Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    УЧЕНИЕ СЛАВЯНОФИЛОВ
    А. А. КИРЕЕВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • ПРЕДИСЛОВИЕ
  • КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ СЛАВЯНОфИЛЬСКОГО УЧЕНИЯ
  • СЛАВЯНОФИЛЫ И СЛАВЯНСКИЙ ВОПРОС
  • Предисловие
  • Сущность славянофильского учения
  • Отзывы на изложение наших принципов
  • Письмо к редактору «Руси»
  • Сближение славян
  • «Дорогие» друзья
  • Переворот в Восточной Румелии
  • Выход в отставку Гладстона
  • Реальная политика
  • Политика выжидания и ничегонеделания
  • Ответ «Австрийскому Славянину»
  • В чем наша вера?
  • Падение напредняцкого министерства в Сербии
  • Катков и Аксаков
  • Анна Феодоровна Аксакова
  • Открытое письмо к профессору Ламанскому
  • Правда о России
  • Народная политика как основа порядка
  • Славянофильство и национализм
  • Народность и Рим
  • Всеподданнейший адрес московского дворянства
  • Приезд «высокого гостя»
  • Вести из Сербии
  • Письмо к издателю «Славянских известий», напечатанное в № 3 названного журнала
  • В защиту «братушек»
  • Россия и славяне
  • Письмо к редактору «Московских Ведомостей»
  • Ответ комментатору «Современной Летописи» «Русского Обозрения»
  • Петербург или Петроград
  • Дело не в слове, а в идее
  • Наши противники и наши союзники
  • Спор с западниками настоящей минуты
  • Наши основоположения
  • Россия в начале XX столетия
  • ПЕРЕПИСКА С ДЕЯТЕЛЯМИ СЛАВЯНОфИЛЬСТВА
  • Может ли Земский Собор вывести нас из настоящего положения
  • ПРАВОСЛАВИЕ И СТАРОКАТОЛИЧЕСКОЕ ДВИЖЕНИЕ
  • Суждения старокатолика о деятельности патриарха Фотия
  • К старокатолическому вопросу. Ответ профессору А. Ф. Гусеву
  • К старокатолическому вопросу. Письмо к редактору
  • Епископ старокатоликов Германии Dr Феодор Вебер
  • О затруднениях к воссоединению христианского мира
  • Недоразумения по старокатолическому вопросу
  • По поводу отзыва о старокатолическом журнале
  • Ответ о. протоиерею Мальцеву
  • Ответ о. игумену Сергию
  • Папская энциклика о соединении Церквей, ее текст и два православных отзыва о ней
  • Шестой международный старокатолический конгресс в Ольтене (в Швейцарии) 1–4 сентября (19–22 августа) 1904 г.
  • МОЙ ДЕД МИХАИЛ МИХАЙОВИЧ КИРЕЕВ
  • Эпизод из пугачевского бунта
  • ВЫ ДОЛЖНЫ ЦАРСТВОВАТЬ САМОДЕРЖАВНО
  • КОММЕНТАРИИ

    КНИГИ ИЗДАТЕЛЬСТВА "ИСТИТУТА РУССКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ"

    Никольский Б. В. Сокрушить крамолу.
    Самарин Ю. Ф. Православие и народность.
    Величко В. Л. Русские речи.
    Лешков В. Н. Русский народ и государство.
    Киреевский И. В. Духовные основы русской жизни.
    Аксаков И. С. Наше знамя – русская народность.
    Аксаков К. С. Государство и народ.
    Черная сотня. Историческая энциклопедия.
    Вязигин. А. С. Манифест созидательного национализма.
    Филиппов Т. И. Русское воспитание.
    Троицкий В. Ю. Судьбы русской школы.
    Фадеев Р. А. Государственный порядок. Россия и Кавказ.
    Катков М. Н. «Идеология охранительства».
    Булацель П. Ф. Борьба за правду.
    Хомяков Д. А. Православiе Самодержавiе Народность.
    Хомяков А. С. "Всемирная задача России".
    Безсонов П. А. Русский народ и его творческое слово.
    Черняев Н. И. Русское самодержавие.
    Морозова Г. А. Третий Рим против нового мирового порядка.
    Грозный И. В. Государь.
    Васильев А. А. Государственно-правовой идеал славянофилов.
    Нечволодов А. Д. «Николай II и евреи».
    Чванов М. А. Русский крест.
    Киреев А. А. Учение славянофилов.
    Стогов Д. И. Черносотенцы: жизнь и смерть за великую Россию.
    Степанов А. Д. Святые черносотенцы и Священный Союз Русского Народа.

    Киреев А. А. Учение славянофилов. К 43 / Сост. С. В. Лебедев, Т. В. Линицкая / Предисл. и коммент. С. В. Лебедева / Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Институт русской цивилизации, 2012. — 640 с.

    В книге впервые после 1917 года публикуются основные труды генерала Александра Алексеевича Киреева (1833–1910) – выдающегося русского мыслителя-славянофила, государственного и военного деятеля, одного из руководителей российской разведки, философа, богослова и публициста. Киреев, с детства знакомый с лидерами славянофилов, многие из которых были его земляками, до конца своих дней оставался верным славянофильским идеалам молодости. В его трудах прослеживается эволюция славянофильской мысли с момента ее зарождения до начала XX столетия. Оставаясь одним из теоретиков славянофильства, Киреев старался претворить его учения в жизнь. Занимая видные военные и придворные должности, он на всех постах отстаивал интересы России и русского народа, сохранение великой России в незыблемости Православия и самодержавной монархии. Под самодержавием Киреев понимал полную, совершенно независимую от давления извне, единую и неразделимую верховную власть. В XX столетии, говорил он, у России есть два пути: или опрокинуться в конституцию и правовой беспорядок, или «вернуться домой», к истокам национальной жизни.

    Занимаясь изучением жизни западных и южных славян, Киреев уделял большое внимание проблеме раскола славян на православных и католиков. В деле распространения Православия в западно- славянских землях он возлагал большие надежды на старокатоличе- ство, не принимающее еретические постулаты папства.

    ISBN 978-5-4261-0008-4

    © Институт русской цивилизации, 2012

    ПРЕДИСЛОВИЕ

    Историческое призвание России не может ограничиваться только тем, чтобы блюсти и осуществлять эти начала в своей собственной жизни. Обладание истиною налагает на Россию мессианскую обязанность и пред лицем иноверного и иноземного мира, в между- церковных и международных отношениях быть провозвестником и проводником сво- их религиозных и политических идеалов. А. А. Киреев I Александр Алексеевич Киреев был одним из тех деятелей русской политики, философии и культуры, которые старались в меру своих сил бороться за сохранение истинно русских на- чал и при этом не стремились к публичности. В XXI веке имя и дела Александра Алексеевича мало знакомы русским патрио- там. Между тем многое из того, о чем писал «последний моги- канин» славянофильства (как писал о себе Киреев), становится не просто актуальным, а жизненно необходимым в современ- ной российской политической жизни. Следовательно, настало время вспомнить творчество «воцерковленного солдата», как справедливо называл себя Киреев. Киреев происходил из старинного, хотя и не титулован- ного дворянского рода. Подобно многим российским аристо- кратическим родам основателями дворянской династии были служилые татары из Казани Ягиша и Салтан, перешедшие на русскую службу в середине XVI века. Их потомки приня- ли Христианство и верной службой заслужили дворянство. В документах Разрядного приказа упоминаются Мамай Ивано- вич Киреев, в 1568 г. проходивший службу в Ярославле, Петр Прокофьевич и Алексей Прокофьевич Киреевы, служившие в Казани, Григорий Киреев – подьячий Сибирского приказа в 1683–1691 гг. Происхождение фамилии – вероятно, от татар- ского прозвища Керай – «герой». Семен Киреев владел поместьями в середине XVI века. Его внук Павел Григорьевич в 1622 г. был пожалован вотчи- ной за отличие в «московское осадное сиденье». Многие Ки- реевы служили в XVII веке стольниками и стряпчими. Род Киреевых был внесен в VI часть родословной книги Тверской и Тульской губерний. Существовал также еще один род Ки- реевых, который был внесен в VI часть родословной книги Саратовской, Симбирской и Санкт-Петербургской губерний (Гербовник, X, 46). Киреевы в XVI–XVII веках были активными участника- ми такого грандиозного исторического мероприятия, как осво- ение бывшего «Дикого Поля». В частности, Киреевы активно осваивали земли Тамбовщины и будущей Пензенской губер- нии, в которой впоследствии находились основные родовые владения семьи. Во время восстания Пугачева 1773–1775 гг. прадед Александра Алексеевича, Михаил Михайлович Кире- ев, захваченный мятежниками, отказался признать в самозван- це «чудом спасшегося царя Петра Федоровича» и был забит насмерть. Впоследствии А. А. Киреев поместил заметки в жур- нале «Русская Старина» (1890. – Т. 67. – № 7. – С. 3–11) о гибели своего прадеда от рук пугачевцев. Александр Алексеевич родился 23 октября (4 ноября) 1833 г. в Москве. Его отец, Алексей Николаевич, был гвар- дейским офицером, участником нескольких военных кампа- ний, особенно отличившимся в польской войне 1830–1831 гг., и, подобно многим гвардейцам, также светским львом. Мать, Александра Васильевна, урожденная Алябьева, была одной из самых замечательных женщин эпохи. Ее способности к литературе отмечал ее давний знакомый В. Жуковский. Она была хорошо знакома с Пушкиным, Лермонтовым да и, по- жалуй, со всеми выдающимися деятелями своего времени. В своем стихотворении «К вельможе», написанном в 1830 г., Пушкин писал: Влиянье красоты Ты живо чувствуешь. С восторгом ценишь ты И блеск Алябьевой, и прелесть Гончаровой... Как видим, поэт сравнивал Александру Алябьеву с дру- гой светской красавицей – Натальей Гончаровой, впослед- ствии ставшей его женой. 17-летний М. Ю. Лермонтов, встретивший Алябьеву на бале-маскараде, посвятил ей такое стихотворение: Вам красота, чтобы блеснуть, Дана; В глазах душа, чтоб обмануть, Видна!.. Но звал ли вас хоть кто-нибудь: Она?.. Наконец, еще один известный поэт той эпохи, Н. М. Язы- ков, посвятил Алябьевой такие строки: ...Когда б вы жили Между греков в древни дни, Греки б вас боготворили, Вам построили б они Беломраморные храмы, Золотые алтари, Где б горели фимиамы От зари и до зари.... В браке с офицером Алексеем Киреевым, заключенным в 1832 г., у Александры Васильевны было трое детей. Помимо старшего Александра, героя данной книги, в семье появилась дочь Ольга, родившаяся в 1840 г., в дальнейшем оставшаяся в истории под фамилией по мужу Новикова, и сын Николай, появившийся на свет 22 августа 1841 г. В 1849 г. отец умер, и Александра Васильевна посвяти- ла свою жизнь воспитанию детей. Вот как писала в своих ме- муарах фрейлина Императорского Двора, А. Ф. Тютчева, дочь поэта и жена вождя славянофилов Ивана Аксакова: «У меня была с визитом г-жа Киреева, московская дама, очень извест- ная несколько лет назад своей большой красотой... Она сохра- нила еще остатки былой красоты и, несмотря на некоторую полноту, ее черты не утратили еще античную правильность. Но странно в этой даме то, что она нисколько не тщеславится этой красотой, которую поэты воспели в великолепных стихах. Ее честолюбие в том, чтобы быть умной женщиной, ученой и, прежде всего, образцовой матерью. Она говорит только об ученых – своих близких друзьях и обо всех достоинствах, ум- ственных и нравственных, которые она развила в своих детях, которых я после двухчасового разговора с их мамашей знаю, как будто я сама произвела их на свет. Это наивное и суеверное преклонение перед наукой и эта материнская гордость были бы трогательными, если бы к ним не примешивалась крайне глупая претензия. Когда она с вами говорит о политике или метафизике, хочется сказать ей: “Ах, сударыня, у вас красивый нос...”». Впрочем, Александра Васильевна могла считать себя счастливой матерью, ведь все ее дети стали выдающимися людьми. Умерла она в 1891 г. Родовое владение Киреевых в Тульской губернии часто посещали земляки и соседи А. С. Хомяков, И. В. Киреевский, Ю. Ф. Самарин, семья Аксаковых. Сама атмосфера этих ис- конных русских земель с давним традиционным укладом жизни сделала Киреева, по его словам, славянофилом по про- исхождению. II После смерти отца, по личному указу императора Нико- лая I, Киреев был определен в Пажеский корпус – привиле- гированное учебное заведение России, в котором был одним из первых учеников. Воспитанники корпуса получали общее и военное образование, выпускники – офицерское звание и преимущественное право зачисления в гвардию, на граждан- скую или придворную службу. Закончив Пажеский корпус в 1853 г., Киреев опреде- лился в лейб-гвардии Конный полк – также одно из самых элитных военных соединений в гвардии. Впрочем, Киреев не собирался вести только «гвардейский» образ жизни, и когда началась Крымская война, видя, что его полк остается в сто- лице, предпочел отправиться на театр военных действий в рядах армейских частей. Вернувшись с войны, на которой он проявил большую храбрость и получил ряд наград, молодой офицер стал в 1856–1859 гг. вольнослушателем Петербург- ского университета, желая пополнить запас знаний. В 1862 г. Киреев как один из самых образованных, хра- брых и исполнительных офицеров стал адъютантом Велико- го князя Константина Николаевича, наместника в Царстве Польском. Великий князь был одним из самых ярких и про- тиворечивых деятелей русской политики середины XIX сто- летия. Сторонник либеральных ценностей, Константин Николаевич сыграл значительную роль в освобождении кре- стьян и ряде других реформ, таких как земская, судебная, от- мена телесных наказаний в армии. Однако приверженность западническому либерализму вместе со многими личными качествами человека мягкого и доброжелательного привела Константина Николаевича к крупным ошибкам в деле управ- ления Польшей. 9 (22) января 1863 г. началось восстание в Польше и Северо-Западном крае (так назывались Белоруссия и Литва). Этот мятеж поставил Российскую империю на грань распада. Дело было вовсе не в мощи мятежа (ведь общее количество инсургентов не превышало 20 тыс., поляки не взяли ни один город и не имели ни одной военной победы в прямом боевом столкновении). Главной особенностью польского восстания была почти всеобщая поддержка мятежников русским «пере- довым» обществом. В петербургских ресторанах поднима- ли тосты за успехи «польских братьев», либеральная пресса рассуждала об исторической несправедливости в отношении Польши и заявляла, что вслед за освобождением крестьян надо бы освободить и польский народ. Либеральные шатания испытывал и Константин Нико- лаевич. В Польше и западных губерниях уже шли бои, но не было введено чрезвычайное положение, войска не приведены в боевую готовность, националистические польские газеты выходили совершенно легально, полиция не имела права про- водить обыски в костелах, хотя именно в них находились ти- пографии, склады оружия и пр. Из соображений гуманности освобождались несовершеннолетние пленные повстанцы. Сами мятежники при этом не испытывали никаких сен- тиментальных чувств. На солдат, спящих в казармах, соверша- лись нападения, офицеров приглашали в гости к местным по- мещикам и вероломно убивали. Погибли многие гражданские русские, проживающие в охваченных мятежом территориях. Наконец, польский мятеж вызвал международный кри- зис. Уже 17 апреля 1863 г. Англия, Франция, Австрия, Испа- ния, Португалия, Швеция, Нидерланды, Дания, Османская империя и папа Римский предъявили России дипломатиче- скую ноту, более похожую на ультиматум, с требованием из- менить политику в польском вопросе. Западные страны пред- лагали решить судьбу Польши (подразумевая ее в границах Речи Посполитой 1772 г.) на международном конгрессе под своим руководством. В противном случае западные страны угрожали войной. Казалось, повторяется ситуация 1854 г., когда Россия в одиночку противостоит всей Европе на несравненно худших, чем тогда, геополитических позициях. Однако самая главная проблема, вызванная мятежом, заключалась в том, что инсургенты сражались не за свобо- ду польского народа, а за восстановление Речи Посполитой с границами, далеко выходящими за этнографические границы польской народности. На картах, отпечатанных поляками на Западе, была изображена Польша «от моря до моря» с такими «польскими» городами, как Киев, Рига, Смоленск, Одесса и пр. Требование «исторических границ» прежней Речи Посполитой было присуще всем польским повстанческим организациям. Еще до восстания, 11 сентября 1862 г., вскоре после поку- шения на Наместника в Польше Великого князя Константина Николаевича, в ответ на Манифест Наместника к населению Польши, открывавшийся словами « Поляки! Верьте мне, как я верю вам!», он получил послание от графа А. Замойско- го – одного из влиятельнейших польских деятелей. Выразив дежурную радость по поводу спасения жизни Наместника, Замойский писал: «Мы можем поддерживать правительство, только когда оно будет польским и когда все провинции, со- ставляющие наше отечество, будут соединены вместе, получат конституцию и либеральные учреждения. Если мы любим оте- чество, то любим его в границах, начертанных Богом и освя- щенных историей»1. Такая накаленная атмосфера, когда к пропольским на- строениям «передового» общества добавился паралич власти, вызванный неспособностью Великого князя Константина Ни- колаевича управлять Польшей, и страхом официального Пе- тербурга перед коалицией европейских государств, и привела к поразительной апатии в применении военной силы в Польше. В этот решительный момент на всю Россию раздался го- лос выдающегося русского публициста Михаила Каткова. Воз- главивший с начала 1863 г. газету «Московские Ведомости», Катков обрушился на заправлявших общественным мнением либералов. Катков призывал правительство к решительным мерам против мятежников, игнорированию дипломатических демаршей западных стран, стыдил либералов и нигилистов. Но он не ограничился этим. С весны 1863 г. Катков начал кам- панию против Константина Николаевича, фактически обвиняя его в измене. Это была неслыханная дерзость – никогда еще в открытой печати никто не смел обвинять в чем-либо особу Императорской Фамилии! К счастью, общественное мнение, во многом под влиянием статей Каткова, было настроено на отпор мятежу. В октябре 1863 г. Константин Николаевич уехал за границу «на лечение». Для усмирения мятежа Катков пред- ложил направить в Северо-Западный край с диктаторскими полномочиями генерала М. Н. Муравьева. Действуя жестко и решительно, Муравьев быстро подавил мятеж. Какова была позиция Киреева в этих событиях? Как адъютант Константина Николаевича он был вроде начальни- ка штаба Наместника. Он не одобрял первоначальный при- мирительный курс Великого князя, но старался корректно воздействовать на Наместника, побуждать к активным дей- ствиям. Как истинный военный Киреев, несмотря на важную и ответственную роль в тылу, стремился в настоящий бой. Поэтому едва ли не каждый день Киреев к официальным до- несениям Наместнику прикладывал свои прошения об от- ставке с должности адъютанта и направлении в действующие воинские части. Но Константин Николаевич слишком ценил деловые качества Киреева и неизменно отказывал ему во всех прошениях. Киреев, впрочем, принимал личное участие в военных действиях при усмирении края, когда прибывал в войска с приказами от командования. Конфликт между Катковым и Константином Николае- вичем был вскоре преодолен благодаря Кирееву, продемон- стрировавшему талант переговорщика и коммуникатора. Ему удалось организовать встречу Каткова и Великого князя в Мраморном дворце, принадлежащем Константину Николаеви- чу. Катков прибыл в Мраморный дворец крайне смущенный, но Великий князь поспешил вывести его из затруднения, начав беседу с самого щекотливого пункта, то есть со своей роли во время польского восстания. «У меня было много недоброже- лателей, – сказал он, – и самым непримиримым между ними я имел право считать вас; вероятно, вы приписывали мне дур- ные намерения, но я люблю Россию и дорожу ее могуществом не менее кого другого; если некоторые мои распоряжения ка- зались не соответствовавшими положению дел, то лишь по- тому, что порицатели мои не знали, в каких обстоятельствах я находился; со временем беспристрастная история раскроет все это и отдаст мне справедливость»2. Киреев оставался адъютантом Константина Николаевича и после отставки того с поста Наместника в Польше. Киреев стал настоящим членом семьи Великого князя, который сове- товался с ним по всем политическим и военным вопросам. III Постепенно Киреев, оставаясь на военной службе, по- стоянно повышаясь в чинах, стал превращаться в публициста. Он сотрудничал в таких изданиях, как «Русское обозрение», «Богословский вестник», «Церковные ведомости», «Христи- анское чтение» и др. Ревностный христианин, «воцерковленный солдат», Киреев стал в 1872 г. одним из основателей, а впоследствии и руководителем петербургского отделения «Общества лю- бителей духовного просвещения». В этом же году Св. Синод также благословил нескольких частных лиц открыть в Петер- бурге и Москве особый отдел общества для поддержки Пра- вославия за границей. Председателем отдела стал А. А. Кире- ев. Эта должность неожиданно сделала Киреева политиком мирового масштаба. Проблемы славянства вместе с глубоким знанием христи- анского учения не могли не привести Киреева к попытке найти способ преодоления религиозного раскола славян на право- славных и католиков. Понятно, что как истинный христианин он отрицательно относился ко всем проектам «слияния Церк- вей», предлагаемым В. С. Соловьевым (с самим Соловьевым Киреев вел многолетнюю переписку-полемику). Славянское движение и проблемы Христианства не были единственными темами в публицистике Киреева. Главное, о чем говорил, пи- сал и чему служил Киреев, была Россия. Он искал единомышленников среди инославных, стре- мясь найти то общее, что объединяло христиан. В 1870-х го- дах Киреев много занимался установлением связей со «ста- рокатоликами» (католиками, не признавшими принятый на Ватиканском Соборе 1870 г. догмат о непогрешимости папы). Киреев увидел в старокатоличестве исторический шанс вос- соединения большинства христиан. Интересно, что особенно сильные позиции старокатолики имели в славянских землях. В частности, хорватский епископ Й. Штроссмайер, которого считают «отцом Югославии», выступил против догмата о не- погрешимости папы непосредственно на Соборе. Кардиналы Праги и Венгрии, часть польского духовенства также не при- знали нового догмата. Лидером старокатоликов стал извест- ный баварский теолог И. Деллингер. Отрицание непогрешимо- сти папы логически привело старокатоликов к критическому переосмыслению католических догматов, введенных папами без одобрения Вселенских Соборов, и стремлению вернуться к литургическому единству Христианства. Киреев в качестве гостя (вместе с протоиереем И. Л. Яны- шевым и священником А. В. Торчиловым) принял активное участие во Втором конгрессе старокатоликов, состоявшемся в Кельне 20–22 сентября 1872 г. На этом конгрессе была создана специальная комиссия богословов по подготовке условий для объединения старокатоликов и Православной Церкви. Киреев был одним из самых активных сторонников сбли- жения со старокатоликами. Он развернул обширную перепи- ску со старокатоликами, высказывая надежду, что старока- толичество выбьет из западных славян все «латинствование» и духовно объединит славян. К сожалению, эта надежда не оправдалась. Объединения Церквей не произошло, хотя кон- такты старокатоликов и православных продолжались несколь- ко десятилетий. На новый конгресс старокатоликов в Люцерне в 1892 г. прибыли помимо А. А. Киреева протопресвитер И. Л. Яны- шев, ставший теперь ректором Санкт-Петербургской духовной академии, и протоиерей А. П. Мальцев. Люцернский конгресс постановил открыть в университете Берна богословский фа- культет, где обучались бы старокатолики, англикане и право- славные, и там же основать общехристианский богословский журнал. Этот журнал получил название “Revue international de Theologie” («Международное богословское обозрение»). Кире- ев в дальнейшем много печатался в этом журнале, издававшем- ся его давним другом, профессором Бернского университета Мишо. Старокатолики пошли на уступки и согласились отка- заться от учения filioque (прибавки, что Дух Святой исходит «и от Сына»), однако не желали признавать правоту Символа веры Восточной Церкви и потому настаивали на свободе выбо- ра в главном догмате. При этом они отказывались отождеств- лять Восточную Православную Церковь с Вселенской Церко- вью: «После разделения Запада и Востока обе Церкви стали одинаково частными Церквами и имели свой путь частного развития», – утверждали они. На люцернском конгрессе 1892 г. также принято предложение, чтобы старокатолические еписко- пы вступили в официальные отношения с Церквами Востока, в частности с русской. Указом Св. Синода от 15 декабря 1892 г. в С.- Петербурге была образована комиссия под председатель- ством архиепископа Финляндского Антония (Вадковского) для выяснения условий и требований, которые могли бы быть положены в основу переговоров со старокатоликами. Увы, после люцернского конгресса никаких практиче- ских действий не последовало. Киреев до конца дней пере- писывался с виднейшими деятелями старокатоличества, финансировал их журнал, но был бессилен перед силой об- стоятельств. Старокатолицизм существует и в наши дни в виде так называемой Утрехтской церкви. По иронии судьбы старокатолики, отказавшись от сближения с православными, оказались более «новыми» в церковном модернизме, чем сама Римская церковь, поскольку современная Утрехтская церковь допускает женское священство и даже «венчает» гомосексуа- листов. Таким образом, многолетняя деятельность Киреева по сближению со старокатоликами окончилась безрезультат- но. Но вины Киреева в этом нет – он сделал все, что было воз- можно в тех сложных условиях. Богословские труды Киреева получили должное при- знание. На заседании Совета Московской духовной академии (МДА) 23 сентября 1904 г. Киреев был единогласно избран по- четным членом МДА (отличие, редко присуждавшееся лицам не из духовного звания). IV Помимо религиозных вопросов Киреева как истинно русского человека волновала судьба балканских славян, и не случайно он стал также одним из создателей Петербургского Славянского комитета. В период восстания герцеговинских сербов против турок в 1875 г. Киреев организовал специаль- ную Герцеговинскую комиссию, став одним из организато- ров всесторонней, в том числе и военной, помощи балкан- ским славянам. С помощью Славянских комитетов в Сербию отправи- лись тысячи русских добровольцев, и в числе первых – брат Киреева Николай. Молодой, красивый, богатый, отважный 25-летний штабс- капитан Николай Киреев стал одним из наиболее активных руководителей петербургского Славянского комитета. Ему при- шлось оставить военную службу из-за травмы правой руки. Ни- колай Киреев развил энергичную деятельность по организации местных отделений Славянских комитетов в России, сбору по- жертвований в пользу славян на нужды церквей, школ, госпи- талей, приютов, для обучения в России сербской и болгарской молодежи. Киреев внимательно следил за развитием событий на Балканах, готовил докладные записки для руководителей сла- вянских комитетов и публикации в русской прессе, в частности в петербургской газете «Русский мир». Узнав о потопленном в крови Апрельском восстании 1876 г. в Болгарии, Николай отправился в Сербию, где по- могал болгарам в формировании добровольческих дружин, которые предполагалось использовать для удара по туркам из Сербии и Румынии в ходе готовой разразиться очередной сербо-турецкой войны. В сербском городе Зайчар близ болгар- ской границы под командованием Н. А. Киреева был сформи- рован отряд болгарских добровольцев, насчитывающий около 1400 человек. В белом кителе, молодой, стройный, «как ле- бедь, истинный герой» – таким запомнился Николай болгарам. 22 июня 1876 г. отряд Киреева получил боевое крещение при местечке Кад-боаз. И хотя отряду пришлось отступить под на- тиском превосходящих сил противника, Киреев остался дово- лен болгарскими бойцами. В начале июля 1876 г. Киреев получил задание выдвинуть- ся со своим отрядом, войти в Болгарию и атаковать турецкие укрепления при селе Раковица, чтобы таким образом прикрыть тыл главных сил сербов под командованием русского генерала М. Г. Черняева. 5 июля 1876 г. отряд Николая Киреева выступил в поход и остановился недалеко от села Раковица. 6 июля от- ряд начал наступление, не дожидаясь обещанного подкрепле- ния. Николай повел в атаку правый фланг. В белой рубашке, с револьвером в руке, он получил пять ранений. Тогда Николая Киреева подхватили под руки и, вместо того чтобы нести в тыл и перевязать, понесли впереди всех. Ход боя это не переломило, но образ русского офицера в белом, на котором ярко выделя- лась кровь, запечатлелся в сознании балканских народов. Его гибель, о которой сообщили все русские и европейские газеты, вызвала активизацию добровольческого движения. В России повсеместно отслужили панихиды за упокой души Николая Алексеевича Киреева, «положившего жизнь свою за дело всеобщее, православное и русское дело». Худож- ник В. Е. Маковский написал портрет Николая Киреева, ко- торый в тысячах отпечатанных открытках разошелся по всей России и Европе. Десятилетия спустя портреты юного героя еще украшали скромные жилища болгарских крестьян. В Болгарии и поныне не забывают Николая Киреева. На месте его гибели стоит памятник, ухожена его могила под се- нью старинного храма близ села Раковица, на которой также установлен памятник с надписью: «В знак вечной призна- тельности Николаю Алексеевичу Кирееву, штаб-ротмистру русской императорской гвардии, погибшему в этом краю 6 июля 1876 г. в сражении с турецкими полчищами за бол- гарское освобождение. Земля тебе пухом, герой. Село Кирее- во. 26.Х.1882». О Николае Кирееве продолжают писать кни- ги. Митрополит Варненский и Великопреславский Кирилл в 2009 г. издал очередную и, полагаем, не последнюю книгу о Николае Алексеевиче Кирееве. 12 апреля 1877 г. Россия объявила Турции войну, которая завершилась победой русского оружия в феврале следующего года. Сам Александр Киреев рвался на фронт, но вынужден был повиноваться приказам начальства и заниматься в тылу организационной и пропагандистской работой. Впрочем, как и все, что он делал, Киреев делал хорошо, и не удивительно, что за его заслуги в войне 1877–1878 гг. ему было присвоено звание генерал-майора. Вдова Николая Киреева Анна Ивановна, урожденная Несвицкая, стала во время войны сестрой милосердия в сани- тарном поезде. Муж сестры Ольги, Иван Петрович Новиков, сражался под Плевной. Так Киреевы своей кровью доказали, что славянское единство для них – это не просто слова, а трудное и благородное дело. Лишь в 1882 г. Александр Киреев приехал на место ги- бели брата и вместе с митрополитом Анфимом, болгарским экзархом, участвовал в перенесении его останков на клад- бище Свято-Троицкого Раковицкого монастыря. Его до слез тронуло решение жителей нового села, выросшего недале- ко от места гибели Николая Киреева, назвать его Киреево (по-болгарски Киряево). Митрополит Анфим назвал этот факт красноречивым свидетельством о том, что в Болгарии не забывают и не могут забыть тех, кто пролил кровь за ее освобождение, и благословил: «Помните вечно Россию! Без России мы – как рыба без воды». Много раз болгарские по- литиканы пытались занять антирусскую позицию, но всякий раз наталкивались на сопротивление народа. А. А. Киреев у могилы своего брата сказал болгарам: «Если опять кто-нибудь начнет вас обижать и притеснять, най- дется еще такой же Киреев, который придет вам на помощь». V Киреев продолжал нести воинскую службу, состоя при Константине Николаевиче. Великий князь в 1865–1881 гг. был Председателем Государственного Совета. Адъютант Предсе- дателя уже в силу занимаемой должности стал одним из самых осведомленных и влиятельных людей в Российской империи. Если бы Киреев стремился только делать карьеру, он мог бы занять любой министерский пост или стать богатейшим чело- веком. Но его не прельщали чины и деньги. Киреев продолжал служить не конкретным должностным лицам, а России. Между тем в самой России разразился острый поли- тический кризис, поставивший страну на грань революции. Страну захлестнул террор народовольцев, университеты были охвачены волнениями, либералы требовали «увенчания здания» империи конституцией. Разумеется, Киреев твердо стоял на защите существовавшего социального порядка. Ког- да в 1880 г. император создал Верховную распорядительную комиссию под руководством генерала М. Т. Лорис-Меликова с неограниченными полномочиями, Киреев так записал в своем дневнике: «Диктатура полнейшая. Вице-император. Что ж, если по-настоящему императору не удается сладить с нигилистами, то пусть ладит кто иной. Государю-то, пожа- луй, вешать не слишком удобно». Слава Богу, смута была подавлена благодаря упорной борьбе «охранителей», то есть консерваторов, защищавших истинно русские охранительные начала и устои. Роль Кирее- ва в этих событиях неизвестна, но в любом случае она была велика. Как адъютант и личный друг брата императора, друг и единомышленник русских охранителей, человек, имеющий доступ к самому монарху, Киреев мог влиять и влиял на по- зиции высших кругов Российской империи в разгар револю- ционной ситуации. Но внутрироссийские проблемы значительно обостря- лись из-за вмешательства западных государств, в первую очередь Британской империи. На протяжении всего XIX века между Россией и Британией шла «большая игра». Сейчас ее назвали бы холодной войной. Англичане создавали анти- русские коалиции, вооружали кавказских горцев, воюющих против России. В Англии всегда находили убежище всякого рода перебежчики и диссиденты из России, которых сразу же использовали для подрывной деятельности. Наконец, Англия вела пропагандистскую кампанию против России, создавая антирусские стереотипы о русском народе, русском нацио- нальном характере, политическом строе страны, навязывали бытующие на Западе вплоть до наших дней представления о России как о «варварской» стране. Заметим, что, как всегда, с истинно английским ханжеством вся антирусская деятель- ность объяснялась высокими идеалами борьбы «за свободу» русского народа. Разумеется, главным для Британии было не отсутствие в России свободы в британском понимании, а лишь стремление британских правящих кругов подорвать влияние России как геополитического соперника. В этом смысле нет принципиальной разницы между изданием на английские деньги «Колокола» Герцена в XIX веке и радиопропагандой Би-Би-Си спустя столетие. Впрочем, холодная война между Британией и Россией неоднократно грозила перерасти в войну горячую. По подсче- там историков, во второй половине XIX столетия обе страны четыре раза были на волосок от войны друг против друга! Рубеж 70–80-х годов XIX века был временем особенного обо- стрения русско-британских отношений. Во главе британско- го правительства в 1874–1780 гг. стоял еврей Б. Дизраэли, при котором отношения с Россией стали особо напряженными. В 1878 г. английский флот вошел в пролив Босфор, что спасло Турцию, только что разгромленную русскими войсками, от полного крушения. Под угрозой войны с антирусской коа- лицией европейских государств во главе с Великобританией Россия вынуждена была пойти на значительные дипломати- ческие уступки, отказавшись летом 1878 г. на Берлинском конгрессе почти от всех результатов своей военной победы над турками. Не случайно тогда говорили, что Россия вы- играла войну и проиграла мир. Кстати, уступки России ни- чуть не смягчили позиции Англии. В том же 1878 г. британцы вторглись в Афганистан, чтобы, пройдя через него, ударить по только что присоединенному к России Туркестану. Обо- стрилась обстановка на Дальнем Востоке и российском Кав- казе. Противостоять английской пропаганде, особенно в Ев- ропе, было невероятно сложно. И в числе тех, кто занимался российской контрпропагандой, был Киреев, а главную роль в этой деятельности играла его сестра Ольга. Ольга Алексеевна получила прекрасное домашнее обра- зование и воспитание, великолепно говорила на пяти языках, слыла знатоком мировой культуры, разбиралась в вопросах политики. Новикова поддерживала дружеские, приятельские отношения и переписку с И. С. Тургеневым, А. Н. Серовым, А. К. Толстым. Н. Д. Хвощинской, А. Ф. Писемским, Ф. И. Тют- чевым, Ф. М. Достоевским, М. Н. Катковым, М. Д. Скобелевым, В. В. Верещагиным, А. Ф. Кони, В. С. Соловьевым и другими известными людьми страны. Она вышла замуж за генерала Ивана Петровича Новико- ва, попечителя Киевского и Петербургского учебных округов. Позднее брак распался, но Ольга была не из тех женщин, кото- рые пасуют перед житейскими трудностями. Ее можно по справедливости назвать суперагентом той эпохи. Конечно, Ольга не была вульгарно завербованным шпионом. Крестница императора, сестра адъютанта Велико- го князя, невестка посла, она была человеком твердых патри- отических убеждений и обладала возможностью действовать согласно с ними. Проживая в Лондоне с 1873 г., Новикова (или, как писали англичане, Olga Novikoff ) опубликовала несколь- ко книг и множество статей, посвященных России, ее внеш- ней политике и российско-английским отношениям. Благода- ря своим внешним данным, образованию, манерам, наконец, богатству, она сразу выдвинулась в лондонском «высшем све- те». Максимально используя разногласия в высшем англий- ском руководстве, она во многом способствовала тому, что конфронтация 1878 г. не привела к войне. В дальнейшем она способствовала падению в 1880 г. кабинета Дизраэли. С ее активным участием русско-британские отношения нормали- зовались. Роль в этом самой Ольги Новиковой признавали и англичане. Один из знаменитейших английских журналистов того времени, Уильям Стэд, свою книгу, посвященную ей, назвал «Депутат от России». Это название было полностью справедливым, поскольку реальное значение Новиковой в британской политической жизни превышало значение боль- шинства депутатов английского парламента. Ольга Алексеевна поддерживала своего старшего брата еще и тем, что перевела и издала в Англии его статьи по ста- рокатолическому вопросу, которые вызвали в Англии боль- шой интерес. И в последующие годы Ольга много и плодотворно тру- дилась в установлении нормальных, а затем и союзнических отношений России с Англией. Ольга Алексеевна умерла в 1925 г., всеми забытая. Дума- ется, что нынешние русские люди не должны забывать едва ли не самого результативного российского разведчика XIX века. Конечно, вся деятельность Ольги была напрямую связана с ее братом (что, конечно, никак не отрицает выдающиеся каче- ства самой Ольги). Александр Киреев, несомненно, направлял деятельность своей сестры, и, пожалуй, именно в его руковод- стве разведывательной деятельности заключается его основ- ная роль в событиях Русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и последующего политического кризиса. Наконец, можно указать также на судьбу сына Ольги, Александра Новикова (1861–1913). Он был видным земским деятелем, занимал ряд государственных должностей, был городским головой в Баку. Подлинным призванием Алек- сандра Ивановича стало народное просвещение. Александр Новиков на свои средства основал несколько школ. Обучение в новиковских школах строилось на соединении элементов гуманитарных и точных дисциплин, а также обязательных занятий искусством, проходивших под покровом духовных ценностей Церкви. При одной из школ действовал класс ико- нописания. VI О человеческих качествах Александра Киреева свиде- тельствуют и такие обстоятельства. Великий князь Констан- тин Николаевич, три десятилетия женатый на Александре Иосифовне, герцогине Саксен-Альтенбургской, имевший от нее шестерых детей, увлекся балериной Анной Кузнецовой, которую открыто брал на различные придворные церемонии и от которой имел еще четырех детей. В разыгравшейся се- мейной драме Киреев, по своему обыкновению, пытался всех примирить. Хотя восстановить распавшийся семейный союз ему не удалось, в общем он сумел не допустить, чтобы этот конфликт стал известен и способствовал бы дискредитации российской монархии. Константин Николаевич умер в 1892 г. Киреев, который давно был другом великокняжеской семьи, как бы автома- тически стал адъютантом вдовствующей Великой княгини Александры Иосифовны. Данная должность, конечно, была почетной синекурой, дающей, впрочем, возможность бывать при Дворе. Овдовев, Александра Иосифовна оставила Петер- бург и переехала в Павловск, где коротала безрадостные дни. В столицу она приезжала лишь зимой. Киреев почти постоян- но находился при ней и ее сыне, Великом князе Константине Константиновиче. В 1907 г. Киреев был произведен в генералы от кавале- рии и отправлен в отставку. Но его публицистическая дея- тельность продолжалась. На рубеже XIX–XX веков Киреев оставался одним из вид- нейших теоретиков славянофильства, причем он подчеркивал, что остается «последним могиканином» классического славя- нофильства А. С. Хомякова и И. В. Киреевского. К различным «неославянофильским» теориям он относился иронически. Киреев также по праву может считаться теоретиком политической доктрины славянофильства. Особый интерес представляют его взгляды на самодержавие. Под самодержа- вием Киреев понимал полную, совершенно независимую от давления извне, единую и нераздельную верховную власть. Он выделял три вида самодержавия: 1) бюрократическое (абсолютная монархия при опоре на чиновничество, сущ- ность которой выражается фразой «Государство – это я!»); 2) славяно-русское (много умов, но одна воля); 3) парламент- ское (много умов и много воль). Понятно, что либеральная пресса, не ведя полемики по существу предмета, ответила на статьи генерала лишь насмешками и деланным возмущени- ем. Впрочем, Киреев привык спокойно сносить насмешки в свой адрес. Его больше волновало распространение неверия и западных теорий среди молодежи. Свою тревогу он изложил в 1903 г. в книге «Россия в начале XX века», представляющей собой письма к государю Николаю II. Старый генерал писал, что у России в новом веке два пути: или опрокинуться в кон- ституцию и правовой беспорядок, или «вернуться домой» – к истокам национальной жизни. Революция 1905 г. привела к значительному подрыву са- модержавия, поскольку был создан псевдопарламент в виде Государственной Думы, а антирусский разгул «свободной» (т. е. еврейской) прессы не сдерживала цензура. Одновремен- но ослабели и религиозные основы русской жизни, так как свободы, дарованные Императором в 1905 г., не ограничен- ные надлежащими рамками и скоро переродившиеся факти- чески в откровенный произвол, помимо прямого унижения Русской Церкви, открыли легальную возможность дискреди- тации и трона, и Православия, развития в стране всякого рода мистицизма, оккультизма, сектантства, аморализма. Обеспо- коенный Киреев дал такую оценку этим реформам императо- ра: «Царь не видит, не понимает того глубокого изменения, которое его законы о равноправности в вере внесли в нашу жизнь. Он смешал равноправность со свободой. Против сво- боды никто не возражает, но равноправность в пропаганде – совершенно иное дело». По мнению Киреева, для развития русской религиозной жизни необходимо восстановить патриаршество, для чего предварительно нужно будет созвать поместный Собор Рус- ской Церкви. После поместного Собора станет возможным и более масштабное событие. Киреев писал: «Мы должны под- готовиться к тому событию, которое, без сомнения, укрепит наше единство и придаст нам новые силы... Я разумею созва- ние Вселенского Собора. Не знаю, трудно ли это или легко, но знаю, что это необходимо и что это становится каждый день все необходимее!». Но увидеть ни Поместный, ни тем более Вселенский Соборы генералу и богослову не довелось. VII Последние годы жизни Киреев провел в Павловске, во дворце сына Константина Николаевича – Великого князя Кон- стантина Константиновича, известного поэта, писавшего под короткой аббревиатурой К. Р. Его Киреев знал с детства, и не без его благотворного участия юный аристократ в дальнейшем стал видным деятелем культуры. Интересно, что в богатой коллекции автографов, кото- рые собирал К. Р., есть и коллекционное собрание автогра- фов, полученное Константином Константиновичем от Ольги Алексеевны Новиковой. В собрании О. А. Новиковой были автографы Гете, Байрона, мадам де Сталь, Э. Ренана, П. Ме- риме, А. Рембо, Оскара Уайльда, Ференца Листа, Чарль- за Диккенса, К. Д. Кавелина, Вл. Соллогуба и других деяте- лей культуры. О. А. Новикова благодаря брату была знакома с К. Р. и, зная его интерес к историко-культурным документам, передала ему часть своей коллекции. В старости Киреев фактически ослеп, но его разум оста- вался светлым. Он продолжал свою деятельность славянофиль- ского публициста. Интересно, что благодаря своей безупречной репутации знатока всех армейских традиций Киреев превра- тился в ведущего эксперта по вопросам дуэли. В России конца XIX столетия многие образованные люди считали дуэль пере- житком варварства. С другой стороны, люди с понятием чести считали дуэль необходимостью. Как всегда, в возникшей поле- мике обе стороны обратились к общему авторитету – Кирееву. В 1894–1896 гг. именно Кирееву император доверил разрабо- тать новый дуэльный кодекс, действовавший (с изменениями и добавлениями) до конца существования российской монархии. В самом начале XX столетия в Москве возник славяно- фильский кружок, в составе которого были такие известные славянофильские деятели, как Д. А. Хомяков, К. Н. Пасхалов, С. Д. Шереметев, братья Самарины и ряд других. Киреев бы- стро выдвинулся в этом кружке благодаря своей энергии и знаниям. Во время своих приездов из Петербурга он всегда от- правлялся к московским славянофилам со словами ободрения, своими предложениями и планами. В дальнейшем в период смуты 1905 г. из этого кружка выросла одна из крупнейших черносотенных организаций. Киреев до последних дней продолжал отстаивать необхо- димость созыва Поместного Собора Русской Церкви, который, по его мнению, должен восстановить патриаршество. События 1905–1907 гг. и вызванные ими изменения в российском политическом строе вызывали у старого солдата не только чувства сожаления. Киреев считал, что, по крайней мере, появление Государственной Думы сможет сблизить Царя с народом. Конечно, монархисты в первых двух Думах были малочисленными, но долг монархиста – бороться за незыбле- мость традиционной для России формы правления, независи- мо от их парламентского представительства. Киреев полагал, что при опоре на монархистов, или «правых», в Думе Россия может приблизиться не к западному парламентаризму, а к древней русской форме земского самодержавия. Как человек Киреев отличался скромностью, бескоры- стием, благородством, усердием и трудолюбием. Будучи знатным и богатым, приближенным к престолу, Киреев счи- тал, что именно это накладывает на него обязанность службы на благо всех российских подданных. «Кому много дадено, с того много спрошено», – так звучала его любимая поговорка. Киреев принципиально все свои труды печатал без гонорара. Журнал старокатоликов “Revue international de Theologie” из- давался на средства Киреева. Несмотря на многие жизненные неудачи, Киреев оставался оптимистом в отношении будуще- го России и Православия. И на склоне лет Киреев был все тем же восторженным славянофилом и сторонником единения христианских Церквей. Киреев скончался в Павловске, во дворце Константина Константиновича 13 (26) июля 1910 г. и похоронен в селе Ново- Александровское Тамбовской губернии. С. В. Лебедев

