 января 1828 года. Именно тогда Аббас-Мирза после короткой беседы покинул ставку Паскевича и вновь начались военные действия. Однако персы были слишком деморализованы, чтобы сражаться по-настоящему. Генерал Лаптев занял Урмию практически без сопротивления. Ардебиль (по предварительному соглашению с Аббас-Мирзой) 25 января открыл ворота графу Сухтелену, который отправил в Санкт-Петербург бесценную библиотеку мечети Шейх-Софи-Эдены. Он сделал это под тем предлогом, что уникальные манускрипты будут возвращены на место, как только с них снимут копии. Не стоит и говорить о том, что все они до сих пор находятся в императорской библиотеке Санкт-Петербурга[62].

    Теперь Персия целиком и полностью была в руках победителей. Сам Тегеран должен был пасть перед русскими, пожелай они того. Турция еще не начала наступательных действий, и Фетх-Али, которого втянул в войну Аббас-Мирза, подталкиваемый, если верить русским, к тому англичанами, запросил мира. Мирный договор был подписан в полночь с 9 на 10 февраля 1828 года Аббас-Мирзой в селении Туркменчай. По этому договору Россия получала во владение Эривань и Нахичевань и закрепляла за собой исключительное право навигации по Каспийскому морю. Более того, Персия обязывалась не вмешиваться и не препятствовать исходу армян из Персии на русскую территорию и согласилась выплатить контрибуцию в 20 млн рублей. Паскевич рекомендовал оставить за собой Азербайджан, говоря, что в этом случае англичане смогут взять корабли в Бушере и отправиться в Индию. Однако император предпочел сделать так, чтобы, если уж возобновление войны делало невозможным восстановить провинцию в доминионе Персии, разделить ее на несколько независимых владений, чтобы европейские державы не подозревали Россию в стремлении доминировать в Азии. 20 марта Паскевич получил известие о том, что Россия объявила войну Турции.

    История русско-персидских войн была бы неполной без упоминания о британской интервенции в Персии.

    К концу XVIII века султан Типу направил в Персию свою миссию с целью заключения союза. Его примеру последовал маркиз Велели, причем его посланник был родом из Персии. Типу погиб при Серингапатаме в 1799 году, однако индийское правительство решило во что бы то ни стало сохранить однажды скрепленную печатью дружбу с Персией. В 1800 году к персидскому двору прибыл капитан (позднее – сэр) Джон Малькольм, цель и задачи миссии которого сам посланник изложил так: «Власть персидских правителей, благодаря которой они обуздали Афганистан, угрожавший вторгнуться в Индию, и помешали честолюбивым планам Франции, привела генерал-губернатора британских владений на Востоке к решению заключить союз с Фетх-Али-ханом сразу после его восхождения на престол. Эта политика имела своим результатом временный успех, а именно: афганцы отказались от планируемого вторжения в Индию; создалось благоприятное впечатление о мощи английского государства, причем как у царя Персии и его подданных, так и у врагов Британии в Европе».

    Совершенно очевидно, что опасности, грозившие восточным провинциям Великобритании, не были иллюзорными. Об этом свидетельствует тот факт, что за первым визитом Малкольма последовала попытка со стороны Наполеона установить отношения с Персией при посредничестве американского торговца.

    Тем временем Малкольм подписал договор, по которому Персия должна была вторгнуться в Афганистан, если последний нападет на Индию. Четыре года спустя, после начала войны между Россией и Францией, Наполеон направил полковника Ромье в Тегеран с целью заключения союзнического договора. Ромье умер, однако в 1806 году, когда шах, в свою очередь, стал искать дружбы с Францией, император отправил с аналогичной миссией Жубера – результат был вполне успешным. Жубер, после нескольких арестов и даже тюремного заключения, наконец прибыл в Тегеран, а в Европу вернулся уже в сопровождении персидского посланника, который последовал за Наполеоном в Тильзит и там подписал с ним договор, позднее ратифицированный 7 мая 1807 года в Финкенштейне. Теперь Россия была союзницей Франции и, конечно, не могла возражать, когда в Персию был направлен генерал Жардан вместе с 70 офицерами обучать офицеров персидской армии. Однако в Англии и в Индии это назначение вызвало определенное беспокойство.

    Тем временем фельдмаршал Гудович вступил в переписку с французским посланником. Первое письмо было получено им 21 мая в Тегеране. Ответ Жардана был датирован 2 июня (до этого персы не давали ему разрешения писать). Он пытался действовать как посредник между Россией и Персией и сообщал: «Я получил официальные заверения от Его Величества, что ни Джоунз, ни Малкольм, ни какой-либо другой английский агент не будет принят при его дворе. Помимо этого, во все уголки страны были разосланы указы, запрещающие въезд этих лиц в Персию». 2 июля Жардан писал: «Малкольм не смог попасть ко двору шаха». И действительно, англо-индийская делегация ни с чем отбыла из Персии. Однако все усилия французов оказались тщетными, поскольку Россия решительно отказалась от перемирия или от того, чтобы перенести переговоры в Париж, на чем настаивал шах. В октябре враждебные действия возобновились; французы, которые взяли на себя обязательство обеспечить эвакуацию Грузии, разорвали договор с Персией, и Жардан, считая свое положение уязвимым, покинул Тегеран за несколько дней до приезда туда сэра Харфорда Джоунза (позже – Бриджеса), который был аккредитован британским правительством. К марту 1809 года французская миссия находилась в Тебризе в состоянии почетного ареста, а французское влияние снова было сведено к нулю.

    По свидетельству Малкольма, властитель Персии выслушивал дифирамбы Бонапарта в надежде, что его влияние или власть помогут вернуть Грузию; однако, когда изменения в Европе вынудили Бонапарта отказаться от своих планов в Азии, он (шах) вернулся к своему прежнему альянсу с Британией.

    Сэр Харфорд Джоунз заключил второй договор с шахом Фетх-Али вскоре после своего прибытия в столицу (12 марта 1809 года). Этот договор, помимо всего прочего, предусматривал, что в случае вторжения в Персию сил любой европейской державы Британия направит из Индии эквивалентное по численности войско, не считая пушек, боеприпасов и т. д. Индийское правительство пришло в ярость, узнав об успехе Джоунза и провале Малкольма. Через некоторое время в 1810 году Малкольм был послан в Персию в третий раз. Его сопровождали Монтейт, Линдсей (впоследствии сэр Генри Линдсей-Бетюн), Кристи, Вилок и другие офицеры, которые поступили на службу Персии, где проявили себя с самой лучшей стороны.

    Эти миссии чрезвычайно льстили шаху, но одновременно давали повод для возникновения некоторой напряженности между представителями Лондона и Калькутты. Сэра Харфорда Джоунза в 1811 году сменил сэр Гор У зли, который привез с собой новых офицеров, включая д'Арси (впоследствии – д'Арси-Тодд). Сэр Джоунз вернулся в Англию в 1814 году, а договор с Тегераном был окончательно подписан в ноябре того же года Эллисом и Морье. Этот, уже третий, англо-персидский договор возобновил соглашение о дотациях, а также помощи в виде дополнительных войск и поставок оружия и боеприпасов. Данный договор также оговаривал, что «границы Персии и России должны быть определены при участии трех стран: Великобритании, Персии и России». Однако вскоре начались споры относительно размера денежных дотаций, ив 1815 году почти всем британским офицерам было приказано покинуть страну. Д'Арси, Харт и некоторые другие еще остались в стране, а Харт даже впоследствии занял очень высокое положение в Персии и оставался там вплоть до своей смерти от холеры в 1830 году.

    Тем временем война между Россией и Францией в 1812 году совершенно естественным образом изменила положение дел. Англия все еще стремилась поддерживать дружеские отношения с Персией, но более не могла открыто помогать последней в ее спорах и конфликтах с Россией, а британским офицерам на службе шаха было запрещено участвовать в военных действиях. Мы уже видели, как капитаны Линдсей и Кристи трактовали эти распоряжения. Нет смысла отрицать, что Россия неоднократно получала повод для недоверия и гнева в связи с присутствием в Персии английских агентов. Тем не менее у нас имеется свидетельство Паскевича, фактически поддерживающее прежнюю английскую политику.

    «Меня не интересуют мотивы, по которым покойный главнокомандующий в Грузии в течение 10 лет неверно трактовал и преподносил истинные причины наших отношений с Персией. Но если у англичан имеется сильное влияние на Востоке, то это лишь потому, что они постоянно близко к сердцу принимали интересы тех, кто искал у них покровительства и защиты, в политическом смысле разумеется. Из официальной переписки я вижу, что со времени нашего посольства в 1817 году, которое было столь небогато результатами, и вплоть до последнего столкновения мы считали преступлением, если англичане искали дружбы сыновей шаха, которые всегда благоволили к европейцам; и мы всегда считали себя оскорбленными, если Аббас-Мирза[63] предпочитал нам, которые отказывали ему даже в праве носить титул наследника своего отца, нацию, которая давала ему деньги и оружие и даже инструкторов для обучения собственных офицеров».


    Глава 12
    1829

    Война с Турцией. – Осада и взятие Карса. – Анапа. – Чума. – Осада и взятие Ахалкалаки. – Поход на Ахалцих. – Поражение турецких войск

    Тот факт, что с Персией был заключен мирный договор, а сама персидская армия была слишком деморализована, чтобы внушать кому-то страх, до некоторой степени успокаивал русских накануне войны с Турцией. Тем не менее положение было серьезным. Возможно, турецкий генералитет и не мог сравниться с командирами Аббас-Мирзы, однако в целом турецкая армия превосходила персидскую и была более многочисленной. Что касается русской армии, то ее большая часть была занята в горной Армении и не могла вовремя сконцентрировать свои силы на новых стратегических объектах. Тем временем вся граница от горы Арарат до Черного моря и даже до Сухум-Кале была открыта для вражеского нападения. Дело в том, что поблизости не было действующего войска, а гарнизоны были слабы и разбросаны на много километров друг от друга. Более того, война с Турцией затронула и Северный Кавказ: запад – непосредственно, поскольку турки удерживали все черноморское побережье; а восток – опосредованно, благодаря турецкому влиянию на суннитов Чечни и Дагестана. К счастью для русских, восточная инертность и неэффективность снова оказали им неоценимую услугу. Это позволило им заменить лошадей и мобилизовать транспорт, благодаря чему с кавказской линии было получено более 14 000 лошадей и телег, прежде чем хоть один турецкий солдат вышел на поле боя. А на складах персидского правительства было обнаружено огромное количество провианта…

    Перед армией казаков императором, чья вера в Паскевича и доверенные ему войска никогда не иссякала, была поставлена двойственная задача: отвлечь на себя войска с Дуная, поля битвы в Европе, и завладеть такими объектами, которые позволили бы обезопасить русскую границу на Кавказе и в Малой Азии. Считалось, что для этого достаточно завоевать Каре и Ахалцих, а также морские крепости Поти и Анапу. Однако сначала необходимо было отвести опасность, грозившую не только внешним крепостям, но и Гюмри, Мингрелии, Имеретии и даже самой Грузии. Именно на достижение этой цели Паскевич направил все свои усилия.

    Армия под его началом в Закавказье состояла из 51 батальона пехоты, 11 эскадронов кавалерии, 17 казачьих полков и 144 пушек. Однако за вычетом отрядов, необходимых для укомплектования гарнизонов множества провинций, расположенных между двумя морями, и маленькой армии (6 батальонов, 2 казачьих полка и 16 пушек), оставленной в Персии для обеспечения выплаты контрибуции, в распоряжении Паскевича осталось только 15 батальонов пехоты, 8 эскадронов кавалерии, 7 казачьих полков и 58 пушек, не считая осадной артиллерии – в общем, всего 15 000 человек.

    Монтейт говорит: «Русская армия никогда не насчитывала более 25 000 человек всех родов войск и редко имела в бою более 12 000 человек». Именно до этого числа Паскевич, вынужденный вести завоевательную войну против численно превосходящего противника, сократил свою армию, не желая ослаблять тылы или поставить под угрозу безопасность русских земель на Кавказе и за его пределами. Два отдельных отряда действовали на флангах; один – вдоль побережья Черного моря по направлению к Батуму; еще один – в Армении до Баязета. Основные силы в апреле были сконцентрированы в Гюмри, а небольшие фланговые части охраняли окрестности Боржома и Цалки, обеспечивая связь с резервами в Гори. А Паскевич, заняв самую важную стратегическую позицию, провел май в улучшении дорог до Эривани на юге и Тифлиса на севере и 14 июня двинулся к Карсу, находящемуся в 60 километрах. 5 дней спустя его кавалерия под стенами этой крепости наголову разбила турок.

    В то время Каре не был столь мощным и укрепленным объектом, как позднее, в 1855 и 1877 годах, поскольку его внешние границы были не столь велики, стены не столь прочны, вся система обороны не столь сложна, а гарнизон довольно малочислен. Однако Каре все равно оставался достаточно сильным и хорошо защищенным фортом. К тому же он вполне мог оказаться неприступным для той армии, которой располагал Паскевич[64].

    Каре отбивал атаки Надир-шаха с его 90 000 воинов в 1735 году и русских в 1807-м. В данный момент его гарнизон состоял из 11 000 солдат; в крепости была 151 пушка. В Карее было достаточно провианта и боеприпасов; а вода тайными путями доставлялась туда в неограниченном количестве. Более того, турецкий главнокомандующий Киос-паша имел более трех месяцев на завершение всех необходимых приготовлений и теперь в случае необходимости обещал Карсу помощь. Паскевич прекрасно знал об этом, и остается восхищаться разумностью его действий. Он не только умело провел осаду, но, предвидя попытку прорвать осаду с юго-запада и, как следствие, вероятность сражения с превосходящими силами противника, сконцентрировал свои основные силы именно на этом направлении, на дороге из Эрзерума.

    Осада длилась три дня. Большая часть времени ушла на выстраивание первой линии наступления и установку осадных пушек. За эту операцию декабрист Пущин получил чин поручика и вновь показал непревзойденное мастерство и храбрость[65].

    Вылазка конницы под предводительством паши Карса не произвела на нападавших никакого впечатления, и лишь немногие из этих 5000 всадников вернулись в город. На заре 23-го батарея первой линии нападения была готова открыть огонь из своих 26 пушек, – а в 10 утра Каре пал. Это было абсолютно неожиданно. Как это смогло получиться – ясно из различных воспоминаний и описаний операции, но тем не менее она останется одним из самых удивительных событий в военной истории. При обычном ходе событий атака сначала была бы отбита, после чего в наступление пошел бы второй ряд атакующих; затем была бы пробита брешь в главной стене, и только по истечении многих дней был бы предпринят решающий штурм. На деле же одно лишь движение передовых рядов в направлении укрепленного форта вызвало спонтанную атаку роты стрелков под командованием молодого поручика Лабенцева.

    Когда эта горстка храбрецов оказалась на краю гибели, им на помощь поспешили другие роты; они, в свою очередь, также оказались в опасности, им на подмогу пришли новые отряды, и так до тех пор, пока неожиданный успех не увенчал героические усилия отдельных командиров и их солдат. И тогда главнокомандующий отдал приказ начать наступление на главные позиции.

    Турки бросили против Лабенцева отряды, во много раз превосходящие численностью силы русских, после чего полковник Миклашевский, впоследствии павший смертью храбрых в Дагестане, поспешил ему на помощь со своими тремя ротами. Сражение шло между могильными камнями мусульманского кладбища, но наконец турки стали отступать, и русские стрелки, словно не слыша приказов и даже мольбы командиров, последовали за Лабенцевым и другими и буквально на пятках бегущего врага вошли в укрепленный лагерь на высотах, отделенных от стен глубоким рвом. Князь Вадбольский, ветеран русской армии, командир пехоты, увидел, что, если не оказать помощь уже задействованным в сражении отрядам, их отбросят назад. С другой стороны, внезапно возникла возможность полностью овладеть этим армянским пригородом. В связи с этим князь отдал команду «Вперед!», и Реут, храбрый защитник Шуши, двинулся в атаку во главе пяти рот. Однако, прежде чем Реут, заходивший справа и вынужденный подниматься на крутую возвышенность, смог добраться до места сражения, турки сумели оттеснить атакующих обратно на кладбище, а сам Миклашевский с горсткой солдат оказался отрезан от остальных сил и был вынужден обороняться врукопашную спиной к скале. Тогда Вадбольский лично повел оставшиеся роты стрелковой бригады на помощь отрезанным, и в бой вступили все силы русской армии.

    Паскевич, который к тому времени подскакал к главной батарее, откуда мог видеть все поле боя, был в ярости от преждевременного развития атаки, которое грозило обернуться полным поражением. Он дал волю чувствам, и, не сдерживая себя, говорил об «интригах» и угрожал отдать виновных под трибунал[66].

    Необходимо было что-то срочно предпринять, и скрепя сердце Паскевич отдал разрешение графу Симоничу поспешить на помощь Вадбольскому с тремя ротами грузинского полка. В этот момент случайность (подобной которой не было ни до, ни после) изменила ситуацию в корне. Священник армянского полка, держа в руках крест, вышел навстречу бегущим стрелкам с призывом: «Остановитесь, дети мои! Неужели вы бросите здесь меня и крест нашего Спасителя? Если вы не православные и не христиане – бегите! Я знаю, как умирать в одиночку!» Бегство прекратилось, порядок восстановился, подоспел резерв, и отряды Вадбольского и объединенные силы, перестроившись, вновь заняли пригород. Его основное оборонительное укрепление, башня Тимир-паши, была взята штурмом, и там сразу установили две полевые пушки. Генерал Гилленшмидт, командир артиллерии, разместил шестипушечную батарею на высотах, где впоследствии была построена крепость Чирнтабия. В то же время полковник Бородин, взяв несколько укреплений напротив крепости, нашел место еще для двух пушек; и три батареи, случайно образовавшие третью параллель, начали с близкого расстояния обстреливать основные стены и саму крепость Каре, препятствуя подходу турецких сил. Все предместье было освобождено от врага, и победоносные русские поднялись на стену рва под самыми стенами города. Паскевич, видя, какое направление приняли события, приказал начать штурм оставшихся укреплений Орта-Кепи и Карадага. Теперь в сражении участвовала вся атакующая армия, три позиции были уже заняты, и все отряды, без какой-либо команды, в едином порыве со всех сторон двинулись на решающий штурм. Очень скоро вся крепость была в руках русских, за исключением небольшого укрепления, где укрывался турецкий комендант. Последовала небольшая передышка, но после продолжительных переговоров ворота были открыты, и русские вошли в Каре[67]. Киос-паша, который с 20 000 солдат был в часовом переходе от Карса, узнав о сдаче крепости, отступил в Ардаган.

    Русские захватили в качестве трофеев 151 пушку, 33 штандарта. 1350 человек были взяты в плен, в том числе паша и его окружение. Русские потеряли 500 офицеров и рядовых убитыми и ранеными, а турки – 2000.

    К чести Паскевича, надо сказать, что ни грабежей, ни резни не последовало. Он заявил: «Крепость Каре пала перед победоносным оружием русских воинов. Законы войны оправдывают наказание жителей города, взятого штурмом; однако мстительность чужда русскому императору. От имени нашего великого государя я прощаю горожан и предлагаю всем жителям города покровительство России, обещая им неприкосновенность в вопросах религии, обычаев и прав собственности…»[68]

    У Паскевича было много отрицательных качеств, из-за своего характера он не пользовался любовью или уважением своих непосредственных подчиненных, к которым относился с высокомерием, подозрительностью и ревностью. Однако нельзя отрицать, что он был блестящим лидером; он почти всегда добивался успеха даже в самых трудных операциях. Признавая, что штурм Карса был осуществлен вопреки его планам и во многом в результате нарушения субординации многими офицерами и рядовыми, нельзя делать вывод о том, что, если бы все шло по его задумке, результат был бы менее успешным. Он просто был бы несколько отсрочен.

    Тем временем на Северном Кавказе русские добились столь же важного, хотя и не столь внешне впечатляющего успеха, который увенчал действия России на суше и на море. После осады, которая продолжалась с 7 мая до 12 июня силами князя Меншикова, была взята Анапа. Князь Меншиков специально для этой цели был отозван со своими войсками с Дуная. Флотом командовал вице-адмирал Грейг. Как мы знаем, Анапа много раз переходила из рук в руки. Теперь же она перешла в постоянное владении России, что лишало Турцию одного из плацдармов на Северном Кавказе. Турецкие эмиссары продолжали еще много лет натравливать черкесов и другие народы против России, однако Турция больше не могла высаживать свои отряды, чтобы помочь им, тем самым предрешая их судьбу.

    Если же говорить о Паскевиче, то он был не из тех командиров, которые останавливаются на достигнутом. Неожиданная быстрота успеха в Карее при сравнительно небольших потерях подтолкнула его к еще более решительным действиям. Однако новый враг был более опасен, чем персы или турки, и справиться с ним было гораздо труднее. Не успела пасть крепость Каре, как в русском лагере началась эпидемия чумы, которая грозила положить конец всей кампании.

    К счастью, и в этом Паскевич опередил свое время и свою страну. Благодаря предпринятым им чрезвычайным мерам болезнь не распространялась так быстро, как могла бы, и 12 июля армия смогла продолжить движение. Киос-паша, сбитый с толку информацией о том, что целью русских является его собственная столица, спешно отошел туда и с тех пор не предпринимал никаких активных действий. Притворившись, что действительно движется туда, Паскевич после однодневного марша пошел по северной дороге на Ахалцих через Ахалкалаки (в 100 километрах от Карса), поскольку эта дорога была ближе к русской границе и менее открыта для фланговых ударов. Более того, было желательно, чтобы Ахалкалаки была занята и осталась под охраной русского гарнизона. 20 лет назад крепость Ахалкалаки отбила атаку графа Гудовича, который понес тяжелые потери. Тремя годами позже ее штурмовал Котляревский. Теперь ее защищал отряд турок в 1000 человек, которые поклялись умереть, но не сдаться. Сам город представлял собой руины, однако крепость была еще очень мощной, и штурм ее мог обойтись русским слишком дорого. Паскевич решил подвергнуть крепость обстрелам из всех орудий. Гарнизон, храбрый и готовый сражаться, обороняя город, скоро лишился присутствия духа под постоянным огнем, на который не мог ответить. Половина гарнизона бежала, спускаясь по веревкам в оборонительные рвы, где их уже ждали русские. Наступающие, под командованием генерала Остен-Сакена и полковника Бородина, по тем же веревкам поднялись на крепостные стены, и остатки гарнизона (300 человек) сложили оружие 24 июля. Маленькая, но почти неприступная крепость Хертвис, расположенная в 25 верстах от Ахалкалаки, сдалась через 3 дня под натиском отряда татар, которыми командовал полковник Раевский. В результате сообщение через долину Куры между Ардаганом и Ахалцихом перешло под контроль русских.

    Ахалцих еще во времена царицы Тамары в конце XII века являлся частью грузинского царства; однако после татарского нашествия христианское население провинции было вынуждено отречься от христианства, и в течение последующих веков эти люди сформировали отдельную народность со своими правителями, власть которых передавалась по наследству. Этот народ был известен своим воинственным и бурным нравом. Признавая высшую власть султана, паша Ахалциха тем не менее поддерживал полунезависимое существование, и, когда Оттоманская Порта попыталась навязать провинции более строгие формы управления, он бросил вызов ее власти и разбил ее армию.

    Ахалцих, город и крепость, занимал практически неуязвимую позицию на берегу Куры. Гарнизон города состоял из 10 000 человек, которые, уверенные в своей силе и непобедимости, отказались от предложенного Киос-пашой подкрепления и смеялись над русской угрозой. Тем не менее Киос-паша решил прийти к ним на помощь, а Паскевич в любом случае должен был считаться с силой гарнизона. Информация, полученная из местных источников, позволяла сделать вывод о том, что турецкая армия быстро приближается к Ардагану. В связи с этим встал вопрос о том, сразиться ли с этой армией сразу или кратчайшим путем двинуться на Ахалцих и по возможности взять крепость до прибытия Киоса. Русский главнокомандующий, как всегда, выбрал самый смелый вариант. Дорога через Ардаган составляла 100 миль, но была сравнительно легкой; другая дорога лежала через покрытую лесом горную гряду. Собственно, о дороге как таковой там не было и речи, но этот путь был гораздо короче – всего 65 километров. Русская армия, состоявшая из 8000 штыков, вышла из Ахалкалаки 31 июля и, преодолев по пути необыкновенные трудности, дошла до Ахалциха на закате три дня спустя. На следующий день (4 августа) салюты из крепости возвестили о подходе турецкой армии, которая разбила лагерь в 6 километрах от города у впадения реки Ахалцих в Куру. 5 августа блестящая кавалерийская атака позволила русским занять выгодную позицию у стен крепости на восточной стороне города. Однако, учитывая, что крепость с ее 10 000 защитников считалась неприступной, а турецкая армия, состоявшая из 3000 штыков, могла в любой момент атаковать позиции русских, существовал риск чего-то большего, нежели просто поражение. В этих условиях подверглись суровому испытанию мужество Паскевича и его уверенность в своих силах.

    7 августа с севера подошло долгожданное подкрепление, однако даже тогда численность русского войска составляла всего 10 000 человек. 8 августа был созван военный совет, который должен был решить, оставаться ли и воевать или отступить через Боржомское ущелье. Пущин, будучи младшим по званию среди присутствовавших, первым высказал свое мнение: ночью атаковать турецкий лагерь. Это предложение было единодушно всеми поддержано. Битва продолжалась с зари до самого вечера и завершилась полным разгромом турецкой армии. Раненый Киос вошел в Ахалцих с 5000 пехотинцев, остальные в беспорядке бежали в Ардаган. Однако в ходе сражения были моменты, когда казалось, что оно закончится в пользу врага. Были отбиты три атаки турок, однако русские также не добились существенного прогресса. И опять именно Пущин сыграл в сражении ключевую роль. Рискованная вылазка показала, что ключом к операции был захват стратегически важной высоты. Когда это было сделано, турки отступили. Потери русских составили: 1 генерал, 30 других офицеров и 500 рядовых. Теперь Ахалцих был предоставлен сам себе. Осада началась.


    Глава 13
    1829

    Осада Ахалциха. – Его взятие. – Капитуляция Поти. – Гурия занята русскими войсками. – Планы Паскевича на второй год кампании. – Убийство Грибоедова. – Попытка турок вернуть Ахалцих

    Ахалцих имел три линии обороны – город, крепостные стены и цитадель, находившуюся внутри их. Как позже и оказалось, судьба Ахалциха целиком и полностью зависела от города, достаточно сильного благодаря расположению на крутых и скалистых горах. Местность, где он был расположен, была изрезана глубокими ущельями и укреплена бастионами, соединенными стенами высотой 16 футов с рвами по обеим сторонам. Как во многих азиатских поселениях, улицы этого города были узки, круты и извилисты, что было удобно для его защитников и крайне опасно для нападающих. Население города составляло 25 000 человек, из которых лишь армяне и евреи (а их было меньшинство) были готовы поддержать русских. Что касается мусульманской части населения, то это были воинственные люди, полные решимости защищать свои дома до последней капли крови. Для этого у них был гарнизон и крепостные стены. Последние, правда, были не особенно мощными, поскольку высоты, окружавшие крепость, контролировали всю ее территорию. Однако изрезанность местности обеспечивала хорошее укрытие для людей, решивших идти до конца, что нашло отражение в поговорке: «Легче снять луну с неба, чем полумесяц с мечети Ахалциха». Сам Паскевич позднее подтвердил, что в его распоряжении было только 12 792 человека, из них 3287 человек должны были охранять лагеря, 2959 – обслуживать осадные батареи. Это значит, что наступление на город вели только 6245 офицеров и рядовых, из которых пехотинцы составляли 4016 человек. Однако нападавшие были воодушевлены уже одержанными победами – взятием Карса и Ахалкалаки и разгромом втрое превосходившей их численностью турецкой армии. К тому же в бой их вел Муравьев и другие герои под пристальным взором самого Паскевича.

    Работа по установлению осады велась быстро. Батареи в основном располагались на северных высотах, где ранее стояла лагерем турецкая армия. Наконец, осаждающие задействовали все ресурсы, чтобы использовать их для более эффективного обстрела несчастного города. Однако враг и не думал сдаваться; время поджимало осаждающих; появились сообщения, что Киос-паша вновь начал движение к Ахалциху. 14 августа Паскевич решил на следующий день начать штурм.