    КРАТКОЕ ИЗЛОЖЕНИЕ СЛАВЯНОфИЛЬСКОГО УЧЕНИЯ

    «Краткое изложение славянофильского учения», пред- лагаемое ныне вниманию читателей, представляет лишь свод положений, изложенных в органе Славянского Благо- творительного Общества*, им одобренных и впоследствии развитых мною в моих полемических статьях и публичных собеседованиях. Руководствуясь, между прочим, и указаниями моих критиков, я постарался выяснить и сгруппировать как наши основоположения, так и возражения на них наших против- ников, изложив и те и другие в возможно краткой и общедо- ступной форме. Таким образом, настоящий труд мой может служить как бы справочной книжкой славянофильства, по крайней мере, по тем главнейшим вопросам, которые были за последнее время обсуждаемы в нашей литературе. Воз- никновение новых вопросов дало уже мне и даст еще случай заняться ими и представить их решение**. В этих дальнейших работах будет иногда повторяться то, что уже было сказано в предыдущих; это неизбежно при всякой полемике (а нам постоянно приходится полемизировать, спорить); но такие повторения приносят несомненную пользу, когда имеется в виду значительный и часто меняющийся круг читателей, * «Известия Славянского Благотворительного Общества». – 1883. – Октябрь. Руководящая статья № 1. ** Так, одновременно с сим «Кратким изложением» печатаются «Задачи России на Православном Востоке». когда приходится распространять и «популяризировать» из- вестные мысли. Возникновение славянофильства. Славянофильское учение, замкнутое при своем возникновении (30-е и 40-е годы нынешнего столетия) в кабинетах основавших его мыслите- лей и ученых, было встречено верхними слоями тогдашнего нашего общества, насильственно оторванного от народа и на- ходившегося под иноземным влиянием, с заметным недове- рием; оно казалось ему парадоксальным, неудобопонятным; а «высшие правительственные сферы» на него косились, усма- тривая в его свободомыслии революционные начала. Мало- помалу, однако, хотя и не без борьбы, славянофильство нача- ло проникать в сознание нашего общества. В достопамятные времена освобождения крестьян от крепостной зависимости* и балканских славян – от турецкого ига** учение наше в лице некоторых из своих представителей (Самарина, Аксаковых, Черкасского) нашло практическое выражение и сослужило России великую службу. Выведенное обстоятельствами на всемирно-истори- ческую дорогу, славянофильское учение, выражаемое извест- ной формулой «Православие, Самодержавие и Народность», несомненно, удержит свое значение и впредь (каковы бы ни были временные его представители), ибо оно, несомненно, истинно и, несомненно, соответствует религиозным, этиче- ским и политическим идеалам нашего народа. Скажу более: основания нашего учения, хотя, конечно, в измененном виде, вероятно, будут приняты и на Западе, когда он еще более убе- дится в несостоятельности тех юридических и нравственных основ, на которых он кое-как еще держится, когда он в них * С наделением их землей и с удержанием столь дорогого славянофиль- ству древнего общинного устройства. ** И в том и в другом случае славянофильство явилось верным истолкова- телем стремлений русского народа. Замечу, кстати, что в роковых ошибках, сопровождавших и крестьянскую реформу (увеличение количества кабаков и уничтожение дешевого земельного кредита) и освободительную войну (уступка Боснии и Герцеговины Австрии и введение нелепой конституции в Болгарии), славянофилы совершенно неповинны. окончательно изверится; начало этого поворота мы видим уже и теперь. Славянофильская формула. В октябрьском № 1 «Из- вестий Славянского Благотворительного Общества» (1883 г.) вкратце сказано следующее. В чем заключаются идеалы, которым служило и будет служить Славянское Общество? Какие это идеалы? Это те же самые, перед которыми пре- клоняется и русский народ: Православие, понимаемое как сумма его этических взглядов, Самодержавие как выраже- ние его взглядов политических, – и то и другое неразрывно и органически связанное с русскою Народностью, которая служит им сферой действия, и которой они служат высочай- шим выражением! Православие. «Христианская вера, и притом в ее вос- точной православной форме, есть тот идеал, который наибо- лее дорог русскому народу, который для него выше всего на свете. Он обусловливал исстари, обусловливает и ныне всю нравственную жизнь русского народа». Православная Цер- ковь наша одинаково удалена как от доведенного до абсурда авторитета римского первосвященника (непогрешимость), уничтожающего всякую нравственную свободу христианина, так и от протестантской атомизации Церкви, уничтожающей всякий авторитет; ни римский католицизм, ни протестантизм не могут удовлетворить религиозных потребностей русско- го, православного человека. Только Православная Церковь, в которой уравновешены свобода и авторитет, Церковь, неиз- менная в своем божественно-установленном учении, может не только выполнить свое высшее назначение относительно каждого отдельного христианина, но и дать высшее освяще- ние (высшую санкцию) государству; только она превращает политическое Российское государство в «Святую Русь», то есть в государство-Церковь, чем наше отечество и должно оставаться вечно и неизменно. Припомню, что это выражение «Святая Русь», над которым смеются люди, не понимающие его глубокого значения, получило неоспоримое право граж- данства, появившись в авторитетнейшем документе, испол- нившем радостью все «русские сердца»*. В Православии за- ключаются не только залог самобытного, духовного значения России, ее вселенского исторического призвания, но в зна- чительной степени – и залог обновления и всего славянства. Не будет преувеличением сказать, что русский человек бо- лее, первее христианин и сын Православной Церкви, нежели гражданин русского государства. Ведь и на мирских сходках крестьяне, обращаясь к своим односельчанам, говорят им не «господа», не «сограждане», а «православные»! Самодержавие. «В самодержавии, – сказано далее в на- шей “Исповеди”, – мы видим ту силу, которая собрала раз- дробленную Россию. Самодержавие, неразрывно связанное с Православием, твердо верящее в себя, не боящееся лежащей на нем ответственности, близко знакомое с нравственными потребностями своего народа и ведущее его к тем идеалам, в которые он верит, несомненно, – наилучшая форма прав- ления, по крайней мере, для России. Мы не только не желаем в каком бы то ни было направлении умаления самодержав- ной власти, не желаем никакого ограничения ее прав кон- ституционными учреждениями, – напротив, мы желали бы ее усиления, и именно в отношении ее способности узнавать действительные нужды и желания народа; мы верим, что для сего ей следует быть в постоянном реальном общении с «землей», с народом. Однако если бы при известных обстоя- тельствах самодержавная власть сочла уместным достоверно узнать мысль народа, посоветоваться с ним, как то бывало не раз** на Земских Соборах, мы, славянофилы, желали бы, что- бы самодержавная власть не поступалась при этом своими правами в пользу каких бы то ни было сословий или партий. Русский народ не желает никаких перемен в конституцион- * Манифест Императора Николая II при вступлении на престол. ** Всего с 1550 по 1698 г. было 32 Собора разного характера и состава. Ино- гда значение их было очень велико; их помощь Царю иногда была неоце- ненна. Земские Соборы были исключительно органы совещательные. Они высказывали мнения. Решение принадлежало Царю. Соборы наши не были представителями всей Земли, а лишь ее мнений, чем и отличаются от за- падных парламентов настоящего времени. ном направлении: он желает лишь одного – чтобы Царю были действительно известны его нужды, его желания, чтобы он имел возможность доводить о них до сведения самого Царя. Без этого права, этой возможности, вытекающих из взгляда народа на своего государя как на отца и столь же священ- ных, как и право детей обращаться к своему естественному отцу, – и семейство, и самодержавие превращаются в жесто- кую, ужасную деспотию! Только при этих условиях может осуществляться наш славянофильский, истинно древнерус- ский строй. При таких отношениях любви и веры в Царя рус- ский народ, конечно, не может желать и никогда не пожелает превратить своего Царя-Отца в какую бы то ни было парла- ментарную машину, никогда не променяет его ни на какого наилиберальнейшего «премьера». «Мы твердо веруем, – писали мы в нашем адресе к Царю Александру II, – что лишь в любовном единении Царя с народом заключается наше спасение, а не в каких-либо измышленных и из чужа взятых договорно-конституционных формах... Мы ве- руем и в древнюю правду, искони проникшую в душу народа русского, что Царь его есть и отец его... что дети всегда придут к отцу своему безбоязненно... что отношения русского народа к Царю-Отцу своему лишь любовно свободны и безбоязненны, а не мертвенно формальны и договорны. Мы верим в свободу детей в семье отца любящего и любви детей верящего, – в сво- боду, без которой истинно русский человек не может себя и во- образить». Так выражались мы в нашем адресе, и выраженные в нем мысли и чувства были удостоены Царского одобрения! Народность. С понятием нашим о самодержавии не- разрывно связано понятие о народности. Она служит сферой действия и оплотом самодержавия, но сама должна быть им оберегаема и охраняема. Мы дорожим нашею народностью даже в частностях, в мелких особенностях*, придающих * Так же точно и в религии нашей мы дорожим и ее внешностью, ее древ- ними обрядами, хотя, конечно, не приписываем им догматического, обяза- тельного для других, значения. народу нашему его самостоятельный характер, его свое- образный тип. Стремление славянофилов оградить нашу народность от всяких на нее посягательств, желание дать ей, напротив, возможность развиться и укрепиться служили издавна предлогом разных нападок на наше учение. Говорят и говорили, что мы развиваем эгоистическую исключитель- ность, что такое превозношение себя над другими народами помешает нам достигнуть высшего, всечеловеческого раз- вития!.. Ничего этого, конечно, нет, все эти обвинения ни на чем не основаны. Самосознание и стремление уберечь свою народность от разных на нее посягательств совсем не поме- шают народу достичь высокой степени культуры, достичь того развития, того совершенства, при котором, оставаясь самим собою, он служит уже высшим целям всего челове- чества (это верно и относительно отдельных людей). Скажу более: только оставаясь верным своей народности, может человек и ее вести к высшему всечеловеческому типу; толь- ко за своим героем, за представителем своей народности пойдет и сам народ. Великие мыслители никогда не были безличными интернационалами. Разве Шекспир, Бэкон – не чистые англичане? Мольер разве не француз? Лютер, Гете или Шиллер – не немцы? А наш Пушкин разве не русский? Это, безусловно, верно и в сфере жизни политической: и государи могут вести свой народ к высшим гуманитарным целям, лишь мысля, чувствуя и идя в согласии со своими на- родами, угадывая их стремления, сочувствуя их идеалам, помогая неясным иногда чувствам перейти в сознание, как прекрасно выразился поэт Майков, говоря о недавно почив- шем Государе и России: И то, что было в ней лишь чувством и преданьем, Как кованой броней, закреплено сознаньем! Таково в кратких словах наше исповедание (наша �rofe�-- �io fidei), выражающееся в формуле Православие, Самодер- жавие, Народность. Противники славянофильства. Ни с одним из наших принципов (наших основоположений) разнообразные про- тивники наши не согласны. Партий у нас, в смысле запад- ном, к счастью, нет. Россия еще крепко сплочена, мы, правда, придерживаемся того или другого течения мысли, причисля- ем себя к тому или другому лагерю, но не выделяем себя из общего отечества, как на Западе, где партии начинают уже сильно заслонять идею государства: это уже ясно выражается в действиях, например, партий ультрамонтанской и социал- демократической* (особенно у «анархистов»). Противники наши распадаются на два главных лагеря, кружка (относящихся, впрочем, друг к другу очень враждеб- но), а именно: 1) на поборников вообще западных идей, более или менее определенных сторонников конституционализма, народовластия, различных степеней и видов (это «западо- филы», «западники» в собственном, тесном смысле слова) и 2) на поборников во что бы то ни стало, �er fa� et nefa�, су- ществующего в данную минуту положения дел, вообще по- клонников «всего существующего» и в Церкви, и в обще- стве, и в государстве: они готовы отвергать самые очевидные факты**, если факты эти идут вразрез с их слепым оптимиз- мом. Это представители и сторонники так называемого про- свещенного бюрократизма; их идеал – административный, просвещенный абсолютизм (der Polizei�taat), считающий на- род, общество, находящееся вне правительственных сфер, не способным указать на свои потребности, духовные или материальные, не способным дать умный совет. Они группи- руются не столько около какой-либо государственной мысли, какой-либо научной теории или системы, сколько около фак- тов, около «существующего», принимая иногда неподвижное болото за неколебимую скалу. Как на образец наилучшего * Наши малочисленные нигилисты тоже, конечно, не могут считаться пар- тией, как не могут считаться партией, например, сумасшедшие или рас- ходившаяся пьяная толпа, дошедшая до безобразий, убийств и т. п. ** Так, например, некоторые из них упорно отвергали существование по- следнего голода, свирепствовавшего в 17 губерниях. государственного устройства они указывают на Францию Людовика XIV, на Пруссию Фридриха Великого. Они за- бывают, что великие люди – счастливая и исключительная случайность при каком бы то ни было образе правления, что для того, чтобы быть Кольбером или Бисмарком, недоста- точно быть министром или канцлером. У нас этот строй вве- ден Петром Великим. В Европе он уже отживает свой век и представителей уже не имеет. Значение его – временное, пре- ходящее; и так как он не соответствует какой-либо научной системе положительного характера, то с представителями его, которые, впрочем, могут быть и предостойными людьми, нет ни возможности, ни причины спорить: зато западники- конституционалисты могут опираться и опираются на строго выработанную политическую систему; с ними нам, славяно- филам, и приходится спорить и бороться*. В настоящее время формула славянофильства, рассма- триваемая в своих основаниях, едва ли найдет много про- тивников. Принципиально истинность ее, по крайней мере относительно России, готовы признать и более умеренные и разумные представители западнического направления. Они даже говорят, что мы, славянофилы, не имеем права считать себя как бы исключительными обладателями заключенных в нашей формуле истин, всех же других – западников, консти- туционалистов, латинствующих (вернее, униатствующих) – считать чуть не врагами России, вероотступниками, людьми, лишенными всякого патриотизма, и т. п. Все это, конечно, напраслина – ничего подобного мы никогда не говорили, – но нельзя не заметить, что можно в теории признавать разные истины, в применении же на- * Сравнительная многочисленность их обусловливается не столько до- стоинствами самой защищаемой ими конституционной системы, сколько промахами и ошибками администрации. Как недостатки нашей учебной системы (преимущественно университетских программ, из которых была исключена философия) в значительной степени виноваты в порождении (в 60-х годах) нашего дикого и недоучившегося нигилизма, так недостатки нашего административного строя виноваты в усилении западничества, ука- зывающего на конституцию как на единственное спасительное средство от всех зол и на мнимую представительницу свободы. столько их видоизменять разными ограничениями, дополне- ниями и «улучшениями», что, в конце концов, они делаются не только неузнаваемыми, но и обращаются в прямо себе противоположное! Рассмотрение наших основоположений. Перехожу к более подробному рассмотрению наших основоположений. Принцип, нормирующий всю нашу систему, наиболее важ- ный и, безусловно, неизменно истинный, есть Православие. Мне, конечно, не для чего объяснять, что дóлжно понимать под этим словом. Мне, собственно, предстоит выяснить: как мы понимаем отношения нашей Церкви к нашему отечеству, в каком смысле вера наша обусловливает нашу жизнь? Затруднительное положение Православия. Положе- ние, в котором находится наша Вселенская Православная Церковь, – крайне трудное. Она разбита на пятнадцать авто- кефальных частей, разъединенных и почти лишенных воз- можности поддерживать друг друга в случае опасности или нужды. Они вынуждены вести тяжелую борьбу за существо- вание против и внешних, и внутренних врагов. Зачастую им приходится защищаться и от государств, в которые они вклю- чены историей; тяжкую борьбу им приходится вести с латин- ством, постоянно усиливающим свою пропаганду, и с некото- рыми протестантскими обществами, тоже подчас склонными к пропаганде. Наконец, не дóлжно забывать и врагов чисто отрицательного свойства – разные философские учения (враждебные не только Христианству, но и всякому деизму), и особенно современный индифферентизм, неудержимо под- тачивающий наши нравственные силы. Не везде борьба эта и успешна; однако самое важное условие нашей религиозной и нравственной жизни – безусловная истинность нашего дог- матического учения – не поколеблена ни в одной из право- славных автокефальных Церквей. Может быть, оно кое-где затемнено, кое в чем не выяснено; особенно запутаны отно- шения между Церковью и государством, но в основании своем учение это столь же истинно, как и тысячу лет тому назад. Мы знаем, что «врата адовы» Церкви Христовой не одолеют, знаем, что у нас есть крепкий якорь спасения, знаем, где нам искать опору и поучение во всех наших сомнениях, недомыс- лиях и нравственных обмороках, которые так часто следуют у нас за самым высоким подъемом духа! Предложения Запада*. Представители «Запада» гово- рят нам: в богословские тонкости мы вдаваться не будем; мо- жет быть, вы и правы в теории, но не очевидно ли, что ваша практика очень расходится с вашей теорией? Не впадаете ли вы в крайний оптимизм, рассчитывая на вашу связь с этой, очень отдаленной от нас, безусловной истиной, бывшей уде- лом древней, еще не разделенной Церкви? Якорь у вас, поло- жим, есть, и якорь надежный, но цепь, которая вас с ним свя- зывает, едва ли так надежна, как вам кажется; не лопнет ли она, если вы вздумаете ее подтянуть и осмотреть ваш якорь? Поручите лучше дело это нам, людям Запада, – у нас есть надежные мастера, которые пересмотрят звенья цепи и пере- чинят их, где нужно... Такого рода речи нам приходится слушать ныне доволь- но часто, особенно со стороны сознательных и бессознатель- ных поклонников и последователей Рима. Сам папа Лев XIII обращается к нам с такими сладкими речами. Советы эти мы слыхали не раз; правда, слова были другие, суровые и гроз- ные; произносившие их люди потрясали когда-то весь мир своими громами; но времена переменились, и могучего льва заменила хитрая лисица, однако смысл обращенных к нам речей остался тот же! Что же скажем мы в ответ на это об- ращение? Мы ответим: силу и крепость ваших исправленных цепей мы испробовали на себе самих; да, они крепки; крепко скрутили, было, вы ими западную половину России, и до сих пор еще не залечены кровавые их следы, но мы в этих цепях * Разъяснения (отчасти даже и полемического характера) наших отноше- ний к западникам, требующим «примирения» наших религиозных идеалов с таковыми же «идеалами Запада», а равно и отношений наших к римско- католикам (инфаллибилистам) и к старокатоликам заставляют меня не- сколько выйти из тесных рамок «Краткого изложения». Я считаю, однако, что такие отступления весьма полезны; они способствуют всестороннему пониманию самих наших основоположений. не нуждаемся, не для дела любви они придуманы и выкова- ны; для нашего дела они не пригодны! Таков будет наш ответ, и таков он может и должен быть. Но нет ли в словах Запада и доли истины? Да, она в них есть, к несчастью, и мы должны ее признать! Истина эта заключается в том, что, действительно, наша практика не сходится с нашей теорией, действительно, жизнь наша ей не в версту, не соответствует высоте и свято- сти нашего учения, что мы ниже, гораздо ниже своих идеа- лов! Недостатки наши нечего скрывать, нечего утаивать. Недостатки нашей церковной жизни. Скрывать их и недостойно, и бесполезно; уверяя, что у нас все хорошо, что у нас нечего исправлять, как иногда вынуждены уверять наши официальные полемисты (и духовные, и светские), мы можем только повредить делу. Скрывая дурные наши сто- роны, говоря неправду или, вернее, не всю правду, мы под- рываем доверие и к тому, что мы хвалим и отстаиваем заслу- женно, по достоинству. Церковь, носительница безусловно истинных идеалов, применяет их к жизни через посредство слабых людей; понятно, что жизнь эта не всегда соответству- ет своему идеалу или даже всегда ему не соответствует, так как вообще идеал недостижим для человека. Но наша сла- бость, наша вина не распространяются на нашу Церковь; и только человеку, не верящему в ее животворную силу, может прийти желание скрывать эти временные недуги1. Нет, толь- ко признавая их, только смотря им прямо в глаза, можем мы их и побороть! Изо всех наших затруднений, всех наших бед у нас есть верный выход, который, конечно, состоит не в том, чтобы «органически соединить наши идеалы с идеалами За- пада», и еще менее в том, чтобы, как советуют некоторые, сделаться униатами. Нет, не этими заморскими лекарства- ми излечим мы наши недуги – лекарствами, которые хуже одержащих нас болезней. Нет, Церковь наша может найти, должна найти, Бог даст, найдет в нас, в себе самой сред- ства для борьбы со своими недугами! Я говорил и писал об этом не раз. Для исцеления главнейшего недуга нашей Церк- ви – ее разрозненности и обособления ее составных частей, для восстановления ее древней гармонической жизни у нас есть верное средство – это созыв Вселенского Собора. Я не могу входить в рассмотрение этого очень сложного и важ- ного вопроса*; ограничусь лишь указанием, что покойный Патриарх Цареградский Григорий, лицо в этом деле, несо- мненно, авторитетное, тоже считал Вселенский Собор луч- шим, если не единственным, средством устранить из нашей Церкви элементы раздоров и непорядков (тогда в особенно- сти выдвигалось дело о «болгарской схизме»). Он предлагал нам стать во главе этого великого и святого дела. Мы тогда уклонились от него по политическим соображениям! (Точно что-нибудь могло быть важнее.) А какая великая роль вы- пала бы на долю нашего Царя! Он бы поистине стал вторым Константином. Я вполне сознаю все затруднения, сопряжен- ные с таким великим и сложным делом; знаю, что встретятся и политические затруднения... но что же все это доказывает? Лишь одно – что к делу следует приступить осторожно, взве- шивая каждое слово, обдумывая каждый шаг, а отнюдь не то, что его следует сдать в архив! Наоборот, им следует заняться с удвоенным рвением и неустанно к нему готовиться, дабы при первой возможности приступить к его осуществлению2. Главное – нам следует понять и помнить, что для Церкви вне соборного, совещательного начала нет и жизни; что там, где оно оскудевает, оскудевает и самая жизнь; там, где ему ста- вят преграды, Церковь теряет свою духовную мощь и пре- вращается в административный организм, в департамент! Обвинение в византизме. Желание наше возвратиться, по возможности, к древнему, нормальному порядку вещей, когда религиозные вопросы стояли на первом плане, когда им и само общество, и правительство посвящали столько забот (и когда мы не боялись «клерикализма»!), противники наши считают византизмом и ставят нам в упрек. Вы «византий- * Вот главнейшие вопросы, которые подлежали бы обсуждению Вселен- ского Собора: старокатолический, армянский, абиссинский, отношения го- сударства к Церкви в государствах православных и неправославных, рас- кол, пересмотр собрания канонов и выделение из них вечно обязательных и неизменных. цы», говорят они нам, и притом в самом дурном смысле этого слова. Вы не сумели перенять высокую классическую культу- ру Византии, а взяли лишь ее дурные стороны, вы равнодуш- но смотрите на «приниженность Церкви», на ее «зависимость от администрации, от мира» и т. п. Но справедливы ли эти, очень тяжкие, обвинения? Чем выражается наш византизм? В чем именно состоит это очень неопределенное обвинение? Если оно относится к излишнему формализму, пристрастно останавливаться на букве в ущерб идее, то упрек этот менее кого-либо заслуживается славянофилами; наши схоластики- формалисты именно и обвиняли нас в противном: в нежела- нии придерживаться известных официозных, позволю себе сказать, канцелярских взглядов и толкований. Славянофилы никогда не преклонялись перед официальной премудростью, когда, как им казалось, она шла вразрез с премудростью Церкви; если же обвинение в византизме сводится на факт принятия нами православной веры из Византии и вследствие этого на установление органической связи между Церковью и государством, то в этом не только нет никакой беды, это, напротив, великое счастье. В этом залог нашей силы и на- шего величия! Мы, славянофилы, считаем именно прежние, древние отношения между Церковью и государством совер- шенно правильными и весьма желательными; и от такого ви- зантизма мы, конечно, не отказываемся. Напротив, мы очень желали бы, чтобы влияние Церкви на дела мира не превра- щалось в обратное, то есть во влияние мира на Церковь, мы бы очень желали, чтобы личный состав нашего духовенства пополнялся и из лиц, принадлежащих к высшим слоям обще- ства*, что, несомненно, подняло бы его значение и придало бы ему большую самостоятельность, весьма полезную для * В этом отношении нам нельзя не позавидовать римско-католикам (и ан- гликанам): с кардиналом Гогенлоэ, братом канцлера германской империи, нельзя не «церемониться». И у нас до «Регламента» было то же. С Фила- ретом Никитичем тогдашним «дьякам» борьба была не под силу! Скажут: а Филипп? А Гермоген? Да, они пали перед напором безумствующего мира, но мир должен был с ними бороться, да и, погибая, они стояли выше мира, и, погибая, они возвышали Церковь! Церкви; мы бы очень желали, чтобы все памятовали, что если мы за «Святую» Русь готовы «лечь костьми», то эти чувства могут сильно измениться, если бы, по несчастию, «Святая» Русь, «освободившись» от союза с Церковью, превратилась в безверное государство (“l’état athée” в “ein confe��ion�lo�e� Ru��land”), а катехизис Филарета был заменен катехизисом Поля Бэра! По справедливому замечанию того же святите- ля Филарета, алтарь не боится падения без покровительства Царского; Константин Великий, говорит он, пришел к алтарю не для того, чтобы поддержать его своей мощью, а для того, чтобы своим величием повергнуться перед его святостью!.. Многого мы желаем, и если все это «византизм», то от тако- го византизма мы не отрекаемся; но, конечно, его нельзя по- мирить с политико-религиозными понятиями Запада, нельзя уже потому, что в самих этих понятиях нет никакого един- ства, а есть, напротив, коренное противоречие. Мир с западным христианством. Рассмотрим это дело подробнее, вопрос этот очень важен. Западники от нас тре- буют, чтобы мы помирились с западным христианством, но такое требование совершенно невыполнимо уже потому, что нам не с кем мириться, что такого христианства, о котором говорят наши противники, вообще не существует. Западного христианства нет. Восточное Христианство есть, это Право- славие, содержащее догматы древней, Вселенской Семисо- борной Церкви; на Западе же (кроме старокатоличества) есть два очень резко разграниченные христианства; и не только разграниченные, но и постоянно враждующие, как осно- ванные на двух противоположных, противоречащих прин- ципах: римско-католичество и протестантство; как же мы с ними обоими можем помириться? Тут явное недоразумение, явное недомыслие. Очевидно, нам дóлжно подождать, пока они сами снача- ла не помирятся. Замечу при том, что мириться между собой разным Церквам и нельзя, они могут не воевать друг с другом (в смысле прекращения нехристианских преследований ино- верцев), но как Церкви они могут или совершенно не призна- вать друг друга (быть взаимно отлученными), или же быть в полном единении, с полным общением Таинств, а не в каком- либо «союзе», «мире» (все это полуполитические протестант- ские понятия). Третьего, среднего пути нет! Обо всем этом наши противники, очевидно, не подумали3. Я должен вообще заметить, что с миролюбивыми советами следует обращаться не к нам, православным, а к римско-католикам. Распрю на- чали не мы, а они; нападающая сторона – не Восток, а Запад; не мы идем завоевывать владения папы – он налагает руку на Восток! Не обращайся он к Востоку, оставь он нас в покое – и мир был бы восстановлен4! Домогательства Запада. Рассмотрим дело подробнее. Чего домогается Запад? Протестантизм не делает нам ника- ких определенных предложений, стало быть, говоря о «мире» с Западом, мы должны иметь в виду предложения, с которы- ми к нам обращается папа Лев XIII (о старокатоликах я буду говорить впоследствии). Характер его обращений к нам за последнее время со- вершенно изменился. О прежних строгостях нет и речи; тре- бования папы стали как будто гораздо умереннее, дешевле, а о любви его к нам нечего и говорить, она безгранична. Папа всячески старается нас задобрить, он обещает нам сохранить за нами все наши права и преимущества, все обряды, он вос- хваляет святость и величие наших Церквей, уверяет, что между ним и нами почти нет вероисповедных разностей, что все дело сводится лишь к признанию его «авторитета», его «главенства»! Чего, кажется, скромнее, умереннее, ведь мы и прежде признавали авторитет папы! Но при этом тонкий по- литик Лев XIII тщательно скрывает от нас настоящую свою цену; он рассчитывает на наше беспечное добродушие, на- деется, что мы забудем справиться об этой действительной цене, забудем или не сумеем сообразить, что признать этот «авторитет» – значит продать нашу совесть и свободу, зна- чит предать во власть непогрешимого человека нашу веру и нашу нравственность, которые до сего времени находились во власти Христовой Церкви5. И откуда вдруг взялась такая любовь к нам папы? Мно- го ли стоят расточаемые нам разнообразные его обещания? Официозные органы римской курии помогут нам выяснить это дело; они дополняют то, чего не договаривает папа. Дело в том, что Рим нуждается, и очень нуждается в нашей материальной помощи. Вот разгадка и учащенных обращений, и любезно- стей, и внешних, чисто формальных (в сущности, не имеющих значения) уступок! Рим думает, что ему удастся убедить Рус- ского Царя сделаться новым Карлом Великим! Позволю себе привести несколько строк из моей критики папской энциклики “Praeclara”, помещенной в «Церковном Вестнике». «...Папа требует от нас, по-видимому, очень немногого – признания его главенства. Ни наши обряды, ни обычаи, ни даже наши права не будут-де умалены, изменены или наруше- ны: все останется по-старому, по-прежнему. А что же догматы? – спросим мы; ведь разные обряды, обычаи – все это дело очень неважное, все это имеет значение лишь второстепенное, относительное! Отчего же в энциклике нет ни слова о догматах? Упоминается лишь вскользь о доктри- не Востока, которая расхваливается; отчего же не разобраны ее отношения к доктрине Рима? Ни о filioque, ни о непорочном зачатии Пресвятой Девы, ни об индульгенциях, ни, в особен- ности, о непогрешимости папы “ex �e�e” ничего не говорится. Что это значит? Должны ли мы будем и это все принять? Но ведь тогда изменится вся наша вера, ибо с принятием догмата непогрешимости папы изменяется все православное учение, а Церковь наша лишается свободы! И что же сулит нам папа взамен всех этих жертв? Долж- но быть, очень много!? Да, сулит он, действительно, очень много! По словам его, Церковь наша возвеличится, просве- тится, нам облегчится наше спасение, а могущество наше возрастет необычайно! Обещаний много: но где же ручатель- ство, что папа их исполнит? Где доказательства, что он мо- жет исполнить все, что обещает? Никаких обеспечений он не представляет, да и не может представить! Если бы мы даже захотели продать папе свою веру, то он бы не мог уплатить нам обещанной цены, мы были бы обмануты! Конечно, его сила еще велика, арсеналы его еще богаты, хотя средневеко- вое оружие, в них сохраняемое, сильно заржавело; конечно, римско-католическая пропаганда ведется и поныне успешно, энергично и умело; но все же силы Рима падают очевидно. Ему наносят постоянные поражения, даже там, где его власть стояла еще недавно очень высоко: Италия отбирает у него светскую власть, во Франции Поль Бэр изгоняет его из шко- лы, в Венгрии Векерле замещает его священников своими чиновниками при совершении таинства брака и т. д.* Где же, спрашивается, его могущество, где те средства, которые он предоставит нам и которые придадут нашей Церкви и силу, и блеск, и независимость, и обеспечение от возможных посяга- тельств мира? Правда, он может дать ей внешнее единство, в котором она действительно нуждается, но и это благо, несо- мненно, великое, мы можем снова найти и без его помощи – во Вселенском Соборе». Нет, на льстивые предложения его святейшества мы не пойдем! Возможность и условия восстановления единства Церкви. Но возможно ли примирение или, точнее, – воссоеди- нение между Востоком и Западом, составляющее драгоцен- нейшую мечту всех истинно верующих людей? Возможно ли восстановить религиозное единство, разрушенное тысячу лет тому назад и в настоящее время столь необходимое для всего человечества? Несомненно! Вот тут и открывается широкое поле для нашего вели- кого, святого мессианизма на Западе! Но не превышает ли такая громадная задача наших слабых сил, можем ли мы по- действовать на Запад, который и богаче, и культурнее, и бла- гоустроеннее нас, который привык смотреть на нас свысока? Да, несомненно, можем! Несомненно потому, что мы облада- ем полнотою той истины, которая раздробилась в его руках * Нечего, надеюсь, разъяснять и доказывать, что мы, славянофилы, – от- нюдь не сторонники реформ Поля Бэра с его гражданским катехизисом, венгерского министра Векерле с его гражданским «браком» и т. д. и которая поэтому все более и более теряет свою силу, свое благотворное влияние! Человек не может обходиться без религии, без живой связи с Творцом*; отнимите у него истинную веру – он при- думает ложную (пример – Август Конт); отнимите у него Бога – он создаст себе кумира! Как бы низко ни пал человек, потребность подняться, «прогрессировать», стремиться к безусловной истине в нем остается! Божественная искра в нем вечно живет и тлеет! Поэтому и потребность рели- гии в нем никогда не угасает, но религии истинной, то есть такой, которая поддерживает его стремление к добру, дает ему авторитетные, непререкаемые указания для решения его сомнений, помогает ему подняться после падений, но которая вместе с тем развивает в нем чувство самостоятель- ности, прирожденное человеку чувство свободы, свободы, которая составляет необходимое условие его нравственного развития, без которой он перестает быть существом благо- родным, человеком. Этот же закон верен и для целых народов, верен для всего человечества. Нормальное, правильное соединение авторитета и сво- боды встречается только в христианской религии и в безу- словно верном, должном соотношении лишь в Правосла- вии. В религии римско-католической вследствие отделения Запада от Востока и потери необходимого противовеса не- правильно развился принцип авторитета, власти, в ущерб свободе (что и повело к кощунственному догмату личной непогрешимости папы); в религиях протестантских произо- шло явление противоположное: в них неправильно и в ущерб авторитету развился принцип свободы. В римском католи- цизме вся власть, весь авторитет – в руках папы, свободен он один; в религиях протестантских свободны безусловно и безусловно авторитетны все. В обоих случаях Церковь по- давлена, ее нет; органическая и действенная, живая связь между Богом и человеком разорвана. * Religio – от religare (лат.) – связывать. Ясно, что такое положение дел не может удовлетворить человека, стремящегося к религиозной истине; мы и видим, что на Западе религиозное чувство извращается и падает. Но без религии ни человек, ни народ существовать не могут: они должны искать и ищут исход своим сомнениям и стремлени- ям. Так и Запад снова старается овладеть той истиной, кото- рой он, несомненно, владел тысячу лет тому назад, которой он обладал в той же самой степени и мере, как и Восток, и тут, повторяю, и открывается нам широкое поле для нашей мессиа- нической деятельности! Мы можем и должны помочь западному христианству снова сделаться православным, а затем и воссоединиться с нами. Это великое и святое дело, достойное нашего верую- щего народа и нашей святой Церкви; не понимать, не видеть этого могут только те, которые не понимают ясно живых, созидательных сил Православия, его великого значения, его святого призвания. Условия примирения. Каким же путем можем мы до- стигнуть примирения, соглашения, а затем и соединения с Западом? Лишь тем, которым вообще доходят до окончания всякого спора, – прибегнув к высшей истине, в которой нахо- дится разрешение противоречий. В данном случае эта выс- шая истина, которую не могут не признать обе стороны, есть догматическое учение древней неразделенной Церкви первых восьми столетий, то есть именно то древнее учение, которое исповедуем мы, православные христиане! Принципиально вопрос разрешается, по-видимому, довольно легко; к со- жалению, на практике он является гораздо более сложным, потому что некоторые богословы приписывают догматиче- ское значение таким постановлениям Вселенских Соборов, которые имеют значение лишь временное, обусловленное известными историческими условиями, ныне уже несуще- ствующими; а другие склонны приписывать некоторым позднейшим постановлениям поместных Церквей значение постановлений Церкви Вселенской, распространяя само- произвольно обещание Христа о непогрешимости всей Его Церкви на отдельные ее части, то есть на Церкви поместные. Нужно заметить еще, что и само воссоединение понимает- ся многими не всегда одинаково и не всегда правильно. Речь идет не о присоединении известного числа западных христи- ан к одной из Православных Церквей, а о другом, а именно: о восстановлении автокефальной Православной Церкви Запа- да, бывшей равноправной сестры наших православных вос- точных Церквей. Начало такому благому делу и положено на Западе старокатоликами, отделившимися от «непогреши- мого» папы и с самого начала своего возникновения (1871 г.) высказавшими желание воссоединиться с Востоком путем возвращения к догмату древней неразделенной Церкви. С тех пор они постоянно к нам приближаются, и несомненно, что рано или поздно мы с ними встретимся. Я не могу, ко- нечно, входить в рассмотрение старокатолического учения; ограничусь лишь следующим: при сравнении этого учения с требованиями, которые ставятся нашей Церковью римско- католикам, присоединяемым к Православию, оказывается, что старокатоликам, если бы дело шло об их присоединении к Православию, не от чего бы было и отрекаться! Они давно уже отказались от римских ересей. Конечно, будущность – в руке Божией, но несомненно, что старокатолицизм указывает путь нашему мессианизму на Западе. Точно так, как мы воссоединим с собою раскол посредством единоверия, так же точно православный Вос- ток воссоединится с возрожденным Западом путем старо- католицизма. Самодержавие. Перехожу к следующему пункту нашей славянофильской формулы и нашего спора с западофилами – к самодержавию. И к этой части нашей формулы наши про- тивники относятся точно так же, как и к первой; они видят в нашем понимании самодержавия какой-то «византизм» и считают необходимым исправить его в смысле теорий Запа- да, согласовать его с ними. Они утверждают, что и в этом отношении (как и в отношении нашей веры) у нас не может быть никакого успешного мессианизма среди западных наро- дов6, что наше славянофильское самодержавие наложило на нас трудноизгладимую печать рабства, и т. п. Посмотрим, так ли это на самом деле. Мы, учат западники, заняли у Византии не только наши идеи религиозные, но и идеи политические, мы, представители косности, живем идеалами допетровской, варварской, мужицкой «византийской Руси». Эти идеалы не либеральны, не прогрессивны, бесплодны, не имеют будущ- ности; мы должны помирить с их с идеалами Запада. Византийские влияния. Что Византия имела влияние на нашу допетровскую государственность, преимуществен- но относительно внешних форм, это верно и совершенно по- нятно; несомненно и влияние ее на становление отношений между государством и Церковью, но при оценке этого влия- ния не дóлжно забывать одно очень важное обстоятельство: в нашей допетровской государственной организации был один фактор, совершенно неизвестный Византии, – именно Земский Собор. Византийский император совещался с се- натом и своим советом, но ни тот, ни другой не имели, как известно, ни малейшего сходства с нашим Собором, вызван- ным к жизни мудростью наших царей московского периода. В этом громадная разница. Допетровское самодержавие было освещаемо «советом народа», освещаемо сильно и постоян- но. Нужды нет, что народ этот иногда представлялся лишь жителями Москвы и ее окрестностей, ведь речь шла не о том, чтобы организовать стройное и полное парламентарное пред- ставительство всего народа, всех граждан, а о том, чтобы поставить самодержавие в непосредственное соприкоснове- ние, в общение с народной мыслью; Земские Соборы бывали весьма различны – и по составу, и по вопросам, по которым им приходилось высказываться, по которым верховная власть требовала от них совета, но они были несомненной, крепкой связью между царем и народом – связью, придававшей пра- вительству необыкновенную устойчивость, последователь- ность и крепость. Никаких недоумений и сомнений в прави- тельственной мысли не было, никаких посторонних влияний не было и быть не могло (как в позднейшие времена), никакие Бироны, Меттернихи, M-me� Krüdner и т. п. не могли тогда и существовать, не только иметь влияние! Ошибки могли быть и, конечно, бывали, но лишь в выборе средств, а не в определении цели. Цель была ясна для допетровского прави- тельства. Никаких шатаний из стороны в сторону не было и быть не могло именно благодаря тому, что правительство и народ составляли одно целое, крепкое и однородное. Государ- ственный корабль, хоть и неуклюжий и неудобный, плывший медленно, шел верно и с пути не сбивался! В вопросе о самодержавии мнения западников и славя- нофилов расходятся, может быть, еще более, нежели в вопро- се религиозном. Постараюсь сначала установить основания спора, а затем объясню, почему мы, славянофилы, не доверя- ем западному парламентаризму7. Три формулы самодержавия. Самодержавие быва- ет трех типов: 1) самодержавие типа бюрократического (der Polizei�taat) с формулой “L’Etat – c’e�t moi”; 2) самодержа- вие типа славянофильского с формулой «много умов и одна воля»; 3) cамодержавие типа западнического с формулой «много умов и много воль» (современный парламентаризм разных видов и степеней). Среднеазиатское ханство я, конеч- но, не признаю типом самодержавия. По причинам, изложенным выше*, я не буду останавли- ваться на рассмотрении формулы Людовика XIV и ограничусь рассмотрением формул славянофильской и западнической (парламентарно-конституционной). Западники отвергают верность моей формулировки; они говорят: I. Если решение собирательного ума (т. е. много умов) для «единой воли» не обязательно, то не стоит к нему и об- ращаться, понапрасну подвергая «волю» суду и пересудам собирательного всеобщего ума (многих умов). II. Если же решение это обязательно для воли, то и кон- ституционалисты (западники) могут согласиться с этой фор- мулой: таким образом она становится уже не славянофиль- ской, а западофильской. * Неустойчивость типа и ненаучность формулы. Верно! Поэтому-то мы, славянофилы, и отвергаем эту обязательность. III. Наконец, говорят наши противники, сама формула парламентаризма представлена неверно. Формула «много воль и много умов» могла бы быть усвоена и любой анархист- ской вольницей. Нет, отвечу я, формула парламентаризма представлена верно, а что она годится и для анархизма, то с этим я согласен, ибо парламент, камеры – не что иное, как «пропилеи» анархического государства. Обратимся теперь к оценке этих формул и типов. Оценка формул и типов. Итак, перед нами две форму- лы и два типа государственного устройства: славянофильское самодержавие и западофильское народодержавие (парламен- таризм). Мы должны их сравнить; но прежде всего я должен отклонить одно обвинение, которое нередко направляется против государства славянофильского типа. Оно состоит в отождествлении этого государства с азиатским ханством. Рассуждают при этом очень просто: ни в вашем славяно- фильском государстве, ни в чингисхановском парламенте нет народного представительства, стало быть, они одинаковы! Это, правда, очень просто, но и очень неверно. Между нашим государством и ханством та основная разница, что одно – православное, а другое – языческое или мусульманское. Дей- ствительно, ни в том, ни в другом нет парламента, верховная власть не связана никаким двусторонним договором с наро- дом; но, повторяю, разница между ними принципиальная – именно та, что хан не связан ничем, что в основании его дей- ствий лежит лишь один полнейший произвол, а в государстве славянофильском царь связан нравственно своею совестью и как христианский государь, царствующий над христианским народом, ответствен перед Богом и Церковью. Возможность ошибок. В чем же, собственно, обвиня- ется самодержавие славянофильского типа? В том, отвечают западники, что оно «не гарантирует» народ ни от слепоты монарха, ни от его злой воли! Государь может быть разъеди- нен со своим народом, он может не знать и не видеть того, что делается с его народом и делается притом его же именем. Верно! Ему, по словам Фихте *, зачастую преподносится специально для него изготовленная (verfertigte) истина. Он может быть отделен от своего народа непроницаемым для обоих частоколом своеко- рыстных или ограниченных временщиков. Да, верно и это. Их исправление. Действительно, все это не только воз- можно, но и бывает; несомненно, однако, что по мере улуч- шения, облегчения непосредственных сношений Царя с на- родом возможность этой «слепоты» постоянно уменьшается. Остается «злая воля». И она, конечно, возможна, но можно ли сомневаться в том, что и она становится все менее и менее ве- роятной? Ведь зла никто сознательно не желает; большей ча- стью зло делают по недомыслию, по ошибке или вследствие сообщения неверных сведений, так что и в этом случае во- прос сводится к незнанию фактов, к той же «слепоте». Что же касается до увлечения партийной борьбой, до желания сло- мить противника, отомстить ему, желания достигнуть каких- нибудь личных, своекорыстных целей и т. п., – то ведь эти ис- кушения существуют для частных лиц, для самодержца же, стоящего вне и выше партий, этих искушений не существует. Во всяком случае, и эта опасность становится все менее и ме- нее возможной. Спорить об этом теоретически почти нельзя; но посмотрим на факты, возьмем для примера нас самих – Россию. Что мы видим за последние три столетия? В настоя- щую минуту у нас, de jure, точно такое же неограниченное самодержавие, как и при Иоанне Грозном. Права Верховной Власти столь же полны, как и прежде, однако никто не станет уверять серьезно, что и de facto мы в том же положении, как и прежде. Никакой пессимист не решится утверждать, что все ужасное и дурное, происходившее не только при Грозном, не только при Петре Великом или Анне Ивановне или Бироне, но и при Павле Петровиче, возможно и теперь? Конечно, нет; все это теперь невозможно и немыслимо; но почему? Не потому, что Государь связан какой-либо конституцией, каким-нибудь договором, а потому, что он находится в такой нравственной атмосфере и такой культурной среде, где он не может желать ничего такого, что могло быть еще при Бироне или даже при Аракчееве; не может и потому, что теперь и сами не только Малюты Скуратовы или Бироны, но и Аракчеевы невозмож- ны; что теперь их не сыщешь, ежели бы кто-нибудь и захотел их разыскать. Тип временщика исчезает (исчез, к сожалению, и тип «вельможи-мецената»). Нельзя не видеть, не признавать в этом отношении не- малой перемены к лучшему, совершенно независимо от каких бы то ни было бумажных гарантий, которым приписывается какое-то чудодейственное влияние. Тщетность конституционных гарантий. Несомненно, что мы по той же дороге можем идти и далее, не прибегая ни к каким договорам. При дряблости общества, при низком нрав- ственном его уровне никакая конституция, никакой договор не помогут, не уберегут его от посягательств на его свободу и права; а если оно сильно, нравственно, если его граждан- ский уровень высок, если оно понимает значение долга, оно обойдется и без всяких договоров. Горациево “Quid lege� �ine moribu�!”* останется вечно истинным. Никаких бумажных конституций нам не нужно! В нас, в нас самих должна быть конституция; и этой конституции у нас никто не отнимет, и только она и надежна. Обязательства царя перед Церковью и совестью. Вот причины, почему мы стоим крепко и убежденно за нашу формулу высшей, единой воли, ни от кого не зависимой и ни перед кем не ответственной, кроме своей совести и Бога! При вступлении на прародительский престол Государи наши никаких обязательств ни перед какими камерами не прини- мают, никаких документов на себя не выдают и никаких кон- ституций не подписывают. Но при венчании их на царство происходит нечто более серьезное. И наш Государь принима- ет известные и притом весьма важные и строгие обязатель- ства. По чину венчания московский митрополит, прежде чем * «Что пользы в напрасных законах там, где нет нравственности» (лат.). передает Государю царский венец, спрашивает его: «Како веруеши?». На этот вопрос венчаемый отвечает произнесе- нием православного Символа веры, после чего и получает из рук святителя венец, который возлагает себе на главу. Обряд этот имеет глубокое, великое значение. Он знаменует нераз- рывную, органическую связь государства с Церковью, связь, которая превращает «Государство Российское» в «Святую Русь» и которая вместе с сим дает этому государству этиче- ское основание, чем оно принципиально отличается от госу- дарства западного, парламентарно-договорного, имеющего основание юридическое. «Верховная воля» должна, по нашей формуле, быть точ- но и подробно осведомлена о том, что думают «умы». Какие же имеются для сего средства, какие пути? Все пути, ведущие к цели, хороши; в какой форме выразится общение между Ца- рем и подданными – безразлично. Главное дело не в том, как собрать и куда посадить представителей «умов» – в Земский ли Собор московского образца, в Екатерининскую ли комис- сию 1767 г., в редакционные ли комиссии Александра II или в какие-либо вновь придуманные постоянные или временные учреждения, – это довольно безразлично; важно то, чтобы в учреждения эти попали «настоящие» люди, которые громко, смело, честно, откровенно и нельстиво высказывали бы то, что они призваны высказывать; не менее важно, чтоб их голос до- ходил непосредственно и в целости до подножия престола. Наши противники, иронизируя над собранием людей, с которыми пожелало бы советоваться правительство при усло- вии, что оно может и не последовать данному совету, говорят, что из этого «интимного раута», на который имеют быть при- глашены правительство и народ для обоюдного знакомства, не выйдет ничего путного; мне кажется, однако, что роль правительства на таком «рауте» будет лучше и полезнее роли конституционного монарха, ожидающего в швейцарской пар- ламента, «чем решат вопрос господа члены большинства»! Истинные гарантии преуспеяния. Повторяю: не в конституции дело; не нужна она нам! Мы верим в наши собственные силы, в нашу нравственную, внутреннюю кре- пость. В этом, и только в этом – залог будущего преуспеяния нашего дорогого отечества: сильное, верное своим идеалам общество не нуждается ни в каких хартиях и укладах. Бу- дем заботиться об укреплении и развитии нашего характера, будем гражданами! Повторяю: мы в этом отношении, несо- мненно, идем вперед. Наши спины гнутся уже гораздо менее, нежели два-три поколения тому назад, – а у многих и совсем не гнутся! Итак, будем идти вперед по старому пути, стой- ко и неуклонно, не «фрондируя» по-детски, но и не низкопо- клонничая по-лакейски. Реформа Петра Великого. Прежде чем перейти к рас- смотрению государства парламентарного, позволю себе оста- новиться на государственной реформе Петра Великого, о которой так много говорят западники. Наши противники со- вершенно правы, обвиняя нас в том, что мы жалеем об утрате многого из того, что было достоянием допетровской эпохи, и относимся враждебно к введенному им у нас государству за- падного типа; но они обыкновенно впадают в ошибку, указы- вая на Петра Великого как на носителя западных и либераль- ных принципов? Тут явное недоразумение. Петр Великий был действительно представителем между нами западной жизни, но либерального в нем не было ничего. Это был тип страстно- го, благонамеренного, гениального деспота. В основанном им новом государстве бюрократического типа, представлявшем многие технические преимущества сравнительно с тем, кото- рое он унаследовал и сломал, было в некоторых отношениях менее свободы, нежели в «московском». Несомненно, напри- мер, что Церковь в допетровском государстве была свободнее и гораздо влиятельнее, нежели при Петре и после Петра; что голос управляемых мог доходить и действительно доходил до Царя лучше и чаще, нежели впоследствии; несомненно, что и организация прихода допетровского периода была крепче, свободнее и несравненно лучше. Допетровский приход пред- ставлял ту первоначальную ячейку нашей государственной жизни, которую мы тщетно разыскиваем и до сего времени. Считаю, однако, необходимым оговориться. Хотя Петр Ве- ликий и должен, несомненно, считаться творцом нашего бю- рократического, административного государства, его нельзя сделать ответственным за его дальнейшее развитие. При Пе- тре многое было обставлено гораздо лучше, нежели при его наследниках – даже сам Св. Синод. Несостоятельность, неустойчивость бюрократического государства выяснена историей с достаточной очевидностью. Правда, при известных обстоятельствах оно может достичь блистательных результатов, но лишь временно. Оно окруже- но всевозможными опасностями: главнейшая из них состоит в том, что представители и слуги Верховной власти обыкно- венно отождествляют себя с этой властью. Гордые слова Лю- довика XIV “LEtat – e’e�t moi” («Государство – это я!») еще могут находить некоторое оправдание в величии Короля- Солнца; но хорошо ли было бы, если бы их вздумал повторять, например, становой? Нечто подобное может происходить и в сфере церковной жизни: подобно Людовику, говорящему: «Государство – это я!», и папа Пий IX говорит: «Церковь – это я!» – “La chie�a �on io”, но что будет, если и консисторский чиновник вздумает повторять “Lа chie�a �on io”? История доказывает несомненно и неоспоримо, что го- сударство «бюрократического типа» неудержимо, фаталь- но склоняется к изменению, к принятию другого типа; оно переходит в тип парламентарный; так было во всей западной Европе, но оно может, и даже весьма легко, перейти в госу- дарство типа славянофильского8. (В 60-х годах эволюцию первого рода пророчили и России, ожидали, что и она, неиз- вестно с какой стати, должна превратиться в парламентарное государство.) Парламентаризм и его эволюция. К парламентарному государству мы, славянофилы, не питаем ни малейшего до- верия. Недоверие это так велико, что мы скорее согласимся иметь дело с какими-нибудь аракчеевыми, которые ведь не вечны, нежели с парламентарными дельцами современно- го типа (впоследствии постараюсь представить причины); теперь же посмотрим, действительно ли мы виноваты в не- справедливости или хотя бы в преувеличении, утверждая, что парламентарная форма правления может быть выраже- на словами: «много умов и много воль»? Замечание, что под такой формулой может подписаться любая «анархическая вольница», совершенно верно; я далее скажу более: современ- ная «анархическая вольница» так и поступает: она под нею и подписывается. Говорю о тех представителях ее, которые подальновиднее, поумнее. Умные анархисты вполне прини- мают все блага парламентарного «режима», ведущего их за- конным путем именно к тем результатам, к тому положению, к которому они стремились до сих пор путем насилия; они начинают понимать, что, оставаясь на пути строго законного развития парламентаризма, они, несомненно, сделаются фак- тическими и законными обладателями парламента, который я поэтому и называю преддверием социалистического госу- дарства*. Любая «вольница» начинает понимать, что через одно, много – два поколения парламентское большинство бу- дет принадлежать ей, и никому другому!** Поэтому анархисты теперь и начинают отказываться от путей насилия. Об анархистах и анархизме вообще имеют и до сего вре- мени довольно неточное понятие. Тип анархистов Равашолей, Рысаковых, Желябовых, Казерио, вообще тип анархистов- убийц, строителей баррикад и устроителей взрывов начина- ет изменяться и заслоняться другим, гораздо более опасным. Само имя «анархисты» не соответствует уже желаниям совре- * В моих выводах и рассуждениях я не отделяю социал-демократов от анархистов. Конечно, между программами этих партий существует боль- шая разница, и, например, еще очень недавно вожаки социал-демократов в германском парламенте торжественно отказывались от отождествления социал-демократизма с анархизмом; но «свой своему поневоле брат»; обе партии – законные дочери парламентаризма, и мы уже видим их сближе- ние. Так, на недавнем международном конгрессе социал-демократов в Лон- доне предложение допустить на конгресс представителей анархизма было отклонено лишь слабым большинством (5/ ), и то по оппортунистическим соображениям! ** Даже в высококультурной Германии и даже в строго консервативной Ан- глии (ссылаюсь на “Merrie England” талантливого Блэчфорда (Nunquam). менного «анархизма». Вопреки этимологическому значению своего прозвища они желают, правда, уничтожения настояще- го государства, они не признают никакой из существующих ныне государственных форм, но они отнюдь не желают уни- чтожения всякой архии; они хорошо понимают, что вообще без государства, без правительства обойтись нельзя; и они не только не думают отказываться от идеи государства, но име- ют в виду государство очень строгих и определенных очерта- ний; оно будет очень своеобразно и с очень сильным прави- тельством. Современный боевой клич анархизма – “Ni Dieu, ni Maître”* – имеет лишь временное значение. Эта формула лишь наполовину соответствует конечным целям анархиз- ма. Бог действительно «упраздняется» (т. е. упраздняется из будущего государства этический, религиозный элемент), но Maître, господин власть, и притом страшно сильная, остается в полной неприкосновенности. Элемент юридический, право, нашедшее свой окончательный критерий во мнении боль- шинства, не только не устраняется из будущей организации общества, но, напротив, расширяется до последних пределов; представитель его, парламентское большинство, превращает- ся в очень сильного господина, владыку, которому, конечно, не чета современный западный владыка, жалкий ставленник буржуазии, президент или конституционный король! Владыкой этим будет парламентское большинство, вооруженное правом и картечью, ничем не ограниченное, распространяющее свое влияние на все сферы жизни госу- дарственной, экономической и семейной. Наивны те, которые думают, что речь идет о каких-нибудь расширенных избира- тельных правах, о каких-нибудь уменьшенных прямых или увеличенных косвенных налогах – с этим можно бы и поми- риться (в некоторых случаях и дóлжно помириться); нет, тут речь идет о гораздо важнейшем и большем – о полной замене принципа этического принципом юридическим как опреде- ляющим жизнь западного государства. В этом, и исключи- * «Ни Бога, ни власти»! (фр.) – лозунг и название одноименной газеты французских анархистов. тельно в этом все дело, весь вопрос. Не видят или не понима- ют его значения и объема те, которые восхваляют «правовой порядок» для излечения нас от наших недугов! Этический элемент, заслоняемый на Западе элемен- том юридическим. В начале XVIII столетия в лице Томазия <ок. 1700 г.> юридическая наука разорвала окончательно вся- кую связь с богословием; нынешние ее представители разры- вают всякую связь с этикой, объясняя, что они могут без нее обойтись, без нее устроить общество и государство. Конечно, теоретически право и этика относятся к различным сферам жизни человека, но на практике они так переплетены, что разделить их невозможно; жизнь государственная и жизнь частная друг друга проникают и обусловливают, и новейшие юристы, желающие устроиться на одном праве, без этики, прямо ведут его в пасть анархизма, то есть узаконенного бес- правия, в татарское ханство с ханом-большинством во главе. Пока этого не поймут, пока не переведут борьбу с анар- хизмом (и нигилизмом) на почву этики, пока не перестанут думать, что его можно победить на почве чистого права или (что еще наивнее) <…> устранить с помощью экономических и полицейских мер, до тех пор он будет побеждать; ибо на- сколько он слаб на почве этики, настолько он силен на всем остальном9 (говорю о Западе, т. е. обо всех тех государствах, которые разорвали связь с Церковью). Церковь – предста- витель начала этического, нравственного; современное за- падное государство – представитель начала юридического, находящего свое полное и законное выражение во мнении большинства; мнение, желание этого большинства есть <аль- фа> и <омега> всего и никакого другого критерия, кроме сче- та голосов, в западном государстве нет и быть не может! Ближайшая будущность анархизма. Уверенные в сво- ей победе, анархисты и принимают борьбу на почве парла- ментаризма, и тут, несомненно, их ожидает успех. Ведь им стоит лишь добиться большинства или хотя бы такого поло- жения, которое занимает теперь партия центра в Германии, и дело их выиграно, а что они этого добьются, и даже ско- ро, это не подлежит сомнению, потому что центр тяжести в парламенте несомненно и неудержимо передвигается влево, в их сторону, принципиальных же аргументов у противников анархизма, стоящих на почве парламентаризма, не имеется (на соображениях оппортунистических долго не удержишь- ся); принцип договорно-юридический, который и лежит в основании современного западного государства, несомненно и фатально приведет путем миролюбивой, законной револю- ции к социалистическому государству типа ni Dieu, ni Maître! Потому, повторяю, что таково будет желание большинства, а желание большинства по западной формуле – закон! Не нуж- но быть пророком, чтобы видеть постепенное разложение старого парламентаризма. Для человека, жившего за грани- цей, наблюдавшего жизнь Запада, – это факт, не подлежащий ни малейшему сомнению; парламентаризм разлагается имен- но в указанном направлении, то есть делаясь все более и бо- лее исключительно правовым, и притом в смысле права – как выражение мнения большинства. Всякий закон, одобренный большинством парламента, делается уже священным, облека- ется таким же безусловным авторитетом, как любое желание татарского хана или любое мнение папы после Ватиканского Собора: он делается непогрешимым по той же причине, – по- тому что мнению или желанию большинства не существу- ет противовеса, как не существует противовеса и желанию хана или папы! Это выражение воли народа; он находит, что в этом его выгода, его �alu�: a “�alu� rei�ublicae – �umma lex!”