    Для начала штурма было выбрано послеобеденное время – 4 часа, поскольку Каре и Ахалкалаки были атакованы на заре, и русский главнокомандующий знал, что защитники Ахалциха яростнее всего сражаются на заре и гораздо хуже – в другое время суток. К тому же они привыкли, что у русских смена караула происходит именно в 16 часов, а потому не поднимут тревоги, заметив передвижение в русском лагере в это время. Расчет был верен, и смелое решение штурмовать столь укрепленную крепость малым числом солдат в самый разгар жаркого летнего дня полностью оправдало себя. Турки были застигнуты врасплох, и Ширванский полк, которому выпала честь начать атаку, прорвался сквозь брешь в крепостной стене и скоро оказался в самом городе. Здесь ключевой позицией была христианская церковь. Вокруг этой святыни накануне Благовещения, специально выбранного для кровавой битвы, и вели бой сторонники Девы Марии и приверженцы Аллаха. Мало-помалу русские стали теснить защитников; они подтянули и установили пушки; уже смеркалось, когда церковь наконец была взята. Затем, когда спустившаяся темнота начала мешать атаке, загорелись некоторые из соседних домов, и бой продолжался при свете быстро распространявшегося пламени. Жители, и молодые и старые, яростно защищали свои дома; женщины бросались в горящие руины, чтобы только не попасть в руки неверных. В одной мечети заживо сгорели 400 человек. Русские солдаты были разозлены этим слепым упорством и не проявляли милости к побежденным, а прежде всего к русским, которых было немало среди оборонявшихся. Тем не менее, как утверждает Паскевич, женщин русские солдаты не трогали. Город был полностью взят лишь на заре 16 августа: руины все еще дымились, но сопротивление было подавлено. Следует отметить, что, по данным наших источников, победоносные войска проявили свою «природную» доброту, помогая женщинам и детям укрыться в безопасных местах. Очень часто историк должен выполнять неприятную обязанность, рассказывая об их жестокостях и преступлениях; однако как же приятно приводить примеры совсем иного рода. Суть заключается в том, что природа русских людей крайне противоречива. В обычное время они спокойны и добродушны; но в то же время в минуты крайнего ожесточения могут быть безжалостны, как ни один другой народ.

    Когда весь город оказался в руках русских, что позволило им установить свои артиллерийские орудия на крайних точках крепостных стен, крепость стала неприступной. 17 августа Киос сдался при условии, что ему и 400 его воинам будет позволено уйти с оружием и вещами. Так пал Ахалцих, который видел поражение Гудовича, позор Тормасова и более 300 лет не уступал завоевателям.

    Потери русских составили 62 офицера и более 600 рядовых; защитники крепости потеряли 6000 человек убитыми и ранеными, 100 из которых были женщины. Императорская библиотека Санкт-Петербурга вновь пополнилась бесценными рукописями. Потери турок составили не менее 5000 человек: «Из 400 орудий осталось только 50; из 100 янычаров только их командир; горожане потеряли 3000 человек».

    Взятие Ахалциха вызвало восторг со всех сторон. Монтейт пишет: «Падение этого доселе непобедимого города, отмеченное беспримерным мужеством его жителей и одновременно – их жестокостью и склонностью к работорговле, стало знаменательным событием. Великолепна была осада города и его штурм. Они не имеют аналогов в истории. Смелость и талант князя Паскевича проявились в этой ситуации особенно ярко и заслуживают того, чтобы попасть в учебники военного искусства».

    Далее необходимо было взять Ардаган и Атахур. Последний представлял собой замок, контролирующий течение реки Куры через Боржомское ущелье. Эта крепость сдалась на следующий день после Ахалциха, а Ардаган пал 22 августа. Обе крепости были сданы без боя. 27 августа в Баязет вошел князь и поэт Чавчавадзе[69], который к середине сентября занял всю одноименную область, не оказавшую особого сопротивления. Как пишет императору Паскевич: «Знамена Вашего Величества развеваются над водами Евфрата». Русские фактически находились в 60 милях от Эрзерума, однако по разным причинам было невозможно продолжать кампанию, и армия ушла на зимние квартиры. Тем временем далеко на западе был достигнут еще один значительный успех – правда, потери были большими, но в основном из-за болезней. 15 июня после трехнедельной блокады капитулировал Поти. Сражение было небольшим, однако лихорадка, которой печально знамениты эти места, унесла 1800 человек, в основном после возвращения в Кутаиси.

    В последний день сентября русские вошли в Гурию и заняли практически без борьбы эту неспокойную провинцию.

    Пока война складывалась для России наилучшим образом, и Паскевич на юге и Меншиков на севере уже перевыполнили намеченное царем в том, что касалось Кавказа.

    Однако враг еще не сдался, и была необходима вторая кампания, чтобы закрепить уже достигнутое и продолжать оказывать давление в Малой Азии и тем самым облегчить положение армии на Дунае. Для этого надо было по крайней мере продвинуться до Эрзерума, и Паскевич разработал план действий, в котором взятие этого города было лишь шагом по достижению главной цели. После этого он должен был двинуться на Сиваз и через Токкат – к Самсуну на побережье Черного моря, откуда вместе с флотом он мог бы угрожать даже Скутари. Однако для выполнения такого плана необходимо было подчинить курдов, в связи с чем армия увеличила численность пехоты с 6000 до 8000 человек (пехота должна была высадиться у Поти) и двинулась через Кутаиси, Ахалцих и Арбаган. Если бы вдруг возникла необходимость взять Трабзон, то эта задача должна была решаться с моря, причем отряд должен насчитывать не менее 10 000 человек. В любом случае морская экспедиция была необходима, чтобы удержать дома воинственных лазов и регулярные войска Трабзона. Одновременно, в случае продвижения войск за Эрзерум, помощь флота была бы крайне необходимой.

    Армия должна была двигаться на Эрзерум двумя колоннами, через Топрак-Кале и Каре.

    Позже, в середине июля, если все пойдет хорошо, было вполне возможно предпринять дальнейшее наступление к столице Турции, что находилась в 1600 километрах от Эрзерума, но поскольку там не было дорог, обеспечивающих сообщение с морским побережьем, то возникла необходимость занять основные пункты вдоль движения армии. Для этого надо было либо задействовать огромное количество людей, либо покинуть базы в Грузии и самой России, потенциальная опасность чего была очевидной.

    «Однако если обстоятельства позволят, то можно было бы думать о наступлении на Сиваз, что в 235 милях от Эрзерума, через который проходили единственные дороги, соединяющие Константинополь, Диярбекир и Багдад, деля азиатские провинции Турции практически пополам. Между Сивазом и Диярбекиром были расположены серебряные и медные рудники, захват которых русскими лишил бы Турцию значительной части доходов.

    Однако я осмелюсь повторить, что столь дальний поход может быть предпринят только при полной укомплектованности войска… Это также возможно, только если мы обезопасим свой левый фланг, заставив курдов перейти на нашу сторону, когда займем Ван и Муш или хотя бы распространим на них свое политическое влияние. Чтобы обезопасить наш правый фланг, мы должны продемонстрировать силу на море» (из письма Паскевича императору).

    Император не мог послать на Кавказ никакого другого подкрепления, кроме 20 000 новобранцев, которые должны были добраться туда к лету 1829 года, слишком поздно для участия в штурме Эрзерума[70], и, хотя внешне курды вступили в союз с Россией, на их верность вряд ли можно было рассчитывать.

    Тем временем произошли события, которые могли обернуться самыми серьезными последствиями: в Тегеране был убит посланник России по особым поручениям; в Ахалцихе внезапное приближение турецкой армии могло обернуться потерей этого стратегически важного объекта. Первое событие могло привести к возобновлению войны с Персией; последнее делало необходимой зимнюю экспедицию на помощь русскому гарнизону в Ахалцихе, что приостановило подготовку грядущей кампании, успех которой был бы поставлен под сомнение потерей Ахалциха.

    Грибоедов, автор «Горя от ума», был приписан к штабу Ермолова в качестве дипломата, а его бессмертная комедия была впервые поставлена любительской труппой в Эривани в 1827 году. Паскевич, высоко ценивший его талант, оставил его и при своем штабе и осенью 1828 года, после поездки в Петербург, направил в Персию со специальной миссией. Грибоедов должен был ускорить выплату контрибуции и обеспечить выполнение других положений Туркменчайского договора. В конце 1829 года, проведя переговоры с Аббас-Мирзой в Тебризе и посетив шаха в Тегеране, где его приняли с величайшим почетом, Грибоедов собрался в обратный путь. В это время в городе начались массовые беспорядки и вся русская миссия, за исключением Мальцова, была зверски истреблена. История этой резни проста и одновременно волнующа. Не стоит искать других причин этих беспорядков, кроме нетактичного поведения самого Грибоедова. Хотя ходили слухи об английском заговоре, которые по незнанию были озвучены Паскевичем и затем повторены русскими историками[71].

    После убийства Грибоедова Макдональд писал Паскевичу: «Несчастная мадам Грибоедова (дочь князя Чавчавадзе, лишь недавно вышедшая замуж) все еще не знает о своей невосполнимой утрате – потере самого нежного и преданного из мужей. Она пока что живет у нас, и Ваше Превосходительство и ее родители можете быть уверены, что мы всячески будем заботиться о ней». Позже подозрения Паскевича несколько рассеялись. 9 марта в письме Нессельроде он пишет: «Английская миссия в Персии во всех этих событиях проявила себя самым порядочным образом с момента убийства Грибоедова. Забота Макдональда о безопасности Мальцова и его возвращении к нашим границам делает ему честь, и в письме к нему я выразил ему глубочайшую благодарность». И снова, уже 15 марта: «В Тебризе все спокойно, к русским подданным относятся хорошо, а Макдональд, чьей заботе они были вверены Амбургером (русским генерал-губернатором) по отъезде из Тегерана, проявляет к ним живейший интерес и участие». Только 18 марта Паскевич получил полный отчет Мальцова о произошедшем, и с этого момента мы более ничего не слышим о «британском участии в заговоре»: Нессельроде в распоряжении князю Долгорукому (8 апреля 1829 года), специальному представителю при шахе, пишет: «Влияние британской миссии в Персии оставалось вполне благоприятным для нас. Как и раньше, с момента подписания Туркменчайского договора, подписание которого сослужило нам добрую службу. Исходя из нашего нынешнего политического союза с Англией и благодаря твердому характеру Макдональда лично, можно надеяться, что такое положение вещей сохранится и в дальнейшем». Наконец, Долгорукий пишет 29 ноября 1833 года: «С момента смерти Макдональда, который был человеком мира и т. д.». Таким образом, достаточно доказательств (даже у русских) того, что этот британский солдат и политик был человеком не только крайней честности и целостности характера, но и добрейшей души. Сэр Джон Макдональд Кинсир умер от холеры в один день с майором Хартом в июне 1830 года.


    Как мы уже знаем, Туркменчайский договор с Персией предусматривал, что не будет чиниться препятствий эмиграции армян в Россию. Накануне отъезда Грибоедова некто Мирза-Якуб, евнух, 15 лет прослуживший хранителем гарема шаха, выразил желание покинуть Тегеран в поезде посла. Последний после некоторого колебания согласился, и Якуб поселился при посольстве. Возмущению шаха не было границ. Беглец обладал такими секретами, к которым любой мусульманин относится особенно трепетно. Это было все равно как если бы так же поступила одна из жен шаха.

    Когда Грибоедов послал в дом Якуба, чтобы взять его личные вещи, появились люди Фетх-Али и увели уже груженых мулов. Было сделано все, чтобы русский отказался от своего намерения, однако и угрозы, и уговоры были напрасны, и, слепо идя навстречу своей судьбе, он потребовал отпустить двух армянок из гарема Али Яр-хана, заклятого врага России. Что еще хуже, женщин, которых отправили в русскую миссию для идентификации, насильно задержали там. Это переполнило чашу терпения персов. Вероятно, подстрекаемые самым главным человеком в стране[72], верховный мулла и другие духовные лидеры начали разжигать народный гнев, проповедуя в мечетях и прямо на улицах. Разъяренные люди собирались в многотысячные толпы и 30 января 1829 года атаковали здание, где размещалась русская миссия. Охрана была перебита, как и все члены миссии. Якуб погиб первым. Грибоедов пал со шпагой в руке, и его тело таскали по улицам города в течение трех дней. Всего погибло 37 русских, и только Мальцов сумел укрыться в доме дружески расположенного к нему перса. Миссия была уничтожена целиком и полностью.

    Тело Грибоедова, опознанное по шраму от раны, полученной на дуэли несколькими годами ранее, впоследствии было переправлено в Тифлис. Пушкин встретил его по пути в Эрзерум и оставил нам следующие (довольно странные) размышления по этому поводу: «Не знаю ничего лучше или счастливее, чем последние дни его бурной жизни. Сама смерть, явившаяся к нему в пылу неравного сражения, не была ни ужасной, ни мучительной. Напротив, она была внезапной и скорой».


    Глава 14
    1829

    Ахалцих освобожден. – Победа Гессе при Лимани. – Угроза войны с Персией. – Успешная дипломатия Паскевича. – Аббас-Мирза отправляет своего сына в Санкт-Петербург. – Чума в Ахалцихе. – Победа русских при Дигуре. – Поход на Эрзерум. – Переход через Саганлуг. – Занята Хасан-Кала. – Взят Эрзерум. – Пушкин. – Байбурт. – Смерть Бурцева. – Победа Паскевича. – Адрианопольский мирный договор. – Ненужное кровопролитие. – Поражение Гессе. – Миграция 90 000 армян. – Паскевич. – Персидские и турецкие войска

    Попытка вернуть контроль над Ахалцихом явилась для России полной неожиданностью, русские не считали, что у турок есть в характере доля здорового авантюризма, столь необходимого для такого предприятия. Они также не предполагали, кто именно может нанести такой удар. Продолжая политику, определяемую небольшой численностью своей армии, Паскевич изо всех сил пытался вырвать из их естественного союза мусульманские племена, населяющие земли, прилегающие к новозавоеванным, в том числе аджарцев. Это был многочисленный и воинственный народ, живший неподалеку от Ахалциха. Глава этого племени с решимостью вступил в переговоры и выразил готовность принять подданство России: казалось, он говорил это вполне искренне. Однако либо он с самого начала вел двойную игру, либо давление с другой стороны было слишком велико, но 21 февраля 1829 года он внезапно появился перед Ахалцихом со своей армией численностью 15 000 человек, занял город, который еще недавно был сценой триумфа русского оружия, вырезал всех христиан и после неудачной попытки штурма осадил в крепости русский гарнизон под командованием князя Бебутова. Осада длилась 12 дней, в течение которых осажденные понесли некоторые потери и терпели жестокие лишения. Однако по приближении небольшого отряда под командованием Бурцева, который с большим трудом преодолел Боржомское ущелье и был готов к атаке, не дожидаясь подхода основных сил из Ардагана, недисциплинированные аджарцы позорно бежали, желая лишь сохранить награбленное в Ахалцихе.

    В это же время 1200 русских под командованием генерала Гессе вместе с 1500 гурийцами атаковали и уничтожили большой отряд турок, занимавший укрепление в Лимани на берегу Черного моря к северу от Поти. Эта победа спасла Гурию от вторжения врага и памятна ролью, сыгранной самими гурийцами, которые столь недавно при осаде Поти сражались не на стороне русских, а против них.

    Этот двойной успех русского оружия несколько облегчил столь тревожную для Паскевича ситуацию, но все равно оставил его один на один с самой серьезной ситуацией в Закавказье с 1812 года. Из заслуживающих доверия источников стало известно, что турки полным ходом готовятся к возобновлению весной военных действий[73].

    Силы, находившиеся в распоряжении русского главнокомандующего, были не в состоянии эффективно вести действия против турецкой армии и одновременно держать под контролем воинственные племена собственно Кавказа. Тем не менее возобновление войны с Персией было уже неизбежно, а в довершение всего отзыв грузинской милиции (вполне разумный и естественный шаг) из-за пренебрежения национальной гордостью привел к массовым беспорядкам и угрожал не только конечным поражением в войне, но и вооруженным восстанием во всем Закавказье. Чтобы справиться с целым комплексом враждебных обстоятельств, требовался не только военный гений, которым Паскевич, как мы видим, в полной мере обладал, но и редкое сочетание мужества, такта и энергии. Не без удивления мы видим, что этот высокомерный солдат при необходимости проявил сдержанность настоящего дипломата и умеренность и твердость прирожденного руководителя[74].

    В любое другое время столь вопиющее событие, как убийство Грибоедова, потребовало бы и неминуемо повлекло бы за собой примерное наказание. Русские двинулись бы на Тебриз, а далее на сам Тегеран. Однако теперь ничего подобного не могло даже и произойти, поскольку это серьезно осложнило бы предстоящую кампанию против Турции и поставило под угрозу не только приграничные провинции, но и саму Грузию. Тем не менее Паскевич подготовил все необходимое для подобного развития событий, зная, что война, которой он так стремился избежать, была на пороге, и только дипломатические усилия могли если не отвести беду, то, по крайней мере, отсрочить ее. Фетх-Али не торопился приносить извинения за произошедшее, и можно не сомневаться, что в это время Порта предпринимала отчаянные усилия, чтобы добиться союза с ним и хотя бы наполовину нейтрализовать силу России. К счастью, в Аббас-Мирзе Паскевич нашел человека, который лучше, чем его отец, понимал пагубность такого курса, означавшего гибель его самого, если уж не его страны. Его столица Тебриз была расположена вблизи русской границы; Азербайджан перешел во владение России, и, какого бы успеха он ни добился на первом этапе войны, собственный опыт подсказывал ему, что в конечном итоге Россия одержит победу и на него падет вся ее мощь. Однако положение его было чрезвычайно трудным и опасным, ведь противостояние с отцом и партией войны в Тегеране могло повлечь за собой для него лично не менее серьезные последствия, чем сотрудничество с ними. Находясь в столь щекотливой ситуации, он тайно обратился к Паскевичу за советом, и тот ответил на его устное обращение, переданное через доверенного армянина, письмом, составленным так, чтобы воздействовать на его личные страхи и амбиции, равно как и на его патриотические чувства. В письме Паскевич предложил единственный, на его взгляд, способ избежать войны, а именно: послать одного из братьев или сыновей Аббас-Мирзы в Петербург с миссией примирения. Аббас-Мирза согласился на это предложение, не дожидаясь одобрения шаха. Его решение было обусловлено опасной концентрацией русских войск на персидской границе. Однако переговоры заняли некоторое время, и лишь к концу апреля Хозрев-Мирза прибыл в Тифлис, и, только когда персидский принц был на пути в Петербург, Паскевич наконец-то смог сконцентрировать все свои усилия на турецкой кампании. К этому времени он уже умиротворил восставших грузин.

    К этому времени враждебные действия возобновились. На этот раз курды совершили несколько разбойничьих рейдов на русскую территорию, но их изгнали, отобрав награбленное. Ахмет-бек и его аджарцы снова стали угрожать Ахалциху, где, в довершение всего, началась чума. И снова после труднейшего марша на помощь гарнизону пришел Бурцев. Приграничный район был теперь полностью разорен, а потому любое продвижение турецкой армии вперед потеряло какой бы то ни было практический смысл. Тем не менее инициатива оставалась в руках сераскира, поскольку Паскевич, столкнувшийся с описанными нами трудностями и опасностями, еще не был готов к активным действиям. Более того, теперь следовало пристально следить за ситуацией на персидской границе, ведь нельзя было полагаться на столь слабого и непредсказуемого правителя, как Фетх-Али. В результате пришлось внести серьезные коррективы в первоначальный план кампании. Главнокомандующий изначально планировал двинуться на врага с двух сторон – со стороны Карса и со стороны Баязета. Главной целью атаки был Эрзерум. Однако Баязет лежал вблизи от персидской границы и не мог служить базой для военных операций против Турции. Напротив, ситуация в Баязете требовала немедленного вмешательства. Впоследствии это одиноко стоящее укрепление было осаждено войсками паши Вана и выстояло только благодаря героическим действиям гарнизона под командованием генералов Попова и Панюхина.

    К середине мая, когда переходы через горы и ущелья еще лежали под снегом, турки начали наступление сразу по нескольким направлениям. Армия под командованием Киаджи-бека подошла к Ардагану, однако, получив отпор от отряда Муравьева, отошла в непроходимые районы Аджарии и оттуда стала угрожать Ахалциху. Авангард главной армии турок под командованием Осман-паши перешел Саганлуг и обрушился на Ак-Булах, а то время как паша Вана двинулся на Баязет. Таким образом под угрозой оказались одновременно и фланги русской армии, и ее центр. Паскевич поспешил на фронт и 19 мая прибыл в Ахалкалаки. 12 дней спустя, приказав Муравьеву соединиться с Бурцевым, он отбыл в Каре в сопровождении драгун Нижегородского полка, нескольких казаков и двух с половиной батальонов пехоты. Через два дня он прибыл в Каре и соединил свое войско с дивизией генерала Панкратьева. 5 июля до него дошли сведения о поражении Киаджи-бека, нанесенном объединенными силами Муравьева и Бурцева под Дигуром.

    Этот первый успех был достигнут в основном благодаря быстроте и энергии Бурцева. В тот момент этот командир находился в карательной экспедиции в Санджаке с небольшой частью своего отряда – тремя ротами Херсонского полка, 200 казаками и 4 пушками. Посланник Паскевича с приказом о соединении с войском Муравьева сумел передать его только с большим опозданием, которое могло оказаться роковым. Дело в том, что путь к отряду Бурцева был уже отрезан врагом. Однако Бурцев, моментально оценив серьезность ситуации, в которой мог оказаться Муравьев без ожидаемого подкрепления, отослал своих людей под командованием полковника Хофмана на помощь Муравьеву, а сам верхом бросился в Ахалцих, чтобы поднять свое остальное войско. Двинувшись в путь в полночь, Хофман дошел до Дигура в десять утра. Он увидел, что турки уже спустились с плато Почхоф, атаковал их, и атака турок была отбита. Вскоре подоспел Бурцев с двумя батальонами, и почти одновременно на юге показался авангард Муравьева. Турки отошли к своему лагерю, где на следующий день были атакованы и разбиты после ожесточенного сражения, в котором решающую роль сыграла мусульманская кавалерия, недавно организованная Паскевичем. Турки только убитыми потеряли 1200 из 15 000 человек, задействованных в сражении. Русские потеряли убитыми и ранеными только 8 офицеров и 60 рядовых. Турецкий лагерь со всеми боеприпасами и снаряжением попал в руки победителей, а среди бумаг главнокомандующего было найдено незаконченное письмо, начинающееся словами: «Когда я пишу эти строки, русские разбиты и спасаются бегством!»

    Поскольку правое крыло русского войска выполнило свою задачу и пока что не было задействовано в сражении, Муравьев и Бурцев объединили свои силы с основной армией напротив Карса, и 13 июня Паскевич начал поход на Эрзерум во главе войска, насчитывающего 18 000 человек (12 340 штыков, 5785 кавалеристов, 70 пушек). При такой армии, хотя и уступающей по численности противнику, любой главнокомандующий уровня Паскевича вполне мог чувствовать себя уверенным в успехе сражения против храбрых, но недисциплинированных и не имевших хороших командиров турок. Тем не менее задача перед русскими стояла непростая, и любая ошибка могла стать роковой. Главная армия турок стояла у Хасан-Калы; авангард, состоявший из 20 000 человек под командованием Хагхи-паши, занимал хорошо укрепленную, практически неприступную позицию на северо-восточной оконечности Саганлугской гряды, контролирующей Меджингертскую дорогу, одну из двух дорог, соединяющих Каре с Хасан-Калой. Паскевич со своей обычной смелостью решил пойти по другой дороге, ведущей к Зевину, и зайти Хагхи в тыл. Таким образом, он отрезал бы ему дорогу к отступлению, но одновременно поставил бы свою армию в опасное положение между двух враждебных сил, каждая из которых превосходила его армию численностью. Паскевич ударил по Хагхи, штурмом взял его лагерь, уничтожил армию и повернулся лицом к персидскому султану. Благодаря обстоятельствам, предвидеть которые не мог никто, ход событий был изменен – но результат был тем же самым. Рискованная природа предприятия была очевидна, хотя реальная степень опасности стала ясна, только когда отступление без боя оказалось невозможным. Оставив лагерь 19 июня ближе к вечеру, Паскевич направил по Меджингертской дороге отряд Бурцева, чтобы замаскировать свои собственные передвижения, пошел по дороге на Зевин с основными силами и, пройдя расстояние в 26 миль (39 верст) по скалистым горам, местами покрытым лесом и снегом, сумел незамеченным подойти с тыла к лагерю турок, где к нему присоединился Бурцев. Русские без потерь перешли Саганлугские горы. Генерал Монтейт сравнил этот марш-бросок с переходом Суворова через Альпы. К своему великому удивлению, Хагхи утром обнаружил, что произошло, однако, зная, что сераскир приближается из Хасан-Калы с 30-тысячной армией, и считая собственную позицию неуязвимой, с мрачным удовольствием ожидал развязки того, что считал роковой ошибкой. Действительно, укрепленный лагерь Милли-Диуз оказался столь хорошо прикрыт тройной грядой заснеженных гор и глубоких каменистых ущелий, что Паскевич, имея своей конечной целью Эрзерум, не желал нести тяжелые потери, которые были неизбежны при штурме такой цитадели. Три дня (с 15 по 17 июня) были потрачены на тщательное изучение обстановки. За это время к лагерю был подтянут обоз с боеприпасами и амуницией. Тогда же было решено продолжить движение кружным путем на юго-восток, чтобы занять более выгодную позицию, хотя этот путь занял лишних 50 километров. Однако перед тем, как возобновился поход, случилось нечто, что обещало успех всей кампании. Была получена информация, что отряд противника численностью 1600 человек занял сильную позицию, контролирующую дорогу на Эрзерум. Чтобы выбить этот отряд с позиции, было послано достаточное число пехоты, кавалерии и артиллерии, а более крупный отряд отрезал врагу отступление к Милли-Диузу. Результатом стала полная победа русских, и опять важную роль сыграла недавно сформированная мусульманская кавалерия, которая сражалась со своими единоверцами столь яростно, что русские офицеры с трудом пытались спасти жизнь хоть кого-то из них. В связи с этим можно сказать только одно: если бы религия Аллаха сумела сформировать более тесные узы между ее приверженцами, то успех России на Кавказе был бы по меньшей мере поставлен под сомнение.

    Более трехсот турецких пехотинцев были изрублены на куски; многие попали в плен; однако Осман-паша с большей частью кавалерии сумел ускользнуть.

    Разведка, проведенная Муравьевым по дороге в Эрзерум, позволила сделать открытие чрезвычайной важности. Авангард русской колонны столкнулся с отрядом турецкой кавалерии; казачий сотник внезапно заметил белые палатки регулярной пехоты, а разведчик, посланный вперед с обещанием крупной награды, принес известие о том, что эти части являются авангардом армии сераскира.

    В соответствии с полученными приказаниями Муравьев вернулся в лагерь.

    На следующий день, 18 июня, Паскевич продолжил марш на Эрзерум. Последние три дня он по утрам поднимался на высоты, смотрящие на лагерь Хагхи. Чтобы скрыть свое круговое движение, он повторял один и тот же маневр: в нем было задействовано 6 батальонов пехоты, казачья бригада и 20 пушек под командованием генерала Панкратьева. В то же время меньший по размерам отряд был выслан вперед, чтобы замаскировать фронт приближающейся армии. Когда, ближе к полудню, армия наконец пришла в движение, Паскевич, повернувшись к своей свите, воскликнул: «Теперь моя армия подобна маленькому кораблю: я обрубил канат и двигаюсь в открытое море, не оставляя себе шанса на возвращение». Из-за узости и опасности дороги в тот день было пройдено лишь 10 верст, и ближе к ночи Панкратьев, выполнив свою задачу, присоединился к основной армии в качестве арьергарда, а отряд Муравьева стал авангардом. Когда русская армия двинулась по Ханской долине, утром 19 июня она столкнулась с вражескими пикетами, и стало ясно, что битвы избежать не удастся. Нужна была информация о составе и количестве неприятельского войска, которое даже теперь Паскевич считал частью армии Хагхи. Кстати, прямо напротив него стоял сам сераскир с 12-тысячным войском, и не успела колонна Муравьева спуститься в долину и образовать фронт, как турецкая кавалерия бросилась в атаку. Действия русской пехоты и артиллерии охладили пыл нападавших, бой превратился в дуэль артиллерийских расчетов. Однако на левом фланге Бурцев, располагавший только Херсонским полком и 12 пушками, не имевший подкрепления и резервов, был вынужден отражать натиск превосходящего численностью врага – от 5000 до 6000 кавалерии – из лагеря в Милли-Диузе при поддержке такого же количества из основной турецкой армии. На какой-то момент Паскевич и его свита буквально затаили дыхание. Казалось невозможным, что русские смогут выжить под таким натиском, однако, когда дым пушек рассеялся, все увидели, что маленький отряд Бурцева жив и невредим, а турецкая кавалерия – далеко. Паскевич воспользовался моментом, чтобы начать решающую атаку на центр вражеского войска, расположенного напротив левого фланга русских за рекой Загхин-Кала-Су. Маневр был успешным; турецкий центр был сломлен, левый фланг отрезан от центра и отброшен к горам. Турки в беспорядке бежали к деревне Каинли под прикрытием собственных резервных отрядов. Тем временем правое крыло вместе с кавалерией Хагхи совершили еще одну отчаянную попытку опрокинуть Бурцева. И опять русское каре держалось стойко, но туркам удалось зайти русским в тыл. Они как раз разгромили обоз с продовольствием и амуницией, когда на помощь русским пришла подмога в виде двух казачьих полков, посланных Панкратьевым. Почти одновременно подошло и подкрепление под командованием барона Остен-Сакена, и враг, которому теперь угрожали с двух сторон, бежал.