* Но при этом происходит нечто очень знаменательное: боль- шинство постепенно теряют свое прежнее значение предста- вителя какого-либо принципа (например, либерализма или консерватизма). Современный парламент уже не заботится о каких-либо общих принципиальных идеях, например равен- ства, свободы... он не задается решением общих, теоретиче- ских вопросов; он сузил и принизил, оматериализовал свои задачи. Современный избиратель – по преимуществу человек практики, делец; ему не до братства народов, не до свободы * «Благо государства есть высший закон!» (лат). и равенства, ему нужен такой порядок, такое правительство, при котором он может подороже продать свой картофель или свои фабрикаты, такое правительство, которое обяжется не облагать <налогом> пиво и т. п. Ясно, что все эти партии, принимающие все более и более характер промышленных торговых союзов, будут избирать и посылать в парламент не лучших людей, не самых добродетельных, бескорыстных и т. п., а, напротив, самых ловких, умелых, разных изворот- ливых адвокатов, способных защитить и выиграть их дело в парламенте, к каким бы средствам они для этого ни прибега- ли! Смею думать, что с этим согласятся и наши противники. Если у кого-либо из них будет дело в суде, и ему придется из- бирать представителя его интересов, нанимать адвоката, он едва ли будет искать его в среде «чистых сердцем», в числе рыцарей святого Грааля; нет, он, несомненно, остановится на том, который выигрывает больше дел! Понятно, что эта новейшая эволюция парламентаризма отзывается самым пагубным образом и на характере избира- телей. Выборы сделались настоящей школой политического разврата. (Это стало особенно заметно с постепенным пони- жением избирательного ценза, а стало быть, и культурного уровня избирателей.) Естественно понижаются и указывае- мые ему цели, и предлагаемые ему аргументы. Понижаются и те средства, которые употребляют кандидаты, конкурирую- щие за парламентское кресло. Между ними происходит на- стоящая борьба за существование! Вникнем в нее. Ведь для того, чтобы меня избрали, недостаточно увлечь, очаровать и одурачить моих избирателей; мне, прежде всего, нужно утопить своего конкурента. “Mor� tua – vita mea”*, – думает избираемый и действует сообразно этой поговорке! Никакие высокие рассуждения и красноречивые речи о прелести до- бродетели и бескорыстия тут не помогут; воззваниями к са- мопожертвованию и бескорыстному служению общему делу не утопишь своего конкурента, если он, со своей стороны, бу- дет объяснять тем же слушателям-избирателям, что именно * «Твоя смерть – моя жизнь» (лат). он, а не его конкурент знает, как пролезть к тому или другому министру, как добыть расположение того или иного парла- ментского дельца, и что, стало быть, именно он может доста- вить избравшему его округу все блага земные: и публичные работы, и железные дороги, не считая мест и орденов. Рыцарь святого Грааля, несомненно, провалится! Но не дóлжно ду- мать, что с понижением уровня аргументов понижаются и из- бирательные расходы, наоборот, это открывает настежь две- ри избирательного зала капиталистам-политиканам, которые тоже не идеалисты и не святые. И против всего этого западному государству нечем бо- роться, нечего даже возразить: оно совершенно безоружно! Мирные (умные) анархисты все это понимают; они видят, что число их растет неудержимо, и что со временем большинство в парламенте будет на их стороне, что они добьются своего законным путем, добьются всего того, чего, например, париж- ские коммунары сдуру добивались, строя баррикады и сжи- гая пол-Парижа! «Теперь, пока закон против нас, – говорят они, – пока не мы – большинство, мы будем сидеть смирно и вести легальную пропаганду, без баррикад. Зачем нам бар- рикады? Мы поумнели, это хорошо для глупых дебютантов; прием этот и неверен, и дорог; но, – продолжают они, обраща- ясь к теперешнему большинству, – мы воспользуемся вашими же законами, вами же установленным правовым порядком, и когда будем в большинстве (в парламенте), добьемся мирным путем всего того, чего наши предшественники хотели достичь путем насилия; и напрасно император германский бранит нас “партией разрушения” (Um�turz-Partei). Мы не выйдем из условий вами же, парламентаристами, придуманного юриди- ческого строя. А если вы, теперешнее большинство (которое через двадцать, тридцать лет превратится в меньшинство)*, вздумаете тогда не подчиняться нашему закону, вздумаете отстаивать свободу, собственность, семейство и т. п. и будете строить баррикады, то мы вам покажем, что мы не хуже вас умеем распоряжаться картечью!». Западное общество стоит гораздо ближе к осуществле- нию анархистско-социалистических идей, нежели кажется; даже Англия, сразу сдвинувшаяся со своих вековых устоев. Много зависит от того, в каком освещении представляется тот или другой вывод. Ведь для того, например, чтобы дойти до желанного социалистами экономического положения, сто- ит провести два-три закона, например усиленное и прогрес- сивное обложение наследств и недвижимой собственности и выкуп орудий производства; один из таких законов до такой степени с виду добродушно-безвреден, что он одобряется даже некоторыми консервативными писателями. Это закон, по которому каждый человек, желающий мирно и честно за- рабатывать свой хлеб, имеет и право на известную работу. Государство обязано ее найти, создать и дать, оно обязано каждому из своих подданных дать возможность жить само- му и содержать семейство! Кажется, – чего скромнее?! А весь строй будущего западного социалистического государства – в двух-трех таких законах, и, несомненно, парламентаризм доведет западную Европу до этого государства, доведет с точностью машины! Гладстон в одной из своих биографий (если не ошибаюсь, Ньюмана) рассказывает про добродушного судью, который, присудив какого-то несчастного еретика к пытке на станке (rack), прибавил в своем судебном решении, что станок этот следует употреблять со всей «деликатностью», которую допу- скает такого рода юридическое пособие, такого рода машина. Вот парламент все более и более и делается такой машиной. Мне кажется, я ничего не преувеличиваю, не иду да- лее действительности, далее фактов, провернуть которые очень нетрудно. Несомненно, что Запад все более и более становится на тот путь, который должен его привести к тем нежелательным результатам, о которых я говорю, хотя парламентарная машина действует пока с «деликатностью» и применяется пока преимущественно к жизни экономиче- ской. Сторона семейная и религиозная затронута деспоти- ческими и эгалитарными требованиями парламентаризма еще не сильно, хотя борьба парламента (представителя ате- истического государства) с Церковью – в вопросе о школе, из которой уже выносится распятие, и о семействе, основа- нием которого признается уже не Таинство, а юридический полицейский акт (так называемый гражданский «брак»*), – принимает все бόльшие и бόльшие размеры, и победа все более и более склоняется на сторону парламента. Теперь, по-видимому, наступило перемирие. Атеистическому госу- дарству хочется отдохнуть от своих «побед». К счастью для западного человечества, оно еще может двигаться по старой колее, не замечая противоречия, в которое впадает; оно уже отбросило свои прежние этические основа- ния, но инстинктивно еще цепляется за них, живет ими, хотя они диаметрально противоположны его новому философско- му, материалистическому и утилитарному символу веры. Но анархисты начинают уже указывать ему на это противоречие, и современным вожакам Запада приходится молчать! Иногда западники выставляют против нас такой ар- гумент: что тут спорить; ведь мы такие же люди, как и за- падноевропейцы, не глупее же они нас, а они все же пришли к парламентаризму, ну, стало быть, и мы к нему придем! С таким выводом нельзя согласиться. Мы, правда, тоже евро- пейцы, но наша история сложилась иначе, и если мы сами сдуру не наложим на себя руки, то и не окажемся в необхо- димости поневоле идти к парламентарному строю со всеми его последствиями. Для того чтобы понять, почему мы можем не следовать примеру Запада, почему мы можем избежать тех опасностей, которые перед ним открываются, стоит только сравнить его историю с нашей, тогда многое выяснится; тогда станет понят- но, почему роковые выводы, к которым пришел Запад, для нас ничуть не обязательны. * Дóлжно сознаться, что и у нас понятия об этом вопросе тоже запутыва- ются благодаря постоянно увеличивающейся легкости разводов; подума- ешь, что и нам, и нашему правительству приходится считаться с разными Векерле и Ко! Государство типа славянофильского. История наша и история Запада сложились совершенно различно. В нашей истории нет характерной черты истории Запада, – элемента завоевания и борьбы. Наши Государи нас не завоевывали, они были нами избираемы и утверждаемы добровольно; для установления и утверждения своего авторитета они не име- ли нужды становиться к народу во враждебные отношения. Поэтому у нас не было и повода к тем постоянным распрям и революциям из-за власти (сначала между государем и фео- далами, а затем и между сословиями), которые служат харак- терной чертой западной истории. Между Государем и боль- шинством его народа не было политического «средостения», и справедливые интересы большинства, «меньшей братии», были постоянно на виду у Государя, который был одинаковым для всех отцом (правда, иногда и строгим, и даже жестоким). Он никогда не был и не мог быть le �remier gentilhomme de Ru��ie, в которые намеревались «возвести» его некоторые из наших неразумных поклонников западных порядков, ближе знакомых с историей Франции, нежели со своей собственной. Это объясняет, каким образом у нас могла быть совершена великая реформа освобождения крестьян с землей, совершена величественно мирно. Зная, что у него есть ходатай и опекун в лице его Царя, народ наш и не стремится к власти. В этом опять проявляется коренная разница между нами и народами Запада; народ русский не любит «государствовать». Государ- ствование представляется для него не целью, а средством; он смотрит на политику, на политическую деятельность, как на государственную тяготу, нисколько не привлекательную, в то время как для народов Запада политическая борьба, вообще «политика» составляет как бы саму их жизнь, самое драго- ценное их право, самое дорогое для них занятие!10 Отсутствие гарантий. Но, говорят западники, где же гарантия, что ваша «Единая», «Высшая» «воля» захочет по- следовать и последует указанию, желанию, совету вашего коллективного ума, ваших «многих умов»? Покажите нам, дайте нам эту гарантию! Народ, по западнической теории, непременно должен иметь возможность, право принудить Государя (Высшую волю) исполнять его требования, его волю потому, что если народ (его представители, парламент) не принудит Государя поступать, как дóлжно, делать то, что нужно для народа, Государь этот сам, добровольно, без при- нуждения – так не поступит. Спрашивается: почему? На чем основывается предположение, что Высшая воля, что неогра- ниченный Государь не захочет поступить согласно с благом народа, а парламентское большинство непременно захочет и будет? Западническая теория дает на это очень категорич- ный ответ: потому что Государь, представитель власти, по самому своему происхождению, по самой силе вещей – враг народа, потому что их интересы противоположны; ведь он завоеватель, поработитель, между ними должна быть борь- ба; как же без борьбы!? Такова невольная мысль западника – мысль, которая вытекает совершенно правильно и логично из истории Запада. Там идея Государя, или вообще правитель- ства, отождествляется с идеей завоевателя, врага. Конечно, с ним и дóлжно бороться! Его дóлжно связать, его дóлжно заставить действовать так, как нужно для блага народа, а то ведь он будет действовать ему во вред, – как же завоеванно- му народу не стараться высвободиться из-под его тирании! (Так и добродушный Людовик XVI попал в «тираны».) Если уж, по разным причинам, Государя и приходится терпеть, то, по крайней мере, его нужно связать, на него нужно получить «документы», акты, гарантии (конституционные хартии); уж если без него нельзя обойтись, пусть он там сидит на своем престоле, пусть себе царствует, но не думает нами управ- лять! “Le Roi règne, mai� ne gouverne �a�!”* Естественно, что при таких отношениях могло возникнуть и действительно возникло договорное государство; оно возникло на Западе из самой сущности вещей – из самой истории Запада, со- стоящей из постоянных междоусобных войн и перемирий. Понятно, что каждое из этих перемирий устанавливается на известных условиях, которые должны быть протоколиро- * «Король царствует, но не правит!» (фр.). ваны; эти мирные трактаты и служат основанием договор- ного «правового» государства. Но, как всегда бывает после каждой войны, особенно после войны междоусобной, хотя стороны и заключили мир или перемирие, но каждая из них жалеет о том, что она не могла выторговать большего, и, ко- нечно, так и смотрит, как бы снова, при более благоприятных условиях затеять новую войну и добиться больших уступок от врага; а нет войны, так можно и во время мира добиться уступок, стараясь как-нибудь перетолковать в свою пользу ту или другую статью договора, конвенций. Много войн, много договоров, много обманов и сутяжничества, много всякого права, – но где же тут приютиться бедной этике!? Конечно, при таких условиях ее роль – самая ничтожная, бледная... Все это, несомненно, отражается и на всем настроении обще- ства, вся его жизнь основана на праве, оно только и думает о том, как бы приобрести новые права и как бы истолковать в свою пользу уже приобретенные. Право. Я весьма далек от мысли отвергать высокое зна- чение права*; чужое право – вещь священная, и попирать его * Отвергая теории сторонников правового (парламентарного) государства, отвергая возможность государственного, общественного строя, основанно- го на идее права, мы никогда не думали противопоставлять свой древнерус- ский тип самодержавия идее законности! Мы отнюдь и не отвергаем идеи законности. Государство без закона – татарское ханство. У нас начинает нарождаться тип каких-то своеобразных консерваторов, уверяющих, что за- конность несовместима с самодержавием, которые в доказательство своей преданности престолу нарушают, например, права (личные, имуществен- ные и религиозные) других подданных Царя! Мы, конечно, не имеем ничего общего с такими «столпами самодержавия»! Разве и само самодержавие не основано на законах? Разве закон установлен не самою же верховной самодержавной властью?! Правда, эта власть стоит выше закона в том отношении, что может его заменить другим законом (это право, присущее всякой верховной власти, будь она самодержавная, или парламентарная или хоть власть французского конвента 1792 г.); закон есть выражение воли Верховной власти и может, конечно, быть ею отменен; но пока он существу- ет, все должны ему подчиняться, и всякий подданный (кто бы он ни был), его нарушающий, – противник установившей его власти, т. е. не только не охранитель самодержавия, а бунтовщик (хотя и бессознательный). Столь же неосновательно обвинение, часто против нас направляемое, что славянофилы – какие-то «насильники», «враги свободы», «ультракон- серваторы» и т. п. И это обвинение совершенно произвольно и ни на чем не преступно. Если на Западе ему придают слишком большое значение, – у нас, может быть, ему отведено слишком малое. Это выражается и в безобразных иногда вердиктах (особенно оправдательных) наших присяжных; но, повторяю, не под- лежит сомнению и тот факт, что при парламентском строе право затемняет этику, что оно становится на ее место. Все, с чем согласилось большинство, все, что оно одобрило и при- няло, делается не только законным, но и справедливым, хо- рошим, нравственным! Формальная человеческая правда (за- кон юридический) более и более затемняет правду Божию, закон нравственный, ту высшую правду, которая так дорога русскому народу. Эта особенность русского народа – народа не юридического, а этического, – выражается и в его литера- туре, это главная струна могучего таланта Достоевского, она звучит и у других наших писателей, например у Островского, Толстого (даже во «Власти тьмы»). Вот главнейшие причины, почему мы не доверяем парламентаризму, и вот почему мы и думаем, что наша система «одна воля и много умов» (т. е. одна решающая воля, но просвещенная многими умами, и много умов, преклоняющихся перед этой просвещенной ими волей) и есть наилучшая из всех в настоящее время возмож- ных государственных систем. Из нашей формулы не устраня- ется, стало быть, участие многих умов, она не «игнорирует» управляемых, как их игнорирует гордое “L’Etat – c’e�t moi”, которое все-таки есть лишь облагороженная формула средне- азиатского ханства (хотя практически стоит столько же выше основано. Разным этим прозвищам, вывескам («либерал», «прогрессист» «консерватор» и т. п., взятым у Запада, где они имеют свое значение и где они «у места») мы не придаем никакого значения, они мало прилаживают- ся к нашей жизни и дают у нас повод к недоразумениям; но лишь человек, совершенно не знакомый с нашей литературой, может считать нас «врага- ми свободы». «Прогресс» мы признаем, но не по западному шаблону; мы понимаем его в смысле постоянного развития и применения к жизни на- ших основоположений; мы признаем стремление к усовершенствованию необходимым признаком жизненности наших принципов, доказательством их «права на жизнь». Остановка в развитии всякой идеи есть несомненный признак если не наступающей ее смерти, то, во всяком случае, признак тяж- кой болезни; мы же умирать не собираемся! формулы ханской, сколько Людовик XIV или Петр Великий стояли выше Чингисхана или Мамая). Уму народа уделяется по нашей формуле немаловажная роль в деле государственной жизни*, но лишь роль совеща- тельная, а отнюдь не решительная. Формула наша, не налагая печати молчания на уста управляемых, не делая их бесполез- ными, пассивными, устраняет их лишь из участия в управле- нии, то есть в том, что Ив. Аксаков называл государствова- нием. Коренную разницу этих двух функций, конечно, нечего объяснять – она очевидна. Наш политический мессианизм. Возможен ли для нас мессианизм на Западе в сфере политической? Западники счи- тают это утопией. Едва ли это справедливо. Мне кажется, что мессианизм наших политических идей становится все более и более возможным, по мере того как сам Запад начи- нает сомневаться в истинности своих политических идеалов. Скептическое к ним отношение гораздо распространеннее на Западе, нежели мы думаем; ведь мы, несмотря на наше (до- вольно жалкое) желание «не отстать» от Европы, в сущности отстаем от нее лет на пятнадцать, на двадцать. Мы еще очень твердо верим в безусловную истину тех «последних слов за- падной науки», над которыми сам Запад начинает скептиче- ски задумываться. То, что нашими западниками считается панацеей от всяких политических зол и бед, – демократиче- ский парламентаризм – на месте его производства пользуется уже далеко не прежней своей славой! Я не утверждаю, что за- падное общество обречено на погибель, но если ему суждено спастись, то оно спасется, лишь заменив свои идеалы наши- ми, то есть заменит свои юридические основы этическими. * Как на пример такого совместного содействия укажу на великую кре- стьянскую реформу Александра II. Память об этой реформе нам, славяно- филам, дорога не только потому, что славянофилы принимали в ней очень деятельное участие, но и потому, что она подтверждает наше указание на возможность и успешность совместного действия Верховной «воли» и на- родных «умов». Государь сам, постоянно и с величайшим вниманием, читал мнения и большинства, и меньшинства комиссий. До него доходило все, что в комиссии говорилось и делалось. Впрочем, Западу придется еще кое-что пережить, прежде чем убедиться в негодности, гнилости своих устоев! Наполеону I приписывается известная фраза: “Dan� cinquante an� l’Euro�e �era re�ublicaine ou co�aque”*. Можно оспаривать и срок, и выражения**, но несомненно, что рано или поздно Европе придется выбирать между властью «одной воли» и властью «многих воль», между нашими идеалами и своими <так как ее идеалы, в конце концов, будут колебаться между диктатурой одного человека и диктатурой уличной тол- пы>. Нужен крутой поворот от одной системы к другой; одних фраз недостаточно, – фраз вроде несколько туманного изрече- ния Наполеона III:“Tout �our le �eo�le – rien �ar le �eo�le”***, или более энергичного, но несколько хвастливого: “Volunta� regia �umma lex!”****. Нужно нечто посерьезнее... Гласность. Ее необходимость. При всем различии во взглядах на верховную власть мы, славянофилы и западники, однако, сходимся в одном: мы одинаково считаем необходи- мым, чтобы власть эта была зрячей, чтобы она ясно видела все, что вокруг нее совершается, и совершается ее именем, – то есть признаем безусловную необходимость гласности. Против гласности выставляется ее порицателями (привер- женцами «бюрократического» государства, Polizei-Staat’a), во-первых, что она может поколебать доверие народа к му- дрости правительства, во-вторых, что она может служить распространению «вредных идей». Разберемся! Говоря о пользе и необходимости гласности, я, конечно, не предлагаю освободить ее от законного контроля (и очень большая гласность может существовать при очень сильном контроле государства). Злоупотребления ее должны под- * «Через пятьдесят лет Европа будет республиканской или казачьей» (фр.). ** Фраза эта была сказана Наполеоном на острове св. Елены, и, думая о России, он невольно отождествлял ее с казаками, от которых ему так до- ставалось в 1812 г. *** «Все для народа – ничего посредством народа» (фр.). **** «Желание государя имеет силу закона» (лат.). вергаться очень строгому преследованию; вопрос в том, что собственно следует считать злоупотреблением? Что пресле- довать? Указание Верховной власти на действительное, суще- ствующее зло может, конечно, быть неприятно дурной адми- нистрации, но не может поколебать «престижа» власти, ибо, убедившись в том, что данное указание верно, она, конечно, немедленно и исправит зло, а это не только не поколеблет, а, напротив, укрепит ее. Нельзя же серьезно уверять, что Вер- ховная власть не пожелает исправить зла! Об этом можно го- ворить в каких-нибудь республиканских фельетонах! В под- тверждение моей мысли я приведу слова одного анонимного публициста, с мнением которого нельзя не согласиться. Вот его слова: «Народ должен знать истину о правительстве, и правительство – знать истину о народе, и оба должны знать истинную цель своих стремлений. Правительство и народ должны знать не только конкретную истину друг о друге, но, дабы не делать ошибок во взаимных своих отношениях, они должны знать и отвлеченную истину, во имя которой эти от- ношения существуют. Они должны знать и ясно понимать те вековечные принципы, которые лежат в основе государствен- ной жизни и которые должны руководить правительством и народом во всех их действиях. Правительство должно знать истину о своем народе. Но теперь оно узнает ее почти ис- ключительно через своих агентов; а при этом дóлжно иметь в виду то общечеловеческое свойство, вследствие которого подчиненный, докладывая своему начальству о собственных своих действиях по вверенному ему делу, всегда будет скло- нен представлять их в том виде, что “все обстоит благополуч- но”! Это мы видели не раз!» Мы видели и печальные резуль- таты отсутствия гласности, например во время двукратных народных голодовок, отрицавшихся администрацией. Цензура. Более серьезным возражением против глас- ности представляется опасность распространения «вредных мыслей». Но разве одни ножницы цензуры, вообще – «за- прещение», могли когда-нибудь с успехом бороться против умелого пера?! Против мысли? Никогда! Отрицательными средствами вредной мысли исправить нельзя; никакая по- лиция с нею сладить не может, мысль можно побороть лишь мыслью, заблуждение – истиною. Даже ложь, которая не может высказаться, получает до некоторой степени симпа- тичный характер, вид угнетенной правды. Повторяю: цен- зура не должна быть совершенно упразднена. Относительно безнравственных произведений она, несомненно, должна су- ществовать, она должна существовать и для тех сочинений, которые прямо проповедуют революцию против Церкви и государства или отпадение от них; но и самая умная цензура не принесет пользы, если истину будут защищать только за- прещениями неправды, только отрицательными мерами! Это мы видели на деле, видели, как неуспешно боролись цензура и полиция, например, против Герцена; мы видели тоже, как она грубо, по-детски наивно ошибалась, считая врагами го- сударства не умеющих будто бы понять «истинного патрио- тизма» таких публицистов, как Аксаков или Катков! Здесь не место распространяться об этом вопросе; я повторяю только, что разумное правительство не может желать подавления гласности, которая, поставленная в надлежащие рамки, или, вернее, на надлежащий путь, в состоянии сослужить ему самому великую службу. Дóлжно, впрочем, заметить, что государство лишь тогда может найти в литературе действи- тельную, сильную поддержку, когда оно даст ей достаточ- ную долю самостоятельности и независимости. Литература должна иметь право серьезной, объективной критики. От апологета, имеющего право только хвалить, нечего ожидать пользы, от него не будет пользы даже и в том случае, когда он будет говорить хотя и правду, но не всю правду, а только ту часть ее, которую приятно слушать. Враги печатной гласности ссылаются на то, что в наших журналах появляется иногда всякое вранье, иногда нападки на личности, что в ней встречается много мальчишества и много наивности, – все это так; но в этом особенной беды нет. Это исправить нетрудно, но несомненно, что у нас не может повториться, например, такая шантажная проделка < которая недавно разыгралась в Париже>*. Как ни будь невысок науч- ный и культурный уровень у нашей журналистики, все же, за очень немногими исключениями, в ней есть положитель- ная «порядочность», положительное желание служить своей идее, хотя иногда и ошибочной. Представителями гласности, кроме печати, могут, и даже с большим правом, служить те части государственного организма, на которые я указывал выше, как на возможных советников высшей власти: от (эвентуального) Земского Со- бора до частных людей – приобретших известность специа- листов по тому или другому вопросу. Гарантии гласности. Но всем этим конституционали- сты недовольны. Власть, говорят они, может конфисковать гласность, которая ей самой или ее фаворитам не понравит- ся... чем же вы ее гарантируете от такой конфискации? Ни- чем, – отвечаем мы! Ничем, кроме твердого намерения самого общества, нас же самих, уберечь ее от посягательств и сверху и снизу; и я уверен, что и то и другое нам удастся. Опять-таки ссылаюсь на факты. Несмотря на отсутствие каких бы то ни было пар- ламентарных гарантий, мы и в этом отношении несомненно идем вперед. Время берет свое! Гласность несомненно рас- тет... Точно так же, как невозможны, немыслимы теперь не только Бироны, но и Аракчеевы, так невозможно теперь то отсутствие гласности, которое царило при тех же Биронах или Аракчеевых, которое существовало у нас сто и даже пятьдесят, даже сорок лет тому назад! Я не спорю, что при парламентарном устройстве го- сударства гласность (и дурная, и хорошая) может достичь бóльших размеров, нежели в государстве самодержавном; за- прос (интерпелляция) в камере – дело очень щекотливое не только для того, кто делает темные, незаконные дела, избе- гающие света, но и для того, который боится, что его могут обличить в полном незнании того, что он должен знать; но если бы за эту бóльшую степень гласности нам пришлось за- * Панама. платить введением у нас парламентаризма, то, конечно, эта цена оказалась бы слишком высокой; лучше терпеть то, что есть, – и ждать11. Подождем; правда возьмет свое! Даст Бог – дойдем до нашей цели с помощью лишь убежденного, откры- то и безбоязненно сказанного правдивого слова! Народность. Перехожу к народности. Как в вопросах религиозных, так и в вопросах, касающихся национализма, более умеренные из западников требуют только, чтобы мы «помирили» наши национальные идеалы, «соединили их ор- ганически» с началами европейскими; требуют, чтобы наша любовь к России не превращалась в ненависть к иностранцу, чтобы мы не требовали войны для переделки карты Европы и не проповедовали революции и т. п. Эти желания, очень похо- жие на обвинения, основаны на явном недоразумении. В чем, действительно, состоят требования национализ- ма? В том, чтобы каждая народность, достигшая полного политического самосознания и заявившая перед историей (заявляющая и в данное время) способность к самостоятель- ному существованию, действительно бы и существовала как отдельная, независимая народность12. Так ставится вопрос в теории, на практике он, конечно, подвергается некоторым видоизменениям, но сущность дела остается неизменной. Спрашивается: насколько применение принципа национа- лизма может вызвать «революцию», «вражду к иноземцу», «войну» и т. п. Тут, очевидно, смешение различных понятий, совершенно неосновательное их отождествление. Конечно, национальная политика ведет иногда к войне и революции, но применение национальных принципов к политике может обойтись и без революции. Так Англия, получившая на Вен- ском конгрессе Ионические острова, добровольно отдала их Греции; так Александр I добровольно дал автономию Поль- ше. Иногда, конечно, освобождение происходит путем рево- люции, но в этом нет ничего дурного; слов нечего пугаться, революция может быть и преступная, и, напротив, вполне за- конная и нравственная. Разве революция России против татар при Дмитрии Донском и Иоанне III была незаконна? Разве ре- волюция Нидерландов против Филиппа II или Греции против турок в 20-х годах была преступна? (Ведь вся консервативная Европа и даже Император Николай I сочувствовали и помога- ли Греции.) Из несомненного права народа на независимость вытекает логически и право его на борьбу против рабства, против захватившего власть иноплеменника. Эта аксиома все более и более входит во всеобщее сознание. Вся история Ев- ропы после Венского конгресса (на котором в угоду какому-то псевдолегитимизму, служившему маской самым низкопроб- ным и своекорыстным похотям, распоряжались народами, как стадами) служит подтверждением моих слов13. Наши отношения к славянам. Западофилы нападают на наше стремление, наше желание оставаться не только как можно более и долее русскими, но еще помнить при этом, что мы и славяне. Да! Мы не хотим, не должны забывать, что мы принадлежим к тому племени, которое всеми угнетаемо – и турками, и австрийцами, и венграми, и немцами, которое по- истине заслуживает данный ему эпитет «опально-мирового». Именно мы, славяне, «под опалой» у всей Европы! Но мы не хотим переносить ее, мы из нее выбьемся! Почему то, что всем дозволяется – и немцу, и итальянцу, и кому угодно, – за- прещается славянину? Мы-де низшая раса, мы лишь этногра- фический материал, мы те дикие деревья, к которым должна быть привита иноземная культура... немецкая, итальянская, венгерская, турецкая – всякая!.. Попробуй мы стать на ноги, поднять нашу голову, сейчас же поднимаются крики: “Da� Slaventhum darf nicht �ein �traubige� Cariatiden Hau�t auf heben!” («Славянство не должно сметь поднимать своей взъерошен- ной головы!»)14. Нас, славянофилов, спрашивают: почему мы интересуемся славянами, почему мы их любим более, нежели других иноземцев, других заграничных жителей? Да просто потому, почему мы предпочитаем чужому – своего, потому что славянин нам близок, он нам свой, он наш! Он в боль- шинстве случаев одной с нами веры, говорит почти на нашем языке. Мы любим славян потому же, почему мы любим наше семейство, нашу родню более, нежели посторонних; любовь наша друг к другу усиливается еще тем, что нас одинаково не любят другие, что у нас одни и те же враги, хорошо видящие ту громадную силу (хотя силу совершенно миролюбивую), которую будет представлять наш Восток, когда мы, право- славные и славяне, выясним наши обоюдные, свободные от- ношения – и сплотимся. Этого еще не понимают многие из нас, но зоркие и дальновидные враги наши очень хорошо это видят и понимают. Они чувствуют свою неправоту относи- тельно нас, они знают свои грехи и делают все возможное, чтобы воспрепятствовать естественному и неотвратимому ходу мировых событий! Прав был Тютчев, говоря славянам: Вам не прощается Россия, – России не прощают вас! Наиболее резкими порицателями славянской политики являются у нас именно западники, хотя по-настоящему им сле- довало бы поощрять расовую (племенную) политику; ведь пле- мя все же является понятием более широким, нежели народ, – является ступенью к тому всечеловечеству, к тому (вне Церкви не существующему) абстракту, о котором нам твердят запад- ники. Почему же относятся они так враждебно к союзу со сла- вянством, допуская и одобряя союзы с другими иноземцами, с протестантской Пруссией и даже с католической Австрией? Сближению нашему с католиками-поляками они тоже не про- тивятся. Напротив! Почему это? Не потому ли, между прочим, что славяне большею частью – православные, что союз с ними усиливает сознание нашей собственной православности?15 Западники напрасно нападают на нашу славянофиль- скую политику. Она не только основана на вполне законном, благородном чувстве, она соответствует и нашим реальным интересам. Нам эта политика выгодна*, мы должны заботить- * Ограничусь замечанием, что в настоящее время славянские государства Балканского полуострова могут выставить до 360 тысяч воинов. Неужели и над этим фактом не призадумаются наши салонные политики, советующие нам бросить этих «скучных братушек»? ся о том, чтобы славяне были и оставались нашими друзья- ми; и достичь этого нетрудно. Несмотря на многочисленные наши ошибки и на многое неразумное, сделанное вожаками славянских народов, балканские славяне, несомненно, нам сочувствуют, и союз с ними несравненно естественнее, нор- мальнее, нежели с кем бы то ни было иным; все это совер- шенно понятно каждому русскому, смотрящему на дело не- предубежденными глазами. Интересно бы знать, в чем, по мнению западофилов, долж- на заключаться наша политика на Востоке? Вероятно, в ниче- гонеделании? В политике «мудрого воздержания», (<фр.> – une �olitique “de �age ab�tention”, “de mode�te effacement”)? Господи! Да неужели мы уже не Россия, а Книпгаузен или Сан- Марино?!.. Отчего же так не рассуждают ни немцы, ни англи- чане, ни даже итальянцы! Да и как же не понять, что, если мы уйдем с Востока, если мы оставим без участия и защиты, без покровительства территорию нашей Церкви и нашего племени, ее немедленно займут наши враги и, в конце концов, обратят эти юные силы против нас же самих, окружат нас целою се- тью Польш. Россия не может бездействовать и молчать именно там, где ее голос должен раздаваться; ее нельзя окружить ки- тайской стеной и обречь ее громадные экспансивные, центро- бежные силы на постыдное бездействие. Правда, исторические минуты настают с большими промежутками, но мы должны к ним готовиться, должны их предвидеть!16 Такая минута была в 1877–1878 гг.! Мы не сумели ею воспользоваться. Но дело от нас не уйдет, Россия выполнит свою освободительную задачу относительно своих меньших братий; мы в значительной сте- пени ее уже исполнили, но выполним ее и до конца, вполне оправдаем предсказание поэта: И слово «Царь-Освободитель» За русский выступит предел! Несколько лет назад мне случилось как-то развивать по- добные мысли перед одним из наших дипломатов; он пришел в ужас от моего непонимания положения дел, от моего непо- нимания могущества Европы и нашей ничтожности. «Поми- луйте, – говорил он мне, – да ведь за такое безумие нас посадят на цепь!» (“l’Euro�e ѵа nou� mettre de� menotte�”*). Ну, думалось мне, немного найдется охотников в Европе произвести такую операцию над «северным медведем»! Конечно, мы рассматриваем теперь вопрос нашей народ- ной политики и наших отношений к славянству теоретически и не указываем на практические мероприятия, на средства к достижению желанных результатов; но, несомненно, правда безусловная – на стороне нашего славянофильского народно- го понимания дела, несмотря на некоторую неопределенность и элементарность, несмотря на то, что она не всегда сходит- ся с документной «правдой» дипломатии. Простой человек, москвич или рязанец, не поймет, что, если, например, право- славный или малороссиянин живут в наших пределах, в пре- делах России, то он, москвич, имеет право считать его своим братом, вступаться за него, защищать от иноземного нападе- ния и т. п. Но что, если тот же православный или малороссия- нин живет за границей где-нибудь в Буковине, в восточной Галиции, то он уже ему не брат, и принимать к сердцу его счастие или несчастие, судьбу его веры, языка – преступно или, по крайней мере, незаконно; пусть, мол, у него отнимают веру и язык, пусть из него делают венгра или поляка – это нас не касается, на то у него есть «свое начальство». Да, этой дипломатической премудрости не может сочувствовать про- стой человек, ей не может сочувствовать и человек нашего круга, хотя мы понимаем, что ей, скрепя сердце и временно, дóлжно подчиняться как печальной необходимости; но мы думаем, что к изменению таких отношений можно и дóлжно готовиться, чтобы не быть застигнутыми врасплох неотвра- тимыми обстоятельствами17. Предать нашу народность, забыть ее мы не можем – и не хотим. Мы не дадим себя обезличить. Мы – русские и славя- не, и останемся русскими и славянами; эти понятия не толь- * «Европа вот-вот наденет на вас наручники!» (фр.) ко не противоречат друг другу, а, напротив, дополняют друг друга. Мы не хотим потерять нашу личность и превратиться в какого-то не существующего в действительности общече- ловека, в какого-то искусственного homunculu�’а, изготовлен- ного в Фаустовской реторте; нет, мы отвергаем и предатель- скую унию и безличный европеизм и останемся стойкими и убежденными православными и русскими; мы у себя и в са- мих себе найдем средства осуществить высочайшие идеалы и религии и человечности. Мы в России стоим к ним ближе, нежели Запад, и мы достигнем их осуществления, придержи- ваясь наших исконных преданий и верований18. Политика уступчивости. Одна из главных причин недоверия к славянофильской программе – незнакомство с фактами. Думают, вообще, что мы – нападающая сторона, воображают, что никто не намерен трогать ни нашей веры, ни нашей народности, что враги наши – плод нашей фан- тазии или, по крайней мере, что мы сами создали их своим «преувеличенным ультраруссицизмом» и «ультраправослав- ностью». Говорят, что если бы мы были поуступчивее (еще поуступчивее?), если бы мы согласились принять унию, за- были бы, что есть на свете славяне, вообще сделались бы по- датливее, – все были бы нами довольны, все бы нас хвалили да гладили по головке. Это несомненно! Те, которые стригут баранов, несомненно, довольны теми из них, которые при этом не барахтаются, но на то они и бараны. Повторяю: мы только и просим о том, чтобы нас оставили в покое, чтобы мы могли жить по-своему, как хотим и умеем! Пусть иновер- цы и иноземцы откажутся от намерения подчинить себе Вос- ток и уходят к себе домой, на свой Запад – и никакой борь- бы не будет! Повторяю: мы защищаемся, но этого не знают; не знают и того, что делают за границей с нашим племенем и нашей верой, как нас притесняют, например, в Австрии, когда мы, православные, желаем пользоваться лишь тем, что нам гарантирует закон и чем пользуются другие. У право- славных отбирают монастыри и отдают иезуитам, словен- ских детей отбирают у их матерей и превращают в венгров, все наши политические права у нас отнимают – и вот про- тив всего этого наши западники не протестуют! Когда у нас какой-нибудь усердный не по разуму администратор делает нечто подобное – все, и весьма основательно, на это восстают (не только западники, но и славянофилы), когда же угнетают нас, православных и славян, – протестов не слышно! Никто из нас, славянофилов, никогда не оправдывал преследований иноверцев и иноземцев, ни единой строки не написано нами в этом смысле, но защищать себя мы должны и будем; мы не дадим себя обморочить и загипнотизировать пустыми фра- зами и «жалкими словами», мы не предадим того, что нам завещано историей, и готовы защищать наши убеждения и словом, и делом!19 Поляки и другие инородцы и иноверцы. Нам уже не раз приходилось разъяснять наши взгляды на польский во- прос; нас думают смутить этим вопросом. Говорят: вот вы проповедуете свободу, признаете даже за каждой народно- стью, дошедшей до самосознания и способной к самостоя- тельной жизни, некоторое, весьма опасное, право революции, а сами оправдываете пленение Польши! Это ли не противоре- чие?! Нет! Никакого противоречия тут не существует; вопрос разрешается совершенно просто: мы признаем несомнен- ное право польского народа на самобытное существование, то есть на то право, которое наше учение признает за всеми отдельными народностями, но лишь под условием, чтобы и поляки руководствовались теми же славянофильскими «на- родническими» теориями. Ежели бы они требовали только свободы, ежели бы они довольствовались только независи- мостью в своих этнографических пределах, то, конечно, мы не имели бы ни права, ни желания возражать против такого требования; но, к сожалению, они этим не довольствуются; они не только требуют для себя свободы, они требуют еще властвования над другими. Они не довольствуются той, срав- нительно очень немалой территорией, которая занята говоря- щим по-польски народом; они требуют восстановления Поль- ши в ее границах 1772 г., то есть требуют власти над другими народностями, в том числе над без малого пятнадцатью мил- лионами русских! Вот в чем беда, вот причина нескончаемых между нами раздоров. Поляки основывают свои требования не на этнографическом принципе, безусловно нами признава- емом, а на так называемом историческом праве; но это право в данном случае не выдерживает ни малейшей критики, ибо основывается на голом факте, отошедшем уже в область исто- рии, а факт сам по себе, с точки зрения этики, не может слу- жить источником права. Раз он заменен другим, новым, зна- чительнейшим фактом, он теряет всякое значение, ежели не опирается на какой-нибудь высший непререкаемый принцип, могущий служить основанием права; и такое именно непре- рекаемое право имеют поляки на Варшаву, Краков и Познань (а не на Вильну, Киев, Галич или Холм). То же самое непрере- каемое право имеют, например, чехи на Богемию и Моравию. Более двух с половиной веков, со времени несчастной Бело- горской битвы, враги чехов стараются их онемечить, обезли- чить, но не только в этом не успевают, а сами постоянно вы- нуждены отступать перед возрождением чешского племени, восстановляющего свои попранные народные права. (В чем да поможет ему Всевышний!) Согласись сегодня поляки ограничить свои требования этнографическими своими границами, и мы завтра же сдела- емся их друзьями!* К сожалению, опыт 1862 и 1863 гг. дает мало надежд в этом отношении! Сказанного будет, надеюсь, достаточно, чтобы ответить на то, что говорят наши западофилы о польском вопросе: к по- лякам мы относимся точно так же, как и к другим славянам; мы и на них смотрим, как на братьев, мы всем им желаем пре- успеяния; никого мы не желаем ни завоевывать, ни порабо- щать: ни остальных поляков, ни сербов, ни болгар, – никого; но, конечно, мы не позволим полякам и мечтать о восстановле- нии их власти над русскими20. “Pa� de reverie�, Me��ieur�”**. * Это ясно понимал и видел маркиз Вьелепольский (1863 г.), за что и был ненавидим своими близорукими родичами. ** «Оставьте мечты, господа!» (фр.) – Слова Императора Александра II. Вопрос об отношениях наших к католикам-полякам свя- зан с другим – более общим и тоже очень важным. Нам следует на нем остановиться. Отношения русских православных подданных к право- славной России, к общему отечеству – совершенно просты и ясны; но как, по славянофильскому учению, должны и могут относиться к той же России (к общему нашему отечеству) ино- верные наши сограждане? Неужели немец-протестант или поляк-католик, вообще наш иноверный согражданин непре- менно должен считаться дурным, ненадежным гражданином (а поляк-католик – даже как бы и прирожденным врагом Рос- сии) только потому, что он иноверец? Конечно, нет! И никогда славянофилы ничего подобного не утверждали. Конечно, отношения к России православного подданно- го и подданного не православного не одни и те же: Россия – не только Государство Российское, она еще православная, «Свя- тая Русь», она «Государство-Церковь». Очевидно, что и от- ношения к ней подданного-иноверца не могут быть столь же близки, святы, как святы и близки к ней отношения поддан- ного православного; но следует ли отсюда, чтобы между под- данным иноверцем и его отечеством, Россией, не было иной связи, кроме чувства страха, кроме необходимости, неволи? Нет! Между ними есть еще иная нравственная связь, и при- том очень сильная, – это чувство долга. Иноверный поддан- ный России относится к ней так же, как, например, француз- кальвинист относится к Франции или пруссак-католик к Пруссии. Можно ли утверждать, что они дурные граждане?* Конечно, нет! Подобные же отношения могут и должны суще- ствовать между нашими согражданами-иноверцами и нашим общим отечеством. Мои многолетние сношения с нашими католиками и нашими протестантами утверждают меня в вы- шесказанном. Я, между прочим, был свидетелем того, как в * Хотя дóлжно сказать, что в случае прямого конфликта Пруссии с папой пруссак-католик может быть поставлен в очень затруднительное положе- ние. Для него один выход – старокатолицизм! 1863 г. при начале восстания польские мужики-католики вез- ли к тогдашнему люблинскому военному начальнику Хруще- ву целые возы связанных панов-повстанцев. Было бы явной несправедливостью бросать в поляков-католиков огульное обвинение в неблагонадежности; а такое обвинение, направ- ленное против наших немцев, было бы не только совершенно несправедливым, но доказывало бы и незнакомство обвини- теля с русской историей. Можно ли забывать хотя бы воин- скую доблесть, выказанную многими нашими генералами- протестантами, от благородного Миниха, сподвижника Петра и героя Ставучан, до славного защитника Севастополя и покорителя Плевны Тотлебена?! То, что я сказал о русских католиках и протестантах, от- носится и ко всем остальным подданным России. Повторяю: чувство долга побуждает и их служить верно и безупречно своему Государю и своему отечеству! Мнимые противоречия в славянофильстве. Мне оста- ется рассмотреть то, что западники говорят о противоречиях, которые они усматривают в наших культурных теориях, а также о нашем мнимом эклектизме. «Главное противоречие, – говорят они, – заключается в том, что те самые начала, которые обособляли Россию от всего цивилизованного мира, должны стать (у славянофилов) принципом универсальной культуры!» Да; так что же? Ведь вопрос в том, кто из нас прав – мы, обособленная Россия с ее славянофильскою формулой, или Запад с его формулой? За- падникам трудно допустить, что мы правы, а что Запад неправ, что верна наша формула, а не его, не западная. Они не могут допустить, что вот мы, такие необразованные, неказистые, бедные, беремся и в состоянии поучать блестящий, культур- ный и богатый Запад. Да, беремся. Потому что мы правы, а он неправ! Потому что и наши религиозные (безусловные) идеа- лы вернее западных, и наши идеалы политические (хотя и не безусловные) тоже вернее западных. Затруднение это, однако, уменьшится, если мы несколько отделим эти идеалы от их но- сителей. Нечто подобное, но, конечно, в неизмеримо бóльших размерах происходило при начале христианской эры; и тогда гордому, богатому, утонченно-образованному греку или рим- лянину было нелегко поверить, что величие греко-римского мира, его культура, его могущество, его железная политиче- ская организация должны уступить место совершенно иному порядку вещей, совершенно иным идеалам, коих носители, древние христиане, тоже были темные, бедные люди, испове- довавшие «безумие»21. Конечно, нашим противникам трудно допустить, что культура Запада, имевшая (когда-то) Бэкона, Декарта и Канта, может ошибаться и когда-нибудь уступить место такой культуре, у которой ничего подобного нет (пока) и не было. Они хотят как-нибудь помирить наши обособлен- ные русские идеалы с универсальными будто бы идеалами западными, хотят, чтобы мы, оставаясь православными, – по- мирились с папой, оставаясь монархистами, приняли парла- ментаризм… тогда, думают они, мы бы и вышли из наших «культурных противоречий»! Нет; совершенно наоборот: если бы мы последовали их недомысленному совету, тогда-то мы, действительно, и впали бы в противоречие!22 Действительно: что такое та западная культура, которая представляется им чем-то цельным, однородным и перед кото- рой нам следует преклониться? Двойственные основания западной культуры. Под культурой того или другого народа понимается сумма яв- лений, в которой выражается его самостоятельная (нрав- ственная и умственная) индивидуальность, в которой во- площаются его идеалы. Идеалы эти, постоянно возвышаясь, приближаясь к идеалу абсолютному, становятся достоянием всего человечества. Этим путем каждый народ и служит все- му человечеству. Об этих конечных всечеловеческих идеалах и думают западники, говоря об универсальной культуре; но где же дóлжно искать эти высочайшие, нормирующие жизнь всего человечества идеалы? Конечно, в философии и религии; но тут мы и наталкиваемся на непреоборимые противоречия. Западная культура не однородна, а двойственна, основана на диаметрально противоположных принципах, находящих- ся в непримиримой борьбе! Мнимая однородность западной культуры существует лишь для поверхностного наблюдате- ля, останавливающегося лишь на внешней стороне явлений. В действительности однородной культуры на Западе не су- ществует, там происходит постоянная борьба и в религии, и в философии. Как же мы помиримся с принципами, друг другу противоречащими? Если бы наши противники дали себе труд подвергнуть строгому анализу, например, две глав- нейшие религии Запада: католическую и протестантскую – и очистили бы заключающуюся в них абсолютную истину от случайных человеческих измышлений и примесей, они полу- чили бы результат, который, конечно, немало бы их удивил: они получили бы учение древней неразделенной Церкви, то есть именно нашей Православной!* Но таким образом полу- чится уже не мнимый западный религиозный идеал (которо- го в действительности и не существует), не неосуществимый идеал соединенных католицизма и протестантизма, а идеал древней неразделенной Церкви, то есть Православие. Где же окажутся после этого «противоречия» нашей «византий- ской» «допетровской» «обособленной» культуры с культурой всечеловеческой, абсолютной?! Нечто подобное можно сказать и про западную фило- софию и об отношениях к ней зарождающейся русской фило- софской мысли. Есть, конечно, западные философские школы, но западной философии не существует. Как нельзя примирить католика с протестантом, так же точно нельзя примирить ма- териалиста с идеалистом. Но мы ищем не этого: русская фило- софская мысль стремится к созданию такой философии, кото- рая удовлетворяла бы не одни требования ума (рационализм), но примирила бы все стремления души и удовлетворила бы всем ее потребностям. Это стремление высказывается очень определенно и у Ив. Киреевского, и у Хомякова. Подобную мысль мы находим у Фихте: “So lange, – пишет он Гете, – hat die Philo�o�hie ihr Ziel noch nicht erreicht, al� (bi�) die Re�ultate * Или же и старокатолической. der reflectirenden Ab�traction, �ich noch nicht an die rein�te Gei�tlichkeit de� Gefühl� an�chmiegen”*. К этому созвучию меж- ду разумом и чистой духовностью чувства, несомненно, стре- мится и русская философская мысль, ставящая себе этические задачи преимущественно перед диалектическими. Добавим следующее. Единовременное существование различных культур и культурных типов я считаю явлением не только не вредным, но, напротив, желательным, полезным; оно служит лишь к лучшему, всестороннему освещению ис- тины. Конечно, основания этих культур должны быть истин- ны, но они могут быть различны, не одни и те же. Единство в разнообразии выше тождества. Блж. Августин (Confe��.) го- ворил, что разность мнений (о божественной истине) не толь- ко извинительна, но и неизбежна, что она лучше единообра- зия и намеренно допускается Божественной премудростью. «Я желал бы писать так, – говорит он, – чтобы в моих словах находили место (выражение) все воззрения, все различные понимания одной и той же истины, ей не противоречащие». Нечто подобное можно сказать и о различных культурах. Пусть каждая из них по-своему осуществляет на Земле Бо- жественную истину! Никто, конечно, не будет оспаривать универсального значения кантовской философии, однако она глубоко протестантская. Неужели же можно было бы по- требовать от Канта, если бы он был нашим современником, чтобы и он, великий основатель новейшей критической фило- софии, примирил свои «начала», «соединил бы их органиче- ски», например, с началами графа де-Мэстра? Думаю, что ве- ликий кенигсбергский философ был бы поставлен в немалое затруднение таким требованием! Если могут одновременно существовать самостоятельная протестантская философия Канта и самостоятельная католическая, например Аквината, то почему же не существовать и самостоятельной православ- ной (и притом русской) философии?23 * «Философия не достигла своей цели, пока ее выводы (результаты реф- лектирующего отвлечения) не объединились с чистейшей духовностью чув- ства, не прильнули к ней» (нем.). Мнимый эклектизм в славянофильстве. Мне оста- ется ответить западникам на последнее их обвинение. Они говорят, что мы – эклектики, что собственной программы у нас нет, что мы живем заимствованиями и берем из чужих систем не принадлежащие нам истины, – словом, что у нас нет никакого критерия. Обвинение серьезное, но оно с гораз- до большим правом может быть направлено не Западом про- тив нас, а обратно – нами против Запада! Именно западная культура состоит из противоречий, она не имеет надежно- го критерия, в ней перемешаны и правда, и ложь. На Западе существуют две культуры, основанные на противоречащих принципах: одной – истинной (представителями коей я, для примера, взял бы Канта, Бетховена и Гете) – мы сочувствуем, с другой – ложной (для примера я указал бы на Конта, Спен- сера, Золя, Оффенбаха) – мы не хотим иметь ничего общего. На чьей стороне, спрошу я, стоят сами западофилы? Нельзя же допустить, что и в Канте, и в Конте, и в Гете, и в Золя оди- наковая доля истины, что опираться можно на всех их вместе, безразлично, не впадая в явное противоречие*, что человече- ство может достичь своих нравственных целей, принимая за исходную точку и Макса Штирнера и Тейхмюллера... (таких противоположностей я, конечно, мог бы привести десятки...). С которой же из обеих противоположных сторон следует идти и нам, по мнению господ западников? Это не праздный вопрос. Философия не всегда сидит в кабинете ученого; не- смотря на свой абстрактный характер, она имеет громадное практическое значение, и над ней могут смеяться лишь те, которые ее не понимают24. На поверку выходит, стало быть, что отсутствие кри- терия чувствуется не у нас, а у самих западников! Мы, ко- нечно, делаем заимствования у Запада, и полезности их я не оспариваю, но наши заимствования соответствуют нашему учению. Это обнаруживается и в наших философских стрем- лениях и исканиях. Первенствующее место в нашей формуле * То же самое дóлжно сказать о заимствованиях наших и в других сферах западной культуры. занимает, как известно, Православие, религия; понятно, что мы склонны сочувствовать тем философским системам, ко- торые не идут вразрез с данными религии, которые хотя бы в виде постулатов признают те же истины, которые служат основанием и религии или, вернее, которые дает религия. Нас, да и вообще русских, привлекает преимущественно та часть философии, которая ближе всего соприкасается с ре- лигией, именно этика (этический момент, как я сказал выше, играет первенствующую роль и в нашей литературе, да и во- обще в народной мысли). Понятно, стало быть, что в исканиях наших мы склоняемся к Канту не только потому, что видим в нем гениального основателя новейшей философии, но и по- тому еще, что на его началах может быть построена (и им же и построена) достойная удивления этическая система. По этим же самым причинам мы не сочувствуем тупому позитивизму Конта, на котором нельзя построить никакую этику, кроме самой низкопробной – утилитарной25. То же самое мы можем сказать и про наш мнимый эклек- тизм в политике: то, что не противоречит нашей формуле (еди- ная и вполне самостоятельная в своих решениях воля, поль- зующаяся и просвещенная светом многих умов), может быть нами принято и усвоено совершенно свободно и совершенно законно. Именно так мы и смотрим на многие реформы Петра Великого. Отчего не взять у Запада то, что нам «на потребу» и что не противоречит нашим принципам? Нам было полезно побывать в западной школе, но не следует нам в ней засижи- ваться: «Пора домой!» Пора выйти из западной опеки и от- бросить все то, что не вяжется с нашими основными понятия- ми, этическими и политическими. Нам говорят, что, если мы желаем брать у Запада его технические усовершенствования, участвовать в его материальных успехах, мы должны взять и весь его строй, всю его культуру. Почему же? Я этого не вижу! Почему употребление усовершенствованного ткацкого станка или паровика высокого давления непременно связано с западноевропейским пониманием отношений Церкви к го- сударству или монарха к народу? Техника остается техникой и ничуть не обязана вторгаться в чуждые ей области, ей там нечего искать; ткать тем или другим способом или топить локомотив тем или другим топливом можно с одинаковым успехом, будучи и славянофилом, и западофилом, и римским иналлибилистом, и протестантским унитарием, и православ- ным. Мы берем из западной культуры не только то, «что нам нравится», но то, что при этом согласно с нашими принци- пами, то, что может войти составной частью в нашу систему, не нарушая ее единства; и именно так, а не иначе, именно с этими ограничениями мы согласны принимать и принимаем завоевания Запада в науке и искусстве, и даже в его граж- данственности; так, мы желаем гласности, но без возможно- сти шантажа, желаем света и совета, но не конституционной борьбы и т. д. Некоторые из наших противников говорят, что при известных условиях мы могли бы найти почву для со- глашения с ними, – чего же лучше! Я был бы искренне рад, если бы мы, люди разных мнений или лагерей (к счастью, «партий» у нас еще нет), соединились в служении общему нам делу. Будем спорить, будем сообща думать, а где и в чем можно – сообща и действовать! Для служения правому делу могут найтись многие пути26. Отношения наши к народу. Мне остается сказать не- сколько слов о наших отношениях к нашему простому наро- ду, «к мужику». Ведь нас называют не только «славянофила- ми», но и «народниками». Что же? В добрый час! Мы от этого прозвища не отказываемся. Да; мы народники, да, мы тесно связаны с нашим народом, и в этой духовной связи с ним мы почерпаем не только нашу силу, но и наше право считать себя в известном смысле и его руководителями! Мы никогда не относились к нашему народу ни сентиментально, ни презри- тельно, как к стаду баранов, которое мы будто бы призваны переделать, переработать по-своему! Нет, мы всегда относи- лись (и относимся) к нему трезво, но и любовно. Право наше на «водительство» народа мы видим в тож- дестве наших идеалов, в том, что «мы молимся одному с ним Богу». Между нами есть, конечно, разница: мы относимся со- знательно к той «правде», которой он верит непосредственно, но и только! В силе, в глубине своей веры он, конечно, нам не уступит! Он, конечно, не менее нас готов пожертвовать всем – и кровью, и достатком на служение Вере, Царю и Отечеству! В нас, славянофилах, нет никакой ни феодальной, ни «интел- лигентной» гордыни; мы помним, что мясник Минин стоит рядом с князем Пожарским, родовитый митрополит Алексей – рядом с Никоном и Пушкин – с Ломоносовым. Да, мы с нашим народом едино. Мы почерпаем наши нравственные силы в том же божественном животворящем источнике. Да, мы живем с ним единой жизнью, радуемся его радостями и горюем его го- рем и сообща с ним «верой и правдой» готовы служить нашей святой Церкви и нашей дорогой России. В чем да поможет нам Бог! Павловск, август 1896 г.