    Казалось, битва подошла к концу. Поскольку было уже 5 часов, отдали приказ разбить лагерь на берегах Каинли-Чая, однако пришедшие новости сразу же изменили положение вещей. Стало известно, что турецкий главнокомандующий вовсе не имел намерения давать сражение в тот день. Информированный не лучше своего противника, он понятия не имел, что русское войско, вклинившееся между ним и Хагхи-пашой, и была вся армия Паскевича. От Милли-Диуза он отозвал только кавалерию, а основная часть его войска – 18 000 человек – только приближалась к Зевину. Он окапывался на покрытых лесом горах, чтобы дождаться подхода остальной армии, и намеревался дать решающее сражение на следующий день. Именно этого и хотел избежать Паскевич; объединенное турецкое войско численно превосходило его собственное в три раза. В таких условиях даже победа могла обойтись столь дорого, что это поставило бы под угрозу (если вообще не сорвало бы) его поход на Эрзерум и дальше. Момент был критический: время терять было нельзя. Было решено предпринять ночную атаку на турецкий лагерь. К 7 часам вечера диспозиция была готова; враг, не ожидавший ничего подобного и атакованный с центра и с флангов, не оказал сопротивления и в панике бежал, преследуемый русской кавалерией. Возле Зевина было сконцентрировано войско в 2000 человек, которое не принимало участия в сражении, однако появление разбитых отрядов и рассказы о численности и мощи русских посеяли среди воинов панику, и они тоже поспешно стали отступать. Так, совершенно неожиданно, 19 июня турецкая армия была разбита наголову; теперь ключи от Милли-Диуза находились в руках русских, а Хагхи и его армия были обречены.

    После столь тяжелого дня можно было ожидать, что Паскевич даст небольшой отдых своему войску и самому себе. Однако сам он не планировал этого. Ни один командир еще не был так полон решимости ковать железо, пока горячо. Еле живой от усталости, он тем не менее первую половину ночи посвятил приготовлению к утренней атаке на Милли-Диуз. Никто в его войске не подвергал сомнению правильность этого решения, и никто не жаловался на усталость и трудности.

    На заре 20 июня Паскевич разделил свою армию на 5 колонн, а сам возглавил ту, что была нацелена прямо на вражеский лагерь. Вторая колонна заходила с фланга, а три оставшиеся заняли все дороги, по которым враг мог попытаться уйти. К полудню Хагхи был взят плен, а его 20-тысячное войско рассыпалось по прилегающим территориям, за исключением 200 павших в бою и 1200 взятых в плен. Победа была полной и решающей; среди трофеев русские захватили 19 пушек и 12 штандартов. Армия Хагхи перестала существовать, а русские могли спокойно продолжать марш на Эрзерум, не опасаясь атаки с фланга или с тыла. Однако большая часть тех 20 000 человек бежала благодаря неверно проведенному Остен-Сакеном преследованию. Регулярная кавалерия не сумела догнать бегущего врага, и только местные всадники опять хорошо проявили себя[75].

    Паскевич был горько разочарован, а Остен-Сакен получил суровый выговор и был снят со своей должности. Армия за 25 часов преодолела 60 километров и полностью разбила врага численностью 50 000 человек.

    На следующий день, 21 июня, русская армия продолжила движение на Эрзерум, взяла Хасан-Калу, которая, несмотря на всю силу, не оказала достойного сопротивления; 26-го дошла до ворот великого города, а 27-го, в годовщину Полтавской битвы, город сдался на милость победителя. Русские вошли в столицу Анатолии, не встретив сопротивления. Этот город в течение пяти веков не видел внутри своих стен солдат-христиан. Среди тех, кто участвовал в триумфальном въезде в город, хотя и в качестве простого зрителя, был поэт Пушкин[76].

    Из отчета Паскевича императору: «За 14 дней войска Вашего Величества перешли две горные гряды, все еще покрытые снегом; уничтожили турецкую армию; захватили два лагеря и крепость Хасан-Калу, которая играет здесь важную роль; захватили у врага всю его полевую артиллерию и, сломив все возможности врага к сопротивлению, заставили его сдать нам центр его власти на Востоке – цитадель, которая могла выдержать длительную осаду. Наконец, Ваша армия взяла в плен самого турецкого сераскира, главнокомандующего турецкой армией и правителя азиатской Турции, и четырех верховных пашей».

    Дальнейший ход кампании можно изложить в нескольких словах. 7 июля Бурцев во главе небольшого отряда без сопротивления занял Байбурт[77], что в 130 километрах по дороге к Трабзону, а Паскевич в это время в Эрзеруме копил силы для планируемого похода на Сиваз. Однако 12 дней спустя, во время атаки на соседнюю деревню Карт, был смертельно ранен один из самых храбрых и успешных подчиненных Паскевича – Бурцев. Более того, русские потеряли убитыми и ранеными 13 офицеров и более 300 рядовых. Эта неудача русских возродила надежды турок и серьезно осложнила положение Паскевича, хотя ни на йоту не уменьшила его решимости выполнить план кампании. 28 июля он взял и уничтожил Карт, одновременно разбив значительный отряд неприятеля, собранный неподалеку Осман-пашой.

    Дорога на Сиваз была открыта, однако с разных сторон поступали тревожные новости о концентрации вражеских сил в тылу русских с обоих флангов, что заставило Паскевича на время отказаться от дальних маршей. Он демонстративно продвинулся в этом направлении до Кара-Хиссара, что в 250 верстах от Эрзерума, и лично провел разведку вдоль дороги до Трабзона, чтобы доказать непрактичность этого пути и безнадежность попыток покорить воинственных лазов. Однако с приближением осени он отвел войска в Эрзерум, тем самым завершив кампанию, неудачи и тревоги последних недель которой несколько затмили славу ее начального этапа. Тем не менее в течение четырех месяцев армия Паскевича преодолела 560 миль по вражеской территории одной из сильнейших стран в мире. Она разбила вражеские войска общей численностью 80 000 человек с 200 пушками; было убито 10 000 вражеских солдат и офицеров, а в плен были взяты два главнокомандующих и еще 5000 человек; русские вошли в Эрзерум и захватили 262 пушки, 63 штандарта и 10 знамен.

    2 сентября 1829 года был заключен Адрианопольский договор, однако известие об этом дошло до Паскевича в Эрзеруме только через месяц, а за это время много лишней крови пролилось при Байбурте[78] и в других местах[79].

    Так или иначе, война подошла к концу. В начале октября войска начали марш домой, и на четверть века между Турцией и Россией воцарился мир. Паскевич, которому было 47 лет, был с почестями принят в Санкт-Петербурге, однако из всех русских завоеваний на Кавказе и за его пределами остались только Анапа, Поти, Ахалкалаки и часть района Ахалциха, включая одноименный город и крепость. Даже Каре и Ардаган был возвращены Турции, а безопасностью Грузии пожертвовали ради европейской политики. В 1855 и 1877 годах работу Паскевича приходилось делать снова и снова.

    Однако если территориальные завоевания России в результате кампании Паскевича были невелики, то политика в отношении населения была вполне значимой. В письме, датированном 4 декабря 1828 года, Нессельроде просил Паскевича иметь в виду желательность покорения христианского населения завоеванных провинций с целью дальнейшей колонизации Имеретии, Мингрелии и других регионов. Паскевич с готовностью согласился по возможности реализовать предложения Нессельроде, правда, в виду он имел несколько иные конечные цели. Он целиком и полностью поддерживал идею удержания большой части турецкой территории – вплоть до нынешней линии границы – и в письме императору от 11 января 1829 года писал: «Мы можем победить врага при помощи наших войск; но удержать завоеванное можем, только завоевав доверие населения». Поэтому, следуя интересам российской политики, он всячески поощрял естественные надежды и чаяния турецких армян. В результате этого к концу войны этот несчастный народ оказался в таком положении, что, если бы его оставили на милость мусульман, он был бы обречен на гонения и гибель. Гуманность Паскевича не поддается сомнению. Она выгодно отличала его от большинства прославленных русских командиров, и в данном случае она проявилась в полной мере. За несколько лет до описываемых событий Паскевич по распоряжению Николая I вершил судьбы нескольких сотен восставших крестьян в Липецке. Там он просил милости для крестьян, сказав, что «никогда еще гуманность и милосердие не приносили вреда». И теперь, хорошо зная все весомые аргументы, которые могут быть выдвинуты против такой политики, он получил разрешение от императора взять с собой в обратный путь всех тех, кто боялся оставаться; более того, он велел распределить между нуждавшимися запасы продовольствия и большую часть из 100 000 червонцев (300 000 рублей), которые были предназначены для выплаты курдам, исходя из предположения, что многие из них перейдут на службу России. Он скоро был удивлен огромным количеством потенциальных беженцев, практически всего армянского населения, но не мог оставить их на растерзание туркам. Был создан эмиграционный комитет, было израсходовано огромное количество денег, и, когда его армия вновь перешла турецкую границу, вместе с ней шли 90 000 мужчин, женщин и детей, бегущих от «грядущего гнева»[80].

    Кампании Паскевича, проведенные в Закавказье, отличаются от кампаний его предшественников по преодоленной территории, числу задействованных войск (особенно с турецкой стороны), великолепной дисциплине и прекрасному поведению русских солдат, но прежде всего выделяются успехами, достигнутыми в результате этих кампаний. Мы не ставили перед собой задачу раскрыть причины этих успехов, однако вкратце можно сказать следующее: они стали результатом не столько разумности его политики, новизны и гениальности тактики, сколько тщательной подготовки кампании, которая позволила ему в нужный момент дать волю своему военному гению. Говоря о турецкой войне, Монтейт говорит: «Благодаря отличной организации всего, что было сделано, армия была отменно обеспечена продовольствием и амуницией, а сила войска не истощалась ненужной поспешностью, даже когда того требовали обстоятельства. Как только все приготовления заканчивались, не допускалось ни малейшего промедления, войска не испытывали ненужного напряжения, которое так часто губит армию или в лучшем случае замедляет ее движение. Численность армии, задействованной при взятии Эрзерума, была наполовину меньше, чем требовалось, однако благодаря гению князя Паскевича поход закончился триумфальной победой».

    В последующие годы во время Польского восстания (1831–1832), Венгерской кампании (1843) и начальной стадии Крымской войны Паскевич проявил (хотя, как всегда, с успехом) то, что его критики называли «чрезмерной осторожностью», из-за чего считается, что его военная слава несколько померкла. Под стенами Силистрии (27 мая 1854 года) он был тяжело контужен и был вынужден покинуть пост главнокомандующего. Два года спустя он скончался. Если мы попытаемся непредвзято оценить его характер, то не следует забывать, что из-за вражды, существовавшей между ним и Ермоловым еще с 1815 года, почитатели последнего всегда относились к Паскевичу с явной несправедливостью. Так, господин Берге, редактор нескольких государственных газет, писал: «Не задавая вопросов о роли Паскевича в тех событиях, которые произошли в его время на Кавказе, мы можем сказать, что «легко было пожинать лавры того порядка, в котором пребывала страна после Ермолова, и того духа Екатерины и Суворова, которым была проникнута армия», – и так, по крайней мере, граф Дибич говорил генералу Сабанееву, которого встретил на линии, возвращаясь из Грузии в Россию. Ответ был очевиден: «Если бы было легко пожинать лавры в 1826–1827 годах, то почему Ермолов не сделал этого сам?!» Но Дибич не был сторонником Паскевича, и можно предположить, что он сам с радостью занял бы место Ермолова.

    Тот же автор пишет: «Война с Персией и Турцией закончилась для нас благополучно благодаря отличной дисциплине, привитой Ермоловым, а также благодаря выбранным им офицерам и чиновникам». Та же самая предвзятость видна и у других авторов.

    Здесь стоит опять процитировать Монтейта, важного свидетеля, сопровождавшего русскую армию в 1828–1829 годах. «Генерал Паскевич обладал инстинктивным знанием характера, и он полностью доверял тем, кого брал к себе на службу. Он был неутомим в своем внимании к гражданской администрации и положил конец злоупотреблениям, которые в течение долгого времени позорили Россию и мешали ей. Человек любого ранга и сословия мог беспрепятственно встретиться с ним; возможно, они приходили со своими переводчиками, и он судил всех по справедливости. Его потеря особенно остро ощущалась в Грузии, где он быстро и твердой рукой наводил порядок, и ему почти удалось наладить мирные отношения между кавказскими племенами и русским правительством, не вмешиваясь в их внутреннюю систему управления и использовав часть их войск в своей кампании – это была, по его мнению, единственная политика, которая могла привести к успеху».

    С этим, конечно, никогда не согласятся сторонники Ермолова, и, к сожалению, прав был Паскевич или нет, мы уже никогда не узнаем. Однако, зная об успехах Паскевича в завоевании доверия населения провинций по обе стороны границы, его успешном использовании отрядов местных воинов и о том, что в течение всего периода персидских и турецких войн северные племена оставались лояльными России, можно сделать следующий вывод: не всегда правы сторонники ермоловской школы, говорящие, что только силой оружия можно покорить горцев.

    Что касается характера Паскевича, то он наверняка во многом стал причиной неприязни к нему в некоторых кругах. Монтейт говорит, что «он был поспешен во внешнем проявлении своих эмоций, а иногда даже груб, что, видимо, было модно среди русских офицеров – вероятно, из-за стремления подражать эксцентричности Суворова. Однако в своих действиях он отличался трезвой решительностью в выполнении намеченных им планов. О нем говорят, что он редко изрекал мудрые вещи, но никогда не делал глупостей».

    Возвращаясь на минутку к Персидской и Турецкой кампаниям, заметим, что последняя точка в их оценке еще не поставлена. Принимая во внимание все обстоятельства дела – относительно малую численность русских войск, их удаленность от основной базы в России (ведь подкрепление, боеприпасы, продовольствие и все остальное в большом количестве доставлялись с европейской территории Российской империи), трудности театра военных действий, неспокойный и даже воинственный характер местного населения (и христиан, и мусульман) и, наконец, две эпидемии чумы, случившиеся в течение двух лет подряд, – следует признать, что ни талант (или даже гений) полководца, ни мужество и стойкость войск не могли бы заставить капитулировать два великих мусульманских государства, если бы эти государства не были ослаблены внутренними распрями.

    Теперь персидская армия располагала отличным «пушечным мясом» в виде татар в Азербайджане, горцев Керманшаха и многих других. Однако у нее не было ничего остального, что делает армию успешной на поле сражения. Некоторые регулярные отряды персидской армии были подготовлены французскими и английскими офицерами. Артиллерия была усилена британскими пушками и артиллеристами. Однако, как ни странно, попытка привлечь европейскую дисциплину в персидскую армию не только провалилась, но и привела к обратному результату. Остальная армия – плохо оплачиваемая, не приученная к дисциплине, принадлежащая полунезависимым ханствам – не желала оставаться на службе более чем пару месяцев подряд. С приближением зимы солдаты ожидали, что их распустят по домам, а когда этого не происходило, они просто бежали. Солдаты были достаточно храбры, но офицеры были на порядок хуже русских, и, хотя Аббас-Мирза не раз проявлял качества отличного руководителя, сама стратегия войны была выбрана неправильно.

    Что касается турецкой армии, там существовали те же недостатки, к тому же курды, аджары и другие племена не проявили всех своих боевых качеств. Сказалась и нелояльность нескольких крупных феодалов к государству, а достойной замены им и их хорошо обученным войскам не было, к тому же эта «замена» была скорее склонна перейти на сторону врага, чем служить ничего не сделавшему для них правительству. 11 января 1829 года Паскевич писал императору, что паши Карса и Баязета, находясь в его лагере на положении пленных, просили разрешения выступить против Турции в грядущей кампании, в это же время Мустафа, который был вторым по значимости в турецкой армии до взятия Ахалциха, обещал прийти на помощь при первой же возможности.

    Но помимо всего прочего была еще одна причина слабости турецкой армии – янычары были уничтожены (1826 год), а вновь образованные обряды регулярной пехоты еще не могли достойно заменить их.

    Так, со всеми этими поправками и выводами, кампания 1826–1829 годов должна навсегда остаться в анналах военной истории; и никакие замечания никоим образом не могут затмить славу Паскевича и его армии.


    Часть вторая
    МЮРИДСКАЯ ВОЙНА


    Глава 15

    Мюридизм. – Кази-Мулла. – Шамиль. – Развитие движения. – Кровная месть. – Адат и Шариат. – Число мюридов. – Основное значение мюридизма

    Победа над двумя мусульманскими государствами позволила России в ближайшие несколько лет посвятить себя покорению горских племен Кавказа. Персия более никогда не осмеливалась противостоять России силой оружия; Турция до 1854 года и Крымской войны скорее способствовала окончательному триумфу России, нежели препятствовала ему. По Адрианопольскому договору, завоевание Кавказа – это завоевание Дагестана и Чечни, а также территории западных племен. Поскольку данная работа все же не ставит своей целью изучение боевых действий с их переменными успехами, оставшиеся главы будут посвящены длительной борьбе местных вождей, которая получила название Мюридской (Кавказской) войны. Для начала давайте выясним, что имеется в виду под мюридами и мюридизмом.

    Согласно мусульманской традиции, ислам состоит из трех частей – шариата (закон), тариката (путь) и хакиката (истина). Первая из них относится к мирской жизни, а две другие – к духовной. Одна определяет жизнь обычных людей; две другие предназначены для живущих исключительно духовной жизнью. Другими словами, шариат – это полный свод мусульманских законов, в том виде, как они были записаны в Коране Мухаммедом. Тарикат – путь, ведущий к познанию возвышенного, – следует изучать по жизни пророка и его деяниям. Хакикат обычно считается высшим уровнем всего сущего. Также можно сказать, что шариат – это слова, тарикат – дела, а хакикат – качества Мухаммеда. Шариат был привнесен в Дагестан арабскими завоевателями в VIII веке, но здесь, как и в других частях Дагестана, ему не удалось полностью вытеснить так называемый «родовой закон» горских племен.

    Существует несколько систем, объясняющих тарикат. Каждая из них имеет своих последователей. Однако четыре основные системы, как предполагается, уходят своими корнями к четырем первым калифам, которые получили «путь» от самого Мухаммеда, который, в свою очередь, получил его от самого Бога. Таким образом, все системы восходят к одному, самому высшему источнику, и ведут они к одному концу, к которому можно прийти только через постоянные молитвы и отречение от всего земного. Мулла Ями, персидский поэт, идет еще дальше. Он пишет: «Только тот, кто таким образом вбирает в себя знание Бога, называется Вали, т. е. тот, кто перестал жить для себя и достиг бессмертия через созерцание Божественного… Если ты можешь стать Вали, отрекись от всех благ этого мира и мира грядущего и подготовься достойно принять любовь к Богу». На практике все эти системы в значительной степени отличаются друг от друга, а их последователи зачастую становятся заклятыми врагами. Каждая система (или секта) поделена на ордена, члены которых называются мюридами, а глава ордена называется «муршид»[81].

    Муршид – это человек, достигший совершенства, и только он имеет право направлять своих учеников на верный путь. Без его благословения ни молитва, ни пост, ни жертвоприношения, ни отречение не могут привести к спасению души. У каждого муршида – несколько калифов, или мюридов, которые достигли той или иной степени прогресса по дороге к совершенству. Они способствуют духовному развитию рядовых членов секты. Калиф, достигший совершенства, сам проходит обряд посвящения и после этого становится шейхом, или муршидом. После этого он возвращается к себе на родину или куда-то на новое место с целью основать новый орден. После смерти муршида его место занимает один из калифов. Несмотря на распространенное мнение, что в исламе нет системы монашества, каждый орден имеет свой ханках, или монастырь, где мюриды живут на подаяния верующих. В Дагестане такой практики не существовало, тем не менее все члены орденов должны были оставаться неженатыми или, по крайней мере, отказываться от своих семей. Мулла Ями пишет в «Нафахате», что первым суфием был Абу Хашим, который умер в 161 году, вторым был Дхунун аль-Мизери (ум. 245); третьим – Джунаид, который умер в 297 году и был похоронен в деревне Хазри, в провинции Баку. Современник Джунаида Шибли первым начал проповедовать мюридизм, однако до V века после исхода на мистиков смотрели искоса, и иногда власти даже преследовали их. Так, Хусейн ибн Мансур аль-Халаи, ученик Джунаида, был обезглавлен, а тело его было сожжено визирем калифа Мухтадира в Багдаде. История гласит, что его отрубленная голова несколько раз повторила «Я – Бог» и что капли его крови образовали эти же слова на земле в том месте, куда они упали. Однако с V века (после Исхода) мюридизм приобрел некоторое влияние. При этом суфиями были не только многие персидские поэты, но и правители этой страны.

    Поэтому создается впечатление, что суфизм и мюридизм – это одно и то же и что мистическое учение проникло на Кавказ на очень раннем этапе и там оно укоренилось в провинции Ширван. Скорее всего, это учение было завезено арабами, о чьем пребывании там свидетельствуют названия с префиксом «араб»: Араб-Шамли, Араб-Кадим и т. д. В этих местах коренное население отличается смуглой кожей и своеобразным говором, хотя сейчас они говорят на турецком или азербайджанском языке. В IX веке Сайид Яшья, ученик Садреддина, пользовался расположением шаха Ширвана. Судя по всему, под началом у него находилось 10 000 мюридов. Позже он еще более распространил это учение. Однако с исчезновением династии шахов Ширвана в 1538 году страна стала ареной борьбы между турками и персами, шиитами и суннитами, и эта борьба продолжалась вплоть до вторжения русских. Правда, иногда с гор спускались воинственные племена и «очищали» страны то от одной, то от другой секты. В этой ситуации суфизм, судя по всему, растерял свое влияние. В этот период времени мы не встречаем громких имен шейхов Ширвана, и лишь Исмаил-эфенди в конце XVIII века снова сделал Ширван центром учения тарикат и секты, известной как пахшабанди. Она была основана Мухаммедом из Бухары (ум. 791). Исмаил-эфенди был вынужден эмигрировать в Турцию, а его главные ученики были высланы в глубь России. В Ширване мюридизм пошел на убыль, но зато появился в Дагестане, куда был занесен одним из его приверженцев, еще одним Мухаммедом из Бухары, и был воспринят муллой Мухаммедом из одной из деревень Киурского района. Мулла придал этому учению несвойственный ему изначально политический характер. Поэтому мулла Мухаммед может с полным основанием считаться основателем политико-религиозного движения – мюридизма. Именно это движение на какое-то время объединило большинство жителей Дагестана и Чечни в борьбе за свободу. Однако мулла Мухаммед никогда не брал на себя реального руководства движением, и его ошибочно называют первым имамом. Это звание по праву принадлежит мулле Мухаммеду из Гимр, более известному как Кази-Мулла. Его преемниками в свою очередь стали Хамзад-бек, а позже – Шамиль.

    Таковы были религиозные предпосылки рассматриваемого нами движения. Краткая ретроспектива истории отношений России и Дагестана даст ключ к пониманию политических истоков этого движения.

    Мы уже знаем, что век назад Россия временно завоевала дагестанское побережье, однако ей пришлось уйти оттуда при императрице Анне. В 1786 году шамхал Тарку, кумыкский правитель северо-востока Дагестана, добровольно принял владычество России над своей территорией, а несколько лет спустя его примеру последовал хан Мехтули, чьи владения простирались между независимыми общинами Дарго и Койзубу на юге и на западе до владений Тарку на востоке и севере.

    В 1796 году русская армия под командованием Зубова снова завоевала побережье Каспия. Воспользовавшись раздорами между мелкими правителями и племенами Дагестана, Россия постепенно закрепила за собой большую часть страны. Горцы почти не были знакомы с артиллерией, и эффект от ее применения был столь велик, что нескольких выстрелов было достаточно, чтобы обратить в бегство многочисленные туземные отряды. Мелкие правители и свободные общины по очереди клялись в верности России, а когда (как это часто бывает) они или их подданные пытались вернуть себе независимость, их сразу называли предателями. Против них выступали регулярные русские войска, они терпели поражения в боях, а их главные города и деревни подвергались разграблению и уничтожению. После взятия в 1796 году Дербента русским удалось подчинить себе и Табасаран; в 1803 году – Аварию – самое важное из ханств Дагестана; в 1806 году были присоединены Баку и Куба; в 1813 году по Гулистанскому договору Персия официально признала право России не только на эти, но и многие другие территории. В 1819 году некоторые из наиболее важных свободных общин Дагестана признали власть России (это были Акуша, Сиургин, Ругул и Кубачи). В 1820 году хан Кази-Кумуха поднял восстание среди соседей, однако был разбит при Хозреке. Его столица была взята русскими, а владения объединены с Кюрином. Так менее чем за четверть века Россия завоевала большую часть Дагестана, а также провинции, лежавшие к югу от него. Способы, которыми пользовалась Россия, не всегда соответствовали высокой морали, и, вероятно, можно провести параллель между завоеванием Дагестана и завоеванием Индии англичанами. Даже если и в том, и в другом случае имела место жестокость, то следует помнить, что и сама Россия в ту пору была лишь наполовину цивилизованной страной, а ее противники и вовсе были варварами. Преимущество России было в ее системе управления, в той автократической власти, которая вкупе с крепостным строем позволяла России бесконечно пополнять ряды армии и, что еще более важно, закреплять за собой завоеванные земли, заселяя их казаками. Сам Дагестан был слишком беден, чтобы там с удовольствием селились русские иммигранты, однако с северной стороны гор, от моря до моря, линия казачьих станиц занимала и охраняла широкий пояс плодородной земли. Плуг следовал за мечом, а зачастую шел с ним рука об РУку.

    Таким образом, религиозное возрождение Дагестана совпало с завоеванием Россией Кавказа; неверный сосед стал завоевателем, а к желанию духовного перерождения добавилось еще более сильное желание хоть временной свободы. Более того, русские совершили роковую ошибку, силой оружия поддерживая тех местных правителей, которые, ощутив за собой такую поддержку, еще сильнее угнетали своих несчастных подданных. Таким образом, они не только в полной мере оправдывали звание поработителей, но и разделяли с многочисленными ханами, беями и другими мелкими вождями феодального Дагестана неприязнь, которую те вызывали у простого народа. С другой стороны, законы Мухаммеда провозглашали равенство всех, исповедующих ислам, и богатых и бедных; поэтому новое учение приобрело широкую популярность, и с этого времени мюридизм стал политическим движением, вросшим в чисто религиозное. Оба движения были совершенно искренни и, пожалуй, обладали одинаковой силой, хотя русские обращают внимание на последнее обстоятельство, а иностранные авторы – на первое. Для иностранных авторов мюридизм – это героическая борьба за свободу, усиленная высшими соображениями; для русских – это вспышка религиозного фанатизма, для которого призыв к восстанию против мягкого и добросердечного русского правления был всего лишь предлогом. Изначально религиозное возрождение не несло в себе ничего политического. В течение всей этой долгой войны было много мюридов тариката, которые не принимали участия собственно в сражениях. Хотя их иногда уважали за образованность и добросердечие, но чаще к ним относились с неодобрением те приверженцы газавата, чьей основной целью была политическая независимость. Однако за этим следовала потеря свободы, и мулле Мухаммеду не составило труда убедить людей в том, что новая доктрина вполне совместима с обычным учением ислама, которое делало упор на ненависть ко всему иностранному и на ненависть к гяурам (т. е. неверным), людям, чуждым мусульманам по расе и по религии, – и эта ненависть обещала высшее наслаждение в этой жизни, свободу и вечное счастье в другом мире. В теории мюридизм был абсолютно несовместим с кровопролитием, поскольку его сутью был тарикат. С другой стороны, слова Корана и пример пророка в том виде, как его толковали лидеры движения, одновременно предполагали предложение неверным принять ислам или, в случае отказа, их насильственное обращение в эту религию. Альтернативой была лишь смерть (джихад). Последователи Мухаммеда, как и древние евреи, были избранными людьми, и именно они должны были бороться с неверными. То, что они не только потерпели фиаско в своей деятельности прозелитов, но, по сути, подчинились правлению неверных, было явным противоречием духу и букве учения пророка. Мистический Путь был вполне к месту, пока русские находились по ту сторону границы, но теперь, когда силой и обманом они захватили землю, следовало идти по куда более тернистой дороге. Единственным оружием тариката был меч духа; единственной свободой, которую он обещал, была свобода духа. Однако диких обитателей гор Дагестана можно понять, когда они не находили утешения в туманном мистицизме жителей персидских равнин или берегов Ганга. Неизбежно их единственным страстным желанием становилось освобождение от русского гнета. Они очень хорошо понимали, что могут этого добиться только при помощи острой сверкающей стали, которую они так любили и которой так хорошо владели. Если тарикат запрещал применение оружия, это значило, что его нужно было как-то видоизменить и привести в соответствие с Кораном. Но в соответствии с учением муллы Мухаммеда в этом не было никакого противоречия, потому что кто может свободно ходить в кандалах или следовать избранному Пути, согнувшись под чужим игом? Политическая свобода была, очевидно, составной частью религиозного возрождения, а порабощение мусульман – высшим оправданием священной войны. Так случилось, что в конце первой четверти XIX века, когда русские уже поздравляли себя со столь легким завоеванием Дагестана, жители этой страны, вдохновленные религиозным пылом и любовью к свободе (самыми действенными побудительными мотивами человечества), созрели для борьбы, которая должна была сделать это завоевание сомнительным, по крайней мере на многие годы. Им нужен был только лидер, и, как всегда, такой человек появился в нужный момент.

    Кази-Мулла родился в Гимрах примерно в 1793 году[82]. Он изучал арабский в Каранае и закончил свое образование в Аракани под руководством Сагида-эфенди, с которым, однако, он впоследствии поссорился. Он обладал редким сочетанием двух самых драгоценных качеств – умением говорить и умением молчать. Шамиль сказал о нем, что он был «молчалив как камень». Другие же говорили, что его губы приковывали к себе сердца людей, «одним дыханием он пробуждал бурю в их душах». Один из русских авторов говорит, что он в большой степени обладал даром оратора, но при этом не имел ни таланта политика, ни особой учености теолога. Хаджи Али из Чоха говорит, напротив, что Кази-Мулла убеждал людей при помощи своих знаний и умственной силы. При этом он не проливал крови, не присваивал собственности мусульман, отрицал мирские утехи и жил весьма скромно. Все сходятся в том, что он был беззаветно храбр, целеустремлен и фанатично предан своему делу, но при этом суров, мрачен и безжалостен.

    Его товарищ и односельчанин Шамиль жил практически по соседству с ним, когда был ребенком, и два мальчика, которым было суждено прославить Гимры, в детстве были неразлучны. Младшего из них при рождении нарекли Али, но, поскольку первые шесть лет своей жизни он был очень слабым и болезненным, по местным обычаям ему изменили имя и с тех пор звали Шамиль (т. е. всеобъемлющий). С этого момента, говорят, он стал постепенно выздоравливать, и скоро все заметили его силу и активность, которые он всячески развивал. Он фехтовал, бегал, прыгал, занимался физическими упражнениями, так что к 20 годам ему не было равных в этих занятиях. Говорят, что он мог без труда перепрыгнуть через ров шириной 2 метра или через веревку, натянутую над головами двоих мужчин среднего роста. В любую погоду он ходил босиком и с распахнутой грудью и храбростью и выносливостью выделялся даже среди храбрых и выносливых дагестанцев. Он был быстр, энергичен, любознателен, горд и властен, но иногда – мрачен и чрезмерно чувствителен и обидчив. Его отец Денган был пьяницей, и Шамиль в свои 14 лет жестоко страдал от насмешек ровесников. Говорят, что он семь раз пытался вернуть отца на правильный путь и даже заставил его поклясться на Коране, что тот перестанет пить. Поняв, что его усилия ни к чему не приводят, мальчик заявил, что в следующий раз, когда увидит отца пьяным, он заколет себя кинжалом на его глазах. Денган любил своего сына, и эта угроза так подействовала на него, что он бросил пить и до конца дней вел трезвый образ жизни – по крайней мере, так гласит история. Первым учителем Шамиля был его товарищ Кази-Мулла, и позже он говорил, что от него узнал больше, чем от кого-либо еще; однако оба они учились под руководством нескольких самых известных учителей в Дагестане и под конец посетили Ярагиль, где и были посвящены в идеи мюридизма. И первое зло, с которым они поклялись бороться, было пьянство. Кази-Мулла, начав проповедовать, заставил Шамиля наказать его 40 ударами нагайки за то, что попробовал вино еще до того, как осознал пагубность этого греха. Шамиль, в свою очередь, также подвергся такому же наказанию. Столь странно начавшаяся борьба имела большой и продолжительный успех. Жители Гимр кричали и стенали, целовали подол одежды Кази-Муллы и подвергали себя телесным наказаниям.

    Тем временем сверкающее кольцо русских штыков сжималось вокруг Дагестана, а влияние муллы Мухаммеда росло с каждым годом. Неосязаемое, нематериальное, оно распространялось через горные хребты, как тлеющий огонь переползает через рвы и поваленные деревья. Две силы, материальная и духовная, двигаясь концентрическими кругами в противоположных направлениях, имели одинаковую скорость движения. Когда, казалось, последняя искра свободы была растоптана сапогами царских солдат, священное пламя было готово вспыхнуть и осветить весь Дагестан, вплоть до самых дальних его уголков.

    Кажется, нет причин сомневаться в том, что мулла Мухаммед изначально принял мюридизм как средство духовного совершенствования. Однако, оглянувшись и увидев свою страну порабощенной и униженной, он проникся совершенно другими идеями. Его патриотизм стал развиваться бок о бок с его пылом религиозного фанатика, причем семена, посеянные позже, дали гораздо более сильные ростки. В течение многих лет люди шли к святому человеку Ярагиля за советом и утешением, и его скромный дом теперь более, чем когда-либо, был объектом паломничества, – но сюда уже шли не мирные люди, жаждущие высшего знания. Теперь возле дома Кази-Муллы чаще можно было видеть другие, более жесткие лица. А те, кто приходил сюда, чтобы утолить духовный голод, несли обратно совершенно другие идеи и взгляды.

    Не вполне ясно, когда именно мюридизм начал распространяться в Дагестане, но, судя по всему, мулла Мухаммед был посвящен в мюридизм Хаджи-Исмаилом в 1822–1823 годах и с этого времени проповедовал новое учение в мечети Ярагиля. В 1827 году Кази-Мулла начал проповедовать в Гимрах, а поскольку он изучал тарикат под руководством Джамалуддина, которого обучал мулла Мухаммед, мы можем смело предположить, что именно в этот промежуток времени он завершил свое религиозное обучение и был посвящен муллой Мухаммедом, став мюридом и имамом.

    Хотя Джамалуддин выдал свою дочь Загидат за Шамиля и с тех пор был его лучшим другом и мудрым наставником, он сначала отказался признавать газават и даже запрещал Кази-Мулле объявлять его.

    После этого Кази-Мулла совершил еще одну поездку в Ярагиль и обратился к мулле Мухаммеду со следующими словами: «Всевышний в своей Книге велит нам сражаться с неверными и безбожниками, но Джамалуддин не дает свое разрешение на эту борьбу. Чьему слову я должен следовать?» – «Мы должны следовать словам Бога, а не человека», – был ответ, и с этого момента жребий был брошен. Вернувшись в родной аул, он начал проповедовать, в основном говоря о необходимости восстановить шариат, а для этого – отказаться от «закона гор». Одновременно он говорил своим слушателям о политическом равенстве всех истинно верующих, которые поклялись в верности только святым людям, и никому более. Только эти святые люди, очевидно, достойны милости Аллаха и доверия людей. Отсюда следовало, что подчинение русским не было ни обязательным, ни похвальным, хотя и позволительным в качестве временной меры, когда сопротивление казалось безнадежным. Но сначала он мудро воздержался от открытых призывов к священной войне, час которой еще не наступил, хотя и неуклонно приближался. Кази-Мулла был не только красноречив, но и образован, поскольку он наизусть знал более 400 высказываний, приписываемых пророку, и всегда к месту цитировал их. Скрывая до поры свою истинную цель, он выступал только как религиозный реформатор и скоро завоевал себе такую репутацию, что шамхал Тарку, генерал-майор на русской службе и верноподданный царя, пригласил его в свою столицу, позволил ему проповедовать в мечети в Казанишчи и назначил его судьей в Эрпели. Аслан-хан из Кази-Кумуха, чья верность России была более сомнительной, также пригласил его к себе, так что слава его скоро распространилась по всему Дагестану. По мере того как число его последователей росло, он постепенно отбросил сдержанность и осторожность, но только в конце 1829 года стал открыто призывать своих слушателей в Гимрах готовиться к священной войне. Задолго до этого внимательным наблюдателям должно было стать очевидно, что его проповеди не имеют никакой другой цели, и можно спросить, что все это время делали русские и почему они ничего не предприняли, чтобы предотвратить грозившую им опасность. Ответ заключается в том, что, хотя они и подозревали о том, что творится у них под носом под видом религиозной реформы, все их внимание было сосредоточено на войнах с Персией и Турцией. Обе этих страны всячески поощряли происходящее в Дагестане, причем не только косвенно, но и прямо, посылая своих эмиссаров, подстрекая горцев на выступления против русских в надежде отвлечь часть русской армии от зоны конфликта. Персы снабжали своих агентов деньгами и пытались достичь цели, играя на их жадности. Турки же довольствовались тем, что воздействовали на религиозные чувства дагестанцев и на их обостренное чувство чести, поскольку считали, что моральные стимулы могут быть действеннее материальных. Без сомнения, тот факт, что персы были шиитами, способствовал их неудачам.

    Теперь давайте обратим свое внимание на ту сторону религиозной реформы, которая с начала практической деятельности движения заменила весьма туманное учение тарикат. Проповедуя восстановление законов шариата, мулла Мухаммед и его сторонники преследовали двойную цель. Сочетая гражданский и религиозный законы, изложенные в Коране, шариат был неотъемлемой частью религии всех истинных мусульман, и ни один истинный религиозный реформатор, надеявшийся влиять на народ в целом, не мог не настаивать на следовании его законам. Однако в Дагестане шариат имел еще и политическое значение, поскольку основной трудностью на пути освободителей была не мощь России, но слабость их собственной страны, и эта слабость проистекала из внутренних распрей. Дагестан был поделен на многочисленные ханства и свободные общины, говорящие на разных языках и состоящие из представителей разных народов. Они постоянно враждовали, причем речь шла не только о ханствах или общинах, но даже о деревнях и домах – и так было с незапамятных времен. И ничто так не способствовало подобному положению вещей, как кровная месть, на которой не просто настаивал, но которую поощрял «закон гор». Об этом можно говорить бесконечно, но будет вполне достаточно, если мы приведем пару примеров, показывающих, какие масштабы этот обычай принял в Дагестане.

    Триста лет назад, как говорил Шамиль, житель деревни Кадар, что в Мехтули, украл курицу у своего соседа, а тот в отместку украл у него овцу. Тогда первый украл у второго уже две овцы, а второй у первого – корову. Тогда зачинщик всей этой истории украл у соседа коня, что привело последнего в такое негодование, что, не найдя вещи, сравнимой по ценности с конем, он убил своего соседа и покинул деревню. Пролитая кровь требовала новой крови, однако убийцу никто не мог найти; поэтому родственники убитого в отсутствие виновного и в строгом соответствии с законами рода убили его ближайшего родственника. Теперь кровная вражда приобрела грандиозный размах, и длилась она в течение трех веков – за это время счет невинно убитых пошел на сотни. И все это из-за одной курицы!

    Еще один подобный случай, также рассказанный Шамилем, произошел в Чохе, что в 25 верстах от Гуниба, в ауле, известном как место, где потерпел поражение Надир-шах (1742 год) и где русские безуспешно вели осаду под командованием Аргутинского-Долгорукова в 1849 году. На сей раз конфликт возник не из-за домашней птицы, а из-за прекрасной девушки. Влюбленный юноша нанес визит своему предполагаемому тестю и потребовал от него согласия на брак. Получив отказ, он потерял голову от гнева и своим кинжалом нанес смертельный удар отцу девушки. Однако тот успел выстрелить в своего убийцу. На шум выстрела и крики женщин прибежали соседи. Поскольку все они были родственниками либо одной, либо другой стороны, сразу же возникла нешуточная ссора. От слов скоро перешли к действиям, и драка была столь ожесточенной, что в скором времени было убито или ранено более 25 человек. Еще один конфликт произошел около 180 лет назад в овчарнях деревни Цебилда, в Анди, когда поссорились пастухи, развлекавшиеся стрельбой в цель. Один из них был убит (случайно или преднамеренно – неясно), за чем и последовало вооруженное столкновение, в котором участвовали даже старики и женщины. В результате из всего селения в живых осталось 4 человека. В 1826 году в Виликенте (район Кайтаго) вспыхнула ссора в комнате, где находилось 14 человек, – погибли все, кроме одного случайно уцелевшего. Ну а причиной ссоры была кровная вражда, которая уже унесла не одну жизнь. В принципе такие примеры можно приводить до бесконечности, – они будут различаться в деталях, но по сути будут совершенно идентичны. И это касается не только Дагестана, но всех горных районов Кавказа. Такие случаи в корне противоречат сути Корана, что дает основание предположить, что эти родовые обычаи существовали задолго до мусульманского завоевания. Генерал Комаров утверждает, что население Дагестана до последнего времени было языческим. Следует отметить, правда, что широко распространено и диаметрально противоположное мнение. Он также указывает, что некоторые племена безропотно приняли ислам, в то время как другие противились этому и, как следствие, были жестоко подавляемы арабами. В любом случае мы ничего не знаем о существовании там христианских общин. Руновский, которому мы обязаны многими интереснейшими деталями жизни Шамиля, чьим охранником он был в Калуге, считает, что мусульмане из природных и других соображений выбрали для себя из Ветхого Завета заповедь «око за око», но при этом игнорировали «пожелание» Нового Завета прощать своих врагов. При этом он добавляет, что дагестанцы «исправили» старую иудейскую заповедь об отмщении, добавив, что за одно око будет взято два и даже больше. На наш взгляд, это очень поверхностная точка зрения. На самом деле они никогда не отказывались от своих родовых обычаев, а если и делали это, то возвращались к ним, как только хватка арабов на покоренных землях ослабевала, как это случилось в 1859 году после пленения Шамиля.

    Более того, отрывки из Корана звучат так: «А если кто будет убит несправедливо, то мы даем его наследнику право требовать удовлетворения, но он не должен преступать границы, убивая убийцу слишком жестоким способом или мстя за пролитую кровь своего брата другим людям». И еще: «О истинные верующие! Закон возмездия обрекает вас на смерть и убийство; свободный умрет за свободного; слуга – за слугу; женщина – за женщину. Но тот, кого его брат простит, может быть наказан и может понести справедливое возмещение за сделанное – возможно, это будет штраф. Это – снисхождение от Бога и его прощение. И тот, кто преступит этот закон и убьет убийцу, будет подвергнут суровому наказанию». Таким образом, здесь нет рекомендации быть милосердным, а лишь разрешение быть таковым.

    Шамиль насаждал шариат огнем и мечом, а потому был вынужден позволить повсеместное применение законов Мухаммеда. Однако, воспользовавшись его же ограничениями, он пресекал любой случай мести, если тот был направлен не на самого убийцу, а на его родственников. Следует понимать, что это было огромным шагом вперед, особенно если мы вспомним вышеприведенные примеры. Более того, он всячески поощрял проявление милосердия и материальную компенсацию, как более угодные Аллаху. Однако обычаи были сильнее, чем Шамиль. Даже когда власть Шамиля была самой сильной, кровная месть продолжала существовать, хотя и не в таких масштабах, как раньше. А после его смерти «все население Дагестана» вернулось к «закону гор». Они выбрали в каждой деревне людей, которые должны были следить за соблюдением этих обычаев, а от шариата Шамиля осталось только воспоминание. В настоящее время закон адата применяется при отправлении правосудия с одобрения русского правительства; а в менее доступных частях Кавказа по-прежнему царит закон кровной мести. Однако в Дагестане, где влияние цивилизации более ощутимо, произошли значительные изменения. Убийцы подвергаются наказанию в соответствии с русским законом. В то же время в других районах, например в Чечне, возвратившиеся из Мекки хаджи также обратили свое внимание на эту проблему.

    Судя по всему, действительное число мюридов не было очень большим. Мы знаем, что во времена Шамиля мюридами были лишь его охранники и приближенные (наибы). У Шамиля было не более 132 мюридов. Но поскольку русские использовали слово «мюридизм» для описания движения, доказывающего враждебность горцев, то мюридами стали считать всех дагестанцев, взявших в руки оружие и выступивших против русских.


    Глава 16
    1829–1832

    Выступление Кази-Муллы. – Его победы и поражения. – Планы покорения племен. – Назрань. – Экспедиция против галгаев

    С момента его открытого выступления карьера Кази-Муллы была короткой, но бурной, отмеченной заметными успехами и столь же заметными поражениями. Она закончилась смертью и окончательным поражением, но это была смерть, которая лишь усилила его пошедшую было на убыль популярность, а поражение для русских оказалось пирровой победой.

    Его первое воззвание к народу Дагестана с призывом к священной войне было написано в 1829 году, а первое открытое действие в 1830 году было направлено против его же собственного бывшего учителя Сагида из Аракани.

    Внезапно напав на этот живописный аул во главе большого отряда фанатиков, Кази-Мулла уничтожил дом Сагида, сжег все его ценные книги и рукописи, работу всей жизни, и заставил вылить на землю все вино в Аракани. Жители аула, конечно, сначала оказывали сопротивление нападавшим, потому что Сагид был их гордостью, но мюриды заставили их подчиниться и взяли в заложники. Самому Сагиду удалось бежать в самый последний момент, и он укрылся у Аслан-хана. Воодушевленный этим успехом лидер двинулся на Каранай и Эрпели, поскольку имел основания сомневаться в их преданности общему делу. Вновь захватив там заложников, он отправил их в Гимры и посадил в глубокие ямы, точно такие же, какие Шамиль впоследствии использовал для русских пленных в Дарго, Ведене и других местах. Далее Кази-Мулла пошел на Миатли, что на реке Сулак, ниже Гимр, и там расстрелял кади за неподчинение его приказам. Фактически с момента начала его боевых действий он инициировал (хотя сам это категорически отвергал) систему терроризма, которая была усилена его преемником Хамзад-беком и доведена до крайности Шамилем. Однако Кази-Мулла был достаточно умен, чтобы полагаться на одну лишь силу. Кади Акуши, например, будучи главой мощной свободной общины Дарго, был слишком силен, чтобы мюриды могли атаковать ее своими нынешними силами, и Кази-Мулла решил прибегнуть к силе убеждения. Аварское ханство, которое в то время включало в себя лишь часть аварских племен и земель, также могло считаться слишком сильным, чтобы атаковать его, но после схода в Гимрах, на котором присутствовали религиозные лидеры всех районов Дагестана, единодушно провозгласившие Казн-Муллу имамом, он решил все-таки пойти на штурм. В это время хан не имел реальной власти, которая находилась в руках его матери Паху-Бехи, женщины мудрой и мужественной, которая представляет собой один из многочисленных примеров того, что мусульманские женщины далеко не всегда отстранены от власти.

    4 февраля 1830 года во главе около 3000 человек Кази-Мулла двинулся на Анди, где к нему присоединилось еще столько же людей, хотя сначала население этой страны, опасаясь сворачивания торговых отношений с русскими (они торговали бурками) и чеченцами, жившими внутри русских оборонительных линий, не выказывали особого желания присоединяться к движению против хана Аварии.

    По пути Казн столкнулся с вооруженной оппозицией со стороны жителей соседних аулов Ирганай и Касатлы, однако легко победил их, потеряв только 27 человек убитыми и ранеными, после чего отослал 60 заложников в Гимры и Унцукуль, где их тоже посадили в ямы.

    История похода в Аварию в полном объеме демонстрирует его невежество и фанатизм, при этом показательна одна деталь, если рассматривать ее в связи с предполагаемым еврейским происхождением этого народа. Он прошел весь путь от Гимр пешком, поскольку еще не поднял знамя газавата, и держал себя столь приниженно, что считал грехом ехать верхом. Время от времени он останавливался, наклонялся вперед, приложив руку к уху, как будто прислушиваясь к чему-то, хотя в горах царила тишина. Когда его последователи спросили, что он делает, он ответил: «Разве вы не слышите? Я слышу бряцание цепей, в которых ко мне ведут русских пленников!» Затем, сев на камень, он стал излагать свои идеи и строить планы о будущей славе ислама. «Когда мы изгоним гяуров с Кавказа и возьмем Москву, мы пойдем в Стамбул, и если увидим, что султан – религиозный человек, строго следующий нормам шариата, то не тронем его и пальцем; если же нет – горе ему, мы закуем его в цепи, а его империя перейдет в руки верных сынов ислама». Когда он приблизился к Анди, ему навстречу вышли все жители, и «многие срывали и разбрасывали вокруг себя одежды». Вероятно, если бы поблизости были деревья, то «другие» срубили бы «ветки с деревьев и устлали бы ими путь».

    Этот эпизод произвел необыкновенное впечатление на население многих регионов Кавказа. В самой Аварии большая часть населения приняла ислам, но столица Хунзах, город, в котором было более 700 домов, была в основном заселена беженцами из разных районов Кавказа. Большей частью это были разбойники, не желающие подчиняться суровым законам мюридизма. Построенный на высоте 1690 метров над уровнем моря, откуда идет спуск к Авар-Койсу, Хунзах имел сильные укрепления и оборонительные башни, и Паху-Бехи, предположив, что может рассчитывать на верность жителей, решила бросить вызов Кази-Мулле и защищать столицу до конца. 14 февраля 1830 года мюриды пошли в атаку двумя отрядами, которыми командовали сам имам и Шамиль. Они шли в бой с криками «Бог велик, нет другого Бога, кроме Аллаха». Разбойники Хунзаха никогда не видели и не слышали ничего подобного; у них в буквальном смысле опустились руки, и беспорядочный огонь, который они вели, вдруг стих. В этот момент, словно видение, перед ними появилась фигура Паху-Бехи. Она была ужасна в своем гневе, с мечом в руке, с пылающими щеками и горящими глазами. «Авары, – воскликнула она, когда все обратили на нее свои взоры, – вы недостойны носить оружие. Если вы боитесь, отдайте свое оружие нам, женщинам, а сами спрячьтесь за нашими юбками!» Задетые этим горьким укором, защитники вновь взялись за оружие как раз тогда, когда враг был готов влезть на крепостные стены, и отбросили его назад. Увидев это, те авары, которые присоединились к мюридам, отделились от них, и последние обратились в бегство, оставив на поле боя 200 человек убитыми, много раненых и 60 пленных в руках торжествующей ханши. Над Шамилем нависла опасность быть убитым своими потерявшими разум последователями, но его спасло вмешательство дервиша, первого из многих едва избежавших смерти. Этот факт был важен для суеверных горцев, которые посчитали его избранным Аллахом для работы на земле. Хаджи-Мурат, как его впоследствии нарекли, собрал все знамена и штандарты, оставленные мюридами на поле боя, и отослал их в Тифлис, как доказательство верности Аварии России, а Кази-Мулла в смятении вернулся в Гимры, заявив, что это поражение было наказанием свыше за отсутствие веры у людей и их аморальность.

    Он намеревался, взяв Хунзах, завоевать ту часть Чечни, которая называлась Аух, и атаковать русских в их крепости Внезапной. Зная это, русский командир барон Розен поспешно направился на защиту того места с небольшим, но мобильным отрядом. Услышав о событиях в Хунзахе, Розен поспешил на гору Харахс и там принял присягу на верность от жителей всех деревень района Койзубу, за исключением Гимры. Удовлетворившись этим, он отошел вместе со своим отрядом, чем и воспользовался Кази-Мулла, чтобы убедить своих павших духом сподвижников в том, что русские не посмели атаковать его. Через несколько недель он снова был во главе крупного отряда в Агач-Кале («Деревянная башня»), или Чумкешкенте, как его еще называли. Это было абсолютно неприступное место в покрытых густым лесом горах к югу от Эрпели. Русские под командованием генерал-майора князя Бековича попытались выбить его оттуда, но безуспешно. Овеянные еще большей славой крупного войска, они двинулись на Атли-Буйюн, деревню между Петровском и дорогой на Шуру, одержали там победы еще над одним русским командиром, бароном Таубе, затем разрушили Параул, резиденцию шамхала, взяли Тарку и осадили и чуть не взяли русскую крепость Бурную. Однако, поскольку подкрепление подоспело в решающий момент, Кази-Мулла был разбит и понес тяжелые потери. Вынужденный отступить, он вновь занял позицию в Чумкешкенте. Это было в конце мая 1831 года, а через 10 дней он двинулся на Внезапную и осадил ее. Русская армия под командованием генерала Эммануэля поспешила на выручку крепости, и имам, наученный горьким опытом осады Бурной, вовремя отошел в соседние леса. Когда русские стали преследовать его, он нанес им сокрушительное поражение, захватив одну пушку и ранив самого Эммануэля, в результате чего тот передал командование в руки Вельяминова[83].

    На другой стороне гор Хамзад, впоследствии – второй имам, сумел поднять восстание среди джаро-белоканов, и во время его подавления русские под командованием генерала Стрекалова потерпели жестокое поражение при Закаталах, потеряв 6 офицеров и 243 рядовых убитыми, 10 офицеров и 139 рядовых ранеными. Было потеряно также 4 пушки, и, к большому разочарованию Паскевича и императора Николая, оба батальона Эриванского полка струсили и бежали с поля боя.

    Кази-Мулла вновь отошел в Чумкешкенту, где в августе принял представителей Табасарана, которые предложили ему повести их на священную войну против русских. Он, не теряя ни минуты, отправился в Дербент, который из-за ложного слуха о войне с Персией остался под охраной всего лишь двух батальонов. Кази-Мулла держал этот город в осаде в течение 8 дней (с 12 по 20 августа), однако неделю спустя Паскевич сообщил Нессельроде об успешном снятии осады. И все же 1 ноября Кази-Мулла совершил смелый и успешный поход на Кизляр в нижнем течении Терека. Этот город был знаком и ему, и Шамилю по визитам к знаменитым муллам, когда они еще изучали теологию. Город был взят и разграблен, а Кази-Мулла вернулся в Дагестан с 300 пленными, в основном женщинами, и с добром общей стоимостью в 4 млн рублей (хотя, пожалуй, это явное преувеличение). Противопоставить этому успеху русские могли только штурм Эрпели. Командовал этой операцией генерал Панкратьев. Генерал Каханов решил во что бы то ни стало уничтожить Чумкешкент. После неудачной атаки 26 ноября генерал Миклашевский повел свои войска на очередной штурм этой крепости 1 декабря. Несмотря на все препятствия, крепость была взята. Как писал декабрист Бестужев, «операция стоила нам 400 жизней, хотя надо было взять всего лишь деревянную башню, которую защищали не более 200 человек. Русские творили чудеса храбрости. 8 наших лучших офицеров пали, включая самого Миклашевского». Он добавляет, что бой при Чиркее, который состоялся немного позже, закончился более счастливо, «поскольку мы вернули себе пушку, захваченную у Эммануэля, но это стоило нам 80 человек». Генерал Панкратьев в отчете о взятии Агач-Калы пишет, что «благодаря решимости и злости наших войск ни один вражеский солдат не был взят в плен».