    СЛАВЯНОФИЛЫ И СЛАВЯНСКИЙ ВОПРОС

    Предисловие

    Н. Н. Страхов1, избранный в 1883 г. редактором «Известий Славянского Благотворительного Общества», обратился ко мне с предложением вкратце изложить (в первом же <номере> «Известий…») сущность нашего славянофильского учения. Я это исполнил, придав этому краткому исповеданию «нашей веры» полемическую форму, стараясь дать ответы на все многочисленные и разнообразные вопросы и обвине- ния, направляемые против наших основоположений. Избрал я эту форму потому, что она более доступна большинству читателей, да и потому, что верю в силу логики, верю воз- можности переубеждать добросовестных противников (о не- добросовестных или тупых я не говорю); во всяком случае, добросовестная полемическая аргументация полезна для колеблющихся сторонников и для многочисленных читаю- щих, еще не составивших себе определенного мнения о про- исходящем споре*. Н. Н. Страхов, сильный диалектик и опытный поле- мист, одобрил избранный мною способ изложения. Не тако- во было мнение И. С. Аксакова. Вполне, конечно, соглашаясь с моими основоположениями, с сущностью моей статьи, он находил, однако, что я говорю слишком объективно, что моя * Переписка наша не пропадет, но еще не скоро может быть напечатана. полемика иногда походит на апологию. «Что вы стараетесь убедить этих дураков, их нужно...», – писал он мне. Мне ка- жется, однако, что я был прав; в этом, между прочим, меня убедили и отзывы о нашем исповедании веры, появившие- ся за границей. Оно вызвало уже не голословную брань, как прежде, а полемику, хотя и недоверчивую, но допускавшую рассуждения спорного дела. Некоторые «практические люди», так называемые «ре- альные политики», обвинили нашу исповедь в известном «туманном идеализме», не соответствующем будто бы «се- рьезной государственной мысли». Эти real �olitiker старают- ся подражать Бисмарку, не понимая его. Они не понимают силы мысли и чувства народных! Разве идеальные стремле- ния многомиллионного народа не представляют громадной силы, не имеют реального значения? Разве такой силе, умно направленной к достижению одной цели, может что-нибудь противостоять? Бисмарк был реалист в способах достиже- ния своих целей, но цели эти были совершенно идеальные. Единение Германии была мечта именно немцев-идеалистов мечтательной идейно-молодой Германии. На нашу политику (преимущественно внешнюю) можно нападать не за то, что она мечтательна, туманна, а за то, что она не умеет разобрать- ся в этих мечтаниях, систематизировать их, что мы, русские, сами еще блуждаем, как в тумане, переносим, как ни в чем не бывало, наши мысли с одного конца мира в другой, что мы не умеем re��icere finem*.

    Сущность славянофильского учения

    При начале издания «Известий Славянского Благотвори- тельного Общества» необходимо прямо и откровенно указать на те основоположения, которыми Общество руководилось в продолжение своего пятнадцатилетнего существования и ру- ководится доселе, на те идеалы, которым оно служило и слу- * Смотреть в корень; букв. – не упускать из виду конца (лат.). жит. Принимая на себя, согласно желанию «Известий Сла- вянского… Общества», изложение этих принципов, я знаю, что исповедь эта возбудит немало споров, вызовет не одну резкую критику и в России, и за границей: я на это иду и го- тов к ответу. Ведь иначе и быть не может, когда дело «стано- вится ребром» и когда рассматриваемый вопрос затрагивает глубочайшие убеждения человека, касается важнейших его нравственных интересов! Мы, славянофилы, думаем, что такой спор, если бы он был веден с достаточной объективностью, ежели бы слова наши читались без предвзятого намерения вычитать в них то, что в них не находится, повел бы к разъяснению многих еще темных и затемняемых вопросов, многих недоразумений вольных и невольных. В чем же заключаются идеалы, которым служило и бу- дет служить Славянское Общество? Какие это идеалы? Это те же самые, перед которыми преклоняется и русский народ: Православие, понимаемое как сумма всех этических взглядов народа, Самодержавие как выражение его взглядов полити- ческих, и то и другое неразрывно и органически связанное с русской Народностью, которая им служит сферою действия и которой они служат высочайшим выражением. Им искони верила Россия, ими она жила и «стояла», ими же она будет стоять и впредь! Христианская вера, и притом в ее восточной православ- ной форме, есть тот идеал, который наиболее дорог русскому народу, который для него выше всего на свете; он обуслов- ливал исстари, обусловливает и поныне всю нравственную жизнь русского народа, всю его многострадальную тысяче- летнюю историю. Ни доведенный до абсурда авторитет рим- ского Первосвященника (непогрешимость), поглотившего со- весть католического мира и оставившего своим «подданным» одно только право – радоваться своему нравственному раб- ству (“cadaver e�to”), ни протестантская атомизация Церкви, перенесшая церковный авторитет в душу каждого отдельного человека и тем уничтожившая и само понятие об этом автори- тете, не удовлетворяют, да и не могут удовлетворить русского православного человека, ясно сознающего, с одной стороны, необходимость авторитета Церкви, с другой – желающего со- хранить свою нравственную свободу. По его и нашим поня- тиям, авторитет церковный коренится в Священном Писании и в догматических постановлениях Вселенских Соборов, <а не изобретающих новую или улучшающих существующую>. Путем Вселенских Соборов народ, хотя и косвенно, участвует в охранении и установлении догмата и в самом управлении Церковью. Этим достигается двоякая цель: авторитет Церкви остается неприкосновенным, безусловным, а мирянин уча- ствует в самой ее жизни, чувствует себя действительным, живым членом Церкви. Такая, и исключительно такая Церковь служит опорой и для самого государства; она никогда не может стать во враж- дебные к нему отношения, разве само государство поднимет на нее святотатственную руку и вынудит Церковь <понимая, конечно, под этим словом не только духовенство, но и всех детей ее, то есть и мирян> к самозащите. Но такие минуты нравственного затмения не могут превратиться в ту посто- янную борьбу, которая раздирает Запад, с тех пор как като- лическая Церковь превратилась в политическую державу, а государство стало нехристианским, даже «безбожным». У нас отношения между Церковью и государством не должны и не могут быть враждебны, для этого нет логического по- вода. Такой повод нужно бы сочинить (об этом, впрочем, на- чинают, по-видимому, хлопотать некоторые представители так называемого «либерального» лагеря, которые отыскали у нас какую-то «клерикальную» партию и которые собирают- ся бороться с «русским клерикализмом»). России не нужны хитроумные (и все-таки неприменимые) теории и формулы, выработанные на Западе, вроде знаменитой формулы графа Кавура – свободная Церковь в свободном государстве. Они с грехом пополам, и то лишь временно, могут быть приме- няемы на Западе, где между Церковью (говорю, конечно, не о протестантских церковных союзах, а о Церкви католической) и государством возможен не мир, а лишь перемирие, где то одна, то другая сторона поборола соперницу, где то государ- ство шло с повинною в Каноссу, то Христос уступал место французской «богине Разума» (La dée��e Rai�on). У нас, по- вторяем, такой вражды между Церковью и государством не может быть. Это станет особенно очевидным, когда мы вник- нем в дух русского народа, в его взгляд на Церковь: русский человек более, «первее» сын Православной Церкви, нежели гражданин «Российского Государства», он, во-первых, пра- вославный, а потом уже русский. Даже в делах чисто граж- данского свойства, например на мирских сходках, русский обращается к миру словами «православные»; ему и в голову не придет начать свою речь словами «граждане» (“citoyen�”). Этим взглядом русского человека объясняется тот факт, что он скорее будет смотреть на православного грека или араба как на «своего», на близкого, родственного ему человека, не- жели, например, на своего согражданина, русско-подданного поляка, говорящего на языке, почти ему понятном, но не при- надлежащего к его Церкви. Отделить Церковь от русского народа, представить его себе «обезверенным», почерпающим свои этические, поли- тические и общественные идеалы из какого-нибудь курса «Гражданской морали», просто невозможно; страшно и по- думать о том, что стало бы с Россией, ежели бы она оказалась без Церкви, без религии, ежели бы она превратилась в «атеи- стическое государство», к чему неудержимо идет Запад. Рос- сия есть и представительница, и защитница Православия, как и Православие – защитник России. Ведь именно оно спасло Россию в «смутное» время. Ставя так круто и резко вопрос об органической связи между Россией и Православием, связи, в которой мы видим залог ее силы и будущего ее величия, мы считаем необходи- мым оговориться. Придавая великое значение этой связи, же- лая и ожидая усиления в нашем отечестве Православия, мы весьма далеки от мысли проповедовать нетерпимость к дру- гим вероисповеданиям; сочувствуя присоединению к Право- славию всякого иноверца, мы отнюдь не желаем, однако, чтобы такое присоединение совершалось путем физического или нравственного насилия. Мы тоже нисколько не думаем умалять в каком бы то ни было отношении заслуг и достоин- ства тех подданных русского Царя, которые не принадлежат к нашей Церкви, но об этом – позже. В самодержавии мы видим ту силу, которая «собра- ла» Россию, раздробленную на мелкие бессильные уделы, и освободила ее от ига монголов, которая затем поборола и остальных врагов России и, наконец, возвела ее на степень первенствующей славянской державы, могучей и бескорыст- ной покровительницы своих меньших сестер. По нашему глубокому убеждению, самодержавие, неразрывно связанное с Православием, твердо верящее в себя, не боящееся лежа- щей на нем тяжелой ответственности, угадывающее стрем- ления и нравственные потребности своего народа и ведущее его к тем идеалам, которым он верит, – конечно, наилучшая из всех форм правительства (по крайней мере, для России). Она наилучшая уже и потому, что глубоко укоренена в на- родном сознании, а это, конечно, главное условие полезной и плодотворной деятельности всякого правительства! Для нас Царь есть тот человек, который олицетворяет народную силу, власть, всю народную совокупность; мы ни на кого и ни на что его не хотим менять. Народ наш – строгий монархист. Согласно, конечно, с убеждением огромного, подавля- ющего большинства русского народа*, и мы считаем всякое умаление самодержавной власти великим бедствием, по чьей бы вине такое умаление ни произошло (хотя бы по неумело- сти и преступной дряблости самой власти) и в чью бы пользу умаление это ни послужило, в пользу ли привилегированных сословий, или нашей так называемой интеллигенции, или кого бы то ни было другого. Конституционная форма прав- ления имеет смысл лишь там, где (Англия) она явилась как результат компромисса между враждебными и более или * Мы употребляем слово «народ» не в смысле «простонародье», а в смыс- ле «нация» – от лат. “populus”, а не “plebs”. менее равными силами, ищущими равновесия и заключив- шими между собой уговор, гарантирующий обеим сторонам известные права. У нас ничего подобного быть не может, так как у нас нет никаких сил, борющихся о политическом пре- обладании (нельзя же, в самом деле, назвать нигилизм силой и нигилистов – партией). В тех славянских государствах, где «заведена» конституция, она впрок не пошла. Мы не только не желали бы видеть умаления самодер- жавной власти, но, напротив, желали бы ее усиления, осо- бенно в отношении ее способности узнавать действительные нужды и желания народа, а для сего мы желали бы, чтобы самодержавная власть, подобно мифическому Антею (кото- рому во время борьбы стоило прикоснуться к земле, его ма- тери, чтобы получить новые, свежие силы), тоже искала бы усиления и действительно усиливалась бы от непосредствен- ного соприкосновения с «душою», с умом и сердцем русской земли, русского народа. Однако ежели бы самодержавная власть сочла уместным посоветоваться со своим народом (это бывало не раз и всегда с пользой), мы не желали бы, что- бы она сочла нужным поступиться при этом своими правами и обязанностями в пользу каких-либо сословий или партий; такая «абдикация», такое самовольное отречение было бы преступлением гораздо более тяжким, нежели принятие ею даже самых деспотических мер. Русский народ не ищет и не желает никакого иного государственного устройства, ника- кого нового правового порядка, кроме ныне существующего; он желает лишь одного, чтобы Царю его были действительно известны его нужды и желания, чтобы он имел возможность доводить о них до сведения своего Государя-Отца. Право или возможность такого обращения к верховной власти вы- текает из самого взгляда русского народа на Царя; оно столь же священно, как и право детей обращаться без страха и с верой к их родному отцу; без этого права, без отношений, основанных на взаимном понимании и взаимной любви, и семейство, и самодержавие превращаются в жесточайшую деспотию. Повторяем: русский народ верит в самодержавие, а что оно в силах для него сделать, оно доказало освобожде- нием крестьян на таких началах, о которых не могло и меч- тать никакое конституционное правительство! Мысли эти Славянское Общество высказало в адресе своем Государю Александру Николаевичу. В какой мере можно в действительности приблизиться к такому идеалу самодержавия, конечно, определить нелег- ко; здесь мы ставим вопрос принципиально и утверждаем, что русский народ не пожелает «умалить» своего царя, не захочет променять его на какого бы то ни было наилибераль- нейшего «премьера» или президента, не согласится, чтобы из него сделали куклу, слугу какой-нибудь двойной или про- стой говорильни! Русский народ не верит во всемогущество политических форм. У нас, да и вообще у славян, на первом плане стоит не вопрос о политической свободе гражданина, а забота о независимости государства от власти иноземца и его хозяйственном самоуправлении. Нам, славянам, во сто раз легче переносить дурного, но своего собственного, род- ного нам по вере и крови правителя, нежели чужестранного, хотя бы этот чуждый нам правитель подкупал нас и мате- риальными благами, и всякими наиновейшими вольностя- ми! Такой взгляд может показаться устарелым тем, которые в государе видят лишь верховного чиновника (le �remier fonctionnaire de l’état): при таком взгляде, конечно, безраз- лично, кто этот первый чиновник; но не таков взгляд рус- ского на своего царя, – он видит в нем нечто иное, высшее олицетворение всего своего народа. Понятие о самодержавии неразрывно связано в наших мыслях с нашей народностью. Она служит опорой для на- шей веры, она оберегает самодержавие и должна быть обере- гаема им. Мы дорожим ею даже в частностях, даже в мелких особенностях, придающих народу его отдельный от других характер и своеобразный тип. Мы думаем, что стремление оградить народность от всяких на нее посягательств ни в каком отношении не может препятствовать народу достичь высокой степени общечеловеческого «гуманитарного» разви- тия. Мы никак не думаем, что русский, англичанин, немец, для того чтобы сделаться образованным, развитым челове- ком, непременно должен предварительно себя обезличить; думаем совершенно наоборот, что общечеловеческое может быть привито лишь к чему-нибудь сильному и самостоятель- ному, а не к обезличенному и расслабленному. Разве лучшие, «гуманнейшие» наши люди, хотя бы, например, Пушкин или Жуковский, возвышаясь до чистейших общечеловеческих идеалов, переставали быть русскими? Разве самые типичные представители так называемой «народной» русской партии (le �arti ru��e, mo�covite) – «славянофильской», Хомяковы, Самарины, Тютчевы, Аксаковы, не заслуживают в полном смысле слова имени гуманных, образованных людей? Едва ли у нас найдется много личностей, могущих стать с ними наравне и по глубине мысли, и по всесторонности знания, и по эстетическому развитию! Каких же еще людей нужно рев- нителям гуманности? Только тот народ, который чувствует и ясно сознает свою индивидуальность, личность, который имеет резко очерченную нравственную физиономию, имеет и будущ- ность, может играть роль в истории человечества, ибо только такой народ верит в себя и, стало быть, способен к энергич- ной деятельности. Но, скажут нам, не вселит ли столь сильное чувство са- мобытности и некоторой горделивой враждебности к осталь- ному человечеству? Не разовьет ли оно некоторой ветхоза- ветной, еврейской исключительности? – Ничуть! Чувство самобытности не есть чувство превозношения себя над другими. Правда, народ, сознающий свою личность, доро- жащий ею, не склонен к принятию внешних особенностей других народов, внешнего их вида, он не будет рабски подра- жать формам их жизни, не будет, так сказать, обезьянничать; но самобытность его нисколько не помешает ему воспользо- ваться действительными плодами их культуры. Истины, до которых доработалось человечество, начиная от древнейших времен и кончая нашим, неисчерпаемое наследство, завещан- ное нам классическим миром, составляют и наше достояние; но из этого общего достояния нужно брать лишь то, что веч- но, а не то, что преходяще. Признавая за народностью столь высокое значение, ста- раясь оберечь ее у себя дома, конечно, нельзя не сочувство- вать тем племенам, народность которых близка к нашей; чув- ство это совершенно естественно и законно; было бы странно требовать, чтобы оно, как бы по команде, останавливалось у границ, отделяющих нас от других государств, у границ, за которыми живут единоверные нам и единокровные наро- ды. То, что совершается за этими границами, не может и не должно быть для нас безразличным, мы не можем оставаться безучастными к судьбе близких нам людей. Разве два брата, сделавшиеся по какому-нибудь случаю подданными двух раз- ных государств, перестают вследствие этого быть братьями? Если бы один из этих братьев был продан в рабство, неужели он из-за этого перестал быть братом тому, который остался на свободе?! Неужели этому свободному нельзя, не дóлжно живо интересоваться тем, что делают с несчастным невольником, как ему живется, страдает он или радуется, не притесняют ли его, позволяют ли ему жить по-своему, молиться по-своему, учить детей своих по-своему или все это ему воспрещается? России выпал славный жребий быть представительницей и защитницей других отраслей славянства, при этом, однако, не имеется в виду объединение всех этих отраслей в единое политическое тело; точно так же, как не имеется в виду навя- зать им нашу веру и наш государственный уклад. Нам могут на это заметить: если народность – факт и, допустим, факт неоспоримой важности, то ведь и политиче- ские границы государства, установленные торжественными трактатами, – тоже факт, служащий одним из оснований по- литической жизни государства (территория), а вы на них, по- видимому, не обращаете внимания, не признаете их. Возразить на это нетрудно. Существование границ, ко- нечно, дело важное, границы необходимы, они подтверждают факт владения; но существование факта еще не доказывает его законности, его нравственности, его права на вечную непри- косновенность. Границы государств устанавливаются трак- татами, предписываемыми сильнейшей стороной; но разве «сильнейший» всегда и «правый»? Трактат, подписываемый после войны, есть всегда результат насилия и может сделаться источником права лишь тогда, когда последствия этого наси- лия перестанут возбуждать протесты тех, над которыми оно было совершено. Право, установленное силой, конечно, долж- но считаться правом, но оно может придти в столкновение с другим правом, высшим, и тогда должно ему уступить. Изложив основания нашего нравственного и политиче- ского миросозерцания, указав на идеалы, которым мы слу- жим, считаем нелишним сказать несколько слов тем из на- ших противников, которые, надеемся, не по злому умыслу, а по непониманию дела, по неведению возводят на нас разные, подчас и злые, обвинения. Начнем с самого тяжкого: нас обвиняют в сознательном или бессознательном сочувствии нигилизму, в солидарности с его представителями! Такое чудовищно нелепое обвинение доказывает, по меньшей мере, полное непонимание дела, о котором берут- ся судить. Можно ли обвинять нас в сочувствии нигили- стам, которые ненавидят именно все то, чему мы служим, перед чем преклоняемся, – веру, народность, самодержавие, которые ведут именно против них ожесточенную борьбу на жизнь и смерть! Противоречие между нами и нигилистами высказалось с совершенной ясностью в 1876 г., когда ниги- листы, собравшись в Женеве, издали манифест, порицаю- щий вмешательство русского народа в славянскую войну за освобождение. Несмотря на свое политическое невежество, они все-таки понимают, кто их друг, а кто недруг! Они ин- стинктивно узнают, чуют в нас своего злейшего недруга. Да и может ли быть иначе? Разве все, что писалось и говорилось представителями «славянофильских» идей, не диаметрально противоположно учению нигилистов? Пусть укажут нам хоть одного из представителей «славянофильской» идеи, который бы не был врагом нигилизма! Точно так же высказывались и мы. Вот что, между прочим, писало Славянское Общество в одном из своих адресов Государю: «Мы верим, что историческая сила, создавшая единство Русской Земли со всем ее внешним могуществом, положив- шая начало новому прочному порядку освобождением кре- стьян с землей, выведет Россию из временных затруднений. Мы твердо убеждены, что лишь в любовном единении Царя с народом заключается наше спасение, а не в каких-нибудь измышленных и изчужа взятых договорно-конституционных формах. Мы веруем и исповедуем, что Бог предназначил Рус- скому народу великую будущность, Он же вдохновит Верхов- ного Вождя народа и даст Тебе, Великий Государь, выражаясь языком Церкви, “и силу, и крепость, и разум” на совершение многотрудного Твоего подвига...». «Давно уже среди интеллигентного слоя государства нашего рядом с драгоценнейшими плодами науки и просве- щения взросли и многочисленные плевелы. Рядом с истин- ными и горячими сердцем слугами отечеству явились люди неверующие ни в народ русский, ни в правду его, ни даже в Бога его, а вслед за сим пришли нетерпеливые разрушите- ли, невежды уже по убеждению, отрицающие не только Бога, но уже и науку, которую еще столь недавно сами же стави- ли выше Самого Бога, злодеи искренние, провозглашающие мысль о всеразрушении и анархии и твердо верящие тому, что какая бы гибель, какой бы хаос ни произошли от их кровавых злодейств, но все-таки происшедшее будет лучше, чем то, что они теперь разрушают. Эти юные русские силы, увы, столь искренно заблудившиеся, подпали, наконец, под власть силы темной, подземной, под власть врагов имени русского, а затем и всего Христианства. С неимоверной дерзостью они еще так недавно произвели неслыханные в земле нашей злодейства, от которых содрогнулся негодованием честный и могучий на- род наш, а затем и весь мир. Мы же, Славянское Общество, стоим в убеждениях наших крепко и противоположно – и ма- лодушию столь многих отцов и дикому безумству детей их, уверовавших в злодейство и искренно ему поклонившихся. Мы твердо исповедуем, что лишь в наших идеях, во имя кото- рых единимся мы и которым служим, заключается и правый исход всей тоски русской, всего, что стремит русскую жизнь к великой цели, несомненно, ей предназначенной. Мы твер- до веруем, что вопрос славянского общения, равно как и все- го Востока, в конечных целях своих есть вопрос и высшего объединения духовного, есть вопрос Православия и великих судеб его уже во всем человечестве. Ибо мы вместе с вели- ким народом нашим веруем и в то, что Православие, объеди- нясь в народах, его исповедующих, явит и в силах явить, в конце концов, истинный и уже неискаженный лик Христов даже всему остальному человечеству, измученному неверием и духовным распадением своим. Вот, хотя еще и отдаленное, упование наше, но все же такое, которое мы исповедуем не- разрывно с народом нашим. Мы, наше Славянское Благотво- рительное Общество, стоим убеждено за самостоятельность русской мысли и национальной силы нашей. А вместе с тем веруем и в древнюю правду, искони проникшую в душу на- рода русского, что Царь его есть и Отец его, что дети всег- да придут к Отцу своему безбоязненно, чтобы выслушать от них с любовию о нуждах их и о желаниях их, что дети любят Отца своего, а Отец верит любви их, и что отношения рус- ского народа к Царю-Отцу своему лишь любовно-свободны и безбоязненны, а не мертвенно-формальны и договорны. Мы познали, что так восхотел народ наш еще искони, и что в этом образе Отца и детей заключен и весь смысл всей историче- ской связи Русской Земли с ее Монархом в продолжение уже стольких веков. А потому веруем и в то, что на той лишь свя- зи, как на основании незыблемом, и может быть восполнен и закончен строй всяких будущих преобразований государства нашего, по мере того, сколько будут они признаваемы необ- ходимыми, ибо основание это есть живое и действительное, живущее в сердце народа, а не мечтательное и придуманное, не заимствованное из жизни чужих народов и с чужого го- лоса. Мы верим в свободу истинную и полную, живую, а не формальную и договорную, свободу детей в семье отца любя- щего и любви детей верящего, – свободу, без которой истинно русский человек не может себя и вообразить...». Более умеренные наши недоброжелатели возражают на это: «Вы, конечно, служите иным идеалам, не нигилистиче- ским, это верно, но вы ослеплены и бессознательно помогаете анархии, возмущая спокойствие Европы, создавая искусствен- ную агитацию среди славянских народов, принадлежащих соседним государствам, среди народов, заметьте, совершен- но довольных своей судьбой и своими правительствами! Про- грамма ваша, – продолжают они, – хороша, почтенна, но вы неправильно применяете ее к делу и достигаете результатов, совершенно противоположных тем, на которые вы рассчиты- ваете. Все-таки в главном вашем деле, в том, которому вы так сочувствовали (война за независимость славян), вы стали на сторону восставших подданных султана... Да и между ваши- ми добровольцами, в числе людей, действительно шедших умирать за святой крест и угнетенных родичей, были и такие, которые преследовали совершенно иные цели, которые, видя в вашем деле революцию, бунт, радовались не цели вашей, а средствам, к которым вам пришлось прибегнуть! Вы уверяе- те, что стоите за порядок, за закон, даже за самодержавие, но разве восставшие славяне не были законными подданными султана? Правда, этих ваших единоверцев и единокровных угнетали, но угнетали их законные владыки, признанные та- ковыми разными трактатами и другими дипломатическими актами, нигде не опротестованными; стало быть, повторяем это громогласно, вы сочувствовали революции, вы револю- ционеры, вы анархисты!». Воспользуемся этими столь определенно высказывае- мыми обвинениями, чтобы раз навсегда определить нашу роль в событиях последних лет и выяснить наше отноше- ние к делу освобождения славян. Да! Мы сочувствовали и не могли не сочувствовать нашим единоверным братьям; да, мы помогали им, сколько могли; но всем известно, что не мы возбудили войну (в наших ли было это средствах!), что мы самой судьбой были поставлены лицом к лицу с совершив- шимся фактом, не нами созданным. Движение началось в Герцеговине и уже потом перешло в Сербию; это, повторяем, не наших рук дело, но мы не отрицаем, что вошли в него убежденно, страстно, всеми силами нашей души и поддер- жали его и кровью, и деньгами. Да, этому восстанию, не нами вызванному, мы не мог- ли не сочувствовать. Да, Славянское Общество принимало участие в деле освобождения, оно делало сборы и среди ни- щего народа, на паперти церквей, и среди столичной знати, сборщиками и сборщицами были и простые крестьяне, и дамы высшего круга Москвы и Петербурга. Да, мы глубоко сочувствовали делу освобождения славян и помогали ему, мы этого не скрывали и не скрываем, но что же тут предо- судительного? Разве другие народы не делали сто раз того же самого. Разве в 1863 г. Австрия и Пруссия не вступились за немцев Шлезвига и Гольштейна, притесняемых (не зна- ем – насколько) датчанами? Не станут же нас уверять, что датчане управляли своими немцами хуже, нежели турки своими славянами?! За примерами ходить недалеко. Отчего же именно нам, русским, запрещено сочувствовать своим братьям и единоверцам? Отчего же то, за что других хвалят, нам запрещается!? Громкими словами нечего смущаться, когда за ними нет ни правды, ни смысла! Восстание сла- вян против турок нельзя уподоблять революции нигили- стического характера; ведь поэтому и Дмитрий Донской, и Александр Тверской, и Иоанн III должны попасть в револю- ционеры! Разве ханы Золотой орды не были нашими закон- ными владыками? Разве владычество их не было освящено временем, не было торжественно признано нашими князья- ми? Стало быть, освободители нашей родины от татарского ига – тоже революционеры, нигилисты?!* * Считаю, однако, необходимым заметить, что если бы (все, сочувствовав- шие войне) знали, что, освобождая болгар и сербов от ига турецкого, мы от- давали босняков и герцеговинцев под иго Австрии, гораздо более опасное, мы бы, конечно, отнеслись иначе к этому движению. Странно! Когда священным правом самозащиты поль- зуются другие народы, не славяне, все им сочувствуют, все находят их правыми. Как только дело дойдет до славян, все становятся на сторону их угнетателей! Припомним исто- рию: разве кто-нибудь упрекает нидерландцев за то, что они восстали против Филиппа II? Разве найдется у кого-нибудь слово укоризны для тех германских и английских витязей- добровольцев, которые шли тогда помогать своим единокров- ным и единоверным братьям, восставшим против своего за- конного государя?! Разве вся Европа не рукоплескала Греции, восставшей против своих законных владык – турок, разве не возбуждали всеобщего сочувствия ее герои? Решится ли кто- нибудь осуждать добровольца лорда Байрона, пожертвовав- шего собой делу освобождения греков? Разве вся Европа не сочувствовала освобождению Италии от власти австрийцев? Почему же то, что дозволяется нидерландцу, греку, итальян- цу, то, что считается священным правом несчастнейшего су- щества в мире – право защищать свое существование, не до- зволяется одному славянину? Нет, право на жизнь не может быть отнято у народа ника- кими бумажными договорами, никаким насилием, пока народ этот не утратил признаков своей отдельной национальности, пока владыка не заставил побежденных помириться с их по- ложением и видеть в нем не тюремщика, а отца, пока, одним словом, беззаконное право сильного не превратилось в право законное, пока побежденный не ассимилирован победителем*. Некоторые из наших недоброжелателей делают нам еще такой упрек: с какой стати вмешиваете вы Россию в дела, ей чуждые? Что нам за дело до славян, хотя бы и единоверных?! Пусть их грабят и убивают, пусть их даже денационализи- руют и обращают в чужую веру; конечно, все это очень при- скорбно, очень нежелательно, но ведь мы с собственными на- шими делами не знаем, как быть, не знаем, как справиться с ними; и долги растут, и курс падает, и биржа недовольна, * Мы предвидим возможность вопросов о наших взглядах на Польшу – от- вет наш готов, и мы его со временем дадим. а тут еще за других вступайся. Все это не нужно, нецелесо- образно, наконец, невыгодно: что мы за Дон-Кихоты?! Такие слова житейской (чуть не сказал – банкирской) мудрости не будут поняты русским человеком; он «не дорос» еще до таких соображений! Выше мы коснулись вопроса о праве народа вступать- ся за обижаемых его братьев, хотя и живущих за его грани- цами. Этот вопрос не решается на основании одних только умозаключений, опирающихся на формальное право! Жизнь народов обусловливается не одними этими соображениями, еще менее – соображениями финансовыми. Страницы исто- рии – не страницы банкирской книги, на них есть много та- ких статей, таких величин, которые не предвидятся двойной бухгалтерией. Таковы вопросы о народной чести, о сочув- ствии тому или другому близкому нам народу, или племени. История Запада представляет нам много примеров такого рода. Средневековая Европа, еще полная веры и нравствен- ных сил, еще не охваченная соображениями исключительно финансового свойства, не могла вынести мысли о том, что Гроб Господень оскверняется владычеством мусульман, и жертвовала лучшими своими силами, высылала доблестней- ших своих сынов на славную смерть, лишь бы отнять святой Гроб у ислама. Что же? Будем ли мы осуждать крестоносцев за то, что в продолжение двух почти столетий они тратили кровь и деньги, служа такой «странной» идее, преследуя та- кую «бесполезную» цель? Дóлжно сознаться, что предприя- тие это было совершенно незаконно с точки зрения формаль- ного права и, безусловно, невыгодно с точки зрения науки о финансах. Действительно: разве Иерусалим не принадлежал по праву мусульманам? Разве он не был их законнейшей соб- ственностью в продолжение более четырех с половиной сто- летий? С какого же права вздумал Готфрид Бульонский со своими рыцарями отбирать у них этот город на том основа- нии, что там стоит Гроб Господень? А Густав-Адольф! С ка- кого права вздумал он вмешиваться в отношения императо- ра германского к его восставшим подданным? Что ему было за дело до того, что его единоверцев угнетали в Германии, что свирепый Тилли плавал в крови непокорных подданных Цесаря, не хотевших признать полезность и нравственность индульгенций? А Людовик XIV разве не поддерживал воз- мутившихся ирландцев-католиков против их законных об- ладателей – англичан? И он тоже революционер, нигилист?! Немало бы удивился “1е Roi Soleil”*, получив такую атте- стацию! Видно, есть у наших недоброжелателей двое весов для права: то, что разрешается другим, не дозволено только России, которой чуть не объявили войну <1876–1878 гг.> за ее заступничество за угнетенных славян и которую вынуди- ли купить, и купить дорого, согласие Европы на окончание правого и честного дела! Впрочем, недоброжелатели наши живут не все за границей, их можно найти и посреди нас: этим, своим, мы только напомним, что, понося наше дело злыми и вздорными эпитетами, они должны предать пору- ганию и великие исторические слова, произнесенные с вы- соты Кремля Царем-Освободителем в защиту наших братий. Слова эти, облетевшие всю Европу и остановившие мусуль- манские полчища на границе изнемогавшей Сербии, отме- чают окончательный поворот в нашей внешней политике**, и отказываться от них для русского постыдно и невозможно, ежели он при этом хочет остаться русским. Они освящают нашу прошедшую политику и освещают будущую. Недруги славянства будут по возможности тормозить движение исторических событий, ставить им всяческие пре- грады, но остановить их они не в силах, в этом нам порука слово Русского Царя и чувство всего его народа. Нас часто спрашивают: почему мы так заступаемся за «этих славян», почему мы их так любим? Да потому же, по- чему всякий человек любит свое семейство, свою родню! Человеку, который потерял это чувство, конечно, его не объ- * «Король-Солнце» (франц.) – прозвище короля Людовика XIV. ** И прежде, впрочем, значение России как первенствующей православной и славянской державы отмечалось во время наших войн против Турции. Это ясно понимали и Петр I, и Екатерина II. яснишь, оно кажется ему неестественным, смешным, вздор- ным! На все представляемые ему аргументы он будет возра- жать одно и то же: какой же мне брат болгарин или серб? Что мне за дело до того, что они и молятся по-моему, и говорят почти по-моему, что они страдают под игом турка, как и мы когда-то страдали под игом монгола? Они чужды мне и по своим понятиям, и по своей внешности. Некоторые порицатели наши идут еще далее, они гово- рят: «О чем вы хлопочете? Славянские крестьяне, находив- шиеся под турецким игом, богаче наших крестьян-белорусов, а славяне, принадлежащие австро-венграм, пользуются всеми благами парламентаризма! Нам ли хлопотать о них, ведь у нас нет ни богатства, ни парламента, итак – оставьте их в покое! Не может быть, чтобы они желали какого-нибудь изменения в своем положении: это было бы противно их выгодам, было бы неразумно!». Такие речи непонятны русскому человеку; для него задачи государственные не исчерпываются соображе- ниями финансового свойства. Покупать материальное благо- состояние ценой отречения от независимости для него нрав- ственно невозможно, такой торг считается у нас подлостью. Осмелится ли кто-нибудь предложить порядочному человеку терпеть рабство из-за денег? Предложит ли кто-нибудь бед- ному немцу или англичанину продать свою независимость за материальные выгоды? А славянину это предлагают, да еще негодуют на него, когда он отказывается от этого торга! Что касается до благ «правового» порядка, которыми наделе- ны австрийские славяне, то если и верить в них, считать их действительными благами, следует оговориться, что они не обеспечивают славян от разного рода гонений, ведущих к де- национализации, и что покупать их приходится такой ценой, которую никто не согласится за них дать*. Нам также говорят: «Посмотрите на освобожденную вами Сербию, – ведь к Сербии можно применить слова, ска- занные князем Шварценбергом об Австрии: “Она удивит мир * В Австрии живется сравнительно хорошо одним полякам, среди которых немало предателей славянского дела. своею неблагодарностью”. Сербское правительство всецело передалось на сторону Австрии; в случае столкновения на Востоке сербская армия станет под знамена Австро-Венгрии. Вы думали создать независимое государство, связанное с вами узами дружбы и благодарности, а подарили Австрии лишнюю славянскую провинцию! Из-за этого ли шли поги- бать ваши добровольцы?»* На это мы заметим, во-первых ; что сербское министерство еще не составляет сербского на- рода и что Сербия не сделается леном Австрии, а во-вторых, и в особенности, что в 1876 – 1878 гг. мы воевали совершенно не для того, чтобы приобрести какие-нибудь выгоды, полу- чить какую-нибудь материальную благодарность. Мы вое- вали потому, что видели в этом наш долг, исполнение наше- го исторического призвания и что рано или поздно Сербия освободится от Австро-Венгрии! Но такие принципы, скажут нам, если их применять последовательно и строго, могут повергнуть весь свет во все ужасы нескончаемой войны, могут повести к переделке карты всей Европы. На это мы ответим, что карта эта то и дело переделывается с самого Венского конгресса и именно в смысле наших принципов: разве Греция не освободилась? Разве католическая Бельгия не отделилась от протестант- ской Голландии. Разве австрийцы не изгнаны из Италии? Наши принципы идут не в разлад с историей, мы видим до сих пор их постоянное применение, по крайней мере, в об- щих чертах; относительно же применения их в будущем мы должны сказать следующее. При изложении политических систем по необходимости приходится ставить принципы, на которых они основаны, во всей их отвлеченной резкости. По самой своей природе каж- дый принцип исключает безусловно всякий другой, ему про- тивоположный, и не может с ним мириться; но в практиче- ской жизни такая безусловная последовательность, конечно, невозможна – приходится идти на обоюдные уступки. Это же относится и к принципу этнографическому, во имя которого * Это было написано до падения г. Пирочанца, приверженца Австрии. всякой народности присуще право на независимость, на само- стоятельное бытие, применять его безусловно нельзя. В преж- нее время его совершенно обходили, не принимали вовсе в расчет; с XIX столетия он начинает занимать подобающее ему место, и в наше время его важность признается даже его врагами; со временем, конечно, значение его будет постоянно расти. В данную минуту, однако, немедленное его примене- ние невозможно, особенно в тех странах, где народ начинает терять свои национальные особенности, и преимущественно там, где он до некоторой степени доволен условиями, в кото- рые его поставила история*. Ежели бы наши политические теории требовали за- воевания Россией всех славянских земель (а в таком именно виде они и представляются публицистам Запада), ежели бы конечной целью так называемого панславизма была такая же организация славянства, какая дана Пруссией германству, тогда в нем, конечно, можно было бы видеть врага обще- ственного спокойствия, но ведь надежды славян несрав- ненно чище и миролюбивее! В чем действительно состоят наши чаяния относительно славян, принадлежащих инозем- ным владетелям? Лишь в том, чтобы славяне пользовались одинаковыми правами с господствующим племенем, чтобы их не денационализировали, чтобы славянской народности была предоставлена полная возможность самостоятельного развития, чтобы славянам в особенности было дано право иметь свои школы, беспрепятственно исповедовать свою веру, устраиваться у себя дома, как им кажется лучшим – од- ним словом, чтобы к ним было применяемо прекрасное пра- вило: “Leben und leben la��еn”**. Ежели бы это случилось, Россия не имела бы ни повода, ни желания активно заботиться о своих славянских братьях, а те не имели бы повода обращаться к ней с мольбою о помощи. * Например, в Эльзасе – стране вполне французской по своим симпатиям. Впрочем, умное немецкое правительство постепенно возвращает Эльзас Германии и духовно! ** «Живи и жить давай другим» (нем.). Нас упрекают в том, что мы возбуждаем недоброже- лательство «могущественных наших соседей», и в том, что возбуждаем среди русских граждан чувство взаимного недо- верия и даже вражды. Это неверно. Панслависты тут ни при чем или, вернее, играют в этом деле роль совершенно пас- сивную. Нам советуют иметь в виду могущественных сосе- дей, советуют их не тревожить. Речь идет, очевидно, не о раз- рушенной Турции, а о Германии и об Австрии; всмотримся, однако, в факты. В Германии 9/ славянского народонаселе- ния принадлежат к польскому племени; было бы неразумно затевать ссору с нашим старым союзником, единственным, который не участвовал в коалиции против дипломатической кампании 63-го года, из-за того, чтобы отстаивать права пле- мени, которое до сих пор, по крайней мере, относилось к нам враждебно всюду, где оно могло это делать безнаказанно; это грустно, но, к несчастью, неоспоримо. Австро-Венгрия нахо- дится в совершенно ином положении: большая половина ее народонаселения (до 19 миллионов) – славяне, но это нисколь- ко не дает ей повода опасаться панславизма. Панславизм – не безусловный враг Австрии. Если славяне вообще относятся к ней враждебно, то, конечно, лишь потому, что она сама себя не понимает, не решается заменить свой несправедливый дуализм справедливым федерализмом и таким образом удо- влетворить справедливые и вместе с тем скромные требова- ния своих многочисленных славянских подданных. Ежели бы такой, правда, трудный, но не невозможный переворот действительно произошел во мнении австро-венгерского правительства, то, конечно, отношения между панславизмом и Австрией немедленно бы превратились из враждебных в дружественные; если же, напротив, отношения эти не только не улучшаются, а, наоборот, становятся все хуже, то виноват в этом, конечно, не панславизм. Мы слышали и такие упреки: «Вы раздражаете соседей вашей откровенностью». Но, во-первых, в серьезных делах откровенность – едва ли не лучшее средство, чтобы скорее столковаться, а во-вторых, говоря так откровенно, мы не раз- дражаем наших соседей, а даем лишь дружественное предо- стережение, мы, напротив, действуем в духе миролюбия, указывая границу, далее которой мы им не позволим идти; благовременное предостережение – не вызов. Разве война 1877 и 1878 гг. не была вызвана именно ошибкой недоброже- лателей России, думавших, что она не остановится ни перед какой уступкой, что она снесет все, что угодно. Ввиду этой ошибочной мысли, основанной на непонимании России, они под конец отвергли и те ничтожные требования, которые мы заявляли в пользу славян; войны бы, конечно, не было, если бы противники наши знали, что нашему долготерпению есть пределы. Повторяем: откровенность в делах серьезных – луч- шая гарантия мирного их окончания. Обвинение нас в том, что мы будто бы возбуждаем в народе неприязненные чувства к нашим же согражданам нерусского происхождения и неправославной веры, весьма серьезно, но, к счастью, оно не может относиться к людям нашего направления. Площадные выходки против «немцев» и других инородцев кажутся нам глупыми и недостойными. Мы знаем историю и умеем ценить заслуги Остерманов, Ми- нихов, Барклаев, Витгенштейнов, Дибичей и сотни других менее знаменитых, но не менее добросовестно исполнявших свой долг относительно общего нашего отечества. Разве мо- жем мы забыть заслуги славного защитника Севастополя и покорителя Плевны? А упоминая о военных подвигах рус- ской армии, кто же осмелится умолчать о доблестной службе офицеров польского происхождения и католического веро- исповедания, не уступавших никому в безукоризненном ис- полнении своего долга! А наука наша? Разве мы не обязаны теми результатами, которых мы достигли, в значительной степени Германии, германцам? Разве не они были нашими первыми учителями, разве имена Палласов, Шлецеров, Мил- леров, Эйлеров могут быть нами забыты? Разве и до сих пор не в Германии оканчивают свое научное образование многие из наших молодых ученых? Нет, не на славянофилов может пасть такое обвинение. Нельзя оставить без внимания еще одно, довольно тяж- кое обвинение против нас и наших стремлений. «Вы возбуж- даете, – говорят нам, – в славянских народах надежды, кото- рых вы не в силах осуществить», – обвинение действительно серьезное, но тоже несправедливое; мы в этом неповинны: несбыточных надежд мы не возбуждаем! Конечно, некоторые пылкие головы среди славян, недовольные своей судьбой, мо- жет быть, не вполне ясно понимают, какими трудностями, ка- ким злым недоброжелательством обставлено, не говорим – их освобождение, но даже и улучшение их настоящего положе- ния; действительно, может быть кое-кто из славян и преуве- личивает способность России выручить их из беды, однако последняя война доказала, что Россия не обманывает тех, ко- торые на нее уповают! Бог даст, не обманутся они и впредь. Заканчивая нашу исповедь, считаем необходимым сде- лать одну оговорку: нам случалось не раз в статье нашей отождествлять нас, «панславистов», с «русскими». Ошибки в этом нет. Во время войны за независимость славян «пансла- визм» русского народа выказался во всем блеске; оказалось, что от Царя до последнего крестьянина все русские стали панславистами или, вернее, оказались панславистами. Что касается наших славянских обществ, их влияния на истори- ческие события, то оно объясняется очень просто: славянские общества прямо и откровенно сказали то, что у всей России было на сердце и в уме, чему все верили и чего все желали. Думаем, что мы высказались с достаточной откровен- ностью и полнотой; разбирая обвинения наших недоброже- лателей – врагов славянства, мы старались припомнить все возводимые на нас обвинения и дать на них удовлетвори- тельные разъяснения; они по необходимости были кратки, но мы, конечно, возвратимся к ним не раз и будем иметь слу- чай дополнить их по мере возражений, которые они, без со- мнения, вызовут. Мы будем рады всякому чистосердечному, трезвому и серьезному слову по затронутым нами вопросам и не оста- вим его без ответа.

    Отзывы на изложение наших принципов

    Вопрос о русско-польских отношениях, конечно, был «поставлен» сейчас же после появления нашего религиозно- политического исповедания. Отзывы о нем получены и из-за границы, и из России. Некоторые считают вопрос этот очень сложным и запу- танным. Может быть для других, но не для нас, славянофилов. Поставьте его на этнографическую почву (ту, которая призна- ется нами), и он решается легко. Сложен он и запутан, и тру- ден лишь потому, что поляки отвергают нашу исходную точ- ку для решения политических вопросов – этнографическую, всеми силами отстаивая свою историческо-легендарную, ко- нечно, не выдерживающую ни малейшей критики. Это будет своевременно доказано. С обеих сторон высказано, и притом совершенно откро- венно и объективно, все, что дóлжно было и можно сказать; пусть читатели обсудят аргументы и мои, и моих противников. В газете “Pall-Mall”, находящейся в близких отноше- ниях к настоящему английскому правительству, появилась (4/16 ноября. – № 5835) статья, обратившая на себя внимание и в Англии, и в Германии. В статье этой, озаглавленной «Мир Европы», между прочим, говорится следующее: «Уверяют, что г. Гирс отказался от славянских вожделений (a��iration�) и что поэтому мир обеспечен. Нам кажется, – продолжает “Pall- Mall”, – что мир Европы имеет гораздо более прочное осно- вание, нежели отречение (di�claimer) г. министра. Основание это мы видим в только что опубликованном манифесте сла- вянофильской партии (№ 1“Известий”), в котором она отка- зывается от враждебности к Германии. При виде императора, склонного к Германии (�rogerman), и национальной, народ- ной (т. е. славянофильской) партии, стоящим на одной и той же стороне (arrayed on the �ame �ide), нам нечего удивляться тому, что люди, хорошо знакомые с положением дел, считают отныне Россию руководящим (leading) членом союза, имею- щего целью удержание �tatu� quo и охрану всеобщего мира. Такое положение дел будет прямо клониться к утверждению мира, во-первых, потому, что теперь Россия уже не сделается помощницей Франции в деле “реванша”, и, во-вторых, потому, что увеличивается возможность предотвратить и успокоить всякие осложнения между князьями и народами Балканского полуострова... Болгарское дело улажено, а сербское восстание теряет значительную долю опасности вследствие того, что император Вильгельм, господин (ma�ter) императора Франца- Иосифа, который, в свою очередь, господин над королем Ми- ланом, – находится в дружбе с Царем, трибуном (tribune, т. е. представителем, защитником) сербского народа!». В статье этой есть, как мы заметили ранее, неточность или недомолвка, основанная, очевидно, на том, что автор усматривает в нашем, как он выражается, «манифесте» какое-то изменение во взглядах «славянофильской», «нацио- нальной» партии. Никакого изменения в наших взглядах не произошло и не могло произойти, мы точно так же крепко, как и прежде, держимся наших исконных принципов; пере- мена же произошла не в нас, а во взгляде на нас; наше «ис- поведание веры» осталось неизменным, отпало лишь то, что нам напрасно приписывали (и за границей, и отчасти у нас в России) и от чего ни г. Гирсу, ни нам не было никакого повода отказываться. Министр иностранных дел русского Царя, которого сам автор статьи “Pall-Маll” называет есте- ственным защитником славян, конечно, не отказывался от «аспираций» народной партии, но лишь оттого, что ей со- вершенно неосновательно приписывали, то есть от мнимого желания революционировать Европу и уничтожить Герма- нию; от этого г. Гирс мог и должен быть отказаться, он мог и должен был объяснить, что народная партия, стоящая, по выражению “Pall-Маll”, на одной стороне с Царем, не име- ет ничего общего со всесветной революцией и нисколько не считает себя врагом quand meme Германии. Из Германии к нам продолжают приходить критики на № 1 наших «Известий», многие из них написаны тоном, до- пускающим возможность полемики, и не ограничиваются об- щими местами о нашем направлении, а противопоставляют свои рассуждения, свои принципы нашим. По мнению не- которых из этих критиков, политика «племенная» (die Racen Politik), туманная и революционная, усвоенная панслависта- ми, стремится заменить консервативную и строго очерчен- ную политику «государственную» (die Staaten Politik). Первая отвергается безусловно, вторая превозносится как носитель- ница мира и правды; ей приписывается даже способность освящать войны и революции, если они служат к укреплению государства. Когда эти войны происходят во имя принципа государства, когда они ему полезны, нужны, они со i��o* де- лаются нравственными; когда они служат идее расы, они без- нравственны. Такой взгляд на политику «государств» есть, очевидно, верный снимок с римского “Salu� rei�ublicae �umma lex e�to!”**. Для древнего римлянина всепоглощающее госу- дарство было действительно высшим понятием, которому он поклонялся, которому всем жертвовал и должен был всем жертвовать; выше государства для римлянина*** действитель- но не было ничего, он сам имел значение лишь как гражданин (civi� romanu�)! Христос упразднил это понятие, Он показал человеку нечто еще более высокое, еще более святое – душу человека. Собрание христиан (Церковь) стало выше собрания граждан (государства), с принятием Христианства человек освободился из-под гнета государства, он стал «вольным», конечно, под условием добровольного подчинения своей воли воле высшей – Божией! Очевидно, стало быть, что государ- ство эпохи христианской не может уже иметь того исключи- тельного значения, какое оно имело в древности. Рядом с госу- дарством, выражающим единство политическое, становится племя, раса – выражение единства естественного, а выше их * В силу самого факта (лат.) – античное выражение, означающее опреде- ление понятия в силу проявления этого понятия. ** «Благо государства (республики) да будет высшим законом!» (лат.). *** Даже для несравненно более развитого грека, хотя последний уже возвы- сился до понимания расового, племенного единства (совет Амфиктионов). обоих стоит Церковь – выражение единства духовного*. При таком положении дела, то есть когда идея государства уже утратила свое исключительное значение, дозволительно огра- ничивать и значение политики государств (der Staaten Politik), а что эта политика и фактически перестала исключительно нормировать новейшую историю и что противоположная ей политика племен (die Racen-Politik) более и более завоевы- вает себе значение, это очевидно для всякого, вникающего в смысл событий последнего времени. Критики, отвергающие политику, основанную на принципе этнографическом, кото- рую считают и туманной, и неопределенной, очевидно, не от- дают себе ясного отчета в том, что обусловливает историю Европы с 1815 г. Войны, происходившие после Венского кон- гресса, на котором в последний раз народами распоряжались, как стадами, имели преимущественно характер войн племен- ных, войн, предпринятых во имя этнографического принци- па. Революция греческая, бельгийская, польская, венгерская, итальянская, последняя война русско-турецкая – все это были протесты во имя угнетения национального элемента; даже те войны, которые, по-видимому, велись на основании соображений чисто государственных, как, например, война франко-германская и австро-прусская, имели результатом: первая – отторжение от романской Франции немецкого Эль- заса, хотя по чувству французского, а вторая – объединение Германии во имя идеи племени, причем погибли и маленькие германские государства. Нельзя оставить без внимания еще одно мнение, выска- зываемое нашими критиками. Древняя, испытанная полити- ка государств, политика аристократическая, «а стало быть, и консервативная», берется ими под защиту против новой политики национальностей, преимущественно демократиче- ской «и, стало быть, революционной и воинственной». Позво- * Естественно, что мыслители Запада, предвидя ослабление, роковое и неотвратимое, религиозной идеи (на Западе), хватаются за древнюю идею бога-государства, требуя поклонения ему человека. Но старания их будут тщетны: перед государством стоит уже не раб, а существо свободное, не признающее его безусловного значения. ляю себе остановиться на этом своеобразном политическом критерии. Мы, русские, довольно безразлично относимся к этим кличкам – демократический, аристократический, либе- ральный и консервативный и т. п., мы знаем, что залог успе- ха общественной жизни зависит от личности человека, от его энергии, ума, нравственных качеств, а не от названия, от кра- ски той рамки, в которой ему приходится действовать, не от организации общества, в котором ему приходится жить. Нам не придет в голову перекраивать наши общественные порядки на основании Contrat �ocial* Руссо или «Икарии» Кабе. Мы не разделяем слепого доверия иностранцев и некоторых русских доктринеров к всемогуществу политических форм: “Quid lege �ine moribu�?”**. Готовы и мы воскликнуть: дело не в обще- ственной организации, а преимущественно в людях. Конечно, есть пределы этому безразличному отношению к устройству общества; рабство, например, крепостное состояние, неоди- наковость прав пред судом не должны быть терпимы, но на нас не нагоняют панического страха слова «демократизм», «аристократизм», «либерализм», «консерватизм» и т. п., но не возбуждают в нас и преувеличенных надежд. Сама история утверждает нас в наших мнениях. Действительно, разве мы не видим многочисленных примеров того, что культурные на- роды блистательно выполнили свое историческое призвание независимо от своей общественной организации? Разве ари- стократическая организация Рима, державшаяся до полови- ны второго столетия до P. X., помешала развитию его могу- щества? Разве демократизм Афин (время Перикла) помешал им достигнуть высшего предела культурного развития, до- ступного человеку? В новой истории мы видим то же самое. В Италии XV и XVI столетий мы встречаем всевозможные общественные организации – от демократических республик до римской теократии и, однако, везде одинаково расцветает чýдная культура эпохи Возрождения! Русский народ уже по- тому не может придавать слишком большого значения этим * Общественный договор (фр.). ** Какая польза в законах, когда им не соответствуют нравы (фр.). разделениям на партии, что его собственная история указыва- ет ему, что в служении России одинаково участвовали и уча- ствуют все ее сыны, к какой бы категории их ни причисляли. Разве аристократ Пушкин менее велик и славен, нежели рыбак Ломоносов? Разве Рюрикович князь Пожарский освобождал Россию не сообща с мещанином Мининым?! И в произведе- ниях своей народной поэзии, например в своих былинах, рус- ский народ уделяет равные места своим богатырям, к какому бы разряду общества они ни принадлежали: рядом с мужиком Ильей Муромцем, так поэтично изображенным аристократом графом А. К. Толстым, русский народ ставит вельможу До- брыню Никитича, живущего в «белокаменных палатах». Я позволил себе это маленькое отступление, чтобы по- яснить, что, по крайней мере, в наших понятиях обвинение по- литики народностей в демократизме ничуть нас не смущает. Впрочем, те принципиальные вопросы, о которых ведется речь в нашей исповеди, и должны быть разрешаемы «демократич- но». Насколько нелепо требовать, чтобы все граждане государ- ства вмешивались в решение вопросов, требующих политиче- ской зрелости и научной подготовки (например, вопросов об организации школы), настолько же нелепо отказывать каждому члену общества в праве решать вопросы, относящиеся, напри- мер, к их религиозным верованиям. Право это принадлежит в одинаковой мере и темному мужику, и просвещенному барину. В этом смысле принцип национальностей действительно де- мократичен, но он и должен быть таковым. Наконец, появилась и давно ожидаемая критика на наши «Известия» сербского официоза «Видело» – органа австрофи- ла Пирочанца. Существует разряд критик, не представляю- щих ни интереса, ни возможности полемики, – это те, которые прямо приписывают своим противникам то, чего они никогда не говорили. Статья «Видело» относится именно к этому раз- ряду. Она содержит очевидную, положительную ложь. «Виде- ло» делает подлог: он уверяет, что «Славянский комитет» вы- пустил «программу», состоящую из 5 пунктов, и что 3 пункт требует «преобладания России над всеми славянскими наро- дами»! Далее утверждается даже, что эта программа требует порабощения славян и обращения их в русских. Ничего по- добного нет ни в одной строке «Известий Славянского Благо- творительного Общества», а в изложении наших принципов (№ 1 «Известий»), которые, вероятно, имеет в виду сербский официоз, сказано даже прямо противоположное. Славяно- фильство есть лишь выражение племенного сознания всех ветвей славянства и вытекающие отсюда логические выводы. При этом ничуть не имеется в виду их объединение в одно по- литическое тело. Ни одна из этих народностей не должна те- рять свои этнографические особенности; носительницей этой идеи является Россия, которая есть вместе с тем и защитни- ца Православия. Такой подлог избавляет нас от обязанностей всякой дальнейшей с ним полемики: как с человеком, который говорит неправду, нечего спорить, так и с журналом, позво- ляющим себе подлоги, нечего препираться. Подводя итоги, критикам, направленным против на- ших «Известий», нельзя не отметить тот факт, что выражен- ные нами мысли вызвали в двух противоположных лагерях и диаметрально противоположные обвинения: одна сторона находит, что мы требуем слишком много, что наши требова- ния столь же неумеренны, сколько резок и наш тон, другие, напротив, утверждают, что мы слишком скромны, что требуем слишком мало... Это добрый знак: недаром же говорится, что истина стоит между двумя крайностями – Verita� in medio �tat!* Отношения наши к польскому вопросу как наиболее жгучему выделим в особый отдел.

    Письмо к редактору «Руси»

    По поводу письма од ного и з хорватских корреспон ден тов В последнем (24) номере вашей уважаемой газеты на- печатано письмо московского корреспондента газеты “Pozor”, * Истина – посередине (лат.) в котором он утверждает, что обвинения хорватов в нерас- положении, а тем более – во вражде к России совершенно неосновательны, что хорваты и чехи совсем не такие фана- тичные католики, как, например, поляки, а что сама газета “Pozor” считается враждебными славянству органами даже «русофильствующей». Охотно верю утверждениям почтен- ного корреспондента и не буду с ним полемизировать, хотя, признаюсь, то, что ныне происходит в Боснии и Герцеговине, не особенно подтверждает его положения. Я намерен оста- новиться лишь на одной из последних фраз этого письма, а именно: «На том основании, какое предлагает г. Киреев, сближение славян действительно невозможно». Я уже сказал, что не намерен вызывать г. корреспондента на полемику; я обращаюсь к вам с письмом моим не для возбуждения «пре- ний», а потому что, считая “Pozor” органом серьезным и авто- ритетным, желал бы воспользоваться данным случаем и для вызова его московского представителя на указание тех осно- ваний, на коих сближение славян, по его мнению, возможно. В самом начале издания «Известий Славянского Обще- ства», в конце 1883 г., мною была изложена, как мне казалось и кажется до сих пор, полная, хотя и в форме апологетиче- ской, политическая �rofe��io fidei*. Основания, мною выстав- ленные, сколько мне помнится, не встретили возражений со стороны газеты “Pozor”. Разногласие оказалось впоследствии. В чем же заключается, по мнению почтенной хорватской га- зеты, ошибочность моих позднейших взглядов? Пусть г. кор- респондент, которого я не имею чести знать и к которому об- ращаюсь через посредство вашей газеты, выскажется полнее и в положительной форме о более правильных основаниях для сближения. Это, конечно, послужит разъяснению дела, а вы, конечно, не откажете ему в возможности поместить у вас свое «исповедание веры». Позволю себе одно замечание: отрицая правильность выставленных мною оснований, почтенный корреспондент “Pozor’а” впадает, может быть, в ту же ошибку, в которую * Исповедание веры (лат.) впали и некоторые другие читатели моих последних статей, имеющих не только политический, но и богословский харак- тер. Уверяли, что я ставлю искусственные преграды сближе- нию славян с Россиею, что я преднамеренно затрудняю его, утверждая решительную невозможность сближения между Православием и современным католичеством, говорили, на- конец, что я требую от славян простого перехода в Право- славие. Ничего подобного я нигде не говорил. Я, конечно, не умаляю значения вероисповедных вопросов: только слепые доктринеры способны их игнорировать, и не подлежит сомне- нию, что рознь религиозная представляет великое затрудне- ние для сближения славян. Но я самым положительным обра- зом утверждаю и утверждал, что сближение это желательно, возможно – обязательно, даже и теперь, и при существующих невыясненных еще разногласиях, на основании племенного родства, на основании этнографическом, которое оспаривает- ся немцами, когда им и мы, славяне, хотим пользоваться, как пользуются им они сами. Я полагаю, что православное сла- вянство не должно идти и не пойдет ни на какие догматиче- ские уступки, никогда не подчинится непогрешимому папе, полагаю, что восстановление церковного единства возможно лишь на основании догматов неразделенной Церкви, но, ду- маю, что сближение с католическими славянами возможно и желательно даже и теперь. Итак, ожидаю ответа почтенного представителя газеты “Pozor” и надеюсь, что дружественный обмен нашими мыслями послужит к разъяснению дела, обоим нам одинаково дорогого.

    Сближение славян

    В последнем номере «Руси» 1884 г. появилась статья московского корреспондента “Pozor’a”, в которой, между про- чим, находится следующая фраза: «Те основания, которые предлагает г. Киреев для сближения славян, действительно невозможны». На основании нескольких слов, помещенных в “Pozor’е”, и ввиду указания (в «Известиях Славянского Благотвори- тельного Общества») на мою полемику с В. Соловьевым мож- но думать, что корреспондент находит мои основания для соединения славян «невозможными», а меня самого – винов- ным по двум пунктам: 1) я недостаточно либерален (не верю в прелести парламентаризма?), и 2) я слишком крепко держусь Православия, считаю невозможным поступиться ни им, ни другими своими принципами для скорейшего сближения со славянами-католиками. Спешу заявить, что в этом отношении г. корреспон- дент совершенно прав, всецело принимаю на себя оба его обвинения. Я не считаю парламентаризм панацеей от вся- ких зол, которыми одержимо современное общество, скорее наоборот – придаю форме правления весьма второстепенное значение, даже смею думать, что деспотизм парламентского большинства хуже деспотизма самодержавного Монарха*; что касается вероисповедного вопроса, то я не могу допустить и мысли, что Россия должна или даже может поступиться хотя бы одним каким-либо догматом православной веры, даже если бы ценой такой апостазии и можно было купить теснейшее сближение с нашими зарубежными братьями, сближение, которое и мне, конечно, столько же дорого, сколько и моему противнику. Россия не может и не должна поступаться догма- тами** своей веры; ведь это не материальные или политические интересы, не материальные блага, которыми, конечно, легко жертвовать для достижения благ высших! Уступки в области религиозной maк же невозможны, как и уступки в сфере от- влеченной мысли или математики. Тут не недостаток любви к иначе думающему, а нравственная невозможность! Догмат религиозный, точно так же, как и догмат философский или * Спросите галицких русских или католиков Франции. ** Говорю, конечно, исключительно о догматах: все остальное, т. е. вся церковная организация и вся часть обрядовая, конечно, могут быть изме- няемы; ими в случае нужды, конечно, можно «поступиться» (мнение ми- трополита Платона в вопросе об обрядах так называемых старообрядцев; мнение Св. Синода о литургии западного обряда). математический, относится к разряду истин безусловных, не допускающих никакого компромисса, и упрекать нас за такой образ мыслей может или тот, кто не убежден в догматический правоте Церкви, или тот, кто относится индифферентно к во- просам религиозным, не отдавая себе отчет в их значении! Почему вообще можно считать предлагаемые мною основания для сближения славян «невозможными»? – Оче- видно, или потому, что идеалы, которым они соответствуют, на которых они построены, сами по себе ложны, неверны, носят в самих себе начало разрушения, – в этом случае они не годятся и для России; или же потому, что хотя они и при- годны для России или даже ей необходимы, но не годятся для остальных славян (южных и западных). Я же, по мнению мое- го оппонента, намереваюсь навязать их остальным славянам и считаю, что, пока они не примут наших идеалов, с ними нечего и сближаться. Обвинение это настолько серьезно, что на нем следует остановиться. При начале нашего издания* нами была выставлена в «Известиях» наша программа, наше “�rofe��io fidei”. Несмотря на ее апологетическую форму, в ней с достаточной ясностью и определенностью указывались те политические и религиозные основания, на которых стояла и должна стоять Россия, те идеа- лы, которым мы, члены Славянского Общества как граждане земли русской считаем себя вместе с другими призванными служить по мере наших сил и нашего разумения. Серьезных опровержений на нашу программу, по край- ней мере, на ее сущность, ниоткуда не последовало. Напротив, с разных сторон получены заявления сочувствия; некоторые представившиеся недоразумения были впоследствии разъяс- нены; от врагов же наших, чему мы, конечно, радуемся, после- довали заявления недоверия и вражды, но ведь иначе не мог- ло и быть; всем мил и всем угождает только тот, кто не имеет крепких убеждений, кто со всеми согласен. Что должны мы были подумать, если бы враги нашей деятельности сочли воз- можным поблагодарить нас за нашу исповедь? Если бы, напри- * «Известия Славянского Благотворительного Общества». мер, «Видело» или «Час» сочли возможным порадоваться ее появлению, если бы они выразили сочувствие нашему направ- лению? Конечно, то же самое, что должно было бы подумать и наше правительство, если бы, например, сербское мини- стерство вздумало благодарить его за его отношение к распре между сербской Церковью и парламентским большинством, изгнавшим митрополита Михаила!* Принципы, нами выставленные (и основанная на них по- литика), могут быть найдены «невозможными» как основания для сближения между Россией и славянами лишь вследствие недоразумения, вследствие того, что на них смотрят с преду- беждением, смотрят сквозь западные очки. В эту ошибку впа- дает, между прочим, и мой почтенный критик, обвиняющий меня в ретроградности и недостатке либерализма. Я сказал уже, что в настоящее время особенно смешно хлопотать о том, чтобы прослыть либералом или консерватором. Эти по- нятия совершенно опошлились, да и понимаются различно даже теми, которые их употребляют, теми, которые клеймят эпитетом либерального или консервативного то или другое направление, то или другое лицо. Эти прозвища, эти клички даются большей частью лишь по чисто внешним признакам, не соответствующим нисколько внутреннему смыслу того или другого явления. Так судят и у нас, и за границей; один считает себя консерватором, охранителем, а мечтает устроить у нас камеру лордов и ограничить власть царя, не подозревая, что он опрокидывает всю нашу историю, все наше прошлое, что он в сущности революционер; другой, считающий себя либералом, хочет завести у нас по французскому рецепту «правовой порядок», насильно навязывая его многомиллион- ному русскому народу, одаренному здоровым политическим чутьем и нисколько не желающему вверить свою судьбу само- званным, непрошенным учителям! Предоставляя себе право * Митр. Михаил, верный сын Православной Церкви и сторонник России, был изгнан из Сербии королем Миланом и заменен недостойным Мраовичем, не- законно вступившим на белградский святительский престол. Мраович по- творствовал Милану в его намерении развестись с королевой Наталией. поговорить об этом вопросе в одном из ближайших номеров «Известий», я обращусь теперь к обвинениям, направленным против наших идеалов, против наших оснований, будто бы «неудобных» для сближения славян. Идеалы наши известны; это те же самые, перед которыми преклоняется и русский народ: Православие, представляющее сумму всех его этических понятий, Самодержавие как выра- жение его взглядов политических; Народность, которая слу- жит им сферою действий и которой они служат высочайшим выражением (Известия. – 1883. – № 1). Идеалы эти обуслов- ливают, во-первых, развитие нашей внутренней жизни, во- вторых, отношения наши к другим государствам и народно- стям. Чем теснее связь между народом и его правительством, чем яснее это правительство понимает нравственные нужды вверенного ему Богом народа, тем, конечно, и внешняя его по- литика энергичнее, осмысленнее и законнее; понятно, стало быть, что идеалы данного народа, обусловливающие его вну- тренний строй, его развитие, его духовную и политическую жизнь, отражаются и на отношениях его к иностранцам, – от- сюда и интерес, возбуждаемый в зарубежных славянах, в на- ших друзьях и недругах, всяким проявлением нашего народ- ного духа, его направлением, его подъемом или упадком. Наш “�ium de�iderium”* состоит в том, чтобы связь между русским народом и русским правительством была как можно крепче, чтобы правительство наше действительно выражало наши, русские стремления, русские мысли, русские чувства, а не чу- жие, взятые напрокат, да еще большей частью и изношенные. Представим себе, что это желание вполне осуществится. Что же будет? Разве зарубежным славянам не будет лучше от того, что наши идеалы во всей их полноте приблизятся к осущест- влению у нас и вместе с тем получат право гражданства и за границей? Разве этим затруднится возможность сближения? Утверждаю прямо противоположное. Всмотримся вниматель- нее, во-первых, в Православие. Представляет ли оно какую- либо опасность для славян-католиков? Решительно никакой (конечно, под условием, чтобы Рим отказался от своей так на- зываемой миссионерской деятельности среди православных и не превращал бы наших братий по крови во врагов по духу). Что мы уживаемся с иноверцами, когда они не превращают свои Церкви в политическую арену, этому служит примером наши отношения к протестантам, мусульманам. Если можно в чем-нибудь по преимуществу упрекнуть нашу Православную Церковь, так разве в том, что она слишком мало занимается пропагандой, что дух прозелитизма развит в ней слишком мало; а что она дает отпор тем, которые разными ухищрения- ми стараются оторвать от нее ее чад, то ведь в этом состоит прямая ее обязанность*; но, повторяю, агрессивных мер зару- бежным славянам от нее опасаться нечего. Перехожу к самодержавию – к самодержавию, пони- маемому так, как мы его понимаем. Какие представляет оно опасности нашим зарубежным братьям? По нашему пони- манию, Царь есть самодержец, не ограниченный бумажным контрактом; Он связан Символом православной веры, произ- носимым им при венчании на царство. Ответствен Он перед своей совестью, перед Богом. За то Он должен безусловно отождествлять Свои интересы с интересами Своего народа, Он обязан не только знать его материальные нужды, но, что еще гораздо важнее, – понимать и его нравственные потреб- ности, сочувствовать его идеалам, служить им и жертвовать всем для их осуществления. Он должен быть вернейшим, сильнейшим их представителем. Но для того, чтобы не впасть в ошибку, чтобы быть вполне верным представителем своего народа, Царь должен иметь возможность постоянно следить за его мыслью, а народ – возможность доводить до сведения Царя все, что считает нужным для своего блага. Такая само- державная власть, признающая своей главнейшей обязанно- стью уважать народные стремления, уважать народность, * Дóлжно заметить, что многие меры, принимаемые в некоторых вопро- сах, относящихся к нашей церковной организации и русским иноверцам, ис- ходят не от Церкви, а от государства, от мирского общества; между прочим, очевидно, должна и во внешней своей политике держаться того же самого принципа; но очевидно, что такая политика может быть только полезна славянам, давая им именно то, чего многие из них лишены и до настоящего времени, в чем они нуждаются и до сих пор, а именно – признание их пра- ва на независимое и самостоятельное развитие их народно- сти. Где же тут опасность? Где причина тревоги, внушаемой мыслью о нашем самодержавии? Оно опасно лишь для тех, которые, требуя признания прав для своей собственной на- родности, в то же время стараются удержать под своим игом другие народности, имеющие точно такие же неоспоримые исторические права на самостоятельную жизнь и на полную независимость, как и их угнетатели! Страх, внушаемый Западу словами «Самодержавный Монарх», объясняется историей Запада, представляющей постоянную борьбу между монархом и народом, борьбу из- за власти, из-за существования; там признано чуть не ак- сиомой, что борьба между монархом и народом – явление нормальное, там думают, что народ непременно должен стараться ограничить власть своего правительства, уре- зать ее и, наконец, – вырвать из рук государя, передав ее ответственному министерству, обязанному отчетом перед представителями народа, перед его избранниками. Именно в этом большинство западных публицистов и видит настоя- щий прогресс; не высказываются так определенно, цепляясь за монархию, лишь те из них, которые боятся собственных своих мыслей, боятся логического их развития. На Западе до такой степени привыкли к мысли, что монарха следует остерегаться, следует держать в конституционных тисках, не доверяя ни его прозорливости, ни его честности, что там никак и никто бы не допустил возможности такого факта, что если бы, например, русский народ был спрошен, кому он наиболее доверяет, кому он готов вручить свою судьбу, – он бы почти единогласно указал на своего Царя. Этому на За- паде не верят; пожалуй – не могут еще верить. У нас это, к счастью, не подлежит сомнению. Коренная разница между взглядами западными и наши- ми на монархию объясняется причинами историческими; мо- нархия западная основана на завоевании, на насилии, отсюда и теория о законности сопротивления и революции; монарх, хотя и связанный по рукам и ногам, все-таки представляет- ся западным публицистам каким-то врагом, которого нужно остерегаться, он все еще представляется им каким-то фео- дальным бароном, угнетающим своих “villain�”*. Вся история Запада последнего периода (парламентарного) вертится около одного пункта. Народ посредством сначала парламента, а за- тем и баррикад, когда первый оказывается не довольно сме- лым, решительным, старается все более и более ограничить власть монарха и перенести центр тяжести политической жизни сначала в две камеры, затем в одну камеру, наконец, на улицу, которая потом вполне законно влезает в парламент и под видом «большинства» заправляет уже всеми делами; государи, со своей стороны, стараются всячески удержать эту власть, которая, однако, несмотря на все их хлопоты, пере- ходя через различные фазисы парламентаризма, из монархи- ческой превращается сначала в аристократическую, затем с понижением ценза – в демократическую и, наконец, с уни- чтожением ценза – в охлократическую. Понятно, что при та- ком положении дел, при таком взгляде на монарха его стара- ются связать какой-нибудь хартией, каким-нибудь кляузным документом, векселем, дающим право тащить его в какой- нибудь суд (это и объясняет, почему на Западе поневоле заво- дится правовое адвокатское царство). Есть, конечно, страны и на Западе, где на престолах сидят еще не адвокаты вроде г. Греви2, а монархи, как император Вильгельм, имеющие еще более или менее влияние на дела, но там парламентаризм еще не дошел до своего новейшего фазиса; действие его еще тормозится какими-нибудь посторонними элементами, или сильными корпорациями, например сильной аристократией, как в Англии, или каким-нибудь сильным человеком, как в современной Германии. Но стоит повнимательнее всмотреть- * «Крепостных крестьян» (лат.). ся в историю парламентаризма, начиная с времени первой Французской революции, чтобы убедиться в неминуемом ее результате, именно в более или менее отдаленном владыче- стве улицы, в самодержавии политического «райка»*. Я сказал уже, что разность во взглядах Запада и России на монархическую власть объясняется различным ее проис- хождением у нас и на Западе. Ежели бы она явилась и в Рос- сии вследствие насилия как результате завоевания, то и у нас она, вероятно, испытала бы те же превратности. Ежели бы народное ополчение 1613 года не отвоевало Россию у Поль- ши, если бы тупоумному воспитаннику иезуитов Сигизмун- ду III удалось захватить русский престол, то, конечно, между таким царем-завоевателем и русским народом непременно бы установились юридические отношения, закрепленные какими-нибудь Pacta conventa**, с помощью которых обе сто- роны начали бы сутяжничать, которые каждая сторона на- чала бы истолковывать в свою пользу, а отсюда, конечно, и скрытая вражда, взаимное недоверие и, наконец, борьба; к счастью, этого не случилось. Изволением Русской Земли без всякого насилия был избран на царство Михаил Феодорович. Возобновился период истинно русского самодержавия – не- зыблемого, крепкого, уверенного в правоте и силе своего полновластия, чуткого к стремлениям народа, с которым самодержавный Царь находился в постоянном единении мысли и чувства, посредством соборов, имевших, правда, лишь совещательный, но могущественный голос (хотя и не опирающийся ни на какой «документ»). Самодержавие мо- сковского периода понимало необходимость этого единения с землею и охотно выслушивало ее голос. Земские соборы представляли именно «голос земли» или, употребляя совре- менную терминологию, «общественное мнение», но только * Не дóлжно забывать, что ведь всякое правительство по самой своей при- роде неограниченно, самое либеральное республиканское правительство неограниченно, т. е. самодержавно, всевластно. ** Всеобщее соглашение (лат). Так назывался в средневековом праве до- говор между выборным монархом и сословиями. настоящее общественное мнение, которое, не стесняя воли самодержца, просвещает его ум и помогает ему вести вверенное ему Богом государство к его высшим целям. Это общественное мнение и обеспечивает народ от той формы самодержавия западного*, против которого не без основания ополчаются во всей остальной Европе. Что такое совещание с землею может служить к усилению правительства – это очевидно, и это отлично понимали такие умные правители, как Иоанн Грозный, Филарет Никитич, Алексей Михайло- вич, искавшие в земле опору и совет. Насколько временные собрания с совещательным голосом допетровской Руси при- менимы к настоящему положению дел, – это вопрос, которо- го я здесь касаться не буду. Не подлежит, однако, сомнению, что Петр Великий, отказавшись от совета земли, лишил и себя, и своих наследников значительной силы; самому ему было трудно прибегать к голосу общества, враждебно на- строенному к его практически утилитарным новшествам, но если бы его ближайшие наследники были проницательнее, они могли бы уже советоваться с землей. Приступая к великому делу освобождения крестьян, по- койный Царь «Освободитель»** угадал стремления и мысли своего народа. Точно так же единомысленно со своим наро- дом действовал он, обнажая меч в защиту балканских славян или смело поднимая перчатку, брошенную нам в 1863 г. чуть не целой Европой. Несогласно с народным чувством действо- вали бы наши Цари, ежели бы они, например, для удовлет- ворения западных псевдолиберальных «веяний» вздумали вопреки воле народной умалять свое значение, ежели бы они ради приобретения каких-нибудь эфемерных выгод на Запа- де забыли свои обязанности относительно Востока, ежели бы * Французско-немецкого типа конца XVII и начала XVIII столетия, когда были сломлены и аристократия, и средневековые корпорации и когда фран- цузский король мог сказать: “L’État C’est Moi”, а немецкие «потентаты» – про- давать своих подданных английскому правительству, нуждавшемуся в сол- датах, в «пушечном мясе». ** Это славное имя оставит за ним история, несмотря на позднейшие его колебания. они забыли, что они естественные защитники и охранители интересов Православной Церкви, ежели бы они забыли, что и избраны они в лице Михаила Романова, чтобы царствовать по-старинному, самодержавно, но прислушиваясь к голосу народа, без умаления и своих прав (и обязанностей), и прав вверенного им Богом народа! На все вышесказанное мои оппоненты могут возразить следующее: «Вот вы так резко и круто ставите свои идеалы, так ревниво их оберегаете, так решительно заявляете, что не можете будто бы ничего из них уступить; но представим себе, что судьба, сжалившись над славянами, освободит их от иноземного влияния, от чужестранного ига (вероятно, не без помощи России); что тогда? Будете ли вы настаивать на ваших основаниях для сближения? Положим, могут нам ска- зать наши западные славяне, что ваши принципы, безуслов- но, верны и вполне пригодны для России, но ведь мы, зару- бежные ваши братья, тоже имеем тысячелетнюю историю, имеем свое великое прошедшее, свою культуру, может быть, не вполне самостоятельную, но, однако, нами вполне усвоен- ную. Ведь то, что вполне пригодно для России, может не быть пригодным для нас; мы не хотим ваших принципов, они нам не по душе, а вы их нам навязываете, да вы нас задушите в ваших братских объятиях! Вы думаете о соединении, мечтае- те о теснейшем союзе, а не хотите отказаться ни от единого вашего догмата ни в религии, ни в политике; вы требуете, чтобы все жертвы были принесены одними нами, сами же вы не соглашаетесь ни на малейшую уступку – сознайтесь, что это несправедливо!». Во всем этом верно лишь то, что мы крепко держимся наших идеалов, но совершенно неверно то, что мы желаем и намерены навязывать их другим. Ни в едином номере «Изве- стий» ни мною, ни кем-либо из других сотрудников редакции не было написано ни единой строки, могущей подать повод к такому несправедливому и неосновательному обвинению. Мы от наших зарубежных братий не требуем никаких уступок, да и не имеем к этому никакого повода. Если бы речь шла о при- соединении к нам других славян*, путем ли войны, или путем мира, то есть естественным и неотвратимым ухудшением здо- ровья “de� gen� malade�”**, тогда, конечно, было бы нужно по- думать об устройстве какого-нибудь modu� vivendi*** с новыми нашими согражданами; но ведь мы и не думаем об «анексаци- ях» – этим и отличается панславизм от пангерманизма и пан- италианизма! А современную программу нашей иностранной политики, направленной к сближению с зарубежными славя- нами и к освобождению их от иноземного ига****, можно выпол- нять, не отказываясь от своих принципов, но и не требуя их принятия нашими единоплеменниками. Нам, конечно, нельзя не желать, не желать пламенно, что- бы то, чему мы верим, стало предметом поклонения и веры и всего человечества, а тем более тех, которые близки нам по крови; но такое тождество убеждений, как оно ни желательно, не есть, однако, необходимое условие для того, чтобы жить в союзе и любви с остальными славянами. Разве разность обще- ственного устройства, правительственных форм и далее рели- гии может помешать хорватам или чехам изучать нашу исто- рию, наш язык, нашу литературу, искать с нами сближения? Конечно, нет. Точно так же и нам, русским, эта разность не помешает сближаться с ними, не помешает нам при случае и помочь им и словом, и делом. Конечно, связь между нами, рус- скими, и нашими зарубежными единоплеменниками была бы гораздо сильнее, ежели бы у нас был один общий язык, одна и та же религия; мы, конечно, не можем не желать такого един- ства, но кто же и когда от них требовал, чтобы они, например, забыли свой язык, кто же ставил им условием сближения с Рос- сией, чтобы они, сближаясь с нами, переставали быть хорвата- * Турции и Австрии. ** «Больных людей» (фр.). *** «Образа жизни, способа существования» (лат.). **** Конечно, тех из них, которые этого пожелают. Делаю эту оговорку ввиду того, что, например, в Австро-Венгрии есть славяне, вернее, партии между славянами, которым настоящее их положение кажется удовлетворитель- ным, – польско-аристократическая партия. ми, чехами и поляками? Ничего подобного мы от них не тре- бовали. Будем надеяться, что и они не потребуют от нас таких жертв, которые несовместимы с нашей совестью! Я постарался по мере возможности сгруппировать все обвинения, которые могут быть направлены против нашей программы действий, против наших «оснований» со стороны зарубежных славян, не говорящих по-русски и не исповеду- ющих нашей веры; надеюсь, что объяснения эти удовлетво- рят моего критика и всех тех, которые разделяют его. Смею утверждать: ни на чем не основанные опасения и застарелые и несправедливые предубеждения!

    «Дорогие» друзья

    То be – or not to be? Hamlet. Такой серьезный, трагический эпиграф может быть по- ставлен над каждой статьей, посвященной оценке событий, совершающихся ныне на Балканском полуострове. Для нас, для России события эти имеют действительно значение, обу- словливающее всю нашу будущность не только как первен- ствующей славянской державы, но и как великой державы вообще, как великого исторического фактора: от того, как будет разрешен настоящий кризис, зависит наше достоин- ство, наша честь, наша будущность, зависит, как сказано в эпиграфе, «быть или не быть» России великой державой, влияющей на судьбы Европы, или стать, как зло пророчат, une grande im�ui��ance* (великой ничтожностью)! От того, что мы будем «игнорировать» важность этих вопросов, неот- ложную необходимость их принципиального решения, будем от них прятаться, они не сделаются менее грозными, менее настоятельными! «Пришла беда – отворяй ворота», говорит пословица. За воротами да за бумажными стенами трактатов * Большой слабостью (фр). от беды не укроешься; приходится отворить ворота, выйти на борьбу с нею или хоть понять ее, отдать себе в ней ясный отчет, надо всмотреться повнимательнее и в своих врагов, и в своих союзников и друзей. Но нельзя ли как-нибудь отделаться от решения этих вопросов, говорят некоторые, куда-нибудь от них уйти, при- таиться внутри границ своего государства? Может быть, как- нибудь дело это и само устроится, может быть, там как-нибудь вопросы эти сами собой разрешатся или кто-нибудь, добрый человек, их и без нас решит – Бисмарк ли, или Кальноки, или Солсбэри? Что на это найдутся охотники – это вне вопроса, но каково будет нам самим после такого окончания дела?! От решения этих вопросов принято теперь прятаться за спиною наших так называемых «реальных интересов» – инте- ресов чисто материального свойства... Как будто нравственное состояние человека или государства, нравственное его поло- жение не влияет самым решительным образом и на его мате- риальное положение! Глупца или труса всякий готов обидеть и обобрать; в бегущих с поля сражения попадает более пуль, нежели смело идущих на штурм! Есть вопросы, от решения которых мы отказаться не можем; мы не можем никому отдать знамя славянства, врученное Богом России и ее Государю, ни с кем не можем поделиться честью блюсти его, держать грозно и честно на виду всего мира! А нам советуют поделиться этой честью с австрийским правительством! В настоящее время, к стыду нашему, нередко приходит- ся слышать, что мы довольно «подонкихотствовали», что нам «пора подумать и о себе», что нам, в сущности, нет никако- го дела до этих скучных «братушек», которые все ссорятся, вдобавок оказываются неблагодарными и возмущают наш покой. Пусть их там другие разнимают, кому охота! С людь- ми, рассуждающими таким образом, нечего толковать о тех идеалах, к осуществлению которых стремится всякий народ, имеющий историческое призвание, о тех нравственных за- дачах, которые ему предопределено судьбою решить; таким людям «деловые» соображения, конечно, мешают понимать то, что ясно простому православному мужику! Их не пере- уверишь! Но, повторяю, далее и с точки зрения так называе- мых чисто «материальных» или «реальных» интересов для России далеко не безразлично, что происходит на Балкан- ском полуострове. Нам далеко не безразлично, куда будут тяготеть народы, на нем обитающие: к нам или к враждебной нам Австро-Венгрии. Мы видим теперь, во что обходится нам знаменитое: “Adre��ez-vou� à l’Autriche”*. Да и может ли быть иначе?! Жители Балканского полуострова находятся чуть ли не в эпической стадии своего развития и, конечно, легко мо- гут соблазниться предлагаемой им изнанкой западной куль- туры с ее аппаратом дешевого «развития» и современного «прогресса», с одной стороны, а с другой – с ее иезуитской пропагандой, от которой эта же культура у себя дома отво- рачивается, но которую враждебный нам Запад очень желает навязать Востоку: об этом заботится даже ни в Бога, ни в чер- та не верующее французское правительство. Говоря враждебно о западной культуре, я говорю, конеч- но, о той ее отрицательной, мнимо-цивилизаторской сторо- не, которая по дешевой цене предлагается и продается юным народам, приходящим с нею в соприкосновение. Действи- тельная культура не дается дешево и не продается – до нее нужно додуматься, доработаться самостоятельным тяжелым и долговременным трудом; ей не научишься в фельетонах и в кафешантанах. Отказываясь от нашего законного влияния на дела Вос- тока, мы должны предвидеть, что Восток этот не останется вне влияния других государств, что ежели мы от него отступимся, то им, конечно, завладеют наши более смышленые соседи и враги, и действительно, по желанию маркиза Солсбэри4, созда- дут у нас под боком новый «Афганистан», конечно, более опас- ный для нас, нежели тот, с которым нам придется возиться в Центральной Азии. Насколько наши соседи в этом отношении умеют быстро работать, видно из того, что они сумели сделать из Сербии в сравнительно непродолжительное время. В не- сколько лет австро-венгры сделали православную славянскую Сербию врагом Православия, и России, и славянства! Конеч- но, сербский народ еще цел, еще не тронут; однако его прави- тельство нашло в конституционной организации королевства настолько сильные средства для насилования несчастного на- рода, что сумело и до сих пор безнаказанно продавать Сербию Австро-Венгрии, сумело втянуть ее в несправедливую, глу- пую братоубийственную войну и далее научило нарушить ка- ноническую организацию Православной Церкви. А некоторые близорукие люди думают, что все это для нас безразлично, что для нас все равно: будет ли Балканский полуостров населен нашими друзьями или врагами, врагами всего того, что нам дорого, чем стоит и держится наше государство. Далее этого политическая наивность, конечно, идти не может! Немногим серьезнее представляется мнение тех недаль- новидных людей, которые повторяют: пусть Австрия забира- ет хоть все славянские земли – она ими подавится; чем более она их заберет, тем легче и скорее подавится, тем скорее она распадется. Конечно, всякая активная и агрессивная политика для Австрии вредна и послужит к ускоренному разложению ее слабого организма, уже и теперь существующего лишь ис- кусственно и благодаря поддержке извне, уже и теперь лишен- ная самостоятельности; но при этом забывают одно: все буду- щие обломки этого организма, а равно и те части славянства, которые станут от него в зависимость, будут с ним соединены и что, снова получив свободу, явятся – как самостоятельные, хотя и слабые политические единицы – уже с иезуитско- конституционной окраской, уже приняв в свою плоть и кровь враждебные нам элементы! Можно ли утверждать, что это для нас безразлично? Для этого нужно совершенно не понимать, в чем заключается сила всякого политического организма, чем она обусловливается. Так могут смотреть на дело лишь слепые, полагающие, что государство есть лишь случайный агрегат самостоятельных единиц, не одушевленных никакой общей идеей, не служащих никакому идеалу и преследующих лишь материальные цели. Есть, наконец, третья категория лиц, относящихся так же неразумно к этому делу, как и две первые. Они говорят: «Мы примкнули к Австро-Германскому союзу, это доставля- ет нам несомненные выгоды, мы не можем оставаться изо- лированными» и т. п. Конечно, союз этот служит гарантией мира. Но, заключая какую-либо сделку, нужно иметь в виду не только то, что она доставляет в данную минуту, но и чего она стоит... И за драгоценную вещь можно заплатить втри- дорога! Рассматривая с этой стороны тройственный союз императоров, нужно признаться, что он обходится нам очень дорого! Что ежели он должен быть нами куплен ценою от- речения от нашего славянского знамени, то цена эта окажет- ся несоразмерно выше получаемых нами выгод, что, в конце концов, союз этот хотя и дает нам возможность укрепиться в Центральной Азии и «показать зубы» Англии*, но он за то вынудит нас пасовать перед Австрией в славянских землях и вытеснит нас из Европы. Нет, это слишком дорого! Говорят, тройственный союз этот основан на пол- ной равноправности Австрии и России на Балканском по- луострове. Уже сама постановка этого вопроса чудовищна. Разве не чудовищна «комбинация», при которой половина Балканского полуострова предоставляется денационализа- ции и окатоличиванию, то есть лишается двух величайших благ человека – его веры и его народности! Оспаривать это- го нельзя. «Равноправность!», «Соблюдение трактатов!», «Всеобщий мир, обеспеченный тройственным союзом!»… Да разве теперь можно во все это еще верить?! Трактаты? Разве Австрия не нарушила Берлинский трактат, вооружив Сербию и бросив ее на Болгарию?! Разве не смешно говорить о свободе действий Landerbank’a, ссудившего Милана день- гами для войны! На Скерневицком свидании было решено, что Австрия не должна вводить свои войска в Сербию, а те- перь граф Кевенгюллер объявил, что Австрия не потерпит перемен в Сербии! Стало быть, Сербия не может прогнать * Увы, никаких зубов мы Англии не показали, а теперь, создав себе ахилле- сову пяту на Востоке, и не можем – без большого риска. Милана? Стало быть, Сербия уже не самостоятельное госу- дарство и обязана терпеть на своем престоле австрийского чиновника, опирающегося на чужеземные штыки?! «Равно- правность»! Когда австрийский протеже напал на нашего (Болгарию), мы ни слова не могли сказать, чтобы остановить его нападение. А когда болгары перешли границу Сербии, тот же граф Кевенгюллер объявил князю Александру, чтобы он остановился, иначе, мол, наткнется на австрийский штык! И это равноправность?! Нет, повторяю, есть и драгоценные вещи, за которые можно заплатить втридорога! Ежели за те выгоды, которые нам доставляет союз трех империй, нам приходится платить такими тяжкими уступками на Бал- канском полуострове, то такая цена будет слишком высока, слишком несоразмерна!