    С момента отъезда Паскевича войсками командовали генерал Панкратьев, который не сумел оценить важность мюридского движения, и генерал Эммануэль, чьи действия, мягко говоря, были не совсем успешными. 8 октября 1831 года генерал-лейтенант барон Розен[84] принял командование грузинской армией и, ничего не зная об этой стране, сразу же столкнулся с многочисленными трудностями.

    Паскевич разработал подробнейшие планы подчинения России местных племен, но, занятый войнами с Персией и Турцией, а также в связи с последовавшим изменением ситуации в Закавказье и отзывом в 1831 в Польшу, сумел лишь занять побережье Абхазии вплоть до Бомбора, умиротворить джаро-белоканские районы и утвердить господство России в Осетии как к северу, так и к югу от центрального хребта. Это было особенно важно, поскольку этот хребет служил разделом между восточными и западными районами Кавказа.

    Конечно, многое еще предстояло сделать, поскольку и в Дагестане, и на кавказской линии положение было очень тяжелым. Как писал Розен Чернышеву 13 декабря 1831 года, «я прибыл сюда в очень тревожное время. Никогда еще местные племена не вели себя так нагло, и никогда еще они не были столь упорны в своих начинаниях. Они раздражены всем произошедшим. Тот факт, что наши действия либо заканчивались провалом, либо не были подкреплены в случае успеха последующими событиями, придал им смелости и способствовал распространению ложного учения Кази-Муллы. Если бы он не был убит (как говорят, в Чумкешкенте), весной они снова начали бы свои выступления.

    В это время начался обмен мнениями между местными властями и главной квартирой в Санкт-Петербурге относительно того, какие средства наиболее приемлемы и эффективны для подчинения местных племен. В этом споре возобладала точка зрения Вельяминова. Розен, откровенно не разбиравшийся в ситуации, все более подпадал под влияние Вельяминова, который, когда его попросили высказаться на этот счет, лишь передал копию своей записки, написанной еще в 1828 году. При этом он сослался на то, что занят подготовкой и проведением военной операции в Чечне. Это было в начале весны 1832 года. Впоследствии Вельяминов написал комментарии к проекту, разработанному одним из его штабных офицеров, полковником Бурно, а 27 июня – комментарий к письму Паскевича. Тем временем накануне Рождества он выехал из Грозного и, несмотря на категорический запрет императора проводить локальные рейды, совершил поход на Аух и часть Салатау, уничтожая все на своем пути. Еще через месяц он совершил такой же рейд на район между Казах-Кичу и Грозным. Тем самым он нарушил приказ своего государя, который не привык к неподчинению или простому проявлению свободомыслия со стороны подчиненных. Так или иначе, это свидетельствовало об интеллекте и характере Вельяминова, который с честью прошел через все испытания. Сначала император был очень сердит на него, однако Вельяминов столь умело защищал себя и свою точку зрения, а также вел себя с таким достоинством, что в конечном итоге Николай сдался. С тех пор подобные рейды были официально разрешены, хотя и с некоторыми оговорками. Однако имеющихся в распоряжении главнокомандующего войск было явно недостаточно, чтобы в полном объеме реализовать все предложения Вельяминова. Поэтому невозможно сказать наверняка, стали бы они столь успешными, как он предсказывал.

    В 1832 году Кази-Мулла вновь появился в Чечне и одержал несколько побед в районе кавказской линии. Надеясь поднять восстание в Кабарде, он даже угрожал Владикавказу и осадил Назрань. Генерал барон Торнау, автор «Воспоминаний о Кавказе и Грузии», который прибыл во Владикавказ в самый критический момент, писал: «Все глаза и уши во Владикавказе были обращены к крепости, которую защищали лишь две наполовину ослабленные роты. Всех одолевала единственная мысль – что будет с ними и каковы будут последствия, если они не смогут отбиться от врагов? Первый успех Кази-Муллы в Назрани стал сигналом ко всеобщему восстанию в районе Владикавказа, сообщение с Грузией прекратилось, а все крепости замерли в тревожном ожидании. Из Назрани мы не имели никаких известий, поскольку враг отрезал ее от окружающего мира. Комендант, офицеры и даже солдаты, которые в это время не находились на дежурстве, собирались на смотровых площадках, пытаясь увидеть или услышать, что происходит, но напрасно. Туман ограничивал нам видимость, и ни одного звука не доносилось до нас, кроме отдаленного грохота пушек, который ничего не говорил нам. Осетины и казаки, отправленные в разведку, возвращались ни с чем. Однажды они наткнулись на крупный отряд неприятеля и вместо новостей привезли тела погибших товарищей… На следующий день мы опять слышали грохот пушек; на третий день канонада началась на заре, а потом возобновилась около двух часов дня, однако к вечеру все стихло. Всех охватил страх. Неужели Назрань пала? Комендант отправил нескольких казаков на разведку, а заодно за большие деньги нанял двух шпионов. Еще до рассвета они вернулись с радостной новостью: крепость выстояла, русские солдаты отбили две попытки штурма. После второй атаки местные ингуши бросились вслед за убегающими чеченцами и разбили их! К вечеру Кази-Мулла отошел за Сунжу».

    В горных районах к югу от Назрани еще одна экспедиция привела к объединению местных племен в одно большое мусульманское государственное образование. К этому приложил руку Кази-Мулла. Он отправил туда сильный отряд дагестанцев, чтобы добиться подчинения и обращения в мюридизм племен горных чеченцев, живших в высокогорных долинах между известняковой грядой и центральным хребтом в районе Грузинской дороги. Миссия увенчалась успехом, однако соседние племена, особенно хевсуры, которые номинально были христианами, не приняли его эмиссаров и упорно придерживались религии своих предков, равно как оставались верны и своей независимости и дружбе с русскими.

    После визита мюридов их новые сподвижники подняли восстание, убили двух русских приставов и нескольких православных миссионеров, что свидетельствовало об их приверженности делу мюридов. Вдобавок они совершили несколько разбойничьих нападений на Грузинской дороге. Этого русские уже не могли стерпеть. Убийство представителей Русского государства, светских и церковных, должно было быть отомщено. Необходимо было также восстановить сообщение между кавказской линией и владениями России к югу от занесенных снегом горных хребтов. Было решено провести карательную экспедицию, и барон Розен, с кем Вельяминов, как начальник штаба, был теперь связан даже в большей степени, чем раньше с Ермоловым, решил возглавить ее.

    Вполне вероятно, что горные ингуши когда-то были христианами, по крайней мере в том, что касается религиозных обрядов и ритуалов. Во всех этих долинах можно найти остатки христианских церквей, и ныне живущие там языческие племена в своей вере используют и христианские элементы. Башни, которых там множество, без сомнения, имеют цивилизованные христианские корни, поскольку в кладке их часто видна эмблема христианства – крест. Что касается окружающих их могил, то нынешние обитатели этих мест категорически отрицают всякую связь с народом, построившим эти башни, и с прахом захороненных здесь людей. Тем не менее они относятся с уважением и даже благоговением к этим могилам. Мы не можем оценить, какую власть имело христианство над этими людьми и в какой момент они вернулись к язычеству. Однако, скорее всего, это было очень давно, несколько веков назад. Вероятно, татаро-монгольское нашествие на Грузию положило конец христианству и заодно – господству этой страны над дикими племенами севера.

    Галгаи были слишком малочисленны и бедны, чтобы оказать сколь бы то ни было серьезное сопротивление. Однако, полагаясь на неприступность гор, они отвергли все требования о подчинении России и отказались выдать виновников в убийстве пристава и миссионеров. В Балте был сформирован Люблинский отряд, состоявший из 3000 кадровых военных. В отряде имелось 4 пушки, и к нему были также приписаны 500 осетинских ополченцев. Поскольку нормальных дорог там не было, то отряд не взял с собой ни палаток, ни подвод с продовольствием. Каждый боец, помимо оружия, нес с собой сухой паек на 6 дней, а на лошадей был навьючен 10-дневный запас еды и снаряжения. Уже после второго дня пути офицеры также оставили свои палатки. Исключение было сделано только для главнокомандующего и начальника штаба. Перейдя по временному мосту через Терек, маленькая армия начала свой поход, однако «уже на четвертой версте мы подошли к страшенной пропасти, тропа сузилась, пушки пришлось снять с колес и перенести на седла, так что, несмотря на небольшой размер, колонна оказалась растянутой на 5 верст».

    Только на пятый день прозвучали первые выстрелы возле деревни Зоти. Однако серьезной стычки не произошло – ни в тот момент, ни позже. Деревни были уничтожены, башни взорваны, урожай сожжен; враг знал, что со столь крупным отрядом русских ему лучше не сталкиваться, и довольствовался небольшими «диверсиями», сбрасывая камни на пути следования колонны в удобных местах, коих было множество между Джерахом и Цори.

    Уничтожение Цори – населенного и красивого аула – было конечной целью экспедиции. Однако единственная тропа к нему была столь узкой, что колонна была вынуждена идти цепочкой по одному, и, если один человек останавливался, все, идущие за ним, останавливались тоже. Это привело к довольно забавному инциденту, поскольку недалеко от Цори дорогу преградила квадратная башня. Ее защитники были настроены очень решительно, и движение колонны застопорилось. Когда, наконец, с большим трудом было решено пробить ход к основанию башни, защитники ее вдруг сдались и оказалось, что их было только двое. На следующий день Цори был уничтожен, больше не предпринималось попыток защищать его. Маленькая армия вернулась во Владикавказ.


    Глава 17
    1832

    Чеченская экспедиция. – Поражение и смерть Волжинского. – Взят Ларго. – Гимры. – Смерть Кази-Муллы

    Немного позже Розен и Вельяминов вышли из Назрани с 9000 солдат и 28 пушками и направились в нижнюю Чечню. Торнау, который сопровождал экспедицию, оставил нам следующее описание лесных кампаний тех дней, из которого видно, как это было опасно и как много зависело от командира:

    «В это время (1832) мы еще не прорубили тропы через лес. В начале 20-х Ермолов вырубил растительность на расстоянии ружейного выстрела по обеим сторонам дороги через хорошо известный Гойтенский лес. Однако это пространство уже заросло молодой порослью и кустарником, поэтому нам пришлось вести бои с чеченцами в очень трудных условиях. Как противники чеченцы были достойны всяческого уважения, и среди их лесов и гор ни одно войско в мире не могло бы презирать их. Хорошие стрелки, храбрые, умные и ловкие воины, они, как и все обитатели Кавказа, полностью использовали преимущества местных условий, замечали любую нашу ошибку и направляли ее себе на пользу.

    План Вельяминова был очень прост. Он никогда не сомневался в успехе осторожно проводимой экспедиции и не ожидал от нее ничего, кроме временного подавления чеченцев, что дало бы передышку русским. Поэтому он предложил пройти по равнине, разрушая поселения, уничтожая урожай, уводя стада овец и атакуя врага при каждом удобном случае. Все прочие действия должны были определяться обстоятельствами.

    На следующий день (6 августа) мы покинули Назрань и перешли Сунжу по тростниковому мосту, поскольку вброд эту реку можно перейти только в ее верхнем течении. После этого мы оказались на враждебной территории и уже на следующий день были втянуты в бесконечную схватку. В войне с чеченцами один день похож на другой. Только изредка какой-нибудь неожиданный инцидент (столкновение с крупным отрядом, штурм укрепленного аула и т. д.) разнообразит монотонность будней. Протяженность дневного марша определялась расстоянием между лесными опушками на берегу рек, которые были достаточно велики, чтобы разбить там лагерь. В основном дорога пролегала через густые леса, которые изредка пересекались потоками, ручьями или источниками. Сражения не прекращались ни на минуту; раздавались выстрелы, свистели пули, люди падали убитыми – но при этом врага нигде не было видно. Только дым от костров выдавал места их расположения; наши солдаты, не имея других ориентиров, использовали его как мишень.

    После марша войска на пару дней останавливались лагерем – все зависело от количества аулов поблизости, которые предстояло уничтожить. Небольшие колонны были разосланы в разных направлениях, чтобы проводить рейды по полям и домам врага. Аулы горят, поля вытоптаны, везде слышны выстрелы и разрывы картечи; снова с поля боя приносят раненых и убитых. Наши татары (естественные союзники) приходят с бородами, притороченными к их седлам, но пленных не приводят – мужчины не сдаются, а женщин и детей заранее прячут в местах, где никто не сможет их найти. Вот идет авангард колонны, возвращающейся из ночного рейда; арьергарда колонны еще даже и не видно – он сражается в лесу. Чем ближе он приближается к открытому месту, тем ожесточеннее перестрелка, можно слышать яростные крики врага. Они окружают арьергард со всех сторон; они врываются в просвет между деревнями с саблями в руках и сразу же попадают под град пуль. Нужен свежий батальон и несколько пушек, чтобы спасти арьергард; беглый огонь пехоты и артиллерийские залпы останавливают атаку неприятеля и дают возможность колонне выйти из леса без огромных потерь.

    Затем посылают людей скосить траву, и они сразу же попадают под вражеский огонь. Топливо для приготовления пищи и для костров можно добыть только силой. Если на дальней стороне речушки имеется кустарник или хотя бы какое-то подобие укрытия, то место водопоя должно быть прикрыто половиной батальона и артиллерией, иначе коней пристрелят или уведут. Один день похож на другой. То, что произошло вчера, повторится завтра – везде горы, леса и чеченцы, неутомимые и сильные воины.

    Порядок марша и дислокация лагеря были таковы, чтобы наилучшим образом соответствовать обстоятельствам и характеру войны, и никогда не менялись. Порядок движения колонны был таков: один батальон шел впереди, один в тылу. У каждого было несколько легких полевых пушек, и если дороги были проходимы, то и горные орудия. Кавалерия, резерв, артиллерия и транспорт располагались в центре колонны, и их прикрывала пехота, шедшая с флангов. Впереди – авангард, позади – арьергард, а с флангов по всей длине колонны располагались стрелки. На равнине или на открытой местности эти фланговые цепи шли от колонны на расстоянии ружейного выстрела; однако в лесу все зависело от рельефа местности. Стрелки стремились держать врага на расстоянии, поскольку огонь неприятеля становился смертельно опасным, когда был направлен на компактный отряд. Солдаты называли это – «держать колонны в коробке». На марше бои велись на крайних линиях – в начале колонны при наступлении, и в арьергарде – при отступлении, и почти все время – на флангах. Стрелки, которые передвигались парами, часто теряли друг друга из виду, и тогда чеченцы появлялись словно из-под земли, набрасывались на них и изрубали на куски, прежде чем товарищи могли прийти им на помощь. Передвижения чеченцев были практически незаметны для стороннего глаза, поскольку они использовали в качестве прикрытия деревья и неровности местности. Так что связь между стрелками поддерживалась при помощи звуков рожка или других условных сигналов.

    Когда было необходимо узнать местоположение какого-нибудь отряда, раздавался заранее условленный сигнал, на который откликались все без исключения. Затем, ориентируясь на звуки, командиры отдавали приказы – где ускорить шаг, где замедлить его, где сомкнуть ряды и так далее. Иногда случалось, что пули неприятеля попадали в самую гущу русского войска, но горцам редко удавалось прорваться сквозь заградительные ряды и напасть непосредственно на колонну. Я могу вспомнить только 4 таких случая за весь 1832 год.

    Лагерь всегда располагался в виде каре: пехота и артиллерия по бокам, кавалерия и подводы – в центре. Если отряд был небольшим, то подводы формировали естественную оборонительную линию. Днем вокруг лагеря выставлялись пикеты на расстоянии выстрела от палаток. Ночью число стрелков увеличивалось, подтягивались резервы, а главное – выставлялись секретные пикеты в самых опасных точках. Причем это делалось после наступления темноты, чтобы враги не узнали об их местоположении. Всем предписывалось соблюдать полное молчание, и было разрешено открывать огонь при малейшем подозрительном шорохе, даже если причина того была неизвестна. По сторонам квадрата находились небольшие отряды, которые должны были усилить пикеты в случае необходимости. Эти люди лежали напротив палаток с ружьями и патронташами наготове. Остальные спали не раздеваясь и нисколько не беспокоились по поводу пуль, которыми чеченцы «радовали» нас почти каждую ночь, подползая к самому лагерю, несмотря на все наши предосторожности».

    18-го Кази-Мулла одержал свою последнюю победу над русскими. Внезапно появившись возле Амир-Хаджи-Юрта на Тереке, он сумел заманить 500 гребенских казаков на 30 километров в глубь леса и там напал на них. Он застал их врасплох, убил их командира (полковника Волжинского), еще одного офицера и 104 рядовых, а также ранил 3 офицеров и 42 рядовых.

    Через шесть дней барон Розен – или, скорее, Вельяминов, поскольку главнокомандующий возложил всю ответственность на него, – штурмовал аул Черменчуг, который в то время был самым большим и богатым в Чечне (в нем было 600 домов). Говорят, что Кази-Мулла был где-то рядом, но он лишь послал небольшой отряд мюридов на помощь обороняющимся и больше ничем не помог им. Поскольку у жителей аула не было артиллерии, то на практически ровной местности отбиться от хорошо вооруженной армии у них не было ни малейшего шанса. Тем не менее защитники аула показывали чудеса героизма. Большая часть аула была взята, как только Вельяминов отдал приказ о штурме. Однако этот чрезвычайно умный и хладнокровный командир, к изумлению и отвращению тех, кто не знал его хорошо, настоял, чтобы войскам дали достаточно времени, чтобы спокойно пообедать. Он рассчитал, что горцы не выдержат ожидания, в то время как флегматичные русские будут лишь лучше драться на сытый желудок. Однако на одном конце деревни стояли три сакли, где засела группа чеченских и дагестанских мюридов.

    Дадим слово генералу Торнау:

    «Услышав, что чеченцы, которые забаррикадировались в трех домах и отказываются сдаться, открыли шквальный огонь, уже убили подполковника и ранили нескольких солдат, Вальховский (начальник штаба) выслал полковника Брюмера, командира артиллерии Всеволжского и Богдановича лично решить эту проблему. Я должен был провести их по дороге, которую я уже узнал, через деревню. Дома были окружены тройным кольцом стрелков, которые залегли за покосившимися заборами и деревьями. Никто не осмеливался даже поднять голову, а неосторожные были жестоко наказаны – пули безошибочно летели в цель. Мы тоже залегли за забором, не видя смысла в том, чтобы становиться мишенями. Затем была подтянута легкая пушка и поразила своим выстрелом все три дома. Однако после второго выстрела прибежали люди, чтобы сказать, что мы стреляем в своих собственных людей на другой стороне. Если бы мы очистили хотя бы одну сторону от наших стрелков и резерва, то тем самым открыли бы неприятелю путь к бегству, а это не входило в наши планы. Поэтому был отдан приказ прекратить огонь и поджечь дома только с одной стороны. Легко сказать! Во-первых, слой глины толщиной 30 сантиметров защищал внутренние стены, а во-вторых, сами стены сверкали дулами винтовок. Однако нашлись два добровольца, изъявившие готовность выполнить приказ. Толкая перед собой, как щит, дубовую доску и неся связки соломы и хвороста, они проползли к узкой стороне дома, сделали пролом в фундаменте и подожгли стену, которая начала плавиться под огнестойким покрытием. Чеченцы продолжали стрелять с этой стороны, пока жар не вынудил их отступить. К добровольцам теперь присоединились артиллеристы, которые взобрались на плоскую крышу сгоревшей стены, взяли у добровольцев ручные гранаты, подожгли запалы и бросили гранаты через широкий дымоход в дом, переполненный защитниками. Мы услышали, как взорвались первые две гранаты, а остальные нет, потому что чеченцы легли на них и выбросили их, пока не загорелся порох. Понемногу огонь распространился на две другие сакли. Врагам оставалось либо сдаться, либо сгореть заживо. Вальховскому было жаль храбрецов, и он приказал пожилому моздокскому казаку Атарщикову, который служил переводчиком, предложить им сложить оружие, пообещав в этом случае не только сохранить им жизнь, но и обменять на русских пленных, дав им надежду вернуться к семьям. Стрельба прекратилась, когда Атарщиков обратился к оборонявшимся на чеченском языке, сказав, что хочет вступить с ними в переговоры. Оборонявшиеся выслушали его, посовещались в течение нескольких минут, и затем вперед вышел полуобнаженный, черный от дыма и пороха чеченец и заговорил. Его речь сопровождалась залпом из всех проломов в стене. Вот что он сказал: «Мы не хотим сдаваться. Мы просим у русских одной лишь милости: сообщить нашим семьям, что мы погибли, как и жили, отказываясь подчиниться диктату иноземцев».

    На этот раз был отдан приказ вести обстрел домов со всех сторон. Солнце уже зашло, и картину разрушений освещало лишь зарево пожара. Чеченцы, твердо решившие погибнуть, но не сдаваться, запели свою песню смерти, сначала громко, а потом все тише и тише, по мере того как число поющих уменьшалось под действием огня и дыма. Но смерть от огня – ужасная вещь, которую не все могут вынести. Внезапно дверь горящего дома распахнулась. На пороге стоял человек. Раздался залп, и мимо наших голов просвистела пуля; затем с саблей в руке чеченец бросился на нас. Широкоплечий Атарщиков позволил безумцу приблизиться к нам на 10 шагов, спокойно прицелился и выстрелил ему прямо в грудь. Чеченец подпрыгнул, упал, снова поднялся на ноги, выпрямился во весь рост и только после этого рухнул на родную землю. Через пять минут сцена повторилась: еще один чеченец выскочил из дома, выстрелил и с саблей в руке прорвался сквозь две линии стрелков – и пал от удара штыком. Горящие сакли стали разваливаться, искры разлетались по всему саду. Из дымящихся развалин выползли шесть раненых дагестанцев, которые лишь чудом остались в живых. Солдаты подняли их и отнесли в палатки, где им оказали врачебную помощь. Ни одного чеченца не удалось взять живым. В пламени погибло 72 человека!

    Начался последний акт этой кровавой драмы. Ночь накрыла поле боя. Все выполнили свой долг в соответствии с совестью и убеждениями. Главные действующие лица ушли в вечность; остальные, вместе со зрителями, укрылись в своих палатках. Вероятно, в глубине души задавали себе вопрос – кому и зачем все это нужно? Разве на земле мало места всем, вне зависимости от языка, на котором они говорят, и вероисповедания?»

    Если даже русские командиры и испытывали подобные чувства, они не позволяли им мешать осуществлению планов Вельяминова. Большая часть Чечни, в свою очередь, была сожжена и разрушена, а в сердцах жителей надолго поселилась ненависть, обильно политая кровью.

    Среди отличившихся в этой кампании были барон Засс и капитан Альбрандт (последний страдал от неразделенной любви и тщетно искал смерти). Позднее они еще раз встретятся. В 1855 году Брюмер командовал артиллерией при осаде Карса; само имя Засса наводило ужас на племена, жившие по ту сторону Кубани. Что касается Альбрандта, то благодаря редкому сочетанию такта и мужества он добился успеха в опасной и весьма деликатной миссии: ему было поручено вернуть из Персии (в 1838 году) целый батальон русских дезертиров. Кстати, заметим, что у всех этих людей, как и у Розена, Клюгенау, Торнау и других, были нерусские имена.

    Раненых отослали в Грозный, а когда конвой возвратился, Вельяминов с половиной армии (около 4500 человек) проник в самое сердце Ичкерии, уничтожил Дарго и вернул орудие, захваченное у отряда Волжинского. Дарго тогда не был резиденцией имама, к тому же дагестанцы не принимали участия в обороне этого аула. Во всем остальном бой за Дарго ничем не отличался от предыдущего, и полный успех более ранней экспедиции, столь разительно отличавшийся от последующих поражений, был главным образом результатом военного гения Вельяминова, который свел опасность к минимуму, сократив количество подвод и отказавшись выйти за пределы того, что он считал безопасным.

    В результате этой экспедиции были «покорены» 80 деревень и полностью уничтожена 61 деревня; русские потеряли убитыми 1 офицера и 16 рядовых, а ранеными 18 офицеров и 353 рядовых.

    Кази-Мулла отступил в Дагестан и с помощью Шамиля стал готовиться к обороне Гимр, поскольку знал, что конец уже близок, и намеревался умереть достойно.

    В начале октября русский главнокомандующий, на время покончив с Чечней и войдя в Дагестан, приготовился атаковать последний оплот предводителя мюридов.

    Зима началась необычно рано, и на высотах снег уже лежал толстым слоем, в то время как внизу еще висели несобранные гроздья винограда. Из Шуры в Гимры вели две тропы, правда, обе они предполагали крутой спуск (почти 150 метров). Одна тропа шла через Эрпели, другая – тоже через Эрпели, но далее с поворотом через Каранай. Этот спуск после перевала шел вниз по юго-западному склону горы до пересечения с дорогой на Эрпели. В это время ни одна из этих дорог не подходила для прохода армии, но все же дорога через Каранай была менее опасной, а потому была выбрана как основной маршрут наступления. Естественно, местные считали, что русские не смогут преодолеть столь опасный спуск, и издевательски интересовались, не выпадут ли они на землю в виде дождя. Вельяминов в ответ довольно мрачно заметил, что с горы могут скатиться совсем другие вещи – камни, например, – и, воспользовавшись густым туманом, бросил вперед свой авангард. Солдатам приходилось перебираться с хребта на хребет при помощи веревок и веревочных лестниц. Далее было необходимо сделать дорогу проходимой для основной армии, и через несколько дней эта задача была выполнена, хотя артиллерию, за исключением горных орудий и совсем легких мортир, пришлось оставить.

    Тем временем Клюгенау с одним батальоном Апшеронского полка, горной батареей и несколькими эскадронами местной кавалерии удерживал перевал, откуда он мог контролировать дорогу через Эрпели. В это же время Ахмет-хан с местным ополчением, численность которого неуклонно сокращалась из-за вызванного нехваткой еды и теплой одежды дезертирства, должен был контролировать дорогу из Ирганая. Эти операции были осуществлены с 10 по 13 октября, а 14 октября барон Розен с остальной армией прошел от Шуры до Караная. В последующие два дня все войско успешно завершило первый этап спуска и сосредоточилось на плато рядом с ним, за исключением тех, кто остался охранять орудия в Каранае или на линиях сообщения. К 17 октября все было готово к наступлению.

    Кази-Мулла и Шамиль знали теперь русских слишком хорошо, чтобы полностью полагаться лишь на естественные линии обороны. В пяти верстах от Гимр, но ниже точки пересечения горных троп, они выстроили тройную линию обороны через плато, огороженную завалами камней. Место было выбрано очень удачно, и к тому же они на все 100 процентов использовали преимущества данной местности. Возле внешней стены были построены две каменные сакли, на что русские обратили мало внимания и не догадывались, что именно они будут представлять наибольший интерес для будущих историков.

    Вельяминов планировал выманить защитников из укреплений слева, чтобы занять позицию, откуда можно было контролировать тыл стены, которую предполагалось штурмовать. Однако этот план провалился из-за ошибки, допущенной командиром, которому было поручено его выполнение. Другие полки, видя, что случилось, двинулись вперед на помощь, но тщетно. Нападающие отступили с тяжелыми потерями.

    В этот момент Хамзад-бек с большим отрядом мюридов спустился по дороге из Ирганая, и создалось впечатление, что русский поезд под командованием Вельяминова будет отрезан от основного отряда. Однако, к счастью, отряд Клюгенау в нужный момент появился на верхней точке тропы Эрпели. Теперь уже Хамзад был в опасности и постепенно отступил, оставив Кази-Муллу его судьбе.

    Теперь Вельяминов мог вздохнуть более или менее спокойно. Он знал, что атака провалилась в основном из-за ненадлежащего исполнения, и приказал повторить ее, но в строгом соответствии с первоначальным планом. Это решение было полностью оправданно. Было взято первое из укреплений, затем внешняя стена, и солдаты Тифлисского полка преследовали врага так быстро, что у того не было времени, чтобы защитить две оставшихся стены, которые были взяты практически без боя. Однако в двух или трех точках шел ожесточенный бой. Батальон 4-го стрелкового полка загнал оборонявшихся в угол, так что «у них не было другого выбора, кроме как умереть с саблей в руке или броситься со скалы в пропасть. Они сражались отчаянно. Более 60-ти человек были убиты на месте, а остальные бросились вниз – и почти все разбились при падении». Русские не щадили врага и преследовали несчастных через скалы. Дело в том, что они потеряли командира полка, которого очень любили и уважали. Памятник ему стоит в Шуре до сих пор.

    Выжившие мюриды обратились в бегство, и было уже темно, так что армия расположилась лагерем прямо на месте, даже не пытаясь идти на Гимры. Тем временем две уже упомянутые сакли стали ареной отчаянной битвы. Последствия ее были более серьезными, чем последствия сражения за Черменчуг. В саклях засели около 60 мюридов, которые либо намеренно остались там, чтобы умереть, либо были внезапно отрезаны от своих, когда была взята внешняя линия стен. Основные силы русских ушли дальше, а возле саклей остались два батальона с несколькими пушками и самим Вельяминовым, который приказал сровнять постройки с землей. После нескольких орудийных залпов начался штурм. Защитники не просили о пощаде и не получили ее. Они погибли, сражаясь. Из всего числа оборонявшихся спаслись только двое: один из них был Шамиль, чья удивительная сила, ловкость и умение владеть холодным оружием сослужили ему добрую службу. Прыжком через голову он оказался позади солдат, уже готовых выстрелить в него, а затем развернулся и, молниеносно вращая саблей, ранил троих из них, но сам получил штыковое ранение в грудь. Не растерявшись, он схватил оружие в одну руку, поразил своего противника, вытащил штык из раны и исчез в лесу, хотя у него еще было сломано ребро и плечо.

    Через три дня он добрался до Унцукуля и там 25 дней находился между жизнью и смертью, потому что русский штык пронзил ему легкое. Его тесть Абдул-Азиз, знаменитый знахарь, в то время также находившийся в бегах, вернулся и стал лечить его смесью воска, смолы и масла в равных пропорциях. Очень скоро Шамиль выздоровел, однако приезд человека от его сестры Фатимы вызвал обострение болезни, и он снова в течение нескольких месяцев был на грани смерти. Якобы (и в это верил сам Шамиль) причиной обострения стали драгоценности из золота и серебра, спасенные и вывезенные Фатимой из Гимр. Дело в том, что по поверью, распространенному в Дагестане, драгоценные камни и металлы оказывают негативное влияние на раны и вообще любые заболевания и поэтому не должны находиться в комнате больного[85].

    Даже если бы о спасении Шамиля и узнали, то, вероятно, не уделили бы этому большого внимания на фоне открытия, сделанного на закате того октябрьского дня. Среди мертвых тел, которые грудой лежали возле каменных саклей, внимание русских привлекла фигура человека, который перед смертью принял позу молящегося: одной рукой он держался за бороду, а вторая рука была устремлена к небесам. Когда местных жителей позвали, чтобы идентифицировать личность этого человека, они, к своему удивлению, узнали в нем своего имама Кази-Муллу, избранника Аллаха и вдохновителя священной войны. Новость быстро распространилась – к безмерной радости русских и глубокому отчаянию последователей имама. Многие из них отказывались верить в то, что Аллах позволил своему избраннику пасть от штыка гяура. Поэтому, чтобы убедить их в истинности этого известия и добиться подчинения, тело имама было выставлено на всеобщее обозрение, а затем перевезено в Тарку, столицу шамхала, и захоронено там недалеко от Бурной. Через несколько лет Шамиль послал туда отряд из 20 всадников, которые вырыли тело имама и перевезли его в Гимры.

    Вполне вероятно, что смерть Кази-Муллы и отсутствие Шамиля стали причиной того, что 18 октября Клюгенау, назначенный командовать авангардом, без единого выстрела занял Гимры. Через неделю армия отправилась обратно в Шуру. Имам был мертв, Шамиль – тяжело ранен и скрывался, Гимры были взяты – все это объясняет, почему русские решили, что мюридизму пришел конец и что их власть в Дагестане незыблема.

    Официальные данные о потерях русских таковы: 1 офицер и 40 рядовых убиты, 19 офицеров и 320 рядовых ранены, 18 офицеров и 53 рядовых контужены. Мюриды потеряли убитыми 142 человека, о количестве раненых никаких данных нет.

    Генерал Торнау, который не участвовал в битве, но которому о ней много рассказывали, приводит несколько интересных анекдотов, характеризующих Вельяминова.

    «Когда ему сказали, что Каранайская дорога непроходима для войск, он спросил: «Собака там пройти сможет?» Получив утвердительный ответ, он сказал: «Этого достаточно. Если там пройдет собака, то там пройдет и русский солдат».

    Когда первая атака на укрепления провалилась, он приказал принести барабан, сел на него и стал спокойно в бинокль изучать позиции врага. Скоро его заметили, и вокруг его головы засвистели пули. Был ранен штабной офицер капитан Бартеньев и упал прямо на него. Вельяминов в своей обычной спокойной манере заметил: «Мой дорогой друг мог бы упасть где-нибудь еще» – и продолжил наблюдение. Немного позже князь Мингрелии Дадиани, который командовал Эриванским полком, увидев опасность, которой подвергал себя генерал, стал умолять его отойти подальше. Вельяминов спокойно ответил: «Да, князь, это, безусловно, опасное место, так что, будьте добры, поведите свой отряд снова на те укрепления справа».

    Альбрандту снова не удалось встретить свою смерть, которой он так жаждал. Он был ранен пулей в грудь, но его спасла икона, которую он все время носил. Кстати, его возлюбленная в конце концов согласилась стать его женой.


    Глава 18
    1832–1837

    Хамзад, второй имам. – Убийство аварского хана. – Ланской берет Гимры. – Клюгенау берет Гергебиль и Гоцатль. – Смерть Хамзада. – Шамиль, третий имам. – Ашилтский мост

    Хамзад родился в 1789 году в Новом Гоцатле, что в 19 километрах к северо-востоку от Хунзаха. Его отец Александр славился своим мужеством и незаурядными способностями, много раз совершал набеги в Кахетию и пользовался уважением и доверием Ахмет-хана. Хамзад изучал арабский и Коран сначала в Чохе, а затем в Хунзахе, где в память о заслугах его отца Паху-Бехи взяла его в свой дом и обращалась с ним как с сыном. Завершив обучение, он вернулся в Гоцатль и несколько лет прожил в безделье. В это время он пристрастился к спиртным напиткам. В 1822 году его дядя Имам-Али стал упрекать его за такой образ жизни и ставить в пример Кази-Муллу, который, хотя низкого происхождения и не лучше его образован, сумел стать вождем своего народа. На Хамзада эти упреки произвели столь сильное впечатление, что он немедленно отправился в Гимры и стал одним из самых известных и ярых сторонников Кази-Муллы. После поражения мюридов при Хунзахе он предпринял поход в Джарский район к югу от Главного хребта и одержал несколько побед над русскими. Однако позднее он потерпел поражение, а этот район был присоединен к империи. Хамзад согласился подчиниться России при условии, что ему будут выплачивать пенсию, и был отправлен в Тифлис, где его скоро арестовали. Он обязан своим освобождением вмешательству Аслана, хана Кази-Кумуха, что имело для него очень серьезные последствия. Дело в том, что Аслан затаил смертельную обиду на Паху-Бехи, которая разорвала помолвку между ним и своей дочерью Салтанет, поскольку посчитала для нее более выгодной партию с сыном шамхала Тарку. В Хамзаде Аслан увидел отличное орудие мести. Он ловко внушил Хамзаду, что мюридизм некогда не завоюет лидирующих позиций, пока ненавистная старуха будет править в Аварии. Одновременно он сыграл на жадности и честолюбии Хамзада, описывая ее богатства и власть, которую получит всякий, кто будет править каганатом. В тот момент Хамзад не имел возможности предпринимать какие-то действия против Паху-Бехи, однако слова Аслана крепко засели в его голове и позднее дали ростки. Он предпринял еще один, менее удачный поход против защитников Закатал и в 1831 году был разбит во главе войска в Чумкешкенте, когда Миклашевский атаковал это селение. В 1832 году он попытался спасти Кази-Муллу в Гимрах, но вскоре после этого, когда Кази-Мулла был уже мертв, а Шамиль находился при смерти, он был избран имамом. В течение двух последующих лет он с помощью Шамиля распространял новые идеи и укреплял свою власть, в чем так преуспел, несмотря на пару неудач, что к августу 1834 года его власть признали не только общины Койзубу и Андалала, но и вся Авария, за исключением столицы, которую он теперь планировал покорить[86].

    В 1830 году Паху-Бехи удалось отбить атаку мюридов, но теперь, понимая, что сопротивление бесполезно, она согласилась принять мюридизм, но не газават и отправила своего младшего сына Булач-хана, мальчика 8 лет, к Хамзаду в качестве заложника. Последний позднее потребовал, чтобы и остальные сыновья, Абу-Нутцал и Ума (Омар), также прибыли к нему в лагерь для дальнейших переговоров. Сначала туда отправился один Ума, но, когда он не вернулся, мать попросила третьего сына отправиться вслед за ним и защитить его. Когда тот отказался, зная, какой конец его ожидает, разгневанная ханша назвала его трусом. Абу-Нутцал менее всего был трусом и вскричал: «Ты хочешь потерять своего последнего сына. Прекрасно! Я еду!» С 20 нукерами он отправился в лагерь Хамзада, находившийся в 2 верстах от ханского дворца. Имам принял его со всеми почестями, притворился, что подчиняется его воле, и провел в палатку, где находился его младший брат. Усыпив таким образом его подозрения, он под каким-то предлогом покинул палатку вместе со своими мюридами. Говорят, что в этот момент, мучимый угрызениями совести, он на минуту заколебался, но Шамиль подтолкнул его к предательству, сказав: «Куй железо, пока горячо, иначе тебе придется ломать его»[87]. Затем он отдал приказ расстрелять нукеров.

    Услышав стрельбу, Ума-хан вышел из палатки и был немедленно убит. Увидев это, Абу-Нутцал схватил саблю и бросился на врагов, как «разъяренный зверь», поражая их направо и налево. Но хотя он, как говорят, убил не менее 20 мюридов, получил много ужасных ран и скончался, упав на труп своей последней жертвы. Теперь Хамзад захватил Хунзах, велел отрубить голову Паху-Бехи и провозгласил себя ханом. Вдову Абу-Нутцала пощадили, так как она была беременна, и она родила сына, который стал аварским ханом. Аслан-хан, услышав о том, что произошло в Хунзахе, послал Хамзаду два письма: одно – официальное, в котором грозил ему местью за смерть родственников; второе – лично для него. К этому письму он приложил золотые часы, и оно гласило: «Благодарю, Хамзад-бек. Ты достойно выполнил свое обещание. Пусть у Аллаха будет как можно больше таких храбрых воинов, как ты. Отныне ты мой сын. Теперь следует покорить общину Цудахара, и, если это будет нужно, я тайно помогу тебе». Хамзад последовал этому совету и атаковал Цудахар, но потерпел поражение. Затем он вернулся в Хунзах.

    13 сентября 1834 года генерал Ланской совершил рейд по тропе Эрпели, чтобы наказать Гимры за предательство, то есть за несоблюдение договора, навязанного русскими в 1832 году. Жители, считая, что конечной его целью был захват Аварии, через мост перебрались в окопы, которые они приготовили заранее. Увидев это, Клюгенау, который был под началом у Ланского, послал капитана Тарасевича с двумя ротами взять этот мост. Операция была успешной, мост был разрушен, русские разорили аул и уничтожили богатые виноградники, поля и сады[88].

    В октябре того же года Клюгенау совершил поход в Аварию, взял без сопротивления Гергебиль и штурмом овладел Гоцатлем.

    Вскоре Хамзад встретил свою судьбу, которую вполне заслужил. Из ленивого и распущенного юнца он превратился в самого фанатичного из мюридов. Он заставил своих последователей коротко подстригать усы, чтобы их можно было отличить от отказавшихся следовать его идеям, и запретил употребление табака и спиртного. Собственно, запрет на курение и стал косвенной причиной его гибели. Однажды его казначей, войдя в мастерскую, где работали несколько человек, безошибочно унюхал запрещенный аромат. Он попытался найти виновного, но тщетно, и ушел, изрытая угрозы. Среди присутствующих были два брата, Осман и Хаджи-Мурат, отцу которых Ума-хан был когда-то отдан на воспитание по традиции горских народов. По местным поверьям, это делало Хаджи-Мурата и Османа его кровными братьями и связывало их обязательствами кровной мести. Их поразила смерть аварских ханов, и теперь один из их близких (возможно, дядя) обратился к ним с упреками за то, что они не отомстили за смерть названого брата. Раздраженные только что услышанным и помня о причиненном им зле, Осман и Хаджи-Мурат выразили готовность убить Хамзада, и был составлен заговор. Как обычно, среди заговорщиков нашелся предатель, и Хамзад вовремя узнал о заговоре от одного из посвященных в тайну мюридов. Однако он сказал: «Можно ли остановить ангелов смерти, когда они придут за твоей душой? Если нет, то иди домой и оставь меня в покое. Что предначертано Богом, нам не дано предотвратить». В пятницу 19 сентября был религиозный праздник, и Хамзад, как глава правоверных, пошел в мечеть. Верный мюрид еще раз предупредил его об опасности, рассказав о намерениях заговорщиков, и даже назвал их по имени. Хамзад ограничился тем, что запретил людям приходить в мечеть в бурках, чтобы под ними было невозможно спрятать оружие. В полдень муэдзин призвал всех правоверных к молитве, и обреченный имам в сопровождении 12 приближенных вошел в священное здание. В мечети было темно. Хамзад подошел к своему месту и приготовился к молитве, когда заметил несколько коленопреклоненных фигур, закутанных, вопреки приказу, в бурки, и повернулся к ним. Осман, который был среди них, встал и громко обратился к своим товарищам: «Почему вы не встаете, когда великий имам идет на молитву с вами?» Затем он выхватил оружие и выстрелил, тяжело ранив Хамзада. Последовали новые выстрелы, и убийца аварских ханов пал, сраженный пулями. Осман был немедленно убит мюридами, на которых, в свою очередь, напали заговорщики и поразили их и многих других, кто прибежал, услышав о смерти имама. Предатель, выдавший заговорщиков, был отведен в маленькую башню, где его сожгли заживо.

    В этот момент Шамиля не было в Хунзахе, но, услышав о произошедшем, он собрал отряд и отправился в Гоцатль. Там он заставил дядю Хамзада выдать юного князя Булач-хана, приказал его удавить и сбросить тело с утеса в Авар-Койсу, или, как говорили некоторые, с моста возле Гимр. Затем он направился в Ашилту, где был провозглашен имамом.

    В первую неделю марта 1837 года несчастье произошло с небольшой частью отряда Клюгенау в Северном Дагестане. Клюгенау по приказу барона Розена был поставлен под начало генерала Фезе, командующего левым флангом кавказской линии. Последний, чтобы отвлечь внимание Шамиля от своей операции против Чечни и Анди, приказал Клюгенау выступить в любом направлении, которое он сочтет нужным для достижения этой цели.

    Клюгенау выбрал своей целью Ашилтский мост[89] и, оставив 495 человек (в том числе раненых) охранять Шуру, отправил 1-й батальон Апшеронского полка, численностью в 480 человек, под командованием полковника Авраменко в Каранай, где присоединился к нему 28 февраля с остальным отрядом (363 человека).

    Примерно на полдороги, в 2500 футах вниз по извилистой тропе от Караная к Гимрам, под утесами из известняка есть место, где видны горизонтальные слои породы самых разных цветов – красного, белого, зеленого и желтого. Здесь склон относительно пологий, и, как всегда в Дагестане, этим было решено воспользоваться, чтобы при помощи террас создать небольшой участок пригодной для сельского хозяйства земли, где осенью спелая кукуруза контрастирует с белизной снега, покрывающего вершины гор. Источник свежей чистой воды берет свое начало высоко в скалах и вытекает из нескольких водоотводных труб у дороги. К этому месту, известному как источник Гимры, Клюгенау подошел той же ночью. Здесь 1 мая собралась вся его армия. Здесь же к нему пришли старейшины Гимр, которых он заверил в искренности своих намерений относительно их аула. Они сообщили ему, что соседи из Унцукуля численностью 500 человек пришли к ним и предложили помощь в борьбе против русских, но старейшины заставили их уйти.

    Клюнегау не стал тратить время на подготовку к захвату моста, который был перекинут через Ашилту в самом узком ее течении, лишь в нескольких десятках метров от ее слияния с Анди-Койсу, вытекающей из Ашилты[90].

    Это место было ему известно благодаря смелому разведывательному рейду, совершенному накануне его верным адъютантом Евдокимовым, под чьим командованием Авраменко с двумя ротами и легкими мортирами был отправлен дальше вниз по горной тропе. На заре он занял позицию, откуда мог контролировать и реку, и дорогу из Гимр. А через полчаса на противоположных высотах появился отряд неприятеля. Теперь сам Клюгенау отправился по дороге, оставив одну роту охранять источник, а вторую – перекрывать дорогу из Гимр на случай появления враждебно настроенных людей из Унцукуля. Не доходя до моста, он услышал стрельбу и, решив, что левый берег находится в руках врага, послал двух местных жителей к Авраменко с запиской, спрашивая, может ли основной отряд соединиться с ним у моста без серьезных потерь. В противном случае он велел ему удерживать позицию до ночи, а потом отойти к Каранаю по тропе, известной Евдокимову. Следует помнить, что между Авраменко с его авангардом и Клюгенау была пара миль вдоль берега реки, который полностью контролировался врагом с противоположных высот.

    Генерал-майор граф Ивелич, командир Апшеронского полка, который привез приказ от Фезе и присоединился к экспедиции из чистого любопытства, умолял отпустить его, чтобы он соединился с Авраменко на мосту. Клюгенау ему категорически отказал. Тем не менее тот побежал к месту сражения. Там он сразу же был ранен в левую руку, но, перевязав рану, послал офицера с запиской Клюгенау, прося разрешения остаться в строю. Такое разрешение ему было дано, однако с наказом, чтобы отход начался не раньше ночи.

    Поняв, что без риска понести серьезные потери до моста добраться невозможно, и услышав, что люди из Унцукуля численностью 1000 человек снова движутся на Гимры, Клюгенау решил отойти к источнику, и войско вновь пришло в движение. Тропа шла позади Гимр и была трудной и длинной. Было вполне вероятно, что, увидев уходящие русские войска, люди из Гимр поддадутся соблазну соединиться со своими соседями и атаковать маленький отряд русских в неудобном для них положении. Зная характер местных жителей и их уважение к храбрости и хладнокровию других, Клюгенау решился на один из тех отчаянных шагов, которые увековечили его имя в истории Кавказской войны. Когда войска прошли мимо аула, его жители, вооруженные до зубов, заняли позицию по обеим сторонам тропы. В миле или двух от этого места люди из Унцукуля спешно переправлялись через реку, горя желанием вступить в бой. Это был самый критический момент, но Клюгенау, отдав приказ продолжать марш, спешился и, обращаясь к старейшинам, спокойно уселся на один из камней. Старейшины подошли к нему; их сопровождали другие жители деревни. Русский генерал оказался в окружении все растущей толпы вооруженных людей. Спокойно дымя своей трубкой, он напомнил жителям Гимр, что именно он спас их от голода в 1832 году, когда после смерти Кази-Муллы весь их урожай был уничтожен людьми из Унцукуля, которые теперь толкают их на преступление, за которое им позже придется жестоко поплатиться. Его интонация и спокойствие сделали свое дело, и старейшины заверили его, что они сами не будут нападать на русских и другим не позволят этого делать. Затем, увидев, что его собственные люди добрались до относительно безопасного места и что люди из Унцукуля находятся теперь на расстоянии ружейного выстрела, Клюгенау велел подвести свою лошадь и, сев в седло, еще несколько минут тепло беседовал с местными жителями. Когда подбежали люди из Унцукуля, было уже поздно, генерал был в безопасности. Житель Гимр, выстрелив в камень, на котором еще несколько минут назад сидел русский генерал, воскликнул: «Ведь он был в наших руках, а мы дали ему уйти!» Жители Унцукуля были в ярости и ринулись в погоню, но ничего не смогли сделать, и 3 марта русские спокойно добрались до Караная. Там Клюгенау увидел раненого Евдокимова и от него узнал о несчастье, постигшем авангард.

    Оказалось, что у моста Ивелич принял на себя командование по праву старшего и, узнав от лейтенанта Писарева, командовавшего отрядом на той стороне, где находился аул Гимры, что враг теснит его, отдал приказ сейчас же отступить, что противоречило просьбам Авраменко и приказам Клюгенау. Результат был очевиден всем, кроме самого Ивелича. Неприятель сразу же захватил мост, восстановил его и переправился на правый берег. Пользуясь своей обычной мобильностью, он атаковал русских с флангов и с тыла. Произошла жестокая стычка, в которой были убиты Ивелич, Авраменко и Писарев. Никто бы не мог теперь спастись и сообщить о произошедшем, если бы Ивелич несколькими часами раньше не отправил капитана Костырко с 45 солдатами прикрывать брод на случай возможного отхода. Это был единственный случай, где несчастный генерал-майор проявил хоть какой-то военный опыт, и это спасло остатки отряда от уничтожения. Костырко уже разбил маленькую группу горцев, пытавшихся перейти брод, когда услышал приближающиеся выстрелы. Скоро к нему стали по одному и по двое стекаться немногие спасшиеся, и он узнал, что произошло. Поскольку все старшие офицеры были убиты, он взял командование на себя и с помощью Евдокимова отбил атаку неприятеля. Когда же Евдокимов был ранен пулей в лицо, за что впоследствии получил прозвище «трехглазый», он отправил его с другими ранеными в Каранай, а сам после очередного боя отступил кружным путем, не встретившись, таким образом, с отрядом, который Клюгенау послал ему на помощь.

    Летом того же года (1837) Розен решил послать карательную экспедицию в Ашилту и сначала намеревался назначить Клюгенау командовать этим отрядом, однако отношения между главнокомандующим и подчиненным были весьма напряженными, и вместо Клюгенау был назначен генерал Фезе. С последним Клюгенау был в состоянии войны из-за рапорта, в котором Фезе возложил всю вину за поражение у моста на Клюгенау. Так что вместо того, чтобы служить под началом Фезе, Клюгенау сказался больным и все лето не участвовал в походах.

    Эта аварская экспедиция[91] 1837 года была результатом интриги, разыгранной Ахмет-ханом из Мехтули, временным правителем Аварии, поэтому трудно обвинить русских в преднамеренном вероломстве.

    Ахмет-хан, опасавшийся растущего влияния Шамиля, тайно обратился к Фезе с просьбой взять на себя инициативу и предложить охранять Хунзах русскими войсками. Фезе, не подозревая ничего плохого, распространил официальное заявление, в котором предлагал дружескую помощь, и одновременно написал Ахмет-хану, отметив, что в случае, если жители согласятся на его предложение, он немедленно выступит на Хунзах с колонной русских войск. Сход был собран в 5 верстах от столицы на реке Тобот; Ахмет зачитал обращение Фезе и его письмо, а затем вернулся в свой «дворец», заявив, что он не желает видеть здесь русских, поскольку авары достаточно сильны, чтобы защитить себя, но вопрос столь важен, что решить его могут только все жители. Без сомнения, он все подготовил заранее; в любом случае сход под влиянием высокопарных речей старейшины Ахалчи Хусейн-Юсуф-оглы постановил принять помощь русских. «Авары, – воскликнул Хусейн, – чем позволить этим собакам мюридам прийти и уничтожить нас, не лучше ли позвать русских? Они не займут наши дома и не станут отнимать последнюю корку хлеба. Они храбры и благородны и до сих пор никогда не стыдились иметь дело с такими бедняками, как мы. Почему мы должны избегать их? Ради чего? Не лучше ли будет жить в тесном союзе с ними? Мы будем жить в мире, будем богатыми и тогда посмотрим, кто осмелится оскорбить нас!»

    Узнав 25 января, что случилось, и получив от Ахмет-хана письмо с просьбой о военной помощи, главнокомандующий решил воспользоваться удобным случаем и закрепиться в Аварии. У планируемой операции была двоякая цель. Во-первых, необходимо было положить конец влиянию Шамиля, а во-вторых, закрепиться в Аварии. Первое было необходимо для поддержания мира среди полунезависимых и уже покоренных племен, поскольку Шамиль, как и Кази-Мулла, не замедлил бы вторгнуться в этот регион и даже на территорию шамхала. Лучшим средством для достижения этого барон Розен счел уничтожение Ашилты, штаб-квартиры мюридов, либо броском через мост ниже Гимр, либо открытой атакой через Гергебиль. Аварская экспедиция должна была быть проведена в любом случае. Подойдя к Хунзаху, Клюгенау предложил объяснить людям, что столица была занята по их собственной просьбе, поскольку русское правительство, невзирая на все расходы и трудности, всегда готово защищать своих верных подданных, и что «войска останутся в Хунзахе только на то время, пока в стране не воцарится мир и не укрепится власть Ахмет-хана».


    Глава 19
    1837

    Аварская экспедиция Фезе 1837 года. – Беседа Клюгенау с Шамилем. – Поездка Николая I на Кавказ. – Увольнение Розена. – Миссия Альбрандта

    Экспедиционный корпус (4899 штыков, 18 пушек, 4 мортиры, 343 казака) вышел из Тимир-Хан-Шуры в начале мая и, пройдя через Дженгутай и Кака-Шуру, добрался до реки Урмы. За 5 дней он прошел 40 верст. Затем войско двинулось через Лаваши по узкому темному проходу Ходжал-Махи с его отвесными скалами высотой 425 метров. Там колонна остановилась на ночь, но, к счастью, врага поблизости не было. Далее колонна двинулась через Кази-Кумух-Койсу, в 4 верстах от Ходжал-Махи, и через горную гряду между этой рекой и Кара-Койсу. С великим трудом двигаясь по дороге, которую тут же большей частью и надо было прокладывать, колонна подошла к Авар-Койсу у Карадага через 11 дней и, перейдя реку, вошла в Аварское ханство. Три дня спустя, 2 мая, войска дошли до Хунзаха, не встретив никакого серьезного сопротивления, однако насколько труден был путь, можно себе представить хотя бы по тому, что за 20 дней были преодолены 100 миль. Старый дворец ханов, неприступный с двух сторон, так как стоял на краю обрыва, скоро был превращен в укрепленную цитадель, соединенную с резервуаром, защищенным проходом длиной 120 метров и башней, достаточно прочной, чтобы разместить на третьем этаже пушку. Фезе составил для защиты укрепления 4 роты с 6 пушками и отправился 5 июня в Унцукуль и Ашилту, взяв с собой лишь двухнедельный запас продовольствия.

    Жители Унцукуля сдались еще при приближении русских войск, отдали заложников и обещали вернуть всех пленных и дезертиров. Это условие было особенно важным, так как в течение войны дезертирство из русской армии приняло крупные масштабы. Горцы легко давали обещание выдать дезертиров, но редко держали слово.

    Хорошей дороги по-прежнему не было, так что только 8 июня арьергард отряда добрался до северного склона плато Бетль, выходящего на Ашилту. Тем временем Фезе, узнав, что объединенные силы русских и горцев противостоят Шамилю в укрепленном ауле Тилитль, и опасаясь, что мюриды окажутся для них слишком сильным противником, отправил еще один батальон под командованием полковника Бучкеева из Цатаниха с приказом по дороге забрать одну роту из Хунзаха, сменить Тулинского на посту командира и полностью блокировать аул. Подкрепление подоспело вовремя. Ночью 7 июня Шамиль, Ташов-Хаджи и Кибит-Магома[92] попытались прорвать блокаду, и завязался отчаянный бой, в ходе которого русские потеряли убитыми 2 офицеров и 92 рядовых, но сумели отбить атаку неприятеля. Потери мюридов были примерно такими же, поскольку в донесениях русских говорится о 100 убитых и большом количестве раненых. Учитывая численность русских войск на Кавказе, потери были очень значимы, что подтвердили последующие события.