    Переворот в Восточной Румелии

    Ein Theil von jener Kraft, Die �tet� da� Bö�e will Und �tete da� Gute �chafft. Gоethe* В наше тревожное время политические события так бы- стро следуют одно за другим, так сложны, зависят от столь- ких переплетающихся между собой враждебных сил и влия- ний, что не только спокойная, вполне объективная их оценка, но даже хотя бы несколько подробное и своевременное их изложение в периодическом издании, появляющемся при стеснительных цензурных условиях, – дело весьма трудное. Я ограничусь поэтому в нижеследующей заметке лишь из- ложением общих выводов и соображений, вызываемых по- следними событиями на Балканском полуострове, разумею – переворот, совершенный ныне в Румелии, окончательно, как мы надеемся, воссоединенной с Болгарией. * Часть той силы, которая постоянно хочет зла и постоянно творит добро (нем.). И. В. Гете. Оценить значение этого события не так легко, как мо- жет казаться с первого взгляда. Факт воссоединения, сам по себе, конечно, в высшей степени желанный, законный, явля- ется результатом сложных интриг, веденных под покровом непроницаемой тайны (непроницаемой, по крайней мере, для нашей дипломатии); «незаконные» средства ведут к за- конным, хорошим результатам. Из мутного источника эгои- стических стремлений бьет ключом свежая и чистая струя народной жизни. Талейран справедливо говорил: “Il nе faut voir faire ni la cui�ine, ni la �olitique”*. Нас, Россию, особен- но нашу дипломатию, эта мирная революция захватила со- вершенно врасплох: совершенно к ней неприготовленными, поразила, как гром из безоблачного неба. С одной стороны, как честные, хотя и недальновидные подписчики Берлинско- го трактата, мы как бы вынуждены его отстаивать, несмотря на то, что он весь направлен против нас, против славянства в России; с другой – как русские, как славяне, мы не можем не приветствовать сам факт воссоединения Румелии с Бол- гарией, действительно соответствующего и нравственным, и материальным потребностям болгарского народа и служаще- го первым шагом к возвращению от Берлинского трактата к Сан-Стефанскому, от порядка, нам ненавистного, к нами же- ланному, от того, который, правда, по нашей вине, был нам навязан, к тому, который мы стремились создать и который соответствует нашей политике, стремящейся к освобожде- нию народов от иноземного ига и к постепенной группировке племен тождественного происхождения. Принцип националистический руководил нами, когда мы создавали цельную, единую Болгарию. В Берлине под дав- лением обмороченного нашего недальновидного и малосведу- щего представителя в Англии и заблаговременно связавшего нас (с нашего собственного согласия) правительства австрий- ского мы на время и поневоле отказались от этих принципов и дали свое согласие на разделение Болгарии. Согласившись раз на такое дело, мы как честные люди и держались данного * «Не нужно смотреть ни как делается кухня, ни как делается политика» (фр.). слова, как это ни было для нас тяжело и обидно! В таком поло- жении застал нас переворот; тут начинаются для нас всякого рода затруднения. Наши враги, опытные и последовательные в исполнении задуманного, ставят нас в противоречие самих с собою, стараются сделать нас защитниками враждебных нам принципов, стать на страже чужих интересов, сделаться собственным своим тюремщиком – одним словом, наталки- вают нас на политическое самоубийство. Застигнутые врас- плох мирной революцией, мы своими же руками принялись далее разделывать и то, что нами было создано в продолже- ние семи лет и с немалыми трудами – болгарскую армию, от которой отозвали русских офицеров. Всем этим стараются, и не без успеха, воспользоваться наши дальновидные враги, ни- сколько не заботящиеся о сохранении тех статей Берлинского трактата, которые им невыгодны; они стараются захватить нашу роль, стать на наше место и прикинуться защитниками славянских интересов, покровителями тех стремлений, про- тив которых они еще недавно так настойчиво ратовали. В то время как мы отзываем своих офицеров из Болгарии (дабы не стать вразрез с Берлинским трактатом), Австро-Венгрия пре- спокойно ссужает своего �rotégé, короля Милана, финансо- выми средствами, необходимыми для войны и даже, говорят, офицерами (с Турцией или Болгарией), но, во всяком случае, в нарушение постановлений Берлинского трактата!* Недавно в «Московских Ведомостях» было замечено, что у Австрии имеется несколько различных политик, – вер- но. Действительно, в Австрии, например, нет государствен- ной религии; “Confe��ion�lo�igkеit” признается со всеми ее последствиями, а царствующая династия преследует самым настойчивым образом свою ультрамонтанскую политику, покровительствует в Боснии и Герцеговине иезуитской про- паганде и теснит Православие: епископ Косанович, сильный борец за Православие и враг иезуитов, отставлен! То же са- мое происходит и в области политической: в Кремзире нас * Протекция австрийская, как оказывается, хоть незаконна, зато весьма целуют, а из Landerbank’a дают деньги на вооружение Сер- бии. Все эти попытки наших недоброжелателей клонятся к тому, чтобы, как уже сказано, столкнуть нас с нашего места и поссорить с болгарским народом. Я намеренно различаю бол- гарский народ от его настоящего правительства. Болгарский народ перед Россией ни в чем не виноват – ни в каких кознях, ни в каких предательствах. Приветствуя соединение Румелии и Болгарии, он, конечно, и не думал, что этим мог как бы то ни было, в каком бы то ни было отношении обидеть Россию и Царя. Могло ли ему прийти на ум, что благодаря ловким интригам наших врагов то, что он делал и что нами же сами- ми было сделано в Сан-Стефано, а разделано в Берлине на- шими врагами, могло поставить нас в такое неловкое и почти безвыходное положение?! Говорят, что народ был не при чем в факте воссоединения Румелии с Болгарией, что оно совер- шено горстью интриганов и т. п. Нельзя, однако, не сказать, что само это событие было в глазах народа в высшей степени желательным, что вся Болгария, да и вся Россия приветство- вали его самым искренним образом; справедливо ли, можно ли обвинять болгарский народ в том, что в итоге всего этого дела вышло нечто такое, что поставило наше правительство в неловкое, тягостное положение, которым теперь пользуются наши враги для того, чтобы стать на наше место и забрать в свои руки судьбы Востока? Что воссоединение соверше- но без кровопролития*, что вся Румелия, как один человек, высказалась за это соединение, что во все это время в целой обширной провинции не нашлось ни единого человека, ко- торый поднял бы голос за старый порядок, что, наконец, сам арест генерал-губернатора мог быть совершен 16-летней де- вочкой, – разве все это не доказывает, что воссоединение, кем бы и как бы оно ни было сделано, соответствует настоящим потребностям болгарского народа?! Эпиграфом для своего письма я выбрал ответ, данный Мефистофелем, духом зла и мрака, Фаусту, вопрошавшему о его имени. Дух этот при- * Убит был один какой-то чиновник почтового ведомства, который хотел скрыться с казенными деньгами. сущ тем козням, которые устраивают против нас наши враги. Случалось, однако, не раз, что эти умные и злые козни, на- правленные против славянства и России, служили нам лишь в пользу, что сила, ищущая зло, создавала, в конце концов, ненавидимое ею добро. Мы это видели в 1877 г. Дипломаты вели в Лондоне переговоры о судьбе балканских славян; мы были представителями и защитниками славянских интересов, против нас была почти вся Европа. Действовали мы нереши- тельно, торговались, как могли и умели, но отступали перед разными фантастическими страхами и аргументами. Видя нашу податливость, нашу сговорчивость, враги наши поддер- живали турок в их слепом упорстве, они хотели нашего по- срамления, они хотели свести все наши требования к нулю, на нет; и действительно, требования наши сузились, наконец, до того, что поистине из-за них и торговаться-то не стоило! Султан оставался при всех своих правах, славяне – при одних лишь пустых обещаниях, но и это показалось слишком много врагам России и славянства. Видя нашу уступчивость, они думали, что нашему долготерпению границ не существует, – даже наши гомеопатические требования были отвергнуты... Мы пробудились, протерли глаза – и от Турции осталась одна лишь тень! Сербия и Болгария были спасены (“da� Gute wurde ge�chaffen”!<нем.>). Будем надеяться, что и теперь козни на- ших врагов обратятся против них же самих, тем или другим путем послужат на пользу славянства... лишь бы только мы не дали себя отуманить, обморочить! Да, еще одно следует иметь в виду. Восток загорелся; пожар этот, может быть, луч- ше потушить, и пожарные в данном случае – люди полезные; но было бы неразумно думать, что эти пожарные могут сде- латься архитекторами, что, если они годны для того, чтобы залить пылающее здание, они годятся и для того, чтобы ис- править его после пожара, доказав, что оно построено глупо, – в этом, кажется, могли уже убедиться все участвовавшие в деле первоначальной его постройки; а при предстоящей пере- стройке здания не худо бы спросить и жильцов, для которых оно предназначается, и не навязывать мирным поселянам бе- регов Марицы такую архитектуру, которая может быть годна для французских коммунаров или русских нигилистов*.

    Выход в отставку Гладстона

    извлечение и з стат ьи в № 7– 8 (июл ь–а вг уст) 1885 г. «извест и я с.-Петербургского сла вянского Бла гот ворител ьного общест ва» В настоящее время еще довольно трудно определить значение выхода в отставку бывшего первого министра Ан- глии В. Гладстона6 и вступления в управление министер- ством врагов России и славянства маркиза Солсбэри, сэра Стаффорда Норткота (назначенного пэром) и лорда Рандоль- фа Черчилля. Не дóлжно думать, что выход в отставку Гладстона, или, вернее, выход его из состава правительства повлечет за собой и полное исчезновение его с политической арены: нет, как вождь оппозиции он все-таки могуществен, тем бо- лее что он и до сих пор имеет на своей стороне большинство английского народа. По теории, этого не может быть; в Ан- глии, скажут мне, – парламентарное правление, а оно, мол, тем и прекрасно, тем и велико, что представители народа с фотографической верностью во всякое время выражают его мнения, его желания; что лицо, ему неугодное, сейчас же из- гоняется из министерства и заменяется другим – угодным. * Врагам нашим, после удаления принца Александра Баттенбергского, действительно удалось временно поссорить нас с Болгарией и водворить в ней принца Кобургского. Врагам нашим (преимущественно австрийскому правительству) удалось уверить болгарские правительственные круги, что Россия враждебна болгарской автономии, что она хочет обратить Болга- рию в русскую губернию и тому подобный вздор. Политический обман дер- жался довольно долго, но, наконец, был рассеян при содействии самого князя Фердинанда, понявшего ненормальность таких отношений. Недавний прием нашей военной депутации, посланной Государем в Болгарию празд- новать 30-тилетие освобождения Болгарии от турецкого ига, доказал ис- тинные чувства болгарского народа к русскому (примеч. 1909 г.). Это вздор: так выходит на бумаге, на практике выходит нечто совсем другое (даже и в классической стране парламентариз- ма). Падение Гладстона было делом случая, оно было вызвано совсем не недовольством страны его финансовой политикой*, а тем, что для покрытия дефицита он предложил парламен- ту обложить доходы пивоваров и кабатчиков, а они желали, чтобы вместо пива и вина были обложены чай и другие пред- меты обложения, которыми они не торгуют. У тех и других в парламенте «сильная рука»; с понижением избирательного ценза в городах и местечках влияние пивоваров и кабатчиков в последнее время значительно усилилось. Сознавая свою силу, они начали агитировать, послышались угрозы, нача- лись насмешки («титотеллер7 Гладстон»)... Первый министр, считая не без основания, что при громадности потребления в Англии спиртных напитков и пива, при постоянно увеличи- вающемся пьянстве предлагаемый им налог и в финансовом и в нравственном отношении наиболее целесообразен, – ре- шился отстаивать свой проект билля... Кабатчики и пивова- ры напрягли все свои силы – и на окончательном голосова- нии бюджета Гладстон остался в меньшинстве 12 голосов. Министерство пало. – Поучительное явление! Оно наглядно показывает, от чего иногда зависит судьба правительства (а стало быть, и направление политики) могущественного го- сударства. Практические интересы самого низкопробного характера решают иногда его судьбу! В сущности, чем такой «каприз» пивоваров лучше, «священнее» каприза какого- нибудь «потентата» старого покроя? Людовик XIV зачастую руководствовался в своих политических мероприятиях сооб- ражениями чисто личного свойства; но если преступен Лю- довик XIV, произнося свое знаменитое “L’Etat – c’e�t moi!”, то почему же считать правым пивовара или кабатчика, тоже провозглашающего: “L’Etat – c’e�t moi!”? Впрочем, эти сопо- ставления повели бы нас слишком далеко, притом для нас, * Даже люди, не сочувствующие политическим взглядам Гладстона, напри- мер князь Бисмарк, считают его одним из первейших финансистов своего времени. русских, важно не столько то, каким образом и почему пало министерство Гладстона, сколько то, насколько событие это может повлиять на внешнюю политику Англии, на ее отно- шение к России и славянству. Вступление в управление Англией людей, не скрывав- ших своей к нам враждебности, еще не означает исчезновения с политической арены людей противоположного направле- ния, не означает полной перемены направления и во внеш- ней политике, немедленного начала враждебных против нас действий. Обыкновенно оппозиция, желая как можно более повредить министерству, поколебать его власть, подорвать доверие к нему народа, обвиняет его во всевозможных под- лостях и ужасах (конечно, обещая следовать диаметрально противоположному направлению). Один из наиболее обык- новенных приемов оппозиции состоит в том, чтобы нападать на внешнюю политику министерства, преувеличивая его податливость, его миролюбие перед иностранными прави- тельствами. При этом, конечно, не скупятся на черные кра- ски, которыми описывают это правительство; так, например, нынешний первый министр Англии в одной из своих речей уподобляет русское правительство или плуту, или банкроту, к которому нельзя иметь никакого доверия; нынешний секре- тарь для Индии (министр по индийским делам) утверждает, что никогда еще ни одно правительство не выказывало такой лживости, такой бесчестности, как наше, что ему следовало пригрозить, запугать его, объявив, что всякое (whatever) напа- дение на Пендждех будет сочтено Англией поводом к войне (ca�u� belli), и т. п. Все это, положим, довольно подлые при- емы политической борьбы, но они рассчитаны на глупость и доверчивость народных масс, собираемых на митинги, и того многочисленного класса людей, который почерпает свои по- литические убеждения из газет, поэтому приемы эти очень часто действуют успешно. Сделавшись министрами, пред- ставители оппозиции меняют, конечно, тон и с утонченной вежливостью обращаются к «правительству дружественной державы», еще недавно обозванному «мошенническим». Дóлжно иметь в виду и еще одно обстоятельство, даю- щее повод думать, что до открытой борьбы между Англией и Россией еще очень не близко: до сих пор мы имели дело с либеральным правительством, желавшим мира, и с кон- сервативной оппозицией, требовавшей войны. Теперь же мы будем иметь дело, с одной стороны, с консервативным пра- вительством, относящимся к нам враждебно, но все же созна- ющим, что война с Россией из-за какого-нибудь Пендждеха или Меручака8 – дело очень опасное и не желаемое боль- шинством английского народа, с другой – с могущественной оппозицией, которая, конечно, по-прежнему будет говорить, что воевать с Россией из-за таких причин – дело глупое и для Англии невыгодное. Тем не менее, нельзя не сказать, что люди, стоящие во главе правительства, могут, особенно во время перерыва парламентских сессий, втянуть их отечество в опасную войну даже и в том случае, когда большинство на- рода и даже самого парламента ее не желают. Нельзя поэто- му не сказать, что замена Гладстона маркизом Солсбэри, да еще с придачей ему лорда Рандольфа Черчилля, начинающе- го заигрывать с демократическими элементами английского народа и собирающегося, по-видимому, подражать железно- му канцлеру*, может отозваться самым невыгодным образом на нашей внешней политике. Кроме прямого доброжелательного отношения к Рос- сии, между нами и Гладстоном существуют еще другие, не менее сильные, связи – разумею его отношение к славянству. Сочувствие к славянству может служить и мерилом искрен- ности сочувствия к России. Мы со славянами нераздельны и солидарны. Кто враг славянства – тот враг и России, кто ис- тинный друг России – тот должен быть и другом славянства; и такого друга мы имели и имеем в Гладстоне. Насколько за- мена его маркизом Солсбэри произвела тяжелое впечатление * Играть в демократию – дело опасное для консерватора, ежели он намерен при этом остаться вождем своей партии. Смелые либеральные меры без опасности для своей самостоятельности и независимости может принимать лишь человек, пользующийся несокрушимым авторитетом; так может дей- ствовать, не умаляя своего могущества, или Бисмарк, или русский Царь. среди славян Балканского полуострова, видно из тамошних газет. Событие это, пишет, например, «Македонский глас», вызвало в сердцах наших чувство глубочайшего огорчения, отчаяния; г. Гладстон – единственный государственный че- ловек Европы, который имеет сердце, который относился к нам по-человечески; он заменен ныне лицом, принадлежа- щим к той партии английского народа, которая виновна в пролитии невинной крови наших сограждан в 1876 г. и ко- торая торжествовала в 1878 г., видя, что часть славян снова подпадает под иго чужеземца! Пусть англичане смотрят на Гладстона, как хотят, за- меняют его кем угодно, мы, русские, не можем и не желаем забыть, что это единственный из числа всех руководителей европейской политики, который вступился за угнетенные на- родности Балканского полуострова, который обличил турок9 и предостерег Австро-Венгрию от захватов чужого добра. Одна петербургская газета заметила недавно, что его знаме- нитое “Hand� off ”*, обращенное к монархии Габсбургов, оста- лось без последствий, что, сделавшись из вождей оппозиции первым министром Англии, Гладстон забыл о своем предо- стережении. Это неверно: восклицание это не осталось без последствий. Дело было так: когда Гладстон сделался первым министром, австро-венгерский посол при Сент-Джемском дворе граф Карольи обратился к нему за объяснениями. Гладстон ответил, что он высказался таким образом ввиду предстоящих захватов Австро-Венгрии на Балканском по- луострове; на это граф Карольи ответил, что Австрия и не думает ни о каких захватах; тогда Гладстон взял назад свое “Hand� off ”. Граф Карольи не был ни отозван своим госуда- рем, ни, как говорится, «дезавуирован». Полагаю, что, ежели бы дело дошло до окончательных, формальных захватов, еже- ли бы Гладстон был в это время первым министром, он бы мог припомнить Австро-Венгрии данное ею слово; ведь оно чего-нибудь да стоит! (Известно, что посол представляет не только правительство, но и лицо своего монарха.) Впрочем, * «Руки прочь!» (англ.). ежели бы в случае действительных захватов Австрией сла- вянских земель Гладстон и промолчал, то он бы, вероятно, поступил таким образом, припоминая французскую поговор- ку: “Il nе faut �a� tre �lu� royali�te que le roi”* и сообразив, что обязанность блюсти интересы славян составляет священную обязанность не Англии, а России. Действительно, обсуждая то или другое политическое событие, мы, русские, должны всегда иметь в виду, что значение его усложняется для нас еще и тем, что Россия стоит «не одна», что она – представи- тельница не только своих собственных интересов, но еще и интересов всего славянства, – в этом состоит причина нашей если не слабости, то уязвимости, но вместе с тем – и нашего величия. Никакой политической «конъюнктуры», при кото- рой бы не были приняты во внимание интересы славянского мира, мы не можем принять далее «к обсуждению». Конечно, эта роль нам невыгодна с точки зрения наших материальных интересов, но такова наша исполненная трагизма судьба; мы не имеем возможности, не имеем права забыть, что мы самим Провидением поставлены на страже и материальных и, осо- бенно, нравственных интересов разных отраслей славянского племени, и что пока племена эти в нас нуждаются, пока они не перешли во враждебный нам (и самим себе) лагерь, пока они не отказались от солидарности с нами, поляки и мы не можем отказаться от них, какие бы выгоды ни предоставляло нам та- кое предательство. Мы не заключим Анталкидов мир, как бы ни были выгодны предлагаемые нам условия, как бы ни был богат предлагаемый нам подкуп! Это должны знать и об этом должны помнить все те, которые желают нашей дружбы!

    Реальная политика

    “Vou� voulez donc la guerre; vou� voulez donc nou� com�romettre?”** Вы, стало быть, хотите втянуть нас в вой- * «Нельзя быть бóльшим роялистом, чем король» (фр.). ** «Итак, вы хотите войны; значит, вы хотите нас подвергнуть опасности» (фр.). ну! – укоряют меня приверженцы политики так называемых «реальных интересов», возмущенные моей статьей в № 19 «Руси». Вы восстаете против всяких уступок Австро-Венгрии, советуете нарушить согласие трех империй, дающее мир Ев- ропе и обеспечивающее наше положение в Средней Азии! Конечно, никто не захочет без крайней необходимо- сти нарушать мир, но нельзя не думать и о том, какого рода уступок требуют от нас наши союзники, и действительно ли так существенны выгоды, которые они нам доставляют, наконец, и о том, насколько мы обеспечены союзом от не- предвиденных случайностей, заставляющих будто бы наших друзей против их желания устраивать нам западни и де- лать невольные неприятности. Такой именно инцидент слу- чился и теперь*. При начале румелийского движения австро-венгерское правительство вообразило, что дело это затеяно Россией и в отместку за это поспешило вооружить Сербию и бросить ее на беззащитную Болгарию, не ожидавшую такого преда- тельского нападения. Скоро, однако, дело выяснилось; Рос- сия, отозвав своих офицеров, доказала, что не ею совершен переворот. Тогда глава австрийской дипломатии поспешил заявить нам, что он ошибся, заподозрив наше правительство в предательстве. Прекрасно! Какой же должен быть логиче- ский результат такого сознания своей неправоты? Очевид- но, один: немедленная остановка совершенно искусствен- ного воинственного азарта короля Милана, – такой образ действий предписывался не только логикой, но и чувством чести. Но этого не случилось; в то время в победе с ног до головы вооруженной Сербии не сомневались ни в Вене, ни в Пеште, ни в кассе Landerbank’a. Ее и не подумали оста- новить, – ей, напротив, объяснили, что она самостоятельное государство, могущее действовать совершенно независимо, сообразуясь со своими собственными интересами, и заявили об этом urbi et orbi. * Пишу на основании данных, вполне достоверных, полученных мною из- за границы. He комедия ли это?! Можно ли было хоть на минуту ей верить? Не явно ли было, что “mea cul�a” графа Кальноки скрывала лишь дипломатически маневр, предназначенный для того только, чтобы выиграть время и дать королю Милану воз- можность добраться до Софии?! Австрийское правительство хотело опереться на совершившийся факт, и его представитель в Сербии граф Кевенгюллер всячески подстрекал короля Ми- лана к энергичной деятельности. В унисон с графом подняли дружный лай австро-венгерские журналы*, а в делегациях венгерские депутаты вздумали кричать “eljen!”** в честь тех же самых сербов, которых эти журналы и депутаты обзывали в 1876 –1877 гг. «варварами» и «свинопасами». Расчет, казалось, был верен, все шансы, по-видимому, были за Сербию; а ког- да бы на стороне ее оказался совершившийся факт, австро- венгерское правительство, конечно, объявило бы нам, что оно хоть и желало бы, но не может ничего сделать, что симпатии общественного мнения империи – на стороне короля Милана, что победителя не судят, что, мол, очень жаль, но мы ниче- го сделать теперь не можем и должны признать, что Сербия имеет право на вознаграждение за пролитую кровь и истрачен- ные 25 миллионов Landerbank’a. Нам бы объяснили, что после сербских побед для восстановления прежнего порядка вещей Австрии пришлось бы пустить в ход штыки, а что о таких ве- щах нельзя, конечно, и упоминать! Все эти соображения оказа- лись, однако, совершенно неосновательными. Сербская армия, несмотря на присутствие в ней полутораста (так, по крайней мере, говорят) австрийских офицеров и несмотря на отсут- ствие наших офицеров, отозванных из болгарской армии, на что горько и едва ли не основательно жаловались их бывшие товарищи болгары, была разбита наголову, и наши ученики за- няли Пирот! Тут оказалось, что то, что нельзя было сказать Сербии, можно было преисправно сказать Болгарии: граф Ке- венгюллер, не обинуясь, заявил, что ежели войска болгарские не остановятся, то их встретят австрийские войска! * Почтенное исключение составляют некоторые славянские. В это время, однако, произошло нечто еще более неожи- данное, нежели воссоединение Румелии с Болгарией, нечто такое, на что, по-видимому, в Австро-Венгрии никак не рас- считывали! Не только победа оказалась на стороне болгар, но еще в России начали высказываться, даже с нецензурной резкостью, некоторые голоса против австрийского двоеду- шия и нашей голубиной незлобливости. К немалому удив- лению Австро-Венгрии оказалось, что мы все еще помним 1876–1878 гг., не «сдали этого дела в архив» и что, оставаясь членами Тройственного Союза, мы желаем быть равноправ- ными его членами. Озадаченное австро-венгерское правитель- ство скоро оправилось, воинственная лира перестроилась на миролюбивый лад, и в разных «официалах» и «официозах» появились статьи с недвусмысленными намеками на то, что, конечно, если положить на весы выгоды от союза с могуще- ственной Россией и сомнительные барыши, представляемые слепою преданностью короля Милана, то первые перетянут, что присутствие России в Тройственном Союзе – дело очень хорошее... Послышались далее снова эпитеты «свинопасов и варваров», а граф Кевенгюллер, не обинуясь и не краснея, тор- жественно заявил, что если он советовал Сербии напасть на безоружную Болгарию, то он делал это из личного сочувствия к Сербии, и что он учил ее таким рыцарским приемам не в ка- честве представителя австрийского правительства, а лично как граф Кевенгюллер; что как представитель австрийского пра- вительства он даже против войны; что если он угрожал кня- зю Александру австрийскими штыками, то опять-таки лишь в качестве частного лица – вольнό же было князю Александру обращать на эти риторические фигуры такое серьезное внима- ние! Удивительный иезуитизм! Рассуждение это напоминает ответ одной из лермонтовских героинь. Ее упрекают в том, что она, пользуясь расположением своего супруга, в то же время обманывает его и держит любовника. На это дама отвечает совершенно по-австрийски, à la Koewenhueller: «Что ж такое?! Вы не вдумались в мои чувства: я люблю обоих, и мужа, и лю- бовника. Мужа моего я люблю как друга, а обманываю как су- пруга». Так и Австро-Венгрия: она любит нас как своего друга, податливого и доброго, а обманывает как супруга – как члена Тройственного Союза и соперника на Балканском полуостро- ве. Я отнюдь не думаю взывать к войне, совершенно наобо- рот, но лишь только отказавшись от излишней уступчивости, охраняя свою самостоятельность, требуя себе равноправности и отстаивая свои права и действительные интересы, мы и до- бьемся того положения, при котором на нас будут смотреть с уважением и должным страхом. Только поступая таким об- разом, мы не будем вводить наших соседей в искушение вос- пользоваться нашим добром – благо лежит без призора. Нече- го, конечно, угрожать попусту и правому, и виноватому, но не дóлжно подавать своим друзьям и недругам повод думать, что мы отказались от своей роли первенствующей православной славянской державы, призванной судьбою отстаивать интере- сы Православия и славянства, что мы всецело предались забо- там о колебании нашего рубля (такие предположения еще не- давно были высказываемы одним иностранным дипломатом) и что мы окончательно заснули под колыбельные песни гра- фа Кальноки и потеряли сознание своих прав и обязанностей. Нет, не уступчивостью, а твердостью и последовательностью в своих действиях достигнем мы наших целей и самого мира, всем, конечно, желанного.

    Политика выжидания и ничегонеделания

    La Ru��ie nе boude �a�, elle �e recueille*. Князь Горчаков Судя по последним известиям, сообщаемым иностран- ными газетами, великие державы, взявшись за ум и собрав- шись с силами, решились энергически приступить к делу и потребовали от Греции, Сербии и Болгарии приостановления всяких военных демонстраций и далее разоружения! * Россия не сердится, она сосредотачивается (фр.). Великих держав насчитывается шесть, но Франция, по- видимому, сама себя увольняет от этой непосильной ей в на- стоящее время роли, а Италия лишь недавно произведена в этот чин и еще не окрепла; остается, стало быть, квартет, ко- торый, по-видимому, уселся, наконец, как дóлжно, и присту- пил к исполнению все недававшейся ему музыки. Можно ли надеяться на то, что музыканты по-прежнему не остановятся на первых же тактах и снова не начнут пересаживаться? По- видимому, один из музыкантов уже приготовляет слушате- лей к возможности самых резких диссонансов. Австрийская “Politi�che Corre��ondenz” говорит о серьезных затруднени- ях, представляемых требованием держав о разоружении для расшатанного правительства короля Милана (чего доброго, народ может его и прогнать). “Pe�ter Lloyd” прямо и не без иронии пророчит новую неудачу, а один австрийский дипло- мат даже заранее предупреждает, что Австрия, или, вернее, Венгрия не только не решится заставить Сербию исполнить волю великих держав, но и не допустит никого другого (оче- видно, Россию) до такого святотатства. Пожалуй, стало быть, согласно мнению, высказанному австрийским официозом “Frеmdenblatt”, квартету снова придется «пересаживаться»?! А нельзя, нельзя и в сотый раз не выразить сожаление, что не у нас в руках «первая скрипка», что не мы дирижируем – хотя бы в одном этом вопросе – европейским концертом; впрочем, будем надеяться, что мы лишь временно выпустили власть из наших рук. Не дóлжно, однако, думать, что дело поправится как-то само собою, что при этом нам можно держаться совер- шенно в стороне, что первенствующая роль вернется к нам по самой силе вещей, “раr la force de� cho�e�”, как думают в Пе- тербурге, когда наступит реакция. Нет, на «силу вещей» на- деяться нам нельзя; недаром русская пословица говорит: «на Бога надейся – а сам не плошай»; а мы все плошаем. Князь Горчаков вскоре после Парижского мира сказал про Россию: “La Ru��ie nе boude �a�, elle �e recueille”. Неспра- ведливо было бы думать, что это дипломатическое “bon mot” применимо к нам и в настоящее время, в данном случае; нам нечего ни «будировать» (дуться), ни “nou� recueillir” – сосре- доточиваться, глубокомысленно уходить в самих себя, чтобы познать свои грехи, познать причину своих неудач (как было уместно в 1855 г.). Путь наш совершенно ясен, чист, разду- мывать нам не над чем, да и некогда. Мы не вынесли никакой тяжелой войны, не подверглись за последнее время никакому дипломатическому позору, положение наше, правда, ухудши- лось, но не настолько, чтобы вынуждать нас к бездействию; но положение это может, конечно, значительно ухудшиться, сделаться чуть ли не безнадежным, ежели мы с фатализмом, достойным последователя Пророка, скрестим руки и будем выжидать решения Аллаха... Даже и османы, по-видимому, начинают серьезно думать о необходимости обороны, и те со- ображают, что «самому не нужно плошать»! После Севастопольской войны Россия должна была “�e recueillir” – подумать о пройденном ею пути, осмотреться и на краткое время воздержаться от активной политики; одна- ко уже в 1863 г. она смело подняла брошенную ей перчатку чуть ли не всей Европой; она могла быть уверена, что без ее участия в Европе и на Востоке ничего, имеющего для нее значение, не совершится. Ныне положение совершенно иное: нам и незачем, да и нельзя держаться выжидательной поли- тики. Из Петербурга мне недавно писали, что нам на время следует «отстраниться от дел», – без нас, мол, обойдутся; что нам следует лишь высказать наше неодобрение и, подобно Ахиллесу, удалиться в наш шатер, “nou� retirer dan� notre tente”. Ошибочность такого рассуждения совершенно оче- видна; дела от такого нашего удаления нисколько не изме- нятся, ибо само положение дел иное. Волею богов было пред- установлено, что без помощи героя Пелида Троя не может пасть, но тут, повторяю, дело представляется в ином виде, тут нет ни осады, ни войны, здесь происходит тонкая и хи- трая игра; некоторые из игроков – люди очень умелые, но не очень совестливые... Игроки эти не испугаются того, что мы все будем «пасовать» и далее удалимся от игорного стола, выжидая «событий»; этим мы их не смутим, они этому очень обрадуются и преблагополучно окончат партию без нас и по- ставят нас лицом к лицу с совершившимся фактом, а там, мол, признавай его или не признавай – нам все равно, дело будет сделано. Связь между Россией и Болгарией будет разо- рвана; все это тем более вероятно, что в данном случае сама ставка, сам предмет спора (Болгария и ее правительство) не останется безучастной зрительницей того, что вокруг нее со- вершается. Мне, правда, не раз приходилось упоминать, что болгарского и сербского народов не дóлжно смешивать с их правительствами, что они не забыли и еще долго не забудут своей связи с Россией, что они по-прежнему видят в ней свою покровительницу; но для того, чтобы эта связь могла удер- жаться и окрепнуть, нам не дóлжно ограничиваться «пас- сивным неодобрением всего совершающегося» и выжидать. Конечно, не имей Болгария соседей, будь она где-нибудь в центральной Азии, не будь наши союзники-друзья заинтере- сованы именно в том, чтобы нас с нею поссорить, одно наше молчаливое неодобрение имело бы уже значение, заставило бы князя Александра одуматься и смиренно ожидать наших решений; но ведь ежели он увидит, что мы не желаем вы- ходить из нашей пассивной роли, не будет ли он (а вместе с ним и болгарский народ) в полном праве сам подумать о себе, осмотреться и поискать себе более активных покрови- телей? Со времени последней войны князь Александр очень «оперился». Пока он обращает свои взоры к своему «сюзере- ну», но ведь он может обратить их и на северо-запад, где его, конечно, примут с распростертыми объятиями*. И тогда?.. Неужели мы не знаем, что у него (подобно королю Милану) найдутся добрые союзники, готовые, конечно, из своеко- рыстных видов оказать ему всякую помощь и втянуть и его самого, и его народ – в свою “Macht��haere”?** Не вправе ли он будет видеть в нашем молчании повторение злосчастного “adre��ez-vou� а L’Аutriche”? А в данном случае ему даже бу- * Против назначения его князем высказывалась и покойная императрица Мария Александровна, знавшая его англофильство. ** «Сфера силового влияния» (нем.) дет предоставлен выбор: он ведь может обратиться и к Ав- стрии, и к Англии. Участники «квартета» только и ждут той минуты, ког- да мы удалимся со сцены, чтобы окончательно занять наше место. Правда, славянский народ еще крепко с нами связан и, несмотря ни на что, еще долго будет тяготеть к России; но не дóлжно забывать, что правители его с помощью разных избирательных и парламентских фокусов, благодаря кото- рым народ заставляют говорить даже совершенно противо- положное тому, что он думает и чувствует, сумеют сбить его с толку и предать его в такие руки, в такие тиски, из которых он не выпутается, – примером может служить хоть Сербия... Впрочем, все это лишь предположения; будем надеяться, что они не осуществятся.

    Ответ «Австрийскому Славянину»

    Несмотря на резкость, с которой «Заграничный Сла- вянин» ведет со мною спор, и на значительную разность в наших взглядах на некоторые существенные вопросы, я при- знаю необходимым ответить потому, что расхожусь с ним не в той конечной цели, к которой мы оба стремимся, а лишь в оценке средств, условий, при которых она может быть до- стигнута! Цель наша, повторяю, одна и та же – благо славян- ства. В тождественном ее понимании мы сходимся, а это и дает мне надежду на возможность и окончательного соглаше- ния; ведь иначе нам не стоило бы и полемизировать, как не стоит полемизировать с атеистом о религии, с материалистом об этике или о политике с нигилистом. Итак, цель одна и та же, разногласие лишь в средствах, в условиях. В чем же оно заключается? Отчего средства, пред- лагаемые для достижения одной и той же цели, различны? От- того, что у нас различные исходные точки, что мой оппонент стоит на почве Рима и Европы, а я – на почве Греции и России, что мы принадлежим к различным культурным типам. Главная наша забота, говорит «Заграничный Славя- нин», должна состоять в освобождении славян от ига, кото- рое они несут в настоящее время. Конечно, иго это много- стороннее: религиозное, политическое и, если можно так выразиться, – этнографическое. Многим из зарубежных славян приходится невмоготу от наглой католической про- паганды, поддерживаемой насилием и обманом и пресле- дующей православную веру, другим (и это большинство) приходится невмоготу от преследований их свободы поли- тической и общественной, их языка, их народности. В не- которых славянских землях иго это налагается извне, ино- родными правительствами, в других оно налагается своими собственными правительствами, состоящими в услужении и подчинении (далее, говорят, на содержании) у правительств иностранных. Совершенно верно. Освобождению славян от этого ига, конечно, нельзя не сочувствовать; ему, конечно, и сочувствует всякий русский, ежели он не какой-нибудь выродок, и я вполне понимаю, что мой почтенный оппонент относится очень жестоко к тем из русских, которые отвлекаются от идеи освобождения забота- ми о каких-то общеевропейских интересах, до которых нам нет никакого дела и которым мы и так уже сдуру немало по- служили; еще более понимаю я негодование «Заграничного Славянина» на тех близоруких материалистов-политиков, которые преследуют лишь так называемые «реальные ин- тересы», точно в жизни есть что-нибудь, заслуживающее внимания, ежели это «что-нибудь» не связано с интересами идеального свойства. Указав на освобождение, как на цель, достижение которой должно составлять единственную забо- ту нашей политики, «Заграничный Славянин» говорит, что своей независимости и своей самостоятельности славянские народы могут добиться лишь под бескорыстной эгидой Рос- сии. Это безусловно верно, и в этом мало-помалу начинают, кажется, убеждаться все – и друзья, и враги славянства. Посмотрим же, в каком положении находится дело за границей. Заявления Шенерера, ярого сторонника пангерманизма, и его единомышленников отрезвили, кажется, многих даже в Праге, где, по-видимому, слишком часто забывают о бли- зости Берлина; забывают о том, что Schle�ien* была когда-то Szla�k’oм, забывают, что Шенереров11 в Австрии очень много и что число их увеличивается. Но об этом после. И в этом от- ношении между мной и моим оппонентом нет разномыслия; все это высказывал я не раз и в «Известиях», и в «Руси» Ак- сакова. В чем же именно заключается существенное между нами разномыслие? В том, что мы неодинаково смотрим на то, что составляет общую нам цель – благо единокровных народов**. Освобождение от ига иноземца, о котором только и заботится «Заграничный Славянин», не есть еще конеч- ная цель, к которой должен стремиться народ, оно еще не все, оно не может быть целью самой по себе: цель – благо народа – состоит в доставлении каждому отдельному граж- данину наибольшей возможности достигнуть наивысшей в данное время степени развития нравственного, умственного, эстетического. Заслуга народа, находящегося под инозем- ным игом, заключается в том, чтобы, неся его, не утратить своей индивидуальности, не дать врагу-притеснителю иска- зить дорогой национальный облик, не дать ему возможности помутить те родники живой воды, которыми исцеляются все самые тяжелые раны, той воды, которая, по русским сказа- ниям, возвращает даже и жизнь убитому богатырю. Только народ, способный перенести суровое иго и всякие другие невзгоды и испытания, не теряя своего культурного облика, достоин свободы и лучшей участи, но для этого он и должен крепко держаться своих исторических основ, своих преда- ний, своего прошлого. Вот в чем должна заключаться глав- нейшая забота. Правда, современное иго, налагаемое гуман- ными, «цивилизованными» народами и правительствами на порабощенных, – гораздо опаснее и хуже ига, налагаемого * Силезия (нем.). ** Необходимо заметить, что нам одинаково дорога судьба и народов, нам единоверных, – греков, сирийцев и т. п. какой-нибудь дикой ордой. Дикий, необузданный власте- лин грабит и разрушает имущество порабощенных, убивает тело, но не «вылущивает души»; он менее опасен. Точно так же, как и свирепый волк менее опасен, нежели ядовитые бак- терии, незаметно вкрадывающиеся в организм! Но тут-то и нужно не поддаваться, крепко отстаивать свое дело, не идти на уступки, далее с виду несущественные. «Сытый голодного не понимает, – не без досады воз- ражает “Заграничный Славянин”. – Вам легко философство- вать, есть ли свобода цель, an und für �ich, или условие, или средство, вам Бог помог освободиться от ига татар, помогайте же и нам, не мудрствуя лукаво, не ленитесь!». «Бросьте вы ваш filioque, – говорит мне мой оппонент, – не раздувайте существующего между нами “дуализма”, освободите нас, а затем уже, пожалуй, занимайтесь богословием; вы, кажет- ся, – генерал, так и предоставьте богословие духовенству, у нас вот и духовенство занимается политикой: всякие като- лические миссионерские общества, всякие протестантские Gu�tav Adol�h Vercin’ы преисправно занимаются политикой и помогают – кто графу Кальноки, кто Бисмарку, а вы, русские миряне, занимаетесь религией в ущерб политике». Но я возвращаюсь к моему оппоненту. «Что вы за букво- ед, – говорит он мне. – Вы готовы из-за одной буквы (u – que), из-за одного слова (filio) отдать нас на съедение нашим об- щим врагам! Бросьте вы это. Вы из-за второстепенного забы- ваете главное». Многознаменательные слова: по-видимому, мой почтенный критик и не подозревает, до какой степени они многознаменательны! И грустно опасны! Не останавли- ваясь на этом упреке, он идет далее, утверждая, будто его сограждане придают очень мало значения вероисповедным вопросам, что у них религия играет лишь второстепенную роль, что у них царит полная “tolerantia” (по-видимому, «За- граничный Славянин» отождествляет веротерпимость с ин- дифферентизмом); у нас-де никто из мирян не занимается вероисповедными вопросами: исключение делается лишь тогда, когда религия может служить для достижения поли- тических целей. Мы удивляемся, как вы можете заниматься этими вопросами, предоставьте это вашему Синоду! «И на славянском Западе можно было когда-то, в давно прошедшие времена Гуса, встретить таких защитников Церкви, какие есть и до сих пор в России; но теперь этого у нас нет», – до- бавляет он как бы с некоторым чувством самодовольства! Да, отвечу я, и слава Богу, что у нас на Руси великий мученик Гус находит себе подражателей; беда тому обществу, тому народу, среди которого не найдется людей, готовых идти на костер за свою веру! Мне, конечно, возразят, что мы теперь, слава Богу, живем в эпоху «прогресса», «толеранции», «ци- вилизации и гуманности», а не в варварские времена каких- то Крестовых походов и т. п. Пусть будет так для Запада, но мы будем надеяться, будем уверены, что для нас, русских, эти времена еще не прошли, что мы еще в них живем. Спешу пояснить мою мысль: счастье, великое счастье, что у нас не возводят на костры за разногласие в вероисповедных вопро- сах, но еще гораздо большее счастье заключается в том, что у нас на Руси найдутся люди, которые, мы в этом уверены, будут готовы взойти на костер для защиты своей веры! Мой уважаемый оппонент, очевидно, писал сгоряча, под впечат- лением происходящей у него перед глазами борьбы между римской Церковью и гражданским обществом; но его от- кровенные, чуть было не сказал – хвастливые слова могут служить страшным симптомом того болезненного, безвы- ходного состояния, в которое поставлено западное общество католической Церковью. На Западе даже люди, горячо пре- данные своей родине и отнюдь, по-видимому, не враждеб- ные Христианству, перестали понимать, что лишь в союзе с Церковью может государство находить свою крепость, силу, способность переносить невзгоды и что атеистическое го- сударство съедает самого себя. Позволю себе несколько остановиться на этом важном предмете. «Заграничный Славянин» стоит, конечно, на по- чве чисто римской, западной и, несмотря на свою любовь к России, не вполне понимает ее глубочайшие, нравственные потребности. Он мерит их на свой западный аршин и недо- волен тем, что его исчисления почему-то не удаются; вот и сдается ему, что у нас какая-то ошибка, какие-то лишние элементы, мешающие его ученым выкладкам вылиться в их обычную формулу. И действительно, есть коренная разница между теми данными, над которыми приходится работать и размышлять западному человеку, – и человеку русскому. Вся история Запада построена на постоянной борьбе подданных против правительства, а так как государство без правитель- ства немыслимо, то и борьба эта может кончиться лишь ато- мизацией и уничтожением самого государства, превраще- нием его в какую-то компанию на акциях, преследующую одни свои материальные цели. Борьба эта кровавой нитью тянется через всю историю Западной Европы. Параллельно с этим область умозрения на Западе неудержимо захваты- вается постоянно распространяющимся пессимизмом (Гар- тманн12), приводящим, наконец, человечество к буддийской Нирване как к единственно возможному благу. Но там, где происходит борьба, является и стремление найти из нее вы- ход, установить если не мир, то перемирие, главной гаран- тией которого является право, ju� (элемент совершенно от- рицательного свойства); далее «права» западное общество, разорвавшее свою связь с Церковью, идти не может, так как философия – удел лишь немногих избранных; девиз западно- го общества – “Ju�titia – regnorum fundamentum”* (Иосиф II), другого основания у него нет. На Западе всем и каждому нужно крепко помнить, твердо знать, до чего кто доборол- ся, «додрался», кто дальше какого права идти не должен. Но ведь и самое положительное право основано на более или менее вынужденном соглашении между побежденной сто- роной и стороной победившей, в сущности, стало быть, оно есть не что иное, как освящение насилия, насилие же, как его ни величай или ни освящай, например давностью, все же остается насилием и не имеет в себе самом элемента кате- горического императива, а стало быть, и вообще обязатель- * Справедливость (правосудие) – основа государства (лат.). ности. (Такова судьба всякого отрицательного принципа; он не может стать основой жизни, он может лишь исправлять некоторые уклонения от истины.) Вот там – на Западе – и живут настоящие буквоеды (а не у нас), ибо право без бук- воедства немыслимо! Этим отчасти и объясняется, почему у нас в России строгие и правильные юридические понятия прививаются так трудно к массам; почему далее в основа- нии нашего нового судоустройства легли антиюридические основания, представляющие разительный пример того, что называется в логике contradictio in adjecto* (суд – «милости- вый»); мы хотим в область права ввести не свойственный ему, взятый из другой сферы элемент любви (нам трудно от- делить их один от другого). От этого смешения неминуемо происходит пагубная путаница понятий, вследствие которой и являются у нас иногда такие чудовищные, возмутительные по своей несправедливости вердикты (хотя, конечно, в этом много виновата и оплачиваемая преступлением адвокатура, более и более затемняющая этические понятия общества). Борьба, которая на Западе является состоянием нор- мальным, вытекающим из самой его жизни, у нас в России является как противоречие общему строю нашей жизни. Это- го за границей не понимают, не понимают даже и те, которые относятся к нам сочувственно! Бедные, говорят они про нас, у них нет ни борьбы, ни партий! Внутренний органический мир кажется западнику или очевидным признаком слабо- сти жизненных сил, или результатом страшного давления деспотического правительства. Западные люди большей ча- стью не дают себе труда разобрать, действительно ли борьба эта необходима, сообразить те условия, при которых Россия устраивалась и при которых она живет и ныне. Там, где есть насилие, должна быть и борьба, и если этой борьбы нет, то, конечно, отсутствие ее служит признаком отсутствия и самой жизни, но зачем же быть борьбе там, где не существует ее причин, где не существует этой ненависти ни между классами или слоями народа, ни между народом и правительством, ни в * Противоречие в определении, нелепость (лат.). особенности между Церковью и государством?! Разве борьба есть какое-то благо само по себе, без которого не может быть счастья, прогресса в науке, искусствах, нравственности?! У нас совсем другие условия, у нас даже и в тех случаях, когда происходит настоящая борьба, то и тут она, к великому огор- чению западников, совершается не по их шаблону, и наша история повествует о многовековой борьбе, и нелегкая борь- ба предстоит еще нам и в будущем, но она направлена про- тив врага внешнего; мы более шести веков боролись успешно, даст Бог, не оскудеет наша сила и впредь, только бы не усо- мниться нам в самих себе. Странным, чуть не смешным кажется моему загра- ничному оппоненту, что вот, мол, всякие Данилевские, Со- ловьевы, Киреевы – все миряне, а занимаются богословием, вместо того чтобы заниматься политикой, не предоставляя этого дела Св. Синоду*; и загадочным это ему кажется и не- понятным, потому что он забывает, что мы, во-первых, сыны Православной Церкви, а затем уже русские и славяне, что и Россия-то получила свой особенный облик, свою индивиду- альность лишь благодаря тому, что она неразрывно, органи- чески соединена с Православной Церковью; что Россия имен- но благодаря своему двойственному характеру и есть для нас «Святая Русь», а не какая-нибудь “merry England” или “bella Italia”; она для меня родина не только в политическом, но и в церковном, в этическом отношении. Русский человек хочет жить не только с Церковью, но и в Церкви, и притом самолично, а не по-латински – через духовных «делегатов». Мы, русские, и считаем себя призванными показать миру возможность совместной жизни, совместной и благотворной деятельности Церкви и государства, призванными направить и развить религиозную, этическую сторону культурной жиз- ни современных народов – в этом преимущественно заклю- * Такое мнение, извинительное в иностранце и иноверце, я, к стыду наше- му, слышал и от некоторых псевдоправославных русских, находивших, что нам, мирянам, совсем не след хлопотать о церковных делах; точно мы – ка- толики, сдавшие это дело непогрешимому папе, точно мы не сыны Церкви, а какие-то ее подданные! Точно ее интересы – не наши тоже интересы. чается наша мировая задача, точно так же, как мировая за- дача Греции заключалась в развитии стороны философской и эстетической, задача Рима – стороны правовой, а задача племен германо-романских – в преимущественном развитии стороны экономическо-общественной. Чем труднее наша за- дача, тем более должны мы заботиться о том, чтобы не ока- заться недостойными ее. Преимущественно мы, русские, и соединенные с нами славяне призваны и обязаны возвысить в глазах человечества значение этической стороны нашей куль- туры, показать, что эта наша задача – выше всех остальных, особенно выше задачи социально-экономической, которая, к несчастью, начинает все более и более заслонять собой все остальные. Пусть нас «в целой Европе» обзывают и клерика- лами, и дон-кихотами и чем угодно; мы этим смущаться не должны, и в этом отношении le Grand concert euro�éen — пу- стое привидение (точно так же, как и во всех остальных отно- шениях). Можем ли мы после всего сказанного относиться к нашей Церкви, к вероисповедным вопросам так, как думает (и советует нам) «Заграничный Славянин»? Мы не можем дать вероисповедным вопросам второстепенное место, отложив их на время с сторону, пока решаются другие, будто бы более важные! Мой почтенный оппонент, по-видимому, не замеча- ет, что ведь они-то именно и имеют нормирующее значение для всех остальных; поэтому-то и отзывается так больно в на- шем сердце то, что происходит на Западе; поэтому-то, напри- мер, и ставим мы в главную вину сербскому правительству изгнание митрополита Михаила; поэтому-то и горько нам видеть притеснения Православной Церкви католическими миссионерами в Боснии и Герцеговине... По-видимому, мой почтенный оппонент не сознает, что забота о делах церковных нисколько не мешает нам за- ботиться и о других делах, относящихся к славянству; даже совершенно наоборот: ведь хорошо ли, дурно ли направле- ние, принятое восточными делами, все же Сербия спасена и увеличена; Болгария создана, и Черногория, благодаря, впро- чем, преимущественно доблести своих сынов, увеличена; если положение Боснии и Герцеговины ухудшилось, то ведь, будем надеяться, не навеки. Все же, стало быть, улучшение есть; пусть же поразмыслит «Заграничный Славянин»: было ли бы все это совершено, если бы мы не заботились о веро- исповедных, «средневековых», «вышедших из моды» вопро- сах? Интересы всех славян без изъятия нам, конечно, дороги, будь они католики, или протестанты, или далее мусульмане (боснийские беги); мы должны неустанно заботиться об их освобождении, это, должно быть, и есть наша постоянная мечта, к осуществлению которой мы с Божией помощью и приближаемся, но пусть подумает мой почтенный оппонент, могли бы так сильно, так глубоко быть взволнованы русские народные массы в 1876 и 1877 гг., могли бы они так чутко отозваться на мольбу о помощи задунайских славян, если бы дело шло не о наших православных братьях? Ответ, кажется, не может подлежать сомнению! Будь дело поставлено иначе, конечно, нищие, стоявшие на паперти нижегородских церк- вей, не отдавали бы моему покойному брату так охотно, со слезами умиления, свои последние собранные ими Христа ради гроши! Поверьте, почтенный единоплеменник: собран- ное ими они отдавали Христа ради, а не этнографии ради! Ставить крепко религиозный вопрос нисколько не значит «раздувать дуализм»! А что это не помешает нам исполнить наше историческое призвание – в этом может служить пору- кой вся наша история. Мы требуем лишь одного: чтобы, идя к свободе, раз- виваясь и умственно, и нравственно, и эстетически, славяне оставались славянами и не превращались в иностранцев, что- бы они не разрывали связи со своими преданиями, со своим прошлым (которые у них тождественны с нашими). Что все это так, именно так, а не иначе, этому должны поверить те, которые нас знают не понаслышке, не по газетным статьям, а по собственному наблюдению. Западная Европа нам не ве- рит и не может верить, потому что она нас не понимает и не может понять. Да она и саму себя не понимает, если, думая о своем прошлом, не понимает, что в XIX столетии может быть совершено другими то, что сама же она совершила 800 лет тому назад; но мы понимаем те чувства, которые вели пер- вых крестоносцев ко Гробу Господню! Умная и практическая Европа считает их дон-кихотами, более их не понимает, по- тому что изверилась в свои старинные идеалы и заменила их новыми, на которые самодовольно молится. Непонятна была Западу и война наша 1876–1878 гг., и печаль наша после за- ключения мира в 1879 г.; не верил он нам и думал, что тут есть какая-нибудь хитрость с нашей стороны, какое-нибудь притворство; заботу нашу о славянах считали на Западе ло- жью. Один из выдающихся участников берлинского конгрес- са высказывал по этому поводу свое удивление (это было на коронации): «Мы решительно не понимаем, о чем вы, рус- ские, тужите, – говорил он, – на что вы негодуете? Ведь вы получили часть Бессарабии, Батум, Карс, 300 000 франков контрибуции. В прежние войны вы получали не более это- го. Неужели вам не все равно, что мы немного поурезали ва- ших славян (vo� Slave�), что мы пол-Болгарии отдали Турции, Боснию и Герцеговину – Австрии, уменьшили приобретения Черной Горы; неужели вы и в самом деле хлопотали за ваших братушек (�our vo� �etit� früre�)?». Но то, чего могут не пони- мать австрийцы, французы или англичане, то должны знать славяне: они должны и знать, и понимать, что пока они сами не отрекутся от своих принципов, не перейдут во враждеб- ный и нам, и им самим лагерь, мы от них не откажемся, как бы ни кричали против такого «глупого» бескорыстия поборники так называемых «реальных интересов».