    9 июня Фезе спустился со своим войском на плато чуть выше Унцукуля и повел свой отряд в атаку на Ашилту. Армия мюридов занимала укрепленную позицию на левом берегу Бейти, ее правый фланг был защищен высокой горой, а левый – пропастью. Штыковой атакой они были вытеснены с этой первой линии обороны и начали медленно отступать к аулу, сражаясь за каждую пядь земли и обильно поливая виноградники своей кровью. Сражение длилось три часа, а затем русские наконец вышли прямо к Ашилте, где окопались 2000 мюридов, поклявшихся на Коране умереть, но защитить аул. Собрав своих людей, Фезе начал подготовку к штурму. Все войско было разделено на 3 колонны, за исключением 1 батальона и 3 рот, оставшихся в резерве. Они должны были прикрывать подход артиллерии, несколько отставшей от остального войска из-за трудного рельефа местности. Однако скоро были подвезены 2 горные пушки, которые присоединились к атаке. Левая колонна первой вышла к деревне, но была встречена шквальным огнем и некоторое время с трудом держалась, прижавшись к скале на крайнем левом фланге; однако тем временем правая колонна под командованием майора Фукса пробилась вверх по террасам на правый конец аула и, найдя на кургане резерв неприятеля, вытеснила его с Чинкатской дороги и обратила в бегство. Затем бой продолжился на улицах аула. Это ослабило давление на левую колонну, а когда Фезе появился в центре, началась настоящая рукопашная, где только личная храбрость и сила решали исход дела. «Ход сражения уже не зависел от приказов командиров. Разъяренные горцы отчаянно бросались на наших солдат и умирали на острие штыка. Особенно душераздирающей была сцена массового убийства в домах. Никто не просил пощады, никто не брал пленных. Генерал Фезе лично следил за всеми деталями боя. Он был то там, то здесь, среди сражающихся, с саблей в руках. Наконец, к двум часам Ашилта была взята и подожжена, однако в некоторых саклях бои продолжались до вечера. Вытесненные из деревни, горцы собрались за ее пределами на горе и под воодушевляющие крики муллы шесть раз подряд бросались на нас, надеясь отбить аул. Однако их усилия разбились о твердость наших войск», – писал очевидец. Неприятель наконец отступил, частично по Чинкатскому мосту через Анди-Койсу, который они сожгли за собой, чтобы положить конец преследованию, частично – вверх по правому берегу реки. Третья группа укрылась на Старом Ахульго. После ужасного описания этой битвы несколько удивительно читать, что потери с обеих сторон были незначительны: у победителей было убито только 28 человек (9 офицеров и 107 рядовых были ранены, 1 офицер и 39 рядовых контужены). Что касается побежденных, то было обнаружено 87 тел, не считая сгоревших в руинах, но говорят, что много убитых и раненых были унесены с поля боя. «Пленных не брали, что объясняется упорством, с которым защищались горцы, и раздраженностью наших солдат».

    Теперь Фезе обратил свое внимание на тех, кто укрылся на Старом Ахульго. Там находился укрепленный замок, однако, так как горная башня Сурхая, господствовавшая над местностью, еще не была занята, в ней разместилась батарея, которая теперь полностью контролировала вражеское укрепление. И 12 июня, после активного обстрела, русские пошли в атаку на крепость по узкой, как лезвие бритвы, тропе. «Это был единственный способ добиться успеха. Потери русских были невелики. Что же касается горцев, то есть данные, что после сражения было найдено много тел, 78 человек были взяты в плен, а 60 заложников были освобождены. Говорили, что семья Шамиля и его богатства находились в Старом Ахульго, но их конечно же не нашли, а поскольку спастись оттуда было невозможно, это, безусловно, были досужие выдумки. Полностью уничтожив Ашилту и ее великолепные сады и виноградники, Фезе намеревался закрепиться на Гергебиле, но он даже не успел начать, когда свежий отряд неприятеля численностью 12 000 человек, собранных в Игали, обрушился на русских и угрожал взять их в кольцо. 15-го числа Фезе удалось отбить несколько атак, а ночью он отошел на более сильную позицию. Впрочем, по пятам за ним шли враги. Сражающиеся так сблизились, что, когда кремневые ружья стали бесполезны из-за сильного дождя, обе стороны использовали камни. Только в полдень 16-го числа это «стратегическое движение арьергарда» было завершено, и армия, после 24-часового боя, закрепилась на новом плацдарме. По прибытии трех свежих рот, которые отправились в Гимры, но в спешном порядке были отозваны, враг отошел к Игали и исчез. В этой операции русские потеряли убитыми 1 офицера и 32 рядовых, ранеными – 3 офицеров и 93 рядовых и контужеными – 3 офицеров и 35 рядовых.

    Фезе отошел к Унцукулю, откуда, получив подкрепление и амуницию, вновь поднялся на гору Бетль и, пройдя через Хунзах и Голотль, дошел до Тилитля 26-го числа и соединился с отрядом, все еще удерживающим там Шамиля. Тилитль был больше, чем Ашилта, – 600 домов – и гораздо более укрепленным. Построенный на каменной платформе и защищенный с одной стороны скалой, в то время как дорога к трем другим сторонам проходила по узким и кружным тропам, этот аул имел все необходимое для обороны и даже больше, в том числе 9 укрепленных башен и даже несколько легких артиллерийских орудий. Через считаные дни башни и большинство домов были стерты с лица земли артиллерийским огнем русских, и штурмовой отряд увидел там только дымящиеся руины. У русских был убит 1 офицер и 49 рядовых были ранены. Когда поступили донесения о том, что собираются новые отряды, чтобы освободить своего имама, Фезе объявил начало наступления на 5 июля. На заре атака началась, а когда войска подошли к деревне, повторился кошмар Ашилты. Русские захватили верхнюю часть аула, а мюриды удерживали левую. Казалось, победа была гарантирована, но, когда Шамиль послал представителей с предложением о мире, Фезе отвел свое войско с так тяжело завоеванных позиций и разместил их на высотах наверху. В боях с 3 по 6 июля он потерял убитыми 4 офицеров и 560 рядовых и 3 офицеров и 203 рядовых ранеными. Переговоры продолжались 2 дня и закончились тем, что Шамиль, Ташов-Хаджи и Кибит-Магома заявили о своем подчинении русским, поклялись в верности России, подписали некоторые документы и выдали трех заложников. Шамиль также написал письмо Фезе, но оно было составлено в таких выражениях, что русский командир попросил заменить его на другое, выдержанное в более подобающем тоне. Шамиль написал его, но содержание второго письма мало отличалось от первого. «Принятие генералом Фезе такого письма, фиксирующего заключение мира с Шамилем, было политической ошибкой в глазах враждебных общин. Это укрепило положение Шамиля как религиозного и общественного лидеpa, в то время как ранее никто не признавал его власти, кроме него самого», – говорится в «Кавказском сборнике».

    «7 июля под тем предлогом, что мюриды не могут решиться оставить Тилитль под дулами наших орудий, армия вернулась в Хунзах через ущелье Куада и Карадагский мост, дойдя до столицы Аварии 10 июля».

    Если читатель внимательно читал краткое изложение кампании 1837 года, вряд ли он будет не готов к восприятию ее результатов, изложенных в этом наивном признании: «Это, однако, было лишь предлогом, которым воспользовался генерал Фезе; кстати, он был вынужден отойти из-за полной неразберихи в материальном обеспечении экспедиции, большого числа потерь и нехватки боеприпасов»[93].

    С начала кампании он потерял убитыми и ранеными, а также больными и умершими в результате болезней 4 штабных и 26 боевых офицеров, в том числе 14 командиров рот, и около 1000 рядовых[94].

    Русские также потеряли значительное число лошадей, а половина из оставшихся едва могли передвигать ноги. Телеги, а также двухколесные повозки (арбы), позаимствованные у местных жителей, все пропали. Одежда и обувь солдат полностью истрепалась, и они ходили буквально в лохмотьях.

    Генерал Фезе был большим мастером пера, и его отчет о кампании был составлен таким образом, чтобы в далеком Петербурге у властей сложилось впечатление, что он – прирожденный военачальник, что мюридизм на Кавказе искоренен, а господство России – укреплено. Клюгенау, должно быть, мрачно усмехнулся, когда вернулся в Шуру и узнал правду, и мы можем понять его чувства, когда в конце «победоносной» кампании Фезе его призвали заставить Шамиля отправиться в Тифлис и броситься к ногам императора.

    Действительно, Хунзах остался в руках русских, но при внимательном изучении славная победа при Ашилте скорее выглядит поражением. Два года спустя русским повторно пришлось брать Ахульго, причем это далось им очень дорогой ценой. А отступление из Тилитля было осуществлено как раз вовремя, чтобы избежать полнейшей катастрофы. Как оказалось, проведенная кампания привела не к уничтожению влияния Шамиля, а к его укреплению, ведь вырубленные русскими сады и дымящиеся руины Ашилты не могли посеять в сердцах горцев ничего, кроме ненависти и убеждения, что, как бы русские ни были храбры, победить их все же можно. Единственным реальным результатом всей экспедиции было улучшение сообщения между Шурой и Хунза-хом и лучшее знание враждебной стороны.

    ПИСЬМА ШАМИЛЯ К ФЕЗЕ
    I

    От Шамиля, Ташов-Хаджи, Кибит-Магомы, Абдурахмана из Карахи, Магомет-Омар-оглы и других уважаемых и ученых людей Дагестана. Отдав заложников Магомет-Мирзе-хану, мы заключили мир с русским императором, и ни один из нас не нарушает его, при условии, что ни одна сторона не причинит другой ни малейшего урона или оскорбления. Если же одна из сторон нарушит свои обещания, то это будет считаться предательством, и предатели будут судимы Богом и людьми. Это письмо подтверждает искренность наших намерений и готовность выполнить взятые на себя обязательства.

    II

    Это письмо объясняет заключение мира между русским императором и Шамилем. Этот мир ознаменован доставкой к Магомет-Мирзе-хану в качестве заложников от имени Шамиля его кузена (ожидается также прибытие его племянника); от имени Кибит-Магомы – его кузена; от имени Абдурахмана из Карахи – его сына, – с тем чтобы мир был длительным, при условии, что ни одна из сторон не совершит предательских и других враждебных действий по отношению к другой. В противном случае предатели будут прокляты Богом и людьми.

    Тот факт, что Фезе отошел из Тилитля, хотя уже контролировал половину этого аула на момент получения первого письма, и к тому же путем, указанным ему врагами, говорит о затруднительности положения, в которое он попал. Какие бы ошибки он ни совершал в качестве командующего, его смелость и энергия были таковы, что его имя до сих пор упоминается в песнях местных жителей, в одной из которых говорится, что единственное место, где можно было спастись от Фезе, – это могила!

    Шамиль вернулся в Ашилту, и можно представить, что он почувствовал при виде ужасной картины разрушений, – когда-то цветущий аул превратился в руины: из 500 домов не уцелел ни один; даже мечеть, где он был посвящен в имамы три года назад: «Я увидел, о Бог, что там не было людей, и даже птицы покинули это место… благодатное место превратилось в пустыню». Виноградники были с корнем вырваны из земли, деревья вырублены, акведуки разрушены. Неудивительно, что в его душе поселилась жажда мести, а сердце ожесточилось. Ведь все это не было местью за то, что он уже сделал против России, это был упреждающий удар, чтобы он ничего не мог предпринять против русских в будущем. Цветущий аул превратили в пустыню, чтобы покончить с влиянием Шамиля. Ну что же, они увидят, эти кровожадные люди, не щадящие никого, что это еще не конец! И ожесточившийся имам повернул к Ахульго и со всей своей энергией взялся укреплять это место, где жили его жены и дети, где было его золото и серебро, пока русские находились далеко. Это место должно было стать и его убежищем, если над головой опять соберутся тучи.

    Император Николай вознамерился посетить Кавказ осенью того же года, так что было решено приурочить визит императора к празднованию умиротворения Кавказа. Однако для этого было необходимо обеспечить подчинение Шамиля России; генералу Фезе были отправлены секретные инструкции, в которых говорилось, что он должен немедленно сделать все, чтобы убедить Шамиля встретиться с императором во время поездки последнего на Кавказ. Самым предпочтительным местом встречи был Тифлис. При этом Шамиль должен был попросить прощения за нанесенные обиды – это прощение, конечно, сразу же было бы даровано – и дать гарантии будущего хорошего поведения. Фезе, который в тот момент был в Южном Дагестане, поручил вести переговоры с Шамилем Клюгенау, который был известен не только своей храбростью и способностями военачальника, но и глубоким знанием характера местных жителей.

    Вполне вероятно, что Клюгенау не питал иллюзий относительно своих шансов на успех в таком сложном и деликатном деле, однако следовало выполнить приказ императора. Поэтому он направил письмо через бека Караная, требуя возможности встретиться с Шамилем. Встреча была назначена через день у источника. Утром 18 сентября Клюгенау в сопровождении одного лишь Евдокимова, эскорта из 15 казаков и 10 местных жителей Караная подъехал к источнику, где его уже ждал имам с 200 всадниками, которые были вооружены до зубов. Приказав своему эскорту оставаться на месте, русский генерал подошел к месту встречи в сопровождении переводчика и попросил, чтобы Шамиль вышел ему навстречу. Шамиль выполнил его просьбу и приблизился к нему в окружении нескольких мюридов, декламирующих стихи Корана под странную заунывную музыку. Однако на некотором расстоянии мюриды остановились, а Шамиль подошел к русскому генералу в сопровождении лишь трех самых преданных своих последователей.

    Вероятно, эта сцена была очень впечатляющей. По одну сторону были русские с союзниками из числа горцев (всего несколько человек под командованием молодого адъютанта, чье лицо было изуродовано шрамом от пули), по другую – в десять раз превосходящие их фанатично настроенные всадники, одетые в разноцветные одежды, с тюрбанами на головах. Между этими двумя враждебными группами сидел Клюгенау[95], статный и всем своим видом внушающий уважение. Он оказался лицом к лицу с Шамилем и его мюридами.

    Встреча происходила на клочке земли, ограниченной высокими скалами с одной стороны и ущельем – с другой.

    На несколько минут воцарилась тишина, прерываемая лишь журчанием воды, бегущей по каменистому руслу реки. Генерал-христианин и лидер мусульман, одинаково гордые и одинаково бесстрашные, смотрели друг на друга, понимая, что от них и от слов, которые они собирались произнести, зависело, мир или война воцарятся на этой земле. Затем они спешились; на земле расстелили бурку; все сели на нее, и начался разговор.

    Русский эмиссар говорил долго и серьезно, прибегая ко всем способам убеждения, отвечая на весомые аргументы своего собеседника столь же весомыми доводами, и казалось, его красноречие возымело действие. Однако Шамиль, делая вид, что тронут словами собственника, заявил, что он не может дать окончательного ответа, не посоветовавшись со своими друзьями.

    Около трех часов дня, видя, что Шамиль не собирается уступать, Клюгенау поднялся; имам сделал то же самое, и русский генерал протянул ему руку, чтобы попрощаться. Однако, прежде чем Шамиль принял его руку, она была перехвачена Сурхай-ханом, одним из наиболее фанатичных мюридов, который, сверкая глазами, воскликнул, что не подобает главе правоверных дотрагиваться до руки гяура. В этот момент Клюгенау, раздраженный неудачей своей миссии, вышел из себя и, подняв трость, которой пользовался при ходьбе (в 1830 году он был тяжело ранен, в результате чего остался хромым на всю жизнь), уже был готов сбить ею тюрбан с головы мюрида, что было бы самым страшным оскорблением для последователя пророка. Еще момент, и удар был бы нанесен, и, без сомнения, русский генерал и все его люди пали жертвами ярости Сурхая и его друзей. Не стоит, пожалуй, гадать, каковы были бы последствия, но Шамиль и его последователи, скорее всего, тоже были бы убиты. В отсутствие основных игроков великая драма грядущей войны могла бы развернуться совсем по-другому.

    Однако в тот момент Шамиль доказал, что в нем тоже было и благородство, и великодушие. Одной рукой он перехватил занесенную трость, а другой – удержал на месте Сурхая, чей кинжал был уже наполовину вынут из ножен. Остальным он грозно приказал отойти назад и умолял Клюгенау сделать то же самое. Клюгенау же, вне себя от ярости, не слушал никаких доводов и, не думая об опасности, осыпал горцев оскорблениями. В это же время Евдокимов, опасавшийся за жизнь своего командира, подбежал к нему и оттащил его назад за полу шинели и, обменявшись несколькими словами с Шамилем, убедил Клюгенау отойти. Последний медленно сел на коня и шагом двинулся по направлению к Шуре. Мюриды же отошли вместе с Шамилем к Гимрам.

    Мы никогда не узнаем, размышлял ли Шамиль всерьез над предложением русских или нет. Известно, что он посылал гонцов к своим главным сторонникам, желая узнать их мнение о произошедшем. Однако, судя по его поведению в других ситуациях, он, скорее всего, просто хотел испытать их. Клюгенау, желая использовать все возможности, написал Шамилю длинное письмо, прося пойти навстречу пожеланиям императора, но ответ был категоричен. «От несчастного автора сего письма, Шамиля, который отдает все в руки Божьи, – 28 сентября 1837 года. Сим сообщаю, что я решил не ехать в Тифлис, даже если бы меня за отказ изрубили на мелкие кусочки. Я много раз испытывал на себе ваше предательство, и это известно всем».

    Обе стороны потеряли много тысяч жизней, прежде чем 22 года спустя Шамиль униженно появился у ног русского государя, но это был уже не Николай I, а его сын и наследник Александр II, и это историческое событие происходило не в Грузии, а в русском лагере на осенних маневрах в 25 верстах от Харькова.

    Тем временем Николай 121 сентября прибыл в Геленджик, а 23 – в Анапу, оттуда и вернулся в Крым. 27-го он побывал в Редут-Кале и оттуда совершил поездку по Кутаиси, Ахалциху, Ахалкалаки, Гимрам, Сердар-Абаду, Эчмиадзину, Эривани и Тифлису (8 октября); 12 октября он отбыл во Владикавказ по Грузинской дороге и 26 ноября вернулся в Москву.

    Этот визит имел два вполне конкретных результата. Барон Розен, не сумев дать удовлетворительный ответ на несколько вопросов Николая, был уволен со службы, однако ему разрешили занимать должность главнокомандующего до конца января 1838 года. Что касается правительства Персии, то оно наконец пошло на уступки в вопросе о русских дезертирах. Этот вопрос долгое время был камнем преткновения в отношениях России и Персии. Еще Ермолов очень жестко ставил эту проблему перед персидским министром Базургом в 1817 году, но безрезультатно.

    После завершения Персидской войны 1826–1827 годов Паскевич попытался добиться выдачи так называемых русских батальонов, однако персидские переговорщики упорно сопротивлялись этому, и проблема осталась нерешенной.

    Теперь Николай I решил лично вмешаться в это дело. На встрече с Эмир-и-Низамом он спросил его: «Можем ли мы назвать державу дружественной, если она принимает у себя русских дезертиров и формирует из них так называемые русские батальоны? Я умоляю вас передать мои слова шаху, добавив, что я прошу вернуть два русских батальона[96] в течение трех месяцев; и если мое требование не будет выполнено, то тогда без объявления войны я отзову нашу миссию из Тегерана и порву с вами всяческие отношения».

    Этот ультиматум возымел желаемый эффект. Шах согласился на выдачу дезертиров, при условии, что они сами будут согласны на это. Но это вовсе не было гарантировано. Альбрандта послали в Тебриз и Тегеран, он имел полномочия вести дела как с персидскими властями, так и с дезертирами. После нескольких месяцев тяжелейшего труда, проявив невиданные такт и мужество, он сумел выполнить это трудное и опасное задание и 11 февраля 1839 года перешел русскую границу во главе этого странного батальона в сопровождении оркестра и с развевающимися флагами[97].


    Глава 20
    1838–1839

    Успех Шамиля. – Россия встревожена. – Русский план кампании. – Экспедиция Граббе. – Осада и взятие Аргуани. – Переход через Анди-Койсу. – Осада Ахульго

    Считается, что экспедиция Фезе, по крайней мере, умиротворила Шамиля на весь 1838 год, но в принципе это не тот результат, которым можно хвастать. Действительно, Шамиль вел себя очень спокойно, поскольку был занят строительством (духовным и материальным), которое требовало всего его времени, поглощало все внимание и задействовало все его способности. Он создавал собственную власть среди племен, а заодно возводил крепости на скалах Ахульго – и он так упорно трудился в обоих направлениях, что в начале 1839 года русское правительство пришло к выводу, что «необходимо наконец принять эффективные меры против растущего влияния Шамиля, а для этого – провести решающую кампанию в Северном Дагестане».

    Власть Шамиля уже признали все свободные общины, жившие вокруг Аварии, включая Анди и Гумбет, за исключением Андалиаля и не признающих ничьего господства жителей Унцукуля. Судя по всему, в своих действиях они руководствовались только одним – ненавистью к своим соседям из Гимр. Когда Гимры подчинялись России, Унцукуль занимал по отношению к России враждебную позицию; когда Гимры брались за оружие, Унцукуль признавал господство России. В Чечне помощник Шамиля, Ташов-Хаджи, сумел обратить в мюридизм сразу несколько районов. Салатау и Аух открыто заявили о своей поддержке имама, за исключением тех аулов, которые лежали в опасной близости от русских оборонительных линий, например Чиркей, да и те лишь ждали удобного момента, чтобы последовать примеру остальных. В Южном Дагестане общины верхнего Самура были открыто враждебны России. На северной равнине мирные племена, например кумыки, боялись за свою жизнь и имущество, а «подчинившиеся» аулы нижней Чечни были в еще худшем положении, поскольку оказались между молотом и наковальней: они были объектом карательных экспедиций вне зависимости от того, примут чью-либо сторону или нет. России пора было предпринять хоть что-нибудь, чтобы улучшить ситуацию.

    На посту главнокомандующего барона Розена сменил генерал Головин, чей план действий, скорректированный императором Николаем, включал в себя следующие пункты: 1) спуск на черноморское побережье; 2) окончательное подчинение общин верхнего Самура; 3) покорение Чечни и Северного Дагестана[98].

    Для выполнения каждого из этих трех пунктов была намечена отдельная кампания и создана отдельная армия. Данная работа не касается первой из перечисленных кампаний, результаты второй кампании мы перечислим буквально в нескольких словах. Однако мы должны подробно остановиться на операциях армии, которой командовал преемник Вельяминова генерал граф Граббе. Эти операции преследовали одну цель – взять оплот Шамиля Ахульго и окончательно покончить с его властью.

    В распоряжении графа Граббе были переданы силы восточного фланга и Северного Дагестана, причем первые насчитывали 6000 человек, сосредоточенных у Внезапной на реке Акташ, а последние – 3000 человек, которые собрались у Тимир-Хан-Шуры.

    Русские намеревались начать совместное движение на Шамиля в Дагестане и осенью атаковать Чечню. Боевые действия на высоких и лишенных растительности горах летом представляли гораздо меньше трудностей, чем в любое другое время года. В отношении же Чечни с ее лесистыми горами и долинами самым трудным временем года было как раз лето. Однако умелое расположение врагом своих войск заставило Россию изменить планы.

    Ташов-Хаджи, при поддержке отряда дагестанских мюридов под командованием Сурхая и Али-бека, выстроил небольшой, но прочный деревянный блокгауз в Ахмет-Кале в глубине леса вблизи от Миската, аула на реке Аксай. Собрав чеченцев со всей страны, он представлял угрозу для Кумыкской равнины и тыла любого войска, направлявшегося из Внезапной в Дагестан. Сам Шамиль укрепил Аргуани в Гумбете и обещал народу Буртуная выступить и встретить русских в Салатау. В этих обстоятельствах было бы безумием для русских двинуться в поход, не укрепив линии сообщения с севером и не обеспечив безопасность жителей Кумыкской равнины, лояльных России. Для этого было необходимо уничтожить новое укрепление Ташов-Хаджи и разбить его большое, но недисциплинированное войско.

    Предварительная кампания, предпринятая с этой целью, была короткой и полностью успешной. 9 мая войска вышли из Внезапной, а к 15-му числу вернулись обратно, уничтожив Ахмет-Калу и построенное укрепление вместе с аулом Саясани, расположенным выше по реке Аксай, разбив при этом крупные отряды неприятеля. Потери русских не были серьезны, и, как это всегда бывает при сражении в лесном массиве, они в основном были понесены при отходе[99].

    Судя по всему, потери чеченцев тоже не были особенно велики благодаря густым зарослям в лесу, однако престиж Ташов-Хаджи серьезно пострадал, и Граббе мог теперь идти вперед, не опасаясь за свой тыл. Шесть человек, которых поймали стреляющими по русским и которые были из «покоренных» аулов на территории Ауха, прогнали сквозь строй в назидание другим.

    Если бы Ахульго был его единственной целью, Граббе перешел бы Сулак и последовал более длинным, но более удобным путем через Шуру, Цириани и Хунзах. При этом нетронутыми остались бы Гумбет и Салатау, жители которых были среди главных сторонников Шамиля, что дало бы последнему надежное убежище в случае успешной атаки на Ахульго. Более того, опасность для кумыков была бы велика, как никогда. По этим причинам Граббе решил идти через Салатау и Гумбет, подчинить России эти районы и дойти до Ашилты через Чинкат. После этого его база была бы перенесена в Хунзах, откуда сообщение с Шурой было легким и безопасным. Из дагестанских отрядов, которыми в отсутствие Клюгенау командовал Панкратьев, три батальона должны были присоединиться к Граббе у Миатли. Один должен был защищать Хунзахскую дорогу, по которой предполагалось доставлять запасы продовольствия и амуниции.

    Они отправились из Внезапной 21 мая, а на следующий день два из трех батальонов из Шуры присоединились к главному отряду. 24-го оставшийся батальон подошел, когда у Буртуная шел бой с крупным отрядом неприятеля, под командованием самого Шамиля. Теперь у русских в войске было 8500 человек. Сопротивление врага было слабым, оно оставалось таким, пока русские не дошли до укрепленного аула Аргуани.

    Как и Тилитль, и многие другие дагестанские аулы, Аргуани был слишком велик, чтобы взять его штурмом. Однако для армии, имевшей запасы продовольствия и амуниции всего на несколько дней, осада была исключена. При этом было невозможно оставить позади себя нетронутым такое укрепление, и Граббе, будучи человеком большого мужества и решимости, отдал приказ о наступлении. Аул занимал горную гряду в излучине небольшой реки; самая нижняя линия домов, построенных на краю обрывистого утеса, была обнесена каменной стеной с тремя рядами отверстий. За ними поднимались другие дома в форме амфитеатра, с обычными плоскими крышами, узкими, извилистыми улочками и квадратными башнями. Шамиль собрал 1600 человек, чтобы сразиться с русскими, однако собственно гарнизон был весьма малочислен; большинство остальных, главным образом люди из Анди, предпочитали нести караул на соседних высотах и почти не принимали участия в сражениях.

    В пять часов дня 30 мая русские батареи открыли огонь по аулу, но без особого результата. Тем временем справа к позициям врага подошла колонна под командованием Лабинцева, а еще одна колонна (полковника Пулло) пробиралась сквозь скалы слева от дороги, ведущей в Чинкат (Чиркат). Каждая из этих колонн состояла из двух батальонов (по 750 человек), пары горных орудий и местной милиции. Батальон Апшеронского полка двигался справа, чтобы поддерживать сообщение с колонной Лабинцева, и быстро приближался к высшей точке хребта. Транспорт был выведен из-под огня под прикрытием еще одного батальона и пеших казаков.

    Уже было темно, а фланговые колонны все еще растянулись длинной линией по крутым склонам гор, по которым было очень тяжело тащить орудия. Полковник Пулло, дойдя до Чинкатской дороги, пошел по ней вверх по крутому спуску почти до домов, однако аул с этой стороны был неприступен, поскольку единственный подход к нему обстреливался со всех сторон. Закончив маневр, полковник Лабинцев смог убедить себя, что с этой стороны только западный угол аула можно было атаковать хотя бы с небольшим шансом на успех. Поскольку ночью силами одного батальона штурмовать Аргуани было невозможно, он ушел с гряды. Получив эту информацию, Граббе подготовился к нападению следующим утром. Колонна Лабинцева была усилена двумя батальонами, так что теперь у западного конца аула у него было три батальона. Полковник Пулло со своими тремя батальонами перешел на правый фланг, ему было приказано двигаться вдоль хребта, где был взят отдельно стоящий форт, и принять на себя командование в этом пункте. Один батальон был размещен на левом фланге, чтобы оттягивать на себя внимание врага. В случае успеха основных сил он также должен был занять Чинкатскую дорогу и отрезать врагу отступление в этом направлении. Последний въезд в аул, справа от Лабинцева, охранялся конными казаками и местной милицией.

    Войска двинулись еще до рассвета и, как только они заняли позицию, начали со всех сторон обстреливать аул. После этого был дан сигнал к атаке, и скоро внешняя линия обороны была прорвана. Затем начался обычный рукопашный бой в домах и на улицах, но лучше пусть Милютин сам расскажет об этом:

    «В 9 утра наши войска заняли большую часть деревни и даже плоские крыши домов, где еще защищались мюриды. Кровопролитие продолжалось до ночи. Единственным способом выбить мюридов из саклей было пробить дыры в крышах и бросать вниз зажигательные смеси и тем самым поджигать дома, но даже тогда они в течение многих часов оставались внутри, хотя иногда им удавалось выбраться из помещения и тайно переходить из одного дома в другой. Тем не менее было найдено множество обугленных тел. Несмотря на свою крайне невыгодную позицию, они продолжали причинять нашим людям много неприятностей; самые фанатично настроенные из них радовались, если им удавалось уничтожить хоть одного «неверного»; они защищались до последнего с саблями и кинжалами в руках и погибали на острие наших штыков; некоторые сами бросались на десяток наших солдат совершенно безоружными. Только 15 человек, которых мы нашли наполовину задохнувшимися в саклях, куда мы бросили ручные гранаты, согласились сдаться. Многие солдаты погибли из-за собственной неосторожности, врываясь в дома местных жителей; однако потери неприятеля были гораздо серьезнее – улицы были заполнены трупами.

    Когда день подошел к концу, значительная часть деревни все еще была в руках неприятеля. В частности, особую проблему представляла для нас одна башня, которая возвышалась на высоту нескольких этажей на восточной окраине аула; все усилия нашей пехоты оказались напрасными; когда опустился вечер, нам пришлось с великим трудом подтянуть туда два горных орудия и две казачьи пушки, установить их на плоских крышах ближайших домов, чтобы пробить брешь в их обороне. Но даже тогда горцы не сдались; к ночи стало ясно, что необходимо предпринять срочные меры, чтобы не дать им выскользнуть из аула. Они ведь, по сути, ждали наступления ночи. Когда стемнело и в лагере воцарилась тишина, они вышли из тайных проходов и разбежались в разных направлениях. Некоторые были встречены огнем наших солдат; другие вступили в рукопашную и погибли; третьи в темноте сорвались с обрыва. Лишь немногим удалось проползти через наши ряды невредимыми, и это было настоящим чудом, произошедшим только благодаря их хорошему знанию местности, темноте и дождю.

    Бой за Аргуани длился практически без перерыва с 4 часов дня 30 мая до рассвета 1 июня. Учитывая, с какими трудностями пришлось столкнуться нашим войскам в эти полтора дня, можно только удивляться, что наши потери не превысили 146 убитых (в том числе 6 офицеров) и 500 раненых (30 офицеров). Неприятель же потерпел страшное поражение: в наших руках осталось до 500 трупов, в том числе 300 погибших вместе, когда наша кавалерия атаковала пытавшихся бежать горцев. По информации, которая была собрана позже, они в общей сложности потеряли убитыми и ранеными около 2000 человек, а из некоторых деревень обратно не вернулся ни один мужчина».

    В Дагестане русские систематически прибегали к практике выжигания поселений, уничтожения садов, полей и виноградников. Эти меры были особенно эффективны из-за хронического дефицита древесины.

    5 июня летучий отряд под командованием Лабинцева, которого вместе с Пулло повысили, присвоив звание генерал-майора, вышел в Чинкат напротив Ашилты и нашел его покинутым жителями. Однако мост через Анди-Койсу был сожжен, и положение армии Граббе могло стать опасным, если не сказать отчаянным, поскольку она была отрезана от своей базы во Внезапной и не могла поддерживать сообщение с новой базой в Шуре. Тем временем запасы продовольствия подходили к концу, и армию окружала враждебная страна. Несомненно, в этот момент русские были на грани катастрофы, но их спасли мужество и решительность, помноженные на ошибки врага. Не стоит забывать, что голые горы Дагестана, какими бы огромными и неприступными они ни казались, были менее опасны для регулярных войск, чем заросшие лесами горы Чечни.

    Основные силы вошли в Чинкат только 7 июня, поскольку, как обычно, им приходилось самим прокладывать себе дорогу. Транспорт из Шуры с запасами продовольствия и амуниции ожидал на горе Бетль на другом берегу реки под охраной одного русского батальона и местной милиции из Тарку, Мехтули и Аварии, однако ни шамхал, ни Ахмет-хан не осмелились спуститься в такой опасной близости от лагеря Шамиля в Ахульго, и, судя по всему, многочисленные депеши, отправленные Граббе командиру батальона, не дошли до адресата. Шамхалу было приказано спуститься и занять правый берег реки напротив Чинката, чтобы облегчить восстановление моста; Ахмет-хана призывали занять мост у Шали в 10 верстах выше по течению реки; но ни тот ни другой не сдвинулись с места. Были сделаны попытки восстановить сообщение с Шурой через Чиркей на севере, но жители этого аула, с виду дружески настроенные к русским, на деле были враждебны им и сумели свести эти попытки на нет. В этой чрезвычайной ситуации полковник Катенин с двумя батальонами, двумя горными орудиями и кавалерией отправился утром 8 июня на захват моста у Сагритля в 3 верстах от Игали, к которому подход был чрезвычайно труден. Ему удалось дойти до моста в три часа дня и обнаружить, что он разрушен местными. К счастью, поблизости было три дома, и при помощи принесенных оттуда лаг мост был восстановлен. Для мюридов было весьма характерно не маскировать своих действий, хотя от этого мог зависеть исход всей кампании. К ночи оба берега были в руках русских, а на следующий день Катенин смело двинулся на Ашилту, после чего к нему присоединился Ахмет-хан. 10 июня несколько десятков мешков были на веревках спущены солдатами на левом берегу, а к вечеру 11-го был перестроен мост у Чинката (как и в прошлый раз, были использованы лаги, выдернутые из домов и перевязанные виноградными лозами). Граббе с большей частью своего отряда перешел реку и занял террасы Ашилты; оставшиеся заняли позицию на левом берегу напротив Ахульго, за исключением тех, кто остался охранять мост.

    Теперь Шамиль был заперт в Ахульго с населением около 4000 человек (там были мужчины, женщины, дети и заложники из различных племен, общин и деревень). Из всей этой огромной толпы, размещенной в основном в саклях, полностью или частично построенных под землей, и даже пещерах, мужчины составляли лишь одну четвертую часть, и в этом была главная слабость их положения. Ведь всех надо было кормить, а из-за осады запасы продовольствия становились все скуднее. Что касается воды, то ее с самого начала приходилось брать у подножия скал, куда можно было добраться лишь по опаснейшим горным тропам.

    Каким было их положение, можно понять, если взглянуть на план и на секторы, занятые мюридами. Можно видеть, что Анди-Койсу здесь делает поворот, огибая три стороны квадрата. Этот квадрат разделен на две неравные части рекой Ашилтой после ее соединения с рекой Бетль. Правая часть квадрата – Новый Ахульго – расположена значительно выше, чем левая – Старый Ахульго, – но обе они находятся несколько выше, чем Анди-Койсу, которая омывает их с трех сторон у подножия крутых скал. Доступ к Новому Ахульго был затруднен, а вся эта территория контролировалась башней Сурхая. До Старого Ахульго можно было добраться из Ашилты по узкой, как лезвие бритвы, горной тропе, или из Нового Ахульго через узкое ущелье. Башня Сурхая или, скорее, несколько укрепленных зданий на вершине скалы находились под командованием Али-бека, одного из самых смелых и искусных военачальников Шамиля. Гарнизон состоял из сотни человек, выбранных за их беспримерное мужество и фанатическую преданность делу мюридизма. Некоторым из этих людей каждую ночь приходилось спускаться к берегу Ашилты и приносить воду своим товарищам – и все это под огнем русских солдат. Сам Сурхай был в Игали, пытаясь поддержать жителей этого важного аула в их верности Шамилю; Ахверды-Магома был в районе Богулиаль, Гальбац – в Анди с той же самой целью, поскольку многие из тамошних людей, встревоженных успехами русских, начали колебаться и вполне могли бы признать господство русских.

    С батальонами, направленными из Шуры охранять конвой с продовольствием, оружием и амуницией, Граббе имел теперь под своим началом 9 батальонов, однако так много людей страдало от ран и болезней, что на линии фронта общая численность войск, включая саперов, составляла всего 6000 человек, не считая недисциплинированной местной милиции, численность которой постоянно менялась (в среднем она насчитывала 3500 человек). С этим войском русский генерал скоро понял, что он не может долго продолжать осаду. Более того, положение трех батальонов на левом берегу Анди-Койсу было очень опасным, поскольку один был практически изолирован у моста Чинкат, а два других находились внизу по реке напротив Ахульго. 14 июня Граббе отвел их на правый берег и какое-то время вел осаду только с этой стороны реки. Поэтому положение Шамиля в значительной степени улучшилось, поскольку в одном месте Койсу была так узка, что он смог соорудить мост через нее буквально из нескольких досок и во время первого и второго этапов осады пополнял запасы продовольствия и людские потери, а также поддерживал сообщение с Ахверды-Магомой, Сурхаем и др.

    В этих условиях быстрый успех вряд ли был возможен, и Граббе обратился к Головину с просьбой о подкреплении. К счастью, самурский поход подходил к концу, так что главнокомандующий вполне мог отправить в Ахульго 3 свежих батальона с 4 пушками и запасом продовольствия и амуниции. Когда эти батальоны соединились с войсками Граббе (а это случилось 12 июля), общая численность войск увеличилась до 8500 военных, не считая местной милиции.

    Тем временем Ахверды-Магома, Сурхай и Гальбац сумели собрать большое войско для помощи имаму, надеясь, что только их приближение заставит Граббе снять блокаду. Последний доверил оборону своего тыла местной милиции и приказал Ахмет-хану занять мост у Сагритля, однако осторожный Ахмет, как и раньше, находился под прикрытием высот. Поэтому так случилось, что в ночь с 18 на 19 июля Ахверды-Магома спокойно взял гряду Ашилта и начал окапываться там, а ничего не подозревающие русские занялись разведкой вблизи крепости Шамиля, и штаб-квартира на время осталась без защиты. Опасность была очень велика. Если бы Ахверды-Магома использовал эту возможность, вполне возможно, что он нанес бы серьезный (если не роковой) удар по русским, сначала уничтожив их штаб, а затем вместе с Шамилем разбив русских солдат, зажатых в узких ущельях и разделенных на относительно маленькие отряды многочисленными хребтами значительной высоты и крутизны. Однако он упустил этот шанс, его ошибка уравновесила ошибку Ахмет-хана, и опасность миновала. Когда утром 20-го мюриды приготовились к атаке, они начали с распевания строк из Корана, а стрелять они начали вместе с движением, так что русские успели подготовиться к обороне. Как только Граббе собрал часть своего войска, он перешел в наступление. Гребень горы был атакован, местные начали отступать и бежали к Сагритлю и Игали. Не удовлетворившись этим, русский командир оставил генерала Галафеева сдерживать натиск отряда Шамиля, а сам с двумя батальонами, казаками и местной кавалерией двинулся к Сагритлю. Там он разбил неприятеля, оттеснив его к мосту, а остальные сами отошли к Игали. В этих двух точках мюриды держали несколько отрядов, но те не спешили вмешиваться в ход сражения. Как и ожидалось, Шамиль воспользовался отсутствием части русских войск, чтобы сделать очередную вылазку, но она была отбита с небольшими потерями со стороны русских. К вечеру 23 июля все войска вернулись на старые позиции. В тот же день Удачная, выполнившая свою задачу, была эвакуирована капитаном Тарасевичем.

    Осада продвигалась медленно, но верно. Было сооружено 6 батарей и расставлены мины вдоль Бетля и Ашилты. Был найден более короткий путь в Шуру через Унцукуль и Гимры. Издавна имелась тропа между этими двумя враждебными друг другу аулами. Она была разрушена в том месте, где проходила под скалами, нависшими над Авар-Койсу. Граббе послал роту пехоты, чтобы починить и расширить ее, но это было столь трудно, что занимались этим с 27 июля по 21 августа. В этот период жизни Шамиля жители Гимр мало чем помогли ему. Пока сообщение по Анди-Койсу было возможно, они поддерживали его, а некоторые даже присоединились к нему, но большая часть жителей избегала активных действий. К концу, когда Граббе назначил Уллу-бека командовать ими, они подчинились его власти и разрешили беспрепятственное сообщение с Шурой.


    Глава 21
    1839

    Продолжение осады Ахульго. – Взята крепость Сурхая. – Провал общего наступления. – Осада возобновлена. – Успех русских. – Шамиль выдает своего сына. – Решающее наступление и взятие Ахульго. – Бегство Шамиля. – Экспедиция Головина. – Ее результаты

    Новый Ахульго был связан со скалой Сурхая так же, как Старый Ахульго – с террасами Ашилты, а именно мостом столь узким, что по нему мог одновременно пройти только один человек. Работы по установлению осады постепенно продвигались, так что однажды ночью под прикрытием темноты русские заняли удобную позицию на самом краю этого хребта, и таким образом скала оказалась окруженной со всех сторон. Однако храбрые защитники крепости каждую ночь продолжали спускаться к реке Бетль за водой, и, поскольку ни на какие решительные действия нельзя было и надеяться, пока держался этот ключ ко всему укреплению, Граббе решил атаковать его. На заре 29 июня 3 батареи открыли огонь по башне Сурхая, но без особого результата, так как сами здания прятались за скальными породами. Западная батарея со своей позиции напротив Старого Ахульго смогла вести огонь только по возвышенности, которая была слишком высока, чтобы можно было причинить какой-либо серьезный урон врагу. На восточной же стороне находилась лишь пара очень легких горных орудий, неспособных причинить серьезный вред укрепленным стенам крепости.

    «В 9 утра, – писал Милютин, – два батальона Курийского полка направились к подножию скалы; добровольцы смело ринулись вверх по крутому склону (под углом 45 градусов) и, несмотря на град камней и деревянных чушек, обрушенных на них горцами, быстро сумели взобраться по нему. На вершине горы находилась огромная глыба, нависшая над склоном. Тем не менее смельчаков не остановило даже это. Карабкаясь по плечам друг друга, они один за другим взобрались на вершину. Однако каждый, кто попал в поле зрение защитников под самыми стенами крепости, заплатил за свою смелость жизнью. Тем временем атакующие попали под огонь защитников крепости с левой части крепостной стены, которую наша артиллерия не смогла уничтожить.

    В надежде облегчить задачу штурмующих батареи время от времени возобновляли огонь. Каждый залп вызывал падение обломков скалы, камней и деревянных плашек – и падало все это на головы атакующих. Однако густые клубы пыли, поднимающиеся над крепостью, на некоторое время скрыли фигуры отчаянно сражавшихся мюридов. В тот момент, когда наши добровольцы вновь бросились на склон горы, горцы выскочили из крепости и под дикие крики вновь обрушили на них град камней. Бой длился уже несколько часов; одна рота сменяла другую. А в четыре дня вперед пошли два батальона Кабардинского полка; однако все усилия оказались тщетными. Только с наступлением темноты и по приказу командира наши части отошли от обагренной кровью скалы. Наступление, длившееся целый день, провалилось и стоило нам трехсот человек, из которых убиты были 3 офицера и 34 рядовых. Тем не менее надо воздать должное героизму наших солдат».

    В общей сложности было ранено 3 офицера и 165 рядовых, а контужено – 15 офицеров и 96 рядовых. Причем у многих контузии были нетяжелыми, и они скоро вновь вернулись в строй.

    Потери же Шамиля были гораздо серьезнее, поскольку был убит отважный Али-бек вместе с большей частью своей сотни. Впоследствии русские извлекли пользу из преподнесенного им урока.

    Тарасевич, уже в звании майора, со своим батальоном, сопровождавшим транспорт с продовольствием и амуницией, шел от Шуры. В ожидании его прибытия была выстроена новая батарея на восточной стороне скалы. Там были установлены мощные полевые пушки. 4 июля крепость была вновь обстреляна, а поскольку орудия занимали лучшую позицию и были большего калибра, крепость скоро превратилась в груду развалин, под которыми были фактически погребены ее героические защитники. Когда нападающие попытались добраться до самого верха, бесстрашные мюриды вновь забрались на обломки стены и стали забрасывать их камнями. Не желая жертвовать жизнью добровольцев, которых набралось 200 человек, солдат отвели в укрытие и приказали ждать наступления ночи.

    Тем временем батареи продолжали обстрел, и скоро большая часть оборонявшихся погибла под развалинами; немногие оставшиеся в живых поняли, что дальнейшие усилия бесполезны, и под покровом темноты попытались добраться до Нового Ахульго сквозь линии русских. Их заметили часовые и начали стрелять, но нам неизвестно, каков был результат. Наконец атакующие пробрались на руины крепости и нашли там лишь нескольких раненых. Потери русских составили 12 человек убитыми, включая одного офицера, и 95 контужеными[100].

    Теперь задача атакующих стала гораздо легче, так как им больше не угрожал огонь с крепостных стен, и они могли действовать в разных направлениях, особенно в направлении Нового Ахульго, и подтянуть ближе свои линии нападения. Были возведены очередные батареи, откуда даже горные орудия могли вести обстрел вражеских укреплений. Верхняя часть хребта напротив скалы Сурхая была занята целым батальоном с двумя пушками; еще один батальон с двумя свежими батареями занял позиции ближе к Койсу, а между Бетль и Ашилтой разместились два батальона с новой четырехпушечной батареей.

    Самая большая трудность заключалась в прокладывании дорог к новым позициям, особенно к хребту напротив скалы. В двух местах было необходимо ставить лестницы, а в третьем – там, где перепад высот составлял 40 метров, – использовались снасти, по которым спускались пушки и люди в корзинах. Все это время неприятель, пользуясь темнотой, совершал вылазки, для сдерживания которых применялась артиллерия. 12-го из Южного Дагестана пришло подкрепление, и, дав людям три дня на отдых, Граббе, решив, что осада подошла к той стадии, когда можно начать штурм Ахульго, отдал соответствующий приказ. Он укрепился в своем решении, получив сообщения шпионов, судя по которым гарнизон Ахульго находился в самом плачевном состоянии. Малочисленный, изнывающий под летним солнцем, не имеющий скота из-за отсутствия фуража, лишенный возможности готовить еду из-за отсутствия топлива, вынужденный скрываться от обстрелов в пещерах, измученный усталостью гарнизон Ахульго, кажется, не мог оказывать сколь бы то ни было серьезное сопротивление. Вроде бы даже сам Шамиль думал о побеге. Однако дальнейшие события показали, что и русский командир, и местные шпионы недооценили мужество и решимость врага.

    Атака производилась тремя колоннами, из которых самая сильная, состоявшая из трех батальонов под командованием барона Врангеля, шла на Новый Ахульго. Вторая, состоявшая из одного батальона под командованием полковника Попова, шла на Старый Ахульго. Третья колонна во главе с Тарасевичем должна была спуститься в ущелье Ашилты, выйти в расщелину утеса и там попытаться помешать соединению сил противника. В случае успеха других колонн она должна была по возможности подняться на скалу и захватить главные позиции врага.

    С зари до 2 часов дня шла артиллерийская подготовка; войска выдвинулись на указанную позицию, но сигнал к атаке был дан только в 5 часов. Колонна Врангеля под шквальным огнем сразу же прошла вниз по узкому хребту и при помощи местных жителей спустилась на платформу, занятую отрядом неприятеля, но здесь столкнулась с первым препятствием в виде второй глубокой расщелины в хребте. При этом неприятель вел обстрел с двух замаскированных позиций. В одно мгновение положение колонны стало угрожающим. Оказавшиеся на маленьком клочке ровной земли 600 человек стали мишенью для врага. Впереди была расщелина, а позади – столь узкий проход, что пробраться там можно было только по одному, а поскольку у них уже было много раненых, они не могли ни идти вперед, ни отступать. Скоро колонна осталась без офицеров – все они были либо ранены, либо убиты. Наконец, на землю пала долгожданная темнота и накрыла их. К счастью, атака произошла во второй половине дня, иначе ни один человек не смог бы спастись.

    Остальные колонны, которые скорее должны были отвлекать на себя внимание врага, а не идти в атаку, практически ничего не сделали. Колонна под командованием Тарасевича, пройдя некоторое расстояние вниз по ущелью, была встречена ураганным огнем врага из Старого Ахульго слева. Справа на них обрушился град камней. В этих условиях, увидев, что основная колонна не выполнила своей задачи, отряд отступил. Третья колонна, кажется, вообще не предприняла серьезных попыток взять Старый Ахульго. В темноте все три колонны отошли на исходные позиции. Наступление полностью провалилось, причем потери русских были велики – 156 убитых (в том числе 7 офицеров), 719 раненых и контуженых (в том числе 45 офицеров)[101]. При этом потери защитников были относительно невелики – 150 человек, но среди них были храбрейшие воины.

    Говорят, что, когда колонна Врангеля вышла на передовое укрепление неприятеля, мюриды, потеряв голову, готовы были бежать, но женщины и дети бросились им наперерез и остановили бегство. «Многие из этих героических женщин, одетых в мужское платье, упорно сражались в первых рядах».

    Осада делится на три этапа, первый из которых заканчивается штурмом крепости Сурхая; вторая – провалом основного наступления. Теперь мы подходим к третьему и заключительному этапу, во время которого драматизм нарастает с каждой минутой и завершается катастрофой.

    Русский командир потерпел жестокое поражение, однако он ни на минуту даже не помышлял о том, чтобы оставить эту затею. Уязвленная гордость, несбывшиеся честолюбивые планы и другие подобные соображения личного плана, должно быть, помогли укрепить его решимость продолжать осаду, хоть бы и до зимы. Однако гораздо более весомыми были военные и политические соображения. Отойти сейчас означало бы признать провал всей экспедиции, а значит, все потери и все затраченные на экспедицию средства были напрасны. Что было еще хуже, влияние Шамиля и его власть неизмеримо возросли бы; мюридизм с триумфом утвердился бы во всем Дагестане и Чечне; усилия последних лет были бы напрасны, а борьбу за господство пришлось бы возобновить почти с самого начала.

    Размышляя о причинах своего поражения, Граббе увидел, что успех невозможен, пока гарнизон может поддерживать связь с внешним миром. Шпионы донесли ему, что через день после наступления к Шамилю присоединились 100 человек из Чиркея и другие отряды из разных аулов. Он сам видел, что запасы пороха и амуниции пополнялись чуть ли не каждый день, и, что столь же важно для гарнизона, больные и раненые вывозились оттуда через Койсу. С другой стороны, несмотря на понесенные потери, русская армия, благодаря прибытию подкрепления, стала более многочисленной, чем в начале осады, а крепости Сурхая уже не существовало. Он решил еще раз перейти реку и завершить начатое; однако сделать это было не так просто, поскольку мост у Чинката был уничтожен, а мост у Сагритля находился в руках врага.

    Несколько дней ушло на рекогносцировку; русские сделали вид, что строят новый мост выше Старого Ахульго, и внимание врага, таким образом, было отвлечено от настоящего объекта. Вечером 3 августа три роты были переброшены на другой берег у Чинката. Основа старого моста сохранилась, и скоро через реку была переброшена новая конструкция, достаточно прочная, чтобы выполнить свою задачу. 4 августа два батальона вместе с аварской и мехтулинской милицией перешли на левый берег, оттеснили мюридов и заняли позицию напротив Ахульго, который теперь был впервые полностью окружен. На заре по твердыне Шамиля было выпущено несколько снарядов, возвещая начало сражения.

    Конец был теперь уже виден, хотя еще и не близок. На нижнем хребте напротив Нового Ахульго были установлены две горные пушки, которые до того со своей позиции не могли причинить врагу большого ущерба; новая батарея была возведена немного левее, и там было установлено четыре полевых орудия, привезенные из расщелины между Бетль и Ашилтой. Еще одна батарея, также с четырьмя полевыми пушками, была расположена так, чтобы нанести максимальный урон передовым укреплениям врага на Новом Ахульго. Однако самая важная работа заключалась в строительстве скрытой галереи от нижнего хребта до Нового Ахульго с двойной целью: уменьшить потери при проходе через открытый участок и позволить атакующим сконцентрировать свои силы на подходе к Новому Ахульго и начать атаку неожиданно для врага. Эта галерея, спроектированная и построенная в труднейших условиях двумя молодыми военными инженерами, прикрепленными к атакующим силам (графом Ниродом и еще одним инженером), была новым словом в военном искусстве и осталась уникальной. Она состояла из нескольких деревянных щитов, сделанных из тонких досок и накрепко скрепленных друг с другом. Эти щиты были подвешены на веревках почти перпендикулярно к утесу. Несколько балок поддерживали этот навес, при этом галерея была достаточно просторной, чтобы разместить отряд, охранявший строителей. В ночь на 20 июля галерея была частично разрушена, в результате смелой вылазки горцев, после чего веревки были заменены на цепи.

    Так прошел месяц. За это время было убито или ранено не более 100 человек. Однако санитарные условия были очень плохими, и к середине августа армия опять уменьшилась до чуть более чем 6000 человек, а в батальонах было в среднем по 450 штыков. Но и положение Шамиля было отчаянным. Безопасным нельзя было назвать ни один уголок ущелья, за исключением пещер, где прятались женщины и дети. Воду можно было приносить только из реки, протекавшей далеко внизу, а там все пространство простреливалось русскими. Продовольствия катастрофически не хватало, почти не было топлива, воздух был заражен из-за множества трупов убитых или умерших от болезней. Августовское солнце нещадно палило, а русские батареи и днем и ночью обстреливали лагерь, и не было даже надежды на спасение.

    Неудивительно, что Шамиль дрогнул. Старшина Чиркея уже предлагал свои услуги в качестве посредника, но Граббе сказал ему, что он будет говорить, только если Шамиль признает власть русского правительства и в доказательство своей лояльности отдаст своего сына Джамалуддина в качестве заложника. 27 июля начались переговоры, и на несколько часов батареи смолкли. Но буйный нрав имама еще не был укрощен, и его тон не был таков, «чтобы русский генерал стал слушать его». В начале августа Кибит-Магома предложил услуги посредника, но Граббе отклонил это предложение. 12 августа сам Шамиль послал своего представителя в штаб русских, и опять стрельба прекратилась на несколько часов. Однако скоро стало очевидно, что имам хотел только одного – выиграть время, чтобы починить укрепления, и 16 августа ему поставили ультиматум: если к ночи Шамиль не отправит к русским своего сына, утром начнется штурм. Атакующие колонны были уже готовы, а поскольку Джамалуддин не появился, Граббе дал сигнал к атаке. Как и прежде, в бой шли три колонны и в том же порядке, но вот результат был совсем другим. Когда по висячей галерее войска с правого фланга добрались до передовых постов противника, их встретило то же упорное сопротивление и тот же шквальный огонь. Тем не менее наступающие пострадали гораздо меньше, так как галерея обеспечивала им некоторое укрытие. Потери русских на этот момент составили 102 человека убитыми (включая 2 офицеров), 162 ранеными (6 офицеров) и 200 контужеными. Остальные были вымотаны до крайности, а позиции неприятеля оставались практически нетронутыми. Русским опять грозила катастрофа, но в последний момент им улыбнулась удача. Мюриды, которые на этот раз подвергались круговому обстрелу, пострадали гораздо больше, чем при первом штурме. Шамиль опять потерял нескольких своих самых храбрых и преданных сторонников. И среди них – Сурхая, отважного мюрида, который сыграл столь зловещую роль на переговорах с Клюгенау у источника Гимр и который в военных делах был правой рукой имама. Выжженная солнцем скала была усеяна телами погибших и раненых; выжившим приходилось заботиться еще и о горстке полуголодных женщин и детей. Дальнейшее сопротивление казалось бесполезным даже героическим защитникам крепости. Наконец Шамиль сдался и, подняв белый флаг, отослал своего сына Джамалуддина, мальчика 12 лет, в качестве заложника. Чего это стоило ему, можно лишь догадываться по тому упорству, с которым он вел переговоры о возвращении сына, который стал чужим и ему, и собственной стране и бесстрастно служил русскому царю. Какими бы ни были ошибки и преступления Шамиля, никто не может отрицать, что он был заботливым мужем и отцом.

    Граббе согласился вести переговоры о сдаче Ахульго, и 18 августа генерал Пулло с маленькой свитой проследовал к скале и провел беседу с Шамилем, чьи условия – он хотел продолжать жить в горах, а Джамалуддин должен был вернуться в Чиркей – были неприемлемы. Пулло вернулся в штаб, и переговоры продолжались еще три дня. Вскоре стало ясно, что Шамиль передумал сдаваться, и 21 августа штурм был возобновлен. В третий раз