    В чем наша вера?

    Method i� the �oul of bu�ine��*. Никакая деятельность не может быть плодотворна, еже- ли она не опирается на ясное понимание и неуклонное при- * Метод есть душа дела (англ.). менение известных, соответствующих ей самой и друг другу начал, долженствующих ее нормировать и служить ей устоя- ми; ежели она не основана на несокрушимой вере в их нео- споримую и несомненную правоту! Жить и действовать вне этих условий, не понимая своих собственных принципов, не зная, а тем паче стыдясь своей веры, значит не только обречь себя на бесплодную работу, но прямо работать на пользу сво- их врагов! Это верно в теории и, к несчастью, испытывается нами и на деле! Без строгой последовательности, без точно- го, методического соотношения между нашими действиями и нашими основоположениями мы, очевидно, не можем до- стичь и никогда не достигнем успеха. Англичане выражают эту мысль приведенной выше поговоркой: «Метод – душа деятельности»; есть и русская, соответствующая ей поговор- ка, гораздо более картинная: «У семи нянек дитя без глазу». Эти разные няньки применяют к воспитанию дитяти разные начала, разные противоречивые взгляды и ведут вверенное им судьбой дитя к неминуемой погибели. Пока мы не созна- ем необходимости выяснить себе вопрос, во что мы должны верить, перед чем должны преклоняться, где святая икона и где языческий идол, пока в особенности мы не будем знать, на каких началах следует нам устроить наши отношения к нашим единоверцам и единоплеменникам, мы будем бессиль- ны, будем побеждаемы, несмотря на победы наших воинов; вся наша деятельность, все наши жертвы поведут лишь к тор- жеству наших врагов и к погибели и нашей, и наших братий; это мы видим ясно на примере Болгарии! И неужели все это приходится еще доказывать?! Неужели все это может еще быть под вопросом?! Можно ли еще обо всем этом спорить?! Да, к несчастью, обо всем этом до сих пор еще спорят! Эти вопросы еще не всеми нами решены одинаково, несмотря на указания здравого смысла и всей нашей истории, несмотря на славные традиции наших предшественников, предавших нам свое знамя, запятнанное священной кровью! Что же написано в этом знамени и почему мы как будто лишились способности понимать эту надпись? В чем состо- ит наша вера? Какая мысль выражается этим знаменем, ка- кое чувство должно возбуждать оно в сердце тех, которых оно осеняет? Мысль эта та, что Россия призвана судьбой стоять на страже нравственных и политических интересов Востока, что она должна служить Православной Церкви и покрывать сво- ей эгидой свободные славянские племена. Это признавали все замечательнейшие славянские мыслители, начиная от Юрия Крижанича до нам современных, различествующих иногда во второстепенных вопросах внутренней политики, где дело касается славы и чести России, ее призвания на Восток! Это понимали с большей или меньшей ясностью и наши правите- ли чуть не со времени падения Царя-Града перед оттоманами до войн Александра II. И что же? Некоторыми из наших со- граждан эти мысли считаются какими-то новыми, ложными, революционными! Quo� vult Ju�iter �erdere, dementat!* Повторяю, только тогда и только до тех пор будем мы в состоянии исполнять наше призвание на Востоке, только тогда будем мы внушать доверие и любовь нашим единопле- менникам и единоверцам, пока мы останемся верными нашей вере, нашему знамени! Нам нужно смело и гордо признать эти «славянофильские», «народнические», «московские» принци- пы своими и не только глупо и трусливо отказываться от них, а, напротив, громко заявить всему Востоку, всему миру, что мы им верим, что мы будем стоять за них «до последнего». Пока мы сами будем метаться, пока сами себе не будем верны, можем ли мы требовать, чтобы другие были верны нам! Ведь верить можно лишь тому, кто сам в себя верит! Тому, кто без- боязненно исповедует свою веру. По-видимому, это такая простая истина, о которой не может быть и сомнения, и, однако, между нами находятся маловеры, которые не решаются ее признать и исповедовать; не решаются потому, что они потеряли веру в свой собствен- ный крепкий русский ум, что они «ищут правды за морем», а не у себя дома; что умным нашим врагам удалось обойти и одурачить многих из нас до того, что они святую истину стали считать ложью, стали проклинать то, на что долж- ны молиться, до того, что старорусские «славянофильские» идеалы Хомяковых и Аксаковых стали смешивать с идеала- ми парижских коммунников, стали с чужого голоса кричать против den wüthenden Pan�lavi�mu�, угрожающего-де всему образованному миру! Можем ли мы при этих условиях требо- вать от наших заграничных единомышленников и единопле- менников, чтобы они оставались верными нашему знамени, когда мы сами ему не верим, сами робко от него отказыва- емся? Можем ли мы требовать от них, чтобы они оставались верными России, когда мы сами, правда, бессознательно из- меняем ее коренным основам, сами отказываемся от нашей веры?! Конечно, многие из тех, которые думают и поступают таким образом, грешат по недомыслию, а не по недостатку патриотизма. Я убежден, что многие из них сумеют отдать свою жизнь за Россию не хуже любого славянофила, но тут дело не столько в чувствах, сколько в понимании вопроса, который предстоит решить, в верной оценке тех основ, ко- торых нам дóлжно держаться! Мы должны понять, что эти страшные «старомосковские», «панславистские» теории не только вполне законны, но признаются таковыми этим же са- мым Западом, который посредством своих рептилий ими же пугает Европу, выдавая их за нечто небывалое и чудовищ- ное, как только они применяются к жизни Россией. «Поми- луйте, – кричат рептилии, – ведь это панславизм; а что такое панславизм? Это возбуждение вероисповедных вопросов, это клерикализм, революция, выдвигание страшного принципа национальностей!». Но разве принцип национальностей не признан нормирующим принципом новейшей истории? Разве не на наших глазах переделывалась карта Европы именно в этом смысле? Разве старые государства не вынуждены были уступать свое место более обширным племенным группиров- кам?! Вся история Европы с самого Венского конгресса есть постоянный протест принципа народностей против старого, изношенного принципа римского, языческого �tatu�’a. Но, кроме принципа народностей, в славянофильском катехизисе находится еще и другой, еще более важный принцип, тоже, по словам рептилий, выдуманный московскими варварами- обскурантами, – это Церковь, носительница вероисповедных истин Православия. Нас обвиняют в том, что мы выдвигаем этот принцип, который для «образованного человека» имеет- де лишь интерес исторический; мы, конечно, не разделяем этого «просвещенного» взгляда, мы считаем нашей священ- нейшей обязанностью служить верой и правдой нашей Церк- ви, но опять-таки и на Западе, хотя часто из-за чисто поли- тических соображений, вероисповедным вопросам уделяется видное место. Король прусский и королева английская за- щищают интересы протестантства, признают себя солидар- ными с ним, тщательно оберегают его влияние на Востоке; то же самое, но в еще гораздо сильнейшей степени и с боль- шей настойчивостью делает правительство австрийское от- носительно католицизма, о распространении которого оно хлопочет неустанно, прибегая часто к самым незаконным средствам и насилиям. Императорская Франция считала себя обязанной покровительствовать католикам на Востоке (ведь и сама Севастопольская война была затеяна из-за храма Гро- ба Господня!). Даже Гамбетта13, которого, конечно, никто не станет упрекать в излишней преданности Церкви, и тот счи- тал, что Франция обязана отстаивать интересы католицизма в Китае и Тонкине; и никто не находит это ни странным, ни тем более незаконным, а когда то же самое начинает делать Россия, когда она начинает защищать свою Церковь, служить ей, как дóлжно, все поднимают крик – это считается каким- то небывалым, страшным делом, затеянным московскими обскурантами-мистиками на пагубу мира! Выходит, что то, что дозволяется Гогенцоллернам, Габсбургам, даже Гамбет- там – считается недозволенным Романовым! И благо бы так рассуждали на Западе, но грустно то, что и у нас на Руси есть люди, которые, забывая свою собственную историю, святей- шие свои предания, сдуру вторят рептилиям, мешают нам выяснить наши отношения к нашим единоверцам и единопле- менникам, которые, глядя на нашу непостижимую непосле- довательность, на нашу политическую шаткость, сбиваются с толку и начинают думать, что все это мы делаем неспроста, что мы действительно хотим их поглотить или, по крайней мере, злоумышляем против их свободы! Этим печальным не- пониманием существеннейших основ нашей жизни, постыд- ным отречением от них объясняются все наши неудачи на Востоке, начиная от октроирования Болгарии никуда не год- ной конституции, устранившей всякое влияние Церкви, и до событий последних двух лет, когда мы только о том и дума- ли, чтобы как-нибудь не прослыть панславистами. Но пора, наконец, одуматься, пора понять, что только тогда деятель- ность наша будет успешна, тогда только будем мы уважаемы и сильны, когда мы смело и твердо выскажем основоположе- ния, когда мы честно и неуклонно будем проводить их в на- шей политике, когда мы крепко и грозно будем держать наше православное славянское знамя, будем твердо знать нашу веру и исповедовать ее и на словах, и на деле!

    Падение напредняцкого министерства в Сербии

    На днях совершилось событие, весьма поучительное для тех близоруких политиков, которые не могут или не хотят ви- деть ни нравственной связи, существующей между Россией и славянством, ни нашей солидарности с ним, ни наших обя- занностей относительно всех вообще единоверных и едино- кровных нам народов Балканского полуострова. Падение министерства Гарашанина – уже сам по себе факт немаловажный; но еще важнее происходившие по это- му случаю народные манифестации, проявления истинного общественного мнения как в Белграде, так и в других горо- дах Сербского королевства. И среднеевропейская, и русская журналистика не ошиблись в оценке этого факта, характери- зующего, «иллюстрирующего» перемену направления в по- литике Сербии и неопровержимо доказывающего существо- вание солидарности между Россией и народами Балканского полуострова; этого не хотят понять люди, проповедующие, что нам нет никакого дела до всех «этих славян», до этих скучных «братушек», этого не понимают люди, утверждающие, что мы, русские, должны заботиться исключительно о своих собствен- ных, каких-то специально реальных русских интересах. Итак, министерство Гарашанина, враждебное и России, и Православной Церкви, пало при всеобщем ликовании серб- ского народа и заменено другим, не враждебным ни России, ни Церкви. Ликование это выразилось даже в таких резких формах, что белградской полиции пришлось защищать от народа дома, занимаемые г. Гарашаниным и австрийским по- сланником; это последнее обстоятельство заслуживает осо- бенного внимания. По-видимому, заслуги Австро-Венгрии перед сербским правительством немалы: не ее ли угрозы князю Александру спасли сербскую территорию от наше- ствия победоносной болгарской армии? Не австрийский ли Länderbank ссудил короля Милана капиталами, нужными для ведения войны с Болгарией? Не австрийские ли журна- листы расточали всякие похвалы, всякую лесть сербскому народу? И что же? Все это не помогло. Правление перешло из рук австрофильских напредняков в руки так называемой «русской партии». Как же это случилось? Как объяснить все это? Ведь и «высшие власти», и полиция, и жандармы, и пал- ки для устрашения оппозиционных представителей, и даже деньги для подкупа «общественного мнения» – все было на- лицо, все готово, и все это было на стороне и в распоряжении г. Гарашанина, и, тем не менее, он торжественно провалил- ся, и, как Deu� ex machina*, выдвинулась «русская» партия и заменила партию антирусскую и антиправославную! Но что это за «русская» партия? Что она хочет? Похожа ли она на какие-нибудь другие партии? Нет. В отличие от всякой другой иностранной партии – «английской», «австрийской» * Бог из машины, неожиданно появляющаяся сила, обстоятельство, лицо, разрешающее казавшееся безвыходным положение (лат.). и т. п., партия «русская» есть не что иное, как сам сербский народ, отстаивающий свою независимость от иноверца и иностранца. Политика такой «русской» партии стремится к осуществлению верно понятых интересов народа и к само- бытному его развитию; вообще, она соответствует той на- родной политике, которая есть и настоящая политика Рос- сии; поэтому-то, когда в государствах, близких нам по крови или по вере, пробуждается самосознание, они невольно об- ращают свои взоры на Россию, правление в них переходит в руки так называемой «русской» партии, сам же этот пере- ворот (или поворот) приписывается «интригам» и «рублям» России, которая большей частью совершенно во всем этом неповинна, или, по крайней мере, повинна лишь тем, что су- ществует, живет, растет и крепнет в глазах у всего мира и все не хочет перебраться за Урал!* Все это происходит вслед- ствие того исторического закона, который делает из России (далее помимо того или другого временного направления ее внутренней и внешней политики) тот могущественный центр, вокруг которого группируются нравственные и поли- тические интересы всего славянского мира. Но чтобы сто- ять на высоте своего призвания, Россия должна быть верна самой себе. Она должна быть и оставаться православной и славянской державой, а не увеличенной, не по заслугам, расплывшейся Ингерманландией! Долго уже сидим мы у «окна, прорубленного в Европу», сдуру открыв его настежь всему, что к нам оттуда лезет. Зазевались мы у этого северо- западного окна – пора подумать и о восточной двери! Так будет всегда и везде на Востоке; партия народная, православная будет всегда искать опору и спасение в тех самых принципах, которые служат основанием жизни, про- цветания и силы самой России. Но не должно ли такое поло- жение дел (такая одинаковость жизненных условий) служить и нам самим строгим напоминанием о наших обязанностях? Многому должны бы мы научиться за это последнее время. Будем надеяться, что мы кое-чему и научились. * Писано в 1887 г. – теперь мы перебрались.

    Катков и Аксаков

    Едва успели мы похоронить Ивана Сергеевича Акса- кова, едва начали оправляться от тяжкой, незаменимой для России и всего славянства потери, как снова приходится нам опускать в могилу новую безвременную жертву смерти – Ми- хаила Никифоровича Каткова! Тяжки ниспосылаемые нам испытания, и нелегко их переносить, особенно в такое смут- ное, тяжелое время, когда грозная туча, идущая с Востока, заволакивает чуть не полнебосклона, когда замолкло сильное слово, разъяснявшее истинные начала русской государствен- ной жизни, возбуждавшее русское чувство и укреплявшее здравую мысль, когда некому сказать, некому выразить, в чем заключаются чаяния, надежды, желания многомиллион- ного русского народа, выяснить, как отзывается в его серд- це то или другое событие, чему он сочувствует, за что готов сложить свою голову и от чего отвращается с негодованием!.. А ведь знать это необходимо! Конечно, это входит в обязан- ность правительства; но как бы лучшее, усерднейшее прави- тельство ни хлопотало, у него на это не окажется средств; у него не будет никакой возможности узнать истины, ежели в самом народе не окажется умных, преданных России и Госу- дарю посредников, могущих исполнить эту трудную обязан- ность. Последний из них угас на днях! Рановременная смерть сблизила Каткова и Аксакова; они сошли в могилу почти в одно и то же время, еще в пол- ном цвете своих духовных сил и в минуту, когда их слово могло бы быть так неоценимо дорого! Политические и рели- гиозные идеалы обоих были тождественны, особенно отно- сительно внешней политики. «Мы во многом расходились с Иваном Сергеевичем, – писал Катков вскоре после смер- ти Аксакова, – но когда дело касалось чести и достоинства России, мы с ним были всегда единодушны!». И это была правда. На основные условия могущества и жизни России они смотрели одинаково. И для того и для другого Право- славие, органический союз государства и Церкви (завися- щий исключительно от Вселенских Соборов), самодержа- вие, выражающее и осуществляющее народные стремления, были главнейшими условиями нашей нравственной и поли- тической жизни, оберегание и защита которых составляли, по их мнению, священный долг всякого русского гражда- нина. Убеждения эти отражались, конечно, и на их понима- нии нашей внешней политики. Все, что было направлено к умалению, ослаблению этих принципов, этих устоев земли русской – и внутри России, и за ее пределами, – встречало с их стороны сильнейший отпор, который, конечно, выражал- ся различно, согласно их личным характерам, их духовным особенностям. Катков и Аксаков принадлежали к двум раз- личным течениям мысли, разделявшим в конце 40-х и нача- ле 50-х годов всю мыслящую Россию на два мнимо враждеб- ных лагеря – славянофилов и западников. С западниками* Катков разошелся, впрочем, скоро. Между обоими лагерями славянофилов и западников велась тогда ожесточенная борьба, но такая, которая могла иметь лишь облагораживающее влияние и на самих борцов, и на внимающее им общество; борьба эта возвышала его дух, поднимала его нравственный уровень; в ней не было места для каких-либо жалких личных интересов низкопробного свойства. Ни о местах, ни о содержаниях, ни о карьерах эти люди не хлопотали и не думали. Хорошее было время! Оно мне живо памятно и составляет лучшую часть моих детских воспоминаний. Какая-нибудь новая мысль, оригинальное мнение, новая книга или статья, проходившие незамеченны- ми в петербургских «руководящих сферах», находили живой отголосок в московской интеллигенции, воодушевляли всю Москву. Живо помню, как волновалось тогда все мыслящее общество по поводу, например, диссертации Грановского или Кудрявцева, как вся Москва обсуждала, например, вопрос «о народности в науке»! Да, хорошее, живое, чистое было время; * Идеалом Запада для Каткова была Англия, ее внутренняя общественная жизнь. над идеализмом не смеялись! Из вопросов социальных за- трагивался почти исключительно вопрос об «эмансипации» крестьян и о дальнейшем устройстве их быта (общинное вла- дение, мир и т. д.); он и был впоследствии решен к великой, неувядаемой славе покойного царя людьми, которые или пря- мо принадлежали к той или другой из враждующих будто бы «партий», или стояли к ним близко; и Катков, и Аксаков от- носились к крестьянской реформе одинаково сочувственно, признавая ее величайшим делом Александра II. Разница между ними заключалась, как я уже сказал, не в их идеалах, не в окончательных целях, к которым они оба стремились, а в средствах, которые ими предлагались для достижения оных. Катков после кратковременного опы- та начал относиться скептически к местным общественным «силам», вызванным к жизни дальнейшими реформами царствования Александра II. Аксаков – тоже, впрочем, ни- сколько не увлекавшийся благами, ожидаемыми от разных «самоуправлений»*, – относился с большим доверием к са- мой жизни народа, нежели к «благодетельному влиянию» петербургских канцелярий. Судебную реформу первый из них встретил было сочувственно, надеясь, что мы примем за образец судоустройство английское, при котором судья, представитель государства, не считает своей обязанностью повергаться в прах перед так называемой «общественной со- вестью», ведомой за уши адвокатами. Но он ошибся. На деле оказалось, что мы не только приблизились к противополож- ным образцам школы франко-итальянской, но еще и пере- щеголяли ее, выделив окончательно из области права все вопросы личной нравственности, до которой государству будто бы не должно быть никакого дела, пока не является жалоба пострадавшего»**; оказалось, что наш суд не только не считает своей обязанностью вселять в обществе здравые * Известен, например, оригинальный и совершенно верный взгляд Ивана Сергеевича на адвокатуру, имевшую столь вредное влияние на понимание обществом его политических задач. ** Слова, сказанные мне одним высокостоящим юридическим деятелем. понятия о праве и правде (по примеру суда английского), но сам беспрекословно идет за указаниями среды, породившей преступника, покорно подчиняется ее взглядам, «в чем и за- ключается будто бы его долг»! Затем и новое городское «са- моуправление», породившее столько соблазнительных бан- ковых дел-гешефтов, оказалось не вполне удавшимся. Для исправления замеченных недостатков Катков требовал пря- мого, энергичного вмешательства самого правительства, но доверяя в этом отношении общественной инициативе. Акса- ков, хотя тоже не сочувствовавший основаниям, на которых были построены судебная и городская реформы, так сильно отзывавшие западным лжелиберализмом, думал, однако, что при большей гласности, за которую он стоял горой, несмо- тря на некоторые ее печальные проявления, само общество образумится и найдет в себе самом силы для исправления замеченных недостатков. Но, как я сказал ранее, все эти разногласия не мешали Каткову и Аксакову смотреть одинаково на коренные основы, на устои Православной Руси и на необходимость их защиты и оберегания. Особенно в одном отношении тождественность их взглядов была безусловна: они понимали, они видели со- вершенно ясно, что Россия должна быть тесно, органически, неразрывно связана с Православной Церковью, конечно, без всякого умаления свободы Церкви, без превращения ее в департамент. Они понимали, что все, что клонится к усиле- нию или умалению одной, клонится тоже и к усилению или к умалению другой; что они связаны, как душа с телом, и что всякое, прямое или косвенное, посягательство на эту связь должно отразиться самым гибельным образом на жизни обе- их. Энергия, которую и Катков, и Аксаков проявляли в борь- бе с врагами этой мысли, обусловливалась тем, что для них обоих «Православие», «Православная Церковь» были не пу- стые слова, соответствующие отжившим понятиям, а живые основы нашей жизни! Они оба жили и умерли истинными православными христианами. Православная Церковь была их родина, столько же, сколько и сама Россия; отделять одну от другой они считали не только преступлением, но и грубой ошибкой. (Это один из существеннейших признаков славя- нофильского мировоззрения, он представляется верхом бес- смыслия западному лжелиберализму.) Не менее тождественны были мысли Каткова и Акса- кова относительно внешней политики; они оба были пред- ставителями политики национальной, оба возлагали более надежд на собственные наши силы, нежели на «гармонию европейского концерта». Никакой принципиальной ненави- сти, например к Германии, ни у Аксакова, ни у Каткова не было; вообще у них не было и тени так называемого «квас- ного» патриотизма, заставляющего все свое хвалить, а все чужое бранить и осмеивать; они были для этого слишком об- разованны и слишком умны. Глубоко убежденные в правоте своего дела, заботясь лишь о том, чтобы говорить то, что, по их мнению, могло быть полезно отечеству, Катков и Аксаков никогда и нисколь- ко не заботились о том, понравится или не понравится то, что они говорят, кому бы то ни было; они не кривили душой ни перед Царем, ни перед так называемым общественным мне- нием, которое на некоторых нагоняет какой-то панический страх. Это полнейшее бесстрашие было одной из причин их обаяния. Все знали, что они говорят то, что думают, и что нет той силы на Земле, которая могла бы их заставить сказать то, что они не считали правдой. Другая причина их силы, при- чина того влияния, которым пользовалось их слово, начиная с дворца и кончая хижиной, заключалась в том, что они гово- рили то, что думает русский народ, что он желает, чему ве- рит! Они были, по верному замечанию одного английского публициста, верными глашатаями (S�oke�men) народа перед Государем. Это понимали все те, к которым они обращались, понимал и чувствовал Верховный Вождь русского народа, дороживший их свободным словом, их умным и честным со- ветом. Да и как было не дорожить такими советами, когда в них высказывалось не раз всенародное мнение России, как, например, в 1863 г., когда на нас ополчилась вся Европа (за исключением Пруссии) и когда она принуждена была отсту- пить перед грозной силой русского Царя, окруженная своим единомышленным с ним народом? В это достопамятное вре- мя мощный голос Каткова ободрил многих нерешительных, готовых было преклониться перед общественным мнением Европы. Недаром тогда московское дворянство признало Ми- хаила Никифоровича верным выразителем его чувств без- граничной преданности и испытанной верности престолу и отечеству и торжественно об этом заявило! За границей вполне сознавали, что и Катков, и Аксаков – люди одного и того же направления*. Нашим заграничным друзьям и недругам не было дела до их домашних споров, о том, например, можно ли думать о созыве какого-нибудь со- вещательного собрания или нет; о том, на кого вернее рас- считывать – на опытность администрации или на инициати- ву самого общества и т. п. Они видели, что на страже русских интересов стоят два зорких неподкупных борца, и всегда их отождествляли как представителей, der altru��i�chen Partei, du �arti mo�covite**, и или благословляли их, или проклинали, смотря по тому, обсуждали ли их деятельность наши друзья или недруги. Дорог, неоценим был совет таких людей, как Катков и Аксаков, в вопросах политики внутренней, но еще более был он дорог и важен в вопросах политики иностранной. Руково- дящим сферам недостаточно располагать материальными си- лами многомиллионного народа, необходимо еще знать, что именно наиболее дорого сердцу этого народа, знать верно, в ка- ком вопросе эти миллионы верноподданных послушно пойдут за правительством и в каком его опередят. За границей наши друзья и недруги, следя за мыслью Аксакова и Каткова, отда- вали себе отчет о настоящем русском общественном мнении, и сильное влияние имели за границей громовые речи Аксакова или умные статьи Каткова. К голосу of unofficial Ru��ia (неофи- циальной России), как выражались в Англии, говоря про «Русь» * Сознавали это гораздо более, нежели у нас дома. ** Старорусская партия (нем.), московитская партия (фр.). и про «Московские Ведомости», прислушивались все. Но вот оба представителя этой неофициальной России замолкли, и нет пока человека, который бы мог заменить их! Сошел в мо- гилу и их единомышленник Достоевский <28 января 1881 г.>, который как публицист-политик и писатель-психолог служил тем же идеалам и который начал было так могущественно и так благотворно действовать на современное молодое поколе- ние! Да, потери громадны, тяжелы, незаменимы, нет ни про- рока Аксакова, ни учителя Достоевского, ни государственного мужа Каткова. Но не оскудела же людьми Русская Земля! Не приходится нам опускать руки, не следует думать, что с исчез- новением учителей заглохнет и их учение! Утешительно ви- деть, что учения эти настолько уже распространены, что могут без преувеличения считаться принятыми, усвоенными чуть не всем русским народом; утешением может служить и то, что деятельность знаменитых покойников признана торжествен- ным словом Государя достойной похвалы и что, стало быть, и учение их найдет себе покровителя в нашем Верховном Вожде, что оно не заглохнет, а, напротив, будет признано к дальней- шей жизни, к дальнейшему существованию.

    Анна Феодоровна Аксакова

    Анна Феодоровна Аксакова, вдова знаменитого нашего публициста И. С. Аксакова, отличалась не только благород- ством чувств, но и возвышенностью ума и многосторонно- стью образования. Она происходила из старинного рода*.. Отец ее, Ф. И. Тютчев, начал свою служебную карьеру в дипломатии, но находил в ней мало привлекательного и от- носился к ней не слишком серьезно. Тютчев гораздо более известен как талантливый лирический поэт и выдающийся публицист. Блестящий “bel e��rit”**, он принадлежал к выс- * Тютчевы происхождения итальянского: родоначальник их Ducci или Dudgi переселился из Флоренции в Россию при Грозном. ** «Человек с тонким, острым умом» (фр.). шему кругу Петербурга и служил ему лучшим украшением; находясь в близких отношениях к канцлеру князю Горчакову, он не щадил его, однако, в своих остроумных эпиграммах*. Но Тютчев забывал свои шутки и эпиграммы, когда речь шла о благе и чести России, о ее значении вообще в мире, но осо- бенно на родственном нам Востоке. Никто более пламенно, более твердо не верил в великое призвание России. Свойства эти отразились и на его дочерях, из которых Анна Феодо- ровна была старшей. Она не была красива в обыкновенном значении этого слова, но она была необыкновенно привле- кательна, когда говорила о предметах, ее интересовавших. В ее глубоком взоре было нечто чарующее, особенно, когда она внимательно слушала. Еще очень молодой она была представлена ко Двору го- сударыни Марии Александровны. Покойная императрица – женщина высокого ума и выдающегося, многостороннего об- разования и притом глубоко православная и русская – поняла и оценила русскую Тютчеву и пожелала приблизить ее к себе. Вскоре Анна Феодоровна, равно как и сестра ее Дарья Феодо- ровна, были взяты ко двору фрейлинами. Дóлжно сознаться, что придворная жизнь не способствует развитию и возвыше- нию характера – придворные часто делаются безличны, не- самостоятельны и как-то особенно условны; но придворная атмосфера не имела и не могла иметь никакого влияния на Тютчевых. Анна Феодоровна скоро сделалась другом покой- ной государыни, которой была глубоко предана, доказывая преданность тем, что никогда не скрывала от нее истины, доставляя возможность оказывать покровительство тем, ко- торые его заслуживали, поддерживать тех, которые были до- стойны царской поддержки. Выйдя за И. С. Аксакова и променяв роскошь самого блестящего в мире двора на скромную квартиру в Москве, * Старый канцлер был высокого мнения о своем «стиле» и своих блестя- щих и «элегантных» депешах. Тютчев прозвал его “le Narcisse de son encrier” («Нарцисс своей чернильницы»). Известна легенда о юноше Нарциссе, ко- торый до того любовался своей красотой, что бросился в ручей, отражав- ший его фигуру, – и был превращен богами в цветок. Анна Феодоровна не порвала своих отношений c государыней и оставалась с ней в постоянной переписке, и ей часто удава- лось оказывать существенную помощь делам и лицам, кото- рые в ней нуждались; о себе самой ей, конечно, и в ум не при- ходило ходатайствовать в каком бы то ни было отношении. Великое наслаждение было провести день у Аксаковых; в беседе с ними забывались мелочность и тупоумный эгоизм большинства людей; «отрадно» было смотреть на них, столь преданных и друг другу, и тому святому делу, которому слу- жили! Аксаков был поглощен своим делом, но это не меша- ло ему глубоко любить и уважать свою достойную супругу, окружать ее постоянными заботами. Аксаковы жили, как го- ворится, душа в душу; был, однако, вопрос, который служил постоянной причиной раздора между супругами, – это во- прос об издании всех сочинений и переписки Ивана Сергее- вича. Анна Феодоровна крепко настаивала на необходимости этого издания, дабы учение ее мужа и сама его личность не были как-нибудь впоследствии изменены неловкими биогра- фами, представлены ими в ложном свете. На это Иван Сер- геевич обыкновенно отвечал, что ему не до того, что у него слишком много других забот, что ему приходится думать не о себе, а о своем, не терпящем отлагательства деле. «Не о прошедшем, – говорил он, – а о настоящем и будущем при- ходится мне думать». Постоянные заботы о своем супруге не мешали, однако, Анне Феодоровне посвящать много времени и средств воспитанию (в учрежденном ею приюте) славян- ских, преимущественно болгарских, детей-сирот, которые были привезены в Россию нашими сестрами милосердия и нашими войсками. Беспощадная смерть похитила Ивана Сергеевича, когда он был еще полон нравственных и умственных сил, и Анна Феодоровна немедленно принялась за возведение ему до- стойного памятника. Слабая, больная, она приступила к из- данию всех его сочинений. «Мои дни сочтены, – говорила она моей сестре Новиковой. – Я это чувствую, и я стремлюсь всей душой соединиться с моим мужем, но пока я буду в со- стоянии работать, я буду работать, буду собирать и печатать его сочинения: пусть Россия знает, что это был за человек и как он ее любил». Энергия Анны Феодоровны могла быть сравнена лишь с ее преданностью памяти ее супруга; сознание своего долга относительно его придавало ей сверхъестественные силы, и за четыре года эта слабая, постоянно больная женщина из- дала семь больших томов его сочинений, в высшей степени интересных: всякий, желающий составить себе верное поня- тие о славянофилах и об их учении, их «символе веры», мо- жет почерпнуть в изданных А. Ф. Аксаковой книгах необхо- димые для сего сведения. К несчастью, печатание переписки И. С. остановилось на втором томе (всех должно было быть четыре или пять). Смерть похитила Анну Феодоровну и по- мешала продолжению издания. Дóлжно надеяться, что дело ее не останется неоконченным! Ограничиваясь этими выписками из статьи г-жи Но- виковой об Анне Феодоровне, напечатанной в “Pall-Mall”, я считаю не лишним передать малоизвестные взгляды по- койного И. С. Аксакова на вопрос весьма важный, недавно получивший начало разрешения и возбудивший немало еще не улегшихся толков в нашей литературе, – вопрос о новых и старых наших судах. Покойный Аксаков, сам когда-то служивший по мини- стерству юстиции, конечно, не был и не мог быть сторон- ником нашего старого судоустройства – оно было ужасно. Главное условие успешного действия суда – гласность, а этой-то гласности в нашем старом судопроизводстве и не существовало – отсюда произвол, беззакония, взяточниче- ство! Гладстон говорил мне лично, что гласность, освеща- ющая ведение всех дел в Англии, сделала более для блага страны, нежели всякие камеры, высшие и низшие. Это факт неоспоримый, неопровержимый: при отсутствии гласности в делах уголовных и гражданских, гласности самой полной, не может существовать никакая правда. В этом отношении, стало быть, между старыми и новыми судами не может быть никакого сравнения; но И. С. Аксаков очень ясно видел и недостатки нового нашего судопроизводства, целиком пере- везенного к нам из-за границы без должного осмотра, так сказать, контрабандой. Главнейший недостаток нашего со- временного заморско-русского суда он видел в организации адвокатуры. Вред ее состоит в том, что адвокат подсудимо- го (уголовного), получая от него гонорар, никогда не огра- ничивается тем, что выставляет «правду» подсудимого: он старается, чтобы по возможности совершенно его «обелить» даже и тогда, когда, по собственному его убеждению, клиент его – совершеннейший негодяй, явный преступник, когда он даже и в его глазах кругом виноват. Для достижения желае- мого оправдания адвокату приходится прибегать иногда к полнейшему извращению истины и к совершенно ложному, часто безнравственному освещению фактов – вот тут и на- чинается вредное его влияние на общество! Когда факты преступности представляются неопровер- жимыми, адвокату приходится доказывать, что содеянное преступление в сущности не составляет преступления – преступного, «наказуемого деяния»; что современная наука поучает, что то, что считалось когда-то безнравственным, противным религии и этике, в сущности не заслуживает кары; далее, что всякий преступник есть отчасти психиче- ски больной, что наказания никого никогда не исправляли и т. п. На Западе все устройство государственной жизни (стало быть, и суда) основано на антагонизме между управ- ляющим и управляемым, между правительством и народом. Там являются два противоположных лагеря, две борющиеся, воюющие стороны. Прокурор, защитник государства, во что бы то ни стало старается обвинить обвиняемого, а адвокат, получивший от него гонорар, во что бы то ни стало стара- ется его обелить. У нас эта постановка является совершен- но неуместной, ложной; мы переняли западное устройство с закрытыми глазами, не сообразив, что у нас нет никакой принципиальной борьбы между правительством и народом – отсюда ошибочность всей постановки дела. Заключение, к которому приходил И. С. Аксаков, весьма оригинально и вполне, мне кажется, достойно обсуждения. Мысль Аксакова состоит в том, что адвокаты должны быть такими же коронными чиновниками, как и прокуроры и остальные члены суда, не получающие никакого вознаграж- дения от подсудимого.

    Открытое письмо к профессору Ламанскому

    Уважаемый Владимир Иванович! Ваше значение в славянском ученом мире и, еще более, положение ваше в редакции «Известий Славянского Благо- творительного Общества» побуждают меня обратиться к вам с нижеследующими строками. В №№ 11 и 12 «Известий» 1887 г. вами была помещена руководящая статья, возбудившая немало неприятных тол- ков и в самом Обществе, и в нашей журналистике и, что еще прискорбнее, за границей. Среди славян толки эти, ежели они останутся без опровержений, без разъяснений, могут иметь самые нежелательные, прискорбные результаты для нашего общего дела, особенно в настоящее время, когда враги наши стараются воспользоваться малейшим недоразумением, воз- никающим между нами и другими славянами, чтобы посеять между нами раздор и вражду. Не скрою от вас, что чтение вашей статьи способно возбудить немало тяжелых недоумений – таково было впе- чатление, которое она произвела и на меня; мне показалось, что мы расходимся в понимании весьма существенных сто- рон славянского вопроса! Нельзя, конечно, требовать, чтобы люди, хотя и принадлежащие к одному и тому же лагерю, понимали вполне одинаково все подробности того или дру- гого вопроса; да это и нежелательно! Некоторая рознь в по- нимании частностей не только неизбежна, но и полезна: она побуждает к деятельности и служит залогом выяснения ис- тины и дальнейшего ее развития; но такая рознь не должна распространяться на сами основы, на сами, так сказать, «дог- маты» учения, а именно такая основная рознь и оказывается между мыслями, высказанными вами в означенной статье, и всем тем, что я привык встречать на страницах «Известий» и слышать в наших собраниях и от вас самих, и от других наших товарищей. Все эти соображения побуждают меня об- ратиться к вам с настоящим письмом. Недоумения могут быть вызваны преимущественно дву- мя высказываемыми вами мыслями. Говоря о наших отноше- ниях к папе, вы утверждаете, что при известных условиях и за известную со стороны его услугу (разрешение католического богослужения на славянском языке) Россия может приложить и свои старания, совершенно искренние, к восстановлению его светской власти (с. 536). Говоря о будущности чешского народа, вы как будто ми- ритесь с мыслью о его окончательном поглощении будущей (весьма «проблематической») Габсбургской католической монархией, долженствующей восторжествовать над проте- стантской монархией Гогенцоллернов; вы как будто предо- ставляете чешский народ его судьбе, окончательному исчез- новению в смысле политического фактора (с. 536, 537, 538). С этим никак нельзя согласиться! Начну с участия России в восстановлении светской вла- сти папы. Не раз, правда, вмешивалась Россия в чужие, совершен- но посторонние для нее дела и всегда возвращалась «с чужо- го пира – с похмельем» (похмельем, обходившимся ей весьма дорого!). Мы, правда, восстановили Бурбонов, восстановили и Габсбургов, но никогда еще не предлагалось нам восстановить папу!* Думаю, что мы не вмешаемся в третий раз в чужое для нас дело и не восстановим папу, свергнутого со своего престо- ла его подданными; думаю, что такое предложение, ежели бы оно нам было сделано, не встретило бы в России ни малейшего сочувствия, по крайней мере между православными. * Ведь не из-за него же был предпринят при Павле I поход в Северную Италию? Вы, может быть, соблазнились недавним успехом кня- зя Бисмарка в его сношениях с римским первосвященником, сделавшимся его агентом на последних выборах в герман- ский парламент и предавшим ему временно своих сторонни- ков (партию центра)? Но нам едва ли можно рассчитывать на такой же успех; сношения наши с Римом всегда кончались как-то не в нашу пользу! Всмотримся поближе в дело. Поло- жим, мы решаемся вступиться за папу. Для этого мы заклю- чаем, конечно, союз с Австрией и сообща с нею нападаем на Италию. Италия разбита, папа делается снова светским госу- дарем, король Гумберт уступает ему Рим и, вероятно, Рома- нью, Австрия снова захватывает Венецию (она даром ведь не работает!). Все довольны, и папа в вознаграждение за все эти услуги России дает австрийским славянам разрешение ввести их народный язык в католическое богослужение. Но долго ли будет продолжаться такое благополучие? Ведь вы знаете, что именно Австрия и воспротивилась введению славянского языка в католическое богослужение, что лишь благодаря ее настояниям разрешение, данное черногорцам, не распростра- нено на других славян, несмотря на заступничество почетно- го члена нашего общества – епископа Штроссмайера16. Неужели вы думаете, что Австрии будет трудно угово- рить папу, который, конечно, дорожит ею более, нежели нами, отменить это распоряжение и отнять у славян дарованное им право?! Кто может ему помешать? Ведь он непогрешим, и тог- да – что же? Уж не мы ли в наказание за его вероломство пой- дем отвоевывать у него Рим?! Но гораздо более тяжелые недоумения возбуждает то, что вы говорите о чехах; тут, впрочем, вы менее категоричны. По-видимому, вы думаете, что чехи не только не добьются автономии и признания своих прав как самостоятельного на- рода, но что они как будто предназначены к окончательной погибели, а что нам предстоит сложа руки смотреть на их исчезновение с политического горизонта, ограничиваясь од- ними литературными и научными сношениями с ними. Если такова ваша мысль, то мне приходится протестовать против нее, и притом самым энергичным образом... Правда, у чехов нет теперь ни Гуса, ни Жижки, на Подебрада; правда, чеш- скому народу не удалось еще восстановить своих сил, над- ломленных после Белогорской битвы (на это с немалым зло- радством еще недавно указывали в венгерском парламенте); правда, что вопрос чешский очень сложен, что некоторым по- литикам он представляется в виде дипломатической «квадра- туры круга», – все это правда; правда и то, что в среде самого чешского народа есть отщепенцы; но можем ли мы, имеем ли мы право допустить, чтобы благородный, храбрый, высоко- культурный чешский народ погиб для славянства! Можем ли мы теперь уже считать его народом, оконча- тельно утратившим свое самосознание, а следовательно, и право на существование и на нашу поддержку?! Для чего же, после этого, жили и Шафарик, и Ганка, и Браун, и Палацкий, и другие славные борцы за славянскую идею? Неужели же их благородные усилия пропадут даром? Для чего же выдержива- ют такую страшную борьбу их мужественные, энергичные по- следователи? Неужели для одного бесплодного, а стало быть, и бесцельного протеста? Неужели для одних будущих «литера- турных» сношений с остальным славянством? Неужели вы се- рьезно думаете, что проектируемая газеткою “Тiroer Stimmen” будущая Габсбургская монархия, поборовшая протестантскую Германию (?!) и восстановленная с помощью папы, не вытра- вит последний след не только скромных полуполитических прав чешского парода, но и сам его язык, саму память о нем?! Нет, такому грустному исходу дела мы не верим, да и вы этому не верите; одно сопоставление вашей 30-летней деятельности с деятельностью названных мною людей убеждает меня в том, что я ошибаюсь в оценке ваших слов! В каждом народе встречаются отдельные личности, даже целые партии, которые, потеряв ясное сознание настоящих ин- тересов своего отечества и настоящих его сил, не доверяя этим силам, ведут его к погибели, желая спасти! Эти малодушные люди, не видя скорого и близкого исхода из непосильной для них борьбы, ищут обыкновенно опору не у естественных союз- ников своего народа, а у его врагов, и вводят его в еще бóльшие затруднения и беды. К такой категории людей принадлежит, к сожалению, и часть чешской аристократии; она надеется с помощью австро-венгерского правительства достичь совер- шенно нежелательных для него результатов, надеется достичь всего, не жертвуя ничем, спасти свой народ, доставить ему автономию (вроде той, которой пользуется Венгрия), не рас- ставаясь ни со своими традициями, ни со своим положением, ни далее со своими привычками; партия эта думает благопо- лучно проплыть между Сциллой и Харибдой, между Пештом и Берлином, думает отстоять Прагу, не выдав Вены, остаться хорошей, строго ультрамонтанской католичкой, не предавая забвению и проклятию Гуса... Но могут ли представители этой партии считаться пред- ставителями чешского народа?! Конечно, нет, и, во всяком случае, не нам подобает поддерживать ее самоубийственные стремления! Вы, конечно, правы, утверждая, что славянский вопрос и запутан, и сложен, а что вопрос специально чешский со- ставляет его наиболее трудную часть (Белая Гора обошлась славянству гораздо дороже Косова поля). Конечно, история слагается не всегда так, как бы хотелось, но между затруд- нениями и невозможностью – существенная разница, и я не сомневаюсь, что, писав вашу статью, вы все же не смешивали первые с последней! Будем же заботиться о том, чтобы, когда чешский народ об- ратится к нам за советом и помощью, он нашел бы в нас не хи- троумных, холодных политиков, а сердечных друзей и братьев! Неправда ли, и вы так думаете?

    Правда о России

    Под этим заглавием появилось на днях <в конце 1888 г.> объемистое сочинение о России В. Стэда17 – редактора газеты “Раll-Маll”. Имя автора небезызвестно читающему миру и тесно свя- зано с одним из лучших, из наиболее человеколюбивых зако- нов, принятых в нынешнем столетии английским парламентом. Все интересующиеся жизнью Западной Европы помнят бле- стящие, благородные статьи редактора “Раll-Маll”, защищав- шие несчастных девочек-подростков, не находивших до того времени защиты перед английскими судами. Влиятельные ли- цемеры успели-таки засадить Стэда в тюрьму за обличение их постыдной безнравственности, но парламент, выведенный им из своей летаргии, изменил волей-неволей жестокие англий- ские попущения, за которыми могли прятаться постыдные страсти, и девочки-подростки были значительно более ограж- дены от современного «Минотавра». Редко выпадает на долю простого журналиста такая доля, такая почетная деятельность, сопровождаемая таким блестящим успехом. Обращаюсь к новому сочинению г. Стэда. Автор «Правды о России» гостил у нас недолго и, конеч- но, не мог так близко познакомиться с описываемым им пред- метом, как, например, Леруа Болье или Макензи Уоллес, долго жившие в России и вполне владеющие русским языком, или как граф Вогюэ, женатый на нашей соотечественнице и знаю- щий русскую литературу лучше многих русских; но г. Стэд очень наблюдателен, он имел случай видеть представителей разных сфер от низких до самых высоких и собрать много таких сведений, много такого материала, которые не могут не заинтересовать читателя, тем более что все представлено объективно. Объективность автора покидает лишь в одной из глав его книги, в которой он рассматривает непонятные для современного западного человека отношения нашей Церкви к нашему государству, их органическую связь. Объемистая книга г. Стэда (464 с.) разделена на следу- ющие главы: I. «Из Лондона до Петербурга»; II. «Война или мир?»; III. «Новые области для английской предприимчиво- сти»; IV. «Всероссийский трибун»; V. «Мысли генерала Иг- натьева»; VI. «Тень на престоле»; VII. «Граф Л. Толстой и его евангелие». Не имея возможности останавливаться на всех ин- тересных местах книги г. Стэда, а их немало, я укажу лишь на те, которые имеют специальный интерес для нас, русских. Рассматривая отношения разных западных государств к России, правдолюбивый автор, оставаясь вполне «добрым англичанином», подвергает, однако, весьма резкой критике двусмысленную и недальновидную политику своего прави- тельства в восточном вопросе. Описывая переговоры, пред- шествовавшие началу последней Русско-турецкой войны, г. Стэд говорит, что Англия имела полнейшую возможность предотвратить войну, принудив Порту уступить требовани- ям России, доведенным чуть не до нуля, чуть не до обещаний со стороны турецкого правительства даровать некоторые льготы своим христианским подданным. А много ли стоят турецкие обещания! Главным виновником последовавшей войны, по мнению Стэда, был не маркиз Солсбэри, бывший в то время министром иностранных дел, а его господин (hi� ma�ter) лорд Биконсфильд, использовавший явное несочув- ствие нашего посла при Сент-Джемском дворе к славянским народностям и его непонимание великого призвания России. Биконсфильд дал понять Турции, что она может не согла- ситься и на те минимальные, почти воображаемые уступки, которыми готова была удовольствоваться в то время Россия, что она может безнаказанно нанести своей опасной сопер- нице новое оскорбление, новую обиду. В этой оценке со- бытий, предшествовавших войне, почтенный автор прав не безусловно. Биконсфильд был, конечно, рад повредить Рос- сии, ненависть его к нам была столь же «сердечна», сколько и личная ненависть Стратфорда Редклиффа18 к императору Николаю*, однако он едва ли бы дал такой предательский совет турецким делегатам, ежели бы не был введен в обман тогдашним представителем Англии при петербургском дво- ре Лофтусом, не имевшим никакого понятия о России, ду- мавшим, что она вся сконцентрирована в Петербурге, что мнение обезличенных петербургских салонов и канцелярий и есть мнение России! Судя по тем разговорам, которые он * Государь не принял Стратфорда Редклиффа послом в Россию. вел с представителями этих «салонов», он был уверен, что Россия никогда не решится подняться в защиту чисто нрав- ственных интересов, столь мало доступных, столь непонят- ных многим так называемым «практическим» людям*. В этом именно смысле и писал сэр Андрю Лофтус своему дво- ру. Биконсфильд ему поверил, поверил, что долготерпению России пределов не существует и что ее можно будет уни- зить еще более и совершенно безнаказанно, и на основании этих соображений дал знать Порте, что она может отказать государю и в тех ничтожных требованиях, которые были ей предъявляемы Россией. Война вспыхнула! Наиболее способной нарушить мир являлась, по мне- нию Стэда, Австро-Венгрия. Особенно опасным является наивное самомнение, шовинизм венгров, управляющих ныне судьбами Габсбургской монархии. Такое настроение их име- ет и некоторое основание, говорит Стэд. Германия заставила их израсходоваться, влезть по уши в долги, – а теперь говорит им: сидите смирно! На это раздосадованные венгры возража- ют: для чего же заставляли вы нас вооружаться, из-за чего же мы разоряемся, облагаем плательщиков непосильными пода- тями?! Мы готовы – давайте воевать! Стэд не без основания уличает Австрию в двоедушии, сопоставляя уверения гра- фа Андраши о том, что Австрия не намеревается присоеди- нить Боснию и Герцеговину, с фактом ее хозяйничания в этих странах. У нас некоторые стараются «замолчать» эту сторону дела, но факты говорят вполне ясно: как бы широки ни были полномочия, данные Австрии в деле «восстановления поряд- ка» в занятых ею провинциях, во всяком случае, несчастный договор, на который она может опираться, не дает ей, сколь- ко известно, права окончательной их «анексации»; не дает ей права притеснять Православную Церковь, изгонять закон- ных архипастырей и вводить иезуитов... Но Австрия и этим не ограничивается, она прямо, активно вмешивается в дела и других балканских государств; и в то время как Россия к * Это он повторял не раз мне лично, даже не стесняясь в выражениях, осуждающих войну из-за религиозных интересов. явному для себя ущербу отзывает из болгарской армии своих офицеров, Австрия натравливает на Болгарию неразумного Милана, а когда болгарские войска готовятся к Белграду, она посылает князю Александру ультиматум, спасающий Мила- на! Разве это не прямое вмешательство в чужие дела?! Впечатления, произведенные на Стэда при приезде его в Россию тем, что он видел, и теми, с кем ему пришлось разгова- ривать (и в этом отношении он был в очень выгодных услови- ях), оказались, конечно, крайне сложными и противоречивы- ми. Несмотря на его ум и наблюдательность, автору, очевидно, было нелегко разобраться в этой массе неожиданных, проти- воречивых впечатлений, новых фактов, не укладывающихся в западные формы, и привести в порядок всю массу обрушив- шегося на него материала. Дóлжно сказать, однако, что благо- даря именно объективности, которой отличается г. Стэд, ему удалось счастливо выйти из затруднений. При этом, конечно, не следует забывать, что книга и не «претендует» на представ- ление всестороннего, полного, систематического описания России и стать наряду с книгами, например Уоллэса или Гак- стгаузена, – на это указывает и ее скромное название «Правда о России», но и в этих беглых очерках мы найдем много инте- ресного и для некоторых даже много нового. “What i� Ru��ia?” – «Что такое Россия?» – спрашивает Стэд, вступая на русскую почву, и припоминает те странные ответы, которые можно бы получить на этот вопрос в Англии. «Россия, – ответил бы русофоб Оркуарт (David Urquhart), – это черт, это воплощение зла почти всесильного, одаренно- го умом диавола и прожорливостью людоеда, давящего своих подданных и пожирающего своих соседей: он особенно “точит зубы” на Индию и Константинополь...». Если не столь ужасные, то едва ли менее ошибочные ответы получил бы Стэд, если бы обратился не к одной Англии, а и ко всей остальной Европе. Вот примеры таких ответов на вопрос: что такое Россия? «Россия, – ответил бы европеец-либерал, – это предста- витель грубого авторитета, тирании и самой безжалостной реакции». «Россия, – ответил бы немецкий консерватор, – хоро- шая, надежная была страна, да вот от рук отбилась, хочет своим умом жить, свою, мол, национальную политику ве- сти... Ну, где ей?!..». «Россия, – ответит усердный католик-инфаллибрист, – это еретическое гнездо, это злейший и могущественнейший враг Св. Отца, став ему поперек дороги на Восток и к славя- нам... хорошо еще, что враг-то наивен, его нетрудно объехать, может быть, даже прибрать к рукам!». «Россия – rudi� indige�taque mole�*», – ворчит западный ученый, недовольный тем, что эта “mole�” очень тяжелая и неуклюжая, не влезает в его заранее заготовленные схемы. «Россия, – говорит спекулятор-биржевик, – да это дом умалишенных, которым поскорее нужно надеть намордник. Они не понимают своих собственных выгод! Они в наш про- свещенный век способны проливать кровь и даже тратить деньги для служения идее. Они способны – черт знает на что, – на крестовый поход! Для них нет ничего святого!». «Это колосс слепой и ужасный, против которого сле- дует соединиться всей Европе, – поучает Hôtel Lambert19. – Дайте, пожалуйста, мне и моим друзьям занять его место: у меня готова про этот случай и идея, прекрасная идея – Ягеллоновская. Увидите, как всем нам будет хорошо, когда ее примут!». «Россия! – кричит расходившийся мадьяр. – Чего вы пу- гаетесь!? Ведь у этого колосса глиняные ноги! Вот я его сей- час на месте положу (благо у меня за спиной Германия)». “La Ru��ie e�t une grande im�ui��ance”**, – многозначи- тельно говорит старый дипломат, припоминая переполох петербургских салонов и канцелярий в конце 1862 и начале 1863 г., когда некоторые «влиятельные сферы» собирались перед кем-то отступить в Польше и кому-то уступить Литву! При таких ответах нелегко иностранцу, лично не знако- мому с Россией, прийти к ясному выводу. * Нестройная бесформенная глыба (лат.). Кстати, о колоссальности России мне припоминается остроумное “bon mot”*, сказанное на вечере у русского посла в Париже вскоре после 63 г., когда европейские дипломаты чуть нас не загипнотизировали. Говорили, что Россия занимает одну шестую долю всей земной суши. «Я не совсем это по- нимаю, чему это соответствует?» – обратилась одна из при- сутствующих дам к ученому астроному, бывшему тоже в числе гостей. «Как бы вам это объяснить? – ответил ученый. – Одна шестая земной суши соответствует всей поверхности луны, которою вы, конечно, часто любовались!..». «Может быть, это и верно, – в раздумье заметил вели- кобританский посол (лорд Коулз), – но между этими вели- чинами, пока, может быть, и равными, есть, однако, и суще- ственная разница, и притом очень неприятная для Англии: поверхность луны не изменяется, а поверхность России все растет и, к сожалению, все как-то в сторону Индии!». Автор «Правды о России», по-видимому, не опасается такого роста... но об этом после. Я указал на ту массу более или менее фантастических ответов, которые г. Стэд мог получить, ежели бы обратился к разным представителям общественного мнения Европы с вопросом: “What i� Ru��ia?”. Но обратимся к нам самим. Если бы у нас кто-нибудь спросил: «Что такое Россия?», – мы, конечно, очень уверенно ответили бы: «Россия – это государство, занимающее около 20 000 000 квадратных верст, в нем 110 000 000 жителей, вой- ска у нас, по мирному положению, 848 000 человек, бюджет наш 888 000 000 руб.** и т. д.». Но может ли это служить ответом? Цифры эти, пожа- луй, самые достоверные, но дают очень неполное и совершен- но внешнее понятие о России. Правильно сумеет ответить на поставленный вопрос только тот, кто сумеет определить и нравственное значение этого колосса. Кто сумеет сказать, что думает, что желает этот многомиллионный народ, за что он * «Острое словцо» (фр.). ** Писано в 1889 г. готов будет сложить свою голову и что для него совершенно безразлично (хотя то же самое может казаться весьма важным западному европейцу); во что он верует, в чем воплощаются его идеалы религиозные, общественные, политические... Все ли мы сами-то можем ответить на эти вопросы? Все ли мы смотрим на них одинаково? Все ли мы одинаково по- нимаем наши заветные задачи – те задачи, которые постав- лены России Творцом и коих решение завещано нам нашими предками?! Будем же снисходительны и к чужестранцу, если и он не вполне обстоятельно и удовлетворительно ответит на постав- ленный им коренной общий вопрос: «Что такое Россия?». Систематического и полного ответа сам автор не дает и дать не может, но попытки его ответить на разные частные во- просы представляют много очень справедливого и интересно- го. На первом плане стоят, конечно, вопросы политические, от- носящиеся к нашему положению на Балканском полуострове и в центральной Азии. Достойно замечания, что Стэд, англичанин и журналист, постоянно, ежедневно занимающийся политическими вопро- сами, относится без предубеждения к нелюбви русского наро- да заниматься именно этими вопросами. В этом индифферен- тизме русского человека к политическим вопросам нельзя не видеть доказательства его практической мудрости. Русский народ понимает, что политика дает только рамки для жизни государства, в которых ему приходится вращаться, жить; что она для нас средство, а совсем не цель жизни, как на Западе, где ею поглощаются жизненные силы народа. Г-н Стэд не без некоторой, впрочем, добродушной иро- нии относится к малочисленности лиц, принимающих к сердцу политические вопросы. Они принадлежат, говорит он, к двум группам: это европействующие либералы (Liberal- Euro�ean�) и русские народники (Nationali�t�), националы, так называемые панслависты (Pan�lavi�tic �arty). Партия народников, говорит Стэд, единственная, к которой мог бы принадлежать англичанин, ежели бы он родился русским (if he were Ru��ian born), “exce�ting”, прибавляет Стэд, “for their mo�t unfortunate religiou� intolerance” (т. е. не будь они столь нетерпимыми в делах веры). Они, продолжает Стэд, прежде всего, русские и не стыдятся этого (not a�hamed of it). Их по- литика, подробно изложенная мне их вожаками (leader�), ясна, последовательна и мужественна (courageou�), она в гар- монии с преданиями и законами исторического развития их родины, и со временем (in the long run) их мысли должны по- влиять на ее судьбы. Но славянофилы, как и русский народ, желают посвящать политике только самую необходимую часть народных сил. Стэд справедливо замечает, что славянофилы не враж- дебны принципиально Германии (no antagoni�m to Germany a� �uch). Справедливость заставляет сказать, продолжает он, что Германия безупречно исполняет принятые на себя отно- сительно России обязательства, например в болгарском во- просе, что она даже подчас «окатывает холодной водой» не в меру расходившихся мадьяр. Я имел случай лично убедиться в этом во время одной из аудиенций у императора Вильгельма I. После обычных в таких случаях банальных вопросов и ответов, уже отпуская меня, император Вильгельм неожиданно для меня обратил- ся ко мне с вопросом: «А зачем такая-то ваша кавалерийская дивизия придвинута к австрийской границе?» – «Я никак не ожидал такого вопроса от вашего величества, – отвечал я, – и совершенно не приготовлен к ответу. Но такое передвижение, несомненно, имеет лишь какие-нибудь невоенные причины (более здоровая местность, дешевизна фуража и т. п.). Я не посвящен в высшую политику, но знаю положительно, что у русского правительства нет никаких враждебных намерений относительно Австрии и что сведения из австрийских источ- ников, которые дошли до вашего величества, лишены всяко- го основания. Как член славянского общества я бы, конечно, знал о малейших военных соображениях. Смею вас уверить, что скорее Россия может ожидать враждебных действий со стороны Австрии, особенно буйных венгров, руководящих ныне политикой Австрии; для того чтобы мир не нарушался, ведь вам стоит только сказать в Вене и Пеште “�to�!”». Император, как бы рассуждая сам с собою, заметил: “Ich tue e� ja, ich tue e� ja”*. Разговор происходил по-немецки. В то время с Германией, думается мне, легко было сго- вориться. Император Вильгельм и князь Бисмарк дорожили дружбой России. Беда лишь в том, что Германия отдала (или продала – “�old”, как выражается Стэд) свой меч Австрии. Кто виноват в этой продаже – мы подчас забываем. Добавим от себя, что мы могли бы жить в ладу даже и с Австрией, ежели бы она относилась справедливо к нашим единоверцам и единоплеменникам. К несчастью, этого мы сказать не можем. Можем ли мы благодушно и равнодушно смотреть, как православные монастыри в Боснии и Герцеговине или Гали- ции отдаются иезуитам, и ко многим другим неправдам? Нам все хотят втолковать, что это происходит «за границей», что, стало быть, нам до этого нет никакого дела. Но, видно, уж мы такие бестолковые, что никак этого не поймем. И ведь действительно трудно сообразить простому человеку, что вот, мол, когда твоего брата притесняют по сю сторону гра- ницы, ты имеешь право на это жаловаться, можешь ему со- чувствовать, а если его уведут в другое место, за границу, и там начнут притеснять, так ты ему не должен сочувствовать, не имеешь на это права. «Может быть, это очень учено, – ду- мает простой человек, – а все-таки, по-моему, что по сю сто- рону границы, что по ту, все-таки я не могу не прислушаться к крику истязаемого брата, к мольбе его о помощи». Простой русский человек – неуч; «он не изучал истории трактатов и международного права!». Далее автор рассматривает некоторые частные вопро- сы, от решения которых, между прочим, зависит будущность и мирное развитие славянства и России. Отдавая справедли- * «Я – да, да я!» (нем.). вость безусловной честности, с которой русское правительство относится к обязательствам, принятым им в Берлине, Стэд справедливо замечает, что главное препятствие к восстанов- лению нормального положения дел в Болгарии – активное и несправедливое вмешательство в них Австрии. «Кому следует вверить ключи дома русского Царя, то есть Константинополь (the key� of the Tzar� Hou�e)?» – спра- шивает далее Стэд. Вопрос этот был поставлен еще Напо- леоном I, но и по сие время остается нерешенным. Рано или поздно вопрос этот решится, и именно в таком смысле, что ключи эти попадут в «карман России». Это только вопрос времени, говорит Стэд. Могущество Турции быстро умень- шается – могущество России постоянно и неудержимо рас- тет; но Стэд основательно замечает, что �tatu� quo выгоден для России и что, стало быть, ей нечего спешить с его измене- нием, лишь бы султан не подпал под враждебное ей влияние. Факты эти лишь несколько затемнены благодаря временным успехам английской дипломатии. В Константинополе нахо- дится великобританским послом сэр Уильям Уайт – лучший дипломат Англии. «Это наш английский Игнатьев, – говорит Стэд, – другим дипломатам бороться с таким человеком труд- но, а русский Уайт, к счастью для Англии, живет пока в Пе- тербурге, на Мойке». Соглашаясь с неотвратимым (рано или поздно) переходом Константинополя и Дарданелл к России, Стэд говорит, что Англия могла бы ограничиться захватом (в виде стратегического эквивалента) Митилены. В Азии, говорит автор «Правды о России», Англии грозит опасностью не постоянное движение России на юго-восток, к Гиндукушу, а убеждение индийцев, что Россия со временем захватит Индию. Убеждение же это родилось благодаря преи- мущественно самим англичанам. В подтверждение своих слов Стэд приводит давнишний разговор между графом Игнатьевым и маркизом Солсбэри. На замечание маркиза, что, если верить слухам, у России в Индии много агентов, граф Игнатьев от- ветил очень хладнокровно: «Тысячи, и очень хороших!». «Что вы хотите сказать?» – спросил озадаченный таким циничным признанием англичанин. «Агенты наши, – пояснил граф, – это ваши же чиновники, начиная с вице-короля, и ваши же газеты; они всюду и постоянно волнуют умы в Индии, пугают ваших приверженцев мнимыми замыслами России и ободряют ваших врагов. Вот и все наши агенты!». Не подлежит, однако, сомнению, говорит Стэд, что Рос- сия, и не думая о завоевании Индии, может сделать нам мно- го вреда, поэтому нам не худо подумать об установлении с ней прочного «сердечного согласия» (entente cordiale), кото- рое (как и согласие Англии с Францией) было бы основано не только на любви, но и на страхе. В высоких качествах, благородстве характера и верно- сти своему слову русского Государя Стэд видит главнейшую опору европейского мира: он думает, что, если бы иностран- ными делами России управляли Нессельрод или Горчаков, они могли бы еще иметь некоторое влияние на ход дел, но теперь сам Государь – свой собственный канцлер. Этими со- ображениями заканчивается II книга. В III книге «Новое поприще для британской предпри- имчивости» г. Стэд очень подробно рассматривает наши эко- номические и торговые отношения к Англии: он выражает надежду, что с уничтожением обоюдных предубеждений и разных предвзятых взглядов отношения эти улучшатся. Он возлагает надежды на установление прямых сношений меж- ду Сибирью и Англией (морем) и, между прочим, на успех предприятия английского общества «Феникс», к которому у нас отнеслись с незаслуженным недоверием, когда все дело состояло в том, чтобы найти дешевейшее сообщение между Сибирью и Англией (нуждающимися в своих обоюдных про- изведениях), притом безо всякой опасности для сбыта произ- ведений наших мануфактурных центров. Интересные данные о Закаспийской дороге сообщает Стэд по поводу своего разговора с инженером Мещериным – главным руководителем постройки Закаспийской дороги. Дело это стоит совершенно твердо, и доход дороги даже и в настоя- щую минуту вполне обеспечивает ее содержание. Книга IV посвящена рассмотрению отношений русского народа к своему Царю, которого Стэд называет Всероссийским трибуном, то есть представителем и защитником народа – “The tribune of all the Ru��ian�”. Приступая к описанию этих отношений, Стэд оговарива- ется, замечая, что ему трудно писать о столь важном вопросе, не зная русского языка и пробыв в России всего два месяца; тем не менее автор благодаря своей объективности, благодаря тому, что он умеет стать на точку зрения собеседника или про- тивника, решает эту задачу весьма удовлетворительно. Он говорит прямо, что ходячие идеи Запада не применя- ются к России. (Как жаль, что этой мудрой осторожности не следуют многие из наших реформаторов!) На Западе, говорит Стэд, власть Царя представляется мрачной и страшной де- спотией, которая держится лишь с помощью насилия. «Дайте народу право высказаться, – говорят на Западе, – и царская власть растает, улетучится, уничтожится!» Неправда, совершенно основательно отвечает Стэд, если бы Царь вздумал обратиться к настоящему всеобще- му народному голосованию, он получил бы подавляющее большинство против всех возможных и невозможных своих конкурентов. К России, продолжает он, нелепо применять выработанные Западом конституционные формулы как непо- грешимое специфическое средство для решения всех обще- ственных и политических задач. Считая весьма основательно, что сельская община слу- жит краеугольным камнем всего русского государства, Стэд старается понять ее жизнь, которая особенно поражает его присущим ей сильным чувством солидарности (�trong �en�e of �olidarity), прирожденной нашему деревенскому миру по- требностью действовать сообща и единогласно, а не по боль- шинству голосов, причем одна из «партий» добровольно под- чиняет свое решение другой партии, поэтому, говорит Стэд, дела редко переносятся в высшую инстанцию (какая бы она ни была, земство или что другое). Западный ум склонен к ин- дивидуализму и независимости, русский – к солидарности и сцеплению (cohe�ion). Это и объясняет нежелание русских апеллировать к высшей инстанции и разбиваться на полити- ческие партии, вести партийную борьбу и партийную поли- тику (хотя они и любят поспорить)*. В России мы находим настоящую крестьянскую республику – наиболее демокра- тическое и социалистическое учреждение во всей Европе, которое может дать западному миру, усталому от индиви- дуализма и всемирного соревнования** (univer�al com�etition), указание на возможное решение наиболее жгучих его затруд- нений. Русский «мир» признается Стэдом за одно из главных оснований Русского Государства, за его первоначальную, крепко окованную железом (iron bound) ячейку. Крестьян- ский мир, говорит он, столь же несокрушим, как и остальные два основания, то есть Церковь и Самодержавие; мир устоял среди всяких политических бурь, революций Петра и чинов- нических реформ. Его демократическое устройство близко подходит к западным социальным теориям, но отличается он от них тем, что западная коммуна враждебна Христианству, русская же на нем основана. Эту великую, коренную разни- цу между измышлениями западных социалистических учи- телей и жизнью русского мира Стэд подметил превосходно. Не поняли (и не понимают) этого те наши революционеры, фальшивые радетели о благе народном, которые ходят и хо- дили в народ. Все дело в том, какое основание будет принято для организации этого будущего социалистического обще- ства – христианская ли идея братства, на основании которой человек признает своим нравственным долгом заботиться о нуждах неимущего ближнего, или же западные социалисти- ческие теории о праве неимущих бедных насильно обирать богатого. Разница очевидная и принципиальная – социалист- христианин русского типа говорит имущему: «Дай бедному, * К сожалению, Думы наши не оправдали лестного мнения Стэда о нашем практическом уме (примеч. 1908 г.). ** При котором слабейшие, отсталые обречены на погибель по английской поговорке: “��e �e�i� ta�e t�e �i���ost” – «Пусть черт берет отсталого, по-- следнего». это твоя обязанность»; западная теория, нашедшая свое выс- шее, конкретное выражение в парижской коммуне, говорит бедному: «Обирай богатого, это твое право». Нельзя не обратить достаточного внимания на эти две совершенно различные постановки социального вопроса. Все попытки Запада привести в порядок правовые и имуще- ственные отношения между отдельными членами и целыми классами общества обречены на бесплодие именно потому, что Запад хочет все основать на праве (недаром он наследник юриста Рима) и не может уже прибегнуть к этическому на- чалу, к помощи Церкви, с которой западное государство разо- шлось и враждует уже целые века! Эту сторону дела Стэд подметил очень верно, и II глава, нами рассматриваемая и озаглавленная «Управление стада», – одна из самых замечательных, и, однако, в последующих главах сам же он сожалеет о том, что в России есть государ- ственная Церковь, то есть что у нас государство соединено с Церковью! Стэд очень метко говорит: весь мир (западный) посвятил все свои силы индивидуализму; посмотрим, не луч- шие ли результаты получатся русским братством. Русский крестьянин – в основании не индивидуум, не особь, а первее всего – брат (�rimarily a brother). Стэд выражает, но лишь другими словами, ту же мысль, которую мне зачастую приходилось высказывать, а именно, что «русский – первее всего член Православной Церкви, а за- тем уже гражданин своего государства». В III главе этой же части говорится об отношениях пра- вительства и его различных органов к большинству русских граждан. Стэд, как вообще все мыслящие иноземцы, посе- щающие Россию, поражен отсутствием правительствующего влияния, так сказать, полным отсутствием всякого прави- тельства; уже в нескольких верстах от административных центров власть почти не чувствуется, практически она почти не существует! И вся эта административная машина, гово- рит автор, столь страшная и столь могущественная издали, превращается в туман. За границей представляют себе Рос- сию как страну, слишком управляемую (overruled), слишком администрируемую, думают, что центральный деспотизм чувствуется одинаково жестоко и на Невском проспекте, и на Камчатке; на деле оказывается зачастую совершенно об- ратное, что и выражается сравнительной слабостью действия центрального правительства. Стэд подтверждает это следую- щими примерами: в 1885 г. крестьянские общины выслали (на поселение) в Сибирь 3751 человека, администрация – 368. В 1887 г. административным порядком высланы в Сибирь 165 человек. Часто встречаешь в печати сравнения между Россией и Ирландией, говорит Стэд. Сравнение это невыгод- но для Ирландии. Так, например, настоящее правительство Англии в один год засадило в тюрьму 1000 человек, подо- зреваемых или виновных в политических преступлениях и проступках (на народонаселение в 5 000 000 жителей). При этом дóлжно заметить, что и либеральное правительство по- ступает в этом отношении не лучше. Глава IV озаглавлена “Тhе Im�erial �he�herd” («Цар- ственный пастырь»). Девяносто миллионов русских кре- стьян, говорит автор, смотрят на Царя как на своего пред- ставителя и защитника; если бы он все знал, думают они, он бы мгновенно исправил все зло, существующее в России. Он бы всех облагодетельствовал, защитил бы невинных, нака- зал бы виновных (был бы поистине тем, что Стэд называет «трибуном русского народа»). Все дело в том, чтобы он знал всю правду, думает народ, чтобы ее от него не скрывали. Эта святая, инстинктивная и глубокая вера народа в благость и всемогущество Царя, говорит Стэд, признается всеми знаю- щими Россию, как бы они лично ни относились к этому ко- ренному факту русского быта: с надеждой ли и любовью, или со скрежетом зубовным. В подтверждение своих слов г. Стэд ссылается на «Степняка» – убийцу генерала Мезенцова, за- нимающегося политической литературой под сенью англий- ского гостеприимства. Пример выбран вполне удачный. А раз этот факт признан и верен, говорит Стэд, с ним и дóлжно считаться как с основным фактом русской жизни; без него не было бы и русского царства. Русское самодержавие, говорит Стэд, существует, как существует русская равнина. В России нет ни альпийских хребтов, ни конституционализма; может быть, лучше, если бы на месте Москвы стоял Монблан, может быть, лучше, ежели бы крестьяне веровали в парламентарные учреждения (believed in Parliamentary in�titution�), но этого нет, и мы должны считаться с фактами. Как русский крестьянин верит в Царя, так и сам Царь должен верить в царство (the Tzardom), то есть свою царскую власть. Замечание это крайне важно и доказывает немалую проницательность автора. Действительно, только при усло- вии крепкой веры в свое собственное призвание быть высшим выражением, быть представителем вверенного ему Богом на- рода и может быть Царь настоящим Царем. Царь без веры в себя, в свое призвание будет явлением чудовищным, столь же чудовищным, как, например, неверующий архипастырь, как атеист, совершающий Таинства. Это было бы высшее олице- творение лжи. Но недостаточно, чтобы сам Царь в себя верил, нужно еще, чтобы народ знал, что его Царь не сомневается в себе, что он верит в свое призвание. Беда, если народ в этом усомнится, если он поймет, что у него нет всемогущего пред- ставителя и защитника, нет верховного вождя, который мо- жет все знать и к которому есть всегда доступ, как есть всег- да для сына свободный доступ к отцу! Он должен быть всем этим – или он превращается в ничто – “When the Tzar cea�e� or be Tribune, he will cea�e to be Tzar”. Всемогущество Царя, говорит автор, должно быть соеди- нено со всеведением. Для осуществления этого необходимого условия успешного действия власти она должна быть «снабжена средствами знать всю истину». В главе «Глаза и уши для Царя» автор предлагает довольно странное средство для сношений Царя и народа. Он не только придает весьма важное значение праву, которое имеет каждый русский обратиться письменно к своему Государю, или прямо или через комиссию прошений, но считает еще возможным основать печатный орган, могущий служить выражением для мыслей самого Государя. Пятая книга посвящена описанию деятельности пред- седателя Славянского Благотворительного Общества графа Н. П. Игнатьева. И личность графа, и его деятельность всем нам извест- ны, конечно, столь же хорошо, сколько и г. Стэду, и даже луч- ше. Что касается его дипломатической деятельности, то она известна не только всей России, но и всему образованному миру. Поэтому я не буду останавливаться на этой части со- чинения Стэда, ограничусь лишь следующими краткими за- мечаниями. Пока граф Игнатьев был представителем России в Турции, она, хотя и не была связана с нами никаким спе- циальным договором, находилась, однако, от нас в такой же зависимости, в какой теперь находится, например, Австрия от Пруссии. Этого не могут отрицать и злейшие порицатели нашего способнейшего дипломата. Что касается его участия в событиях и переговорах, предшествовавших войне, то обвине- ния его в том, что он сообщал неточные сведения о состоянии турецкой армии, совершенно неосновательны. Граф Игнатьев сообщал совершенно верные сведения об отчаянном положе- нии, в котором находилась турецкая армия, но сведения эти относились к 1876 г. и оказались неверными лишь год спустя, когда турки благодаря поддержке Англии и Австрии успели вооружиться с ног до головы. Не граф Игнатьев виноват в том, что наша война началась годом позже, как не виноват он и в оккупации австрийцами Боснии и Герцеговины, и в том, что Болгарии навязан парламентаризм, и как не виноват он и в от- мене Сан-Стефанского договора – исходной точки будущего устройства балканских государств. Графа Игнатьева обвиняют в том, что он уверял наше пра- вительство, что двух-трех русских дивизий было бы достаточно для того, чтобы занять Константинополь. Он действительно го- ворил это в августе 1876 г., и тогда действительно Турция была не подготовлена к войне. Если же она встретила нас в следую- щем году многочисленными и хорошо вооруженными войсками, то в этом виноваты отчасти и мы сами. Припомню разговор мой с одним лицом, очень высоко стоящим в нашей артиллерии. Осенью 1876 г. представитель фирмы Генри Мартини обратился ко мне как деятельному члену Славянского обще- ства, занимавшегося снаряжением русских добровольцев, с предложением поставить для нашей армии полтораста тысяч дальнобойных ружей с подобающим числом патронов. Эти ружья стреляли на 500 шагов далее тех, которыми были во- оружены наши войска. К моему крайнему удивлению, высо- костоящий генерал наотрез отказался от английского предло- жения. «Мы не можем на это согласиться, – повторял он, – это непатриотично, это было бы признание того, что мы отстали в вооружении нашей армии». Никакие аргументы мои не подействовали на генерала, столь странно понимавшего патриотизм. Генри Мартини вскоре уехал, предупредив, что его фир- ма продаст эти ружья Турции. Так и было. Я перехожу теперь к VI главе «Тень на престоле» книги г. Стэда. В начале моей рецензии я сказал, что замечательная объективность г. Стэда оставляет его при обсуждении наших церковных дел. Отношения между нашей Церковью и нашим государ- ством для него совершенно непонятны и представляются ему чудовищным союзом двух непримиримых враждебных элементов. Ложность исходной точки г. Стэда обнаруживается при самом начале его статьи. В маленьком предисловии к ней он говорит: «Я сам Nonconformi�t*, сын нонконформиста и с моло- дых лет привык смотреть враждебно на вмешательство госу- дарства в дела религиозные». Эти слова дают ключ к пониманию взглядов почтенного автора, объясняют и причину его ошибки. Стэд не мог понять, что государство может быть не толь- ко не во вражде с Церковью, но даже быть органически с ним связано. Русское государство органически и неразрывно свя- * Не сообразующийся с церковными постановлениями. Число нонконфор- мистов постоянно увеличивается в Англии: это радикалы англиканизма. зано с Православной Церковью, которая есть выразительница всех этических понятий русского народа. Связь эта и дает госу- дарству тот характер, который заставляет преклоняться перед его требованиями не только за страх, но «и за совесть». Без этой высшей санкции, выражающейся в эпитете, прилагаемом русским народом к слову Россия – «святая», государство явля- ется лишь союзом людей (уговорным и эволюционным), пре- следующим известные утилитарные цели. Этого положения западный европеец ни понять, ни до- пустить не может. Как в политике он не может допустить мира между управляющими и управляемыми, между государем и народом, а считает борьбу между ними нормальным положе- нием государства, так точно и нормальные отношения между государством и Церковью, по его мнению, должны быть не- пременно враждебные! Понятно, что иностранец становится в тупик перед этим отсутствием борьбы. Ему трудно понять, что у нас нет борьбы, потому что у нас нет к ней повода. Он это приписывает или хро- нической спячке самого народа, или страшному всеугнетаю- щему деспотизму нашего правительства. Стэд, человек умный и наблюдательный, совершенно ясно понял политическую сторону вопроса. Борьбы против Царя у нас не существует по той простой причине, что подавляющее большинство русского народа предпочитает его управление управлению всяких ка- ких бы то ни было избранных или неизбранных чиновников, это Стэд понял; но сторона религиозная того же вопроса оста- лась для него непонятной, потому что он отождествил Церковь Православную, Церковь Св. Писания и Вселенских Соборов с Церковью католической – Церковью папы. Это и побудило его стать на сторону так называемых рэдстокистов или пашковцев. С некоторыми из них он стал в непосредственные отношения и поверил на слово всему, что они ему рассказывали. Расставаясь с книгой г. Стэда, следует подвести итоги всему им сказанному и посмотреть, насколько этому умно- му, но убежденному чистокровному западнику удалось по- нять Россию. Как отнесся автор «Правды о России» к трем основам нашей жизни? Он не понял отношений нашего государства к Церкви, но прекрасно понял отношения между народом и Ца- рем, понял, что наша политика должна быть основана на идее народности, но он пошел и далее. Он предвидит, что скромная Россия может подать не один добрый совет гордому Западу, что наше решение социальных задач, перед которым стал в тупик Запад, достойно изучения (а г. Стэд не имел еще случая познакомиться с нашей артелью)! Нужно немало смелости мысли, немало самостоятельности, чтобы высказать гордому Западу такие истины! Если же у г. Стэда подчас встречаются истины, неприятные для нашего слуха, то мы с пользой мо- жем припомнить эпиграф, который стоит на первой странице его книги. “Тhе truth� we lea�t like to hear, are tho�e, which it i� mo�t for our advantage to know”, т. e. истины, которые наи- менее приятны для нашего слуха, суть те, которые нам наи- более полезно знать.

    Народная политика как основа порядка

    о т вет г. леон т ьеву В начале нынешнего года появилась, за подписью г. Ле- онтьева20, интересная брошюра, озаглавленная «Националь- ная политика как орудие всемирной революции». Автор ее известен как «прямолинейный», смелый и, по мнению не- которых, чересчур парадоксальный мыслитель: последнее обвинение, правда, не лишено основания, но нельзя не заме- тить, что высмеять его «византийские» парадоксы гораздо легче, нежели опровергнуть. «Парадоксы»! Что за беда, что «парадоксы»!? Все ве- личайшие истины, начиная с истин христианских, когда-то были парадоксами. Ведь и теперь мы чуть не ежедневно ви- дим превращение самых смелых парадоксов во всеми призна- ваемые догматы, особенно в области политики и социологии. Парадоксальность – не недостаток в писателе. Дело в том, верны его парадоксы или нет. Постараемся рассмотреть произведение г. Леонтьева с тем вниманием, которого оно, во всяком случае, заслуживает. Эпиграфом своей статьи г. Леонтьев поставил латинскую поговорку “Qui bene di�tinguit – bene medetur”* (вернее, “docet”). Посмотрим же, насколько он остался верен своему эпиграфу, насколько им действительно все было “bеnе di�tinctum”. Главные, наиболее рельефные тезисы разбираемого сочи- нения состоят в нижеследующем. Политика «племенная», обыкновенно называемая «на- циональной», есть орудие всесветной революции, «которой стали служить и мы, русские, с 1861 г.». «Развитие националь- ной идеи ведет к усилению либерального демократизма, а вме- сте с тем – к разрушению великих культурных миров Запада». «Движение современного политического национализма есть не что иное, как видоизмененное в приемах распространение космополитической демократизации, это стремление к уни- чтожению оригинальности, своеобразности, стремление ко всеопошляющему объединению». «Группировка государствен- ности по племенам – это подготовка к переходу в космополи- тическое государство», ко всеобщему уравнению, к пошлой, скучной, плоской мещанской всесветной республике. Это всеобщее демократическое уравнение ведет и к ослаблению Церкви. «И мы, русские, поддались общему увлечению и даже начали иезуитствовать и подстраивать веру под племя» (!). «Истинное славянофильство должно быть жестоким против- ником опрометчивого политического панславизма»: оно, ис- тинное славянофильство, должно вести к «славяноособию, к духовной, умственной и бытовой самобытности»: вместо всего этого, вместо того, чтобы охранять существующий порядок, мы бессознательно идем по той же дороге, по которой идет и Запад, тоже служим страшному революционному «Протею», постоянно меняющему свои формы, но неудержимо ведущему ослепленное человечество к погибели. * «Кто добро различает, тот учит добру» (лат.). Таков в общих чертах ход мысли автора; таковы резуль- таты, к которым он приходит. И дóлжно сознаться, что мысль свою он доводит до конца со свойственной ему последователь- ностью, нимало не заботясь о том, понравится она или не по- нравится читателю: качество весьма симпатичное и редкое, в настоящее время особенно. Посмотрим же, насколько мысли, высказываемые него- дующим автором, верны; насколько обвинения, направляемые им против современного хода дел, основательны и справедли- вы и в особенности, насколько именно мы, славянофилы, за- служиваем строгие обвинения, которыми он нас осыпает. Г-н Леонтьев справедливо говорит: для того чтобы хоро- шо «лечить» или «поучать», необходимо хорошо «различать». Мысль старая и вполне верная: мне кажется, однако, что имен- но в данном случае автор недостаточно «различает» и поэтому приписывает нам, славянофилам, чужие грехи – грехи Запа- да, в которых мы ничуть неповинны. Посмотрим сначала, на- сколько почтенный автор прав в своих обвинениях, направлен- ных против положения дел на Западе, а затем, и в особенности, прав ли он относительно нас, то есть прав ли в оценке явлений, происходящих у нас, на Востоке, в мире славянском? Оценить по достоинству явления народной жизни – дело очень нелегкое благодаря преимущественно их сложности. Если бы каждое из этих явлений происходило вследствие одной какой-либо причины, если бы оно было произведением одного только фактора, или, по крайней мере, факторов од- нородных, оценка его была бы несравненно легче. Стоило бы только выяснить, определить ту идею, тот принцип, которые воплотились в данный конкретный факт, чтобы оценить по достоинству и сам этот факт. Но на практике оценка это очень нелегка, и именно потому, что явления политические и обще- ственные – результат не простых, а очень сложных причин, факторов очень разнородных, и потому еще, что явления, ко- торые следуют друг за другом, весьма часто не находятся в органической связи, то, что “�o�t hoc” очень часто не “�ro�tеr hoc”. Именно это и забывают большей частью при оценке по- следних событий, происходивших в мире славянском. В этом не без вины и почтенный автор! Он не обращает достаточного внимания на причины рассматриваемых им явлений, фактов, а равно и на то, какой первоначальный факт заменен новым: каков был старый порядок, замененный порядком новым, и что именно в этом новом порядке достойно сочувствия, что является результатом нравственного стремления, служит воплощением идеи добра и высшей правды и что, наоборот, является результатом принципов совершенно противопо- ложных. Автор забывает, что иногда совершенно разнород- ные причины действуют совместно и участвуют в создании одного и того же явления, которое поэтому и содержит в себе совершенно разнородные элементы, совместное присутствие которых выясняется лишь впоследствии. Лучшим примером сказанного может служить современная Болгария. Но об этом позже. Теперь возвратимся к Западу. Картина Запада в издании почтенного автора представ- ляется действительно непривлекательной: она написана яр- кими красками, очерчена резкими линиями, все это весьма талантливо, но не всегда беспристрастно. Автор становится на точку зрения самого беспощадного консерватизма и гро- мит либералов. Признаюсь, слова «либерал» и «консерва- тор», из-за которых у нас происходила такая ожесточенная борьба (особенно в 60-х годах), представляются понятиями крайне сбивчивыми и неясными. Словами «консерватизм», «либерализм» злоупотребляли так много, их так затаскали, так опошлили, что в настоящее время в них не следовало бы искать критериум для оценки общественных событий. Взя- тые in ab�tracto, понятия «либерализм» или «консерватизм», так сказать, безвредны и не должны бы возбуждать страстей. Действительно: что такое стремление вперед – «либерализм» и задержка – «консерватизм»? Это два элемента, которые одинаково необходимы для нормальной жизни государств, для их развития. Невозможно себе и представить жизни, сле- дующей лишь какому-либо одному из этих принципов: они оба должны в ней участвовать. Все сводится к тому, в какой мере тот или другой должен быть в данную минуту и при данных обстоятельствах усилен или ослаблен. Задерживать рост какого бы то ни было организма или искусственно его подгонять одинаково вредно для его развития. Вот этого как будто почтенный автор не признает; он, по-видимому, не признает, что придерживаться безусловного �tatu quo в политике решительно невозможно и что истины политиче- ские безусловны лишь настолько, насколько они связаны с истинами этики или религии, но никак не сами по себе. К этим терминам («либерально и консервативно») прибега- ют поминутно и до сих пор как к вернейшему мерилу для оценки мнений и действий того или другого лица. Это до- ходит иногда до смешного, особенно когда дело идет о лич- ностях с резкими, крупными очертаниями вроде «Железного канцлера»; у немецких либералов он и до сих пор считается представителем ненавистного консерватизма, милитаризма, юнкерства и т. п., а, например, у партикуляристов, особенно при некоторых маленьких германских дворах, его считают не только опасным либералом, но и олицетворением тор- жествующей революции. Так на него смотрел и покойный князь Горчаков, отказывавшийся идти рука об руку “аѵес се révolutionnaire!”. А ведь многое устроилось бы иначе, еже- ли бы мы согласились действовать заодно с Германией, не побоялись бы “се révolutionnaire!”*. Если нелегко прицепить «либеральную» или «консервативную» вывеску к тому или другому политическому деятелю, то еще несравненно труд- нее определить, к какой категории должно быть отнесено то или другое историческое явление. Возьмем, например, следующие примеры. После Белогорской битвы кто служил представителем «консервативного» элемента в Чехии? Обез- доленное ли чешское дворянство, защищавшее независи- мость своей родины и погибавшее на плахе, или немецкое дворянство, осевшее на его землях? Тут, кажется, не может быть никакого сомнения: представителем элемента консер- вативного, охранительного является, конечно, обездоленный * Букв.: «Этот революционер» (фр.). чех; новатором, стремящимся изменить существующий по- рядок, – германец. Но вот проходят два с половиной столе- тия: побежденные при Белой Горе чехи начинают оживать, думать о своей народности, о былой самостоятельности, вспоминают, что бóльшая часть современной чешской ари- стократии – иноземного происхождения, и становятся в оп- позицию и к ней лично, и к тому порядку, коего она служит представителем. Кто же теперь в данном случае охранитель, «консерватор», и кто новатор, «либерал»? А в Ирландии кто должен считаться представителем консервативных принци- пов – вождь ирландцев Парнелл21 или английские тори? Ведь права автохтонов, права ирландского народа несравненно древнее, священнее прав завоевателей англичан, а между тем Кланрикарды22 и Ко уверяют, что именно они и суть пред- ставители порядка, консерватизма, на который посягают ирландские фермеры с демократом Парнеллем во главе! Кто прав? Чьи права «священнее»? Что дóлжно охранять? Про- должительное существование данного факта нисколько не служит критериумом его законности, не дает ему «права на существование», права на то, чтобы его защищали �er fa� et nefa� в ущерб другим фактам, иногда древнейшим, а иногда и новым: вообще, существование факта, даже продолжитель- ное, отнюдь его не узаконивает. Существующий факт сам по себе ни законен, ни незаконен: законность его лежит вне его, в той мысли, которой он служит конкретным выражением; он должен опираться на что-нибудь, вне его находящееся и узаконяющее его бытие; это узаконение, эту санкцию для его бытия мы должны искать в сферах высших, в поняти- ях нравственных. Это обыкновенно забывают и при оценке факта останавливаются чаще не на внутреннем его смысле, а на его чисто внешних сторонах, не имеющих иногда ни- какого самостоятельного значения; власть, старинные при- вилегии, богатство, даже изящность* какого-нибудь класса людей представляются часто предметом, достойным охране- * И эта сторона жизни имела, несомненно, великое значение для эстетиче- ски настроенного Леонтьева. ния. На деле же выходит иногда совершенно обратное, все это не создает никаких прав, ничего не узаконяет. Возьмем еще пример, очень нам близкий и очень «рельефный». За- падные губернии России были издревле православны, куль- тура русская там преобладала (самый Литовский статут был, как известно, написан не по-польски, а по-русски); элемент католический и польщизна явились позже, были элементом пришлым и лишь после долгой борьбы внедрились в крае, захватив, однако, только верхний слой народа. Паны сдела- лись вероотступниками, перешли во враждебный лагерь, но крестьяне остались верными вере своих отцов. Кто же, спра- шивается, служит представителем более древнего, более за- конного, исторического права: окатоличенный и ополячен- ный пан или православный мужик? Можно ли сомневаться в ответе! А между тем как много и как громко кричали в Пе- тербурге против «революционных», «радикальных», «демо- кратических» мероприятий русского правительства (особен- но против «виленского проконсула» Муравьева), не замечая, что более древний, первоначальный строй края защищался именно этими русскими «радикалами»!* Итак, существо- вание факта нисколько не «санкционирует» его, оно может сообщить ему лишь одни внешние, юридические права, но не нравственные, а охранять дóлжно не то, что древнее, что «существует» (хотя и формально, законно), а то, что служит представителем высшей идеи, то, что выше в нравственном отношении. Языческий строй римского мира, бесспорно, был совершенно законен, он был древнее Христианства, однако пал перед законом Христа, и ни древний Юлиан, ни его но- вейшие последователи не правы в своих преступных замыс- лах! На все это почтенный автор «Национальной политики» не обращает должного внимания: для него «существующее», особенно, когда оно служит представителем обособленно- сти, аристократичности, оригинальности, изящества, уже тем самым делается священным, заслуживающим всякого * Я не касаюсь собственно вопроса польского в Польше; там дело пред- ставляется в ином свете. «охранения», что мешает распространению общечеловече- ской «эгалитарной» пошлости, «буржуазной» ограниченно- сти и «филистерского» самодовольства. Конечно, какой-нибудь греческий паликар, обвешанный драгоценным оружием, или боснийский бек на своем кровном коне гораздо живописнее, красивее, привлекательнее того же грека или босняка, одетых в пиджак, с аршином в руке, обме- ривающих в своих лавках неосторожного покупателя. В этом отношении г. Леонтьев совершенно прав; но легко понять всю односторонность такого взгляда, верного лишь с артистиче- ской точки зрения! Дóлжно, впрочем, сказать, что у г. Леон- тьева есть и более веские обвинения против существующего порядка в Европе XIX столетия, более серьезные данные, что- бы негодовать на общий ход дел человеческих: относительно Запада он не только прав в том, что Европа делается пошлой, скучной и непоэтической, он прав еще и в том, что реформы идут зачастую рука об руку с революцией, что материализм, погоня за земными благами заставляют забывать блага выс- шие, что западные Церкви* все более и более отступают перед неверием государства и общества и что на Западе «революци- онный Протей» действительно становится страшным (несо- мненно, что Протей этот заглядывал и к нам и чуть было не пустил корни и у нас в России). Но, соглашаясь с г. Леонтье- вым в его общих выводах о положении дел в Западной Европе, нельзя, однако, не опротестовать некоторых его заключений. Конечно, многое в Европе идет по очень опасному, скользко- му пути, многое прямо стремится в пропасть, но не слепым охранением во что бы то ни стало существующего порядка и обломков минувшего можно спасти то драгоценное и хоро- шее, которое еще остается в Европе! «Доброе» старое время, придававшее разным странам Европы такой интересный и своеобразный колорит, разве не было подчас отвратительным и безнравственным? А для сохранения его г. Леонтьев был бы готов пожертвовать и тем хорошим, полезным, великим, ко- торое куплено гибелью этого «живописного, оригинального, * Разумею латинство и протестантство. привлекательного»! В старом строе Европы, который видело еще поколение, предшествовавшее нашему*, было, конечно, много симпатичного, много прекрасного. Автор с сожалени- ем указывает на исчезающие самостоятельные государствица Германии. Эти княжицы, как их называли в насмешку, служи- ли сильными культурными центрами, много способствовали развитию науки и искусства. Вспомним хоть Веймар, Мюнхен или Дюссельдорф в Германии, Флоренцию и Рим в Италии – Рим, живший еще так недавно своей средневековой жизнью. Конечно, ни Берлин, “die neue Welt�tadt”**, ни “Roma-ca�itale”*** не могут заменить в этом отношении самостоятельных ма- леньких центров, не могут уже потому, что заедены полити- кой. Все это справедливо; справедливо, что в старых поряд- ках было много симпатичного и особенно много оригинально артистического, верно и то, что в нападках на «доброе старое время» много преувеличений. Нельзя, однако, не быв слепым, не видеть, что в это «доброе время» происходили такие вещи, скажу – ужасы, которые если не оправдывают эти преувели- чения, эти излишества либеральной реакции, то совершенно их объясняют; «доброе старое время» было для многих, для большинства, совершенно нестерпимо и должно было усту- пить место чему-нибудь иному, чему-нибудь новому; конеч- но, это «новое» было избрано не совсем удачно, и г. Леонтьеву не стоит большого труда раскритиковать его и показать, куда новые условия жизни неминуемо должны привести Западную Европу; но из-за того, что путь избран неверный, что Западная Европа идет по ложному пути, не следует, чтобы спасение ее состояло в восстановлении старого порядка или, по крайней мере, в охранении, �er fa� et nefa�****, его обломков. Г-н Леонтьев * Я знал лиц, знавших Екатерину Великую, Людовика XVI и Марию- Антуанетту. ** «Новый мировой город» (нем.). *** «Рим-столица» (итал.). **** С помощью дозволенного и недозволенного богами (лат.). Подразуме- вается: дозволенными и запретными средствами, всеми правдами и не- правдами. мастерски описывает эти обломки живописной старины на Востоке, но пристрастно. Я сам видел такие живописные об- ломки; я еще знавал героя освободительной войны Канариса, Хаджи-Петроса, героя удивительнейших «авантюр», старо- го греческого паликара, каким его описывают в романах*, в широкой фустанелле, обвешанного драгоценным оружием; я знал его уже старым генерал-адъютантом греческого короля, но, признаюсь, разговаривая с ним (я говорил по-итальянски, он – на lingua franca**) за королевским столом в Афинах, я ду- мал, что был бы не совсем спокоен, ежели бы встретил его где-нибудь в пустынном ущелье в то время, когда он был столь же живописным, но еще и действительным «палика- ром». Знал я в Неаполе одного кавалера Массеи, знаменитого мастера фехтовального искусства, который за четверостишие против короля «Бомбы» просидел 18 лет в каземате; помню я и живописный папский Рим, в котором запрещено было стро- ить православные или протестантские церкви; но все подоб- ные примеры кажутся автору неубедительными, и он считает, что все то, что остается от «доброго старого времени», сле- дует охранить, что оно, безусловно, лучше нового, что всем новым можно пожертвовать, лишь бы сохранить это старое. Главным врагом этого красивого, своеобразного старого ав- тор считает народную политику. Обратимся теперь к тому, что г. Леонтьев говорит соб- ственно о нас – о славянстве, о Востоке. Нашим положением, нашей деятельностью он очень недоволен. Правда, дела на- шего Востока идут во многом неудовлетворительно; но в дан- ном случае еще гораздо более, нежели относительно Европы, г. Леонтьев неправ в указании виновного: причина неудовлет- ворительного положения дел заключается не в том, что мы слишком много, как думает г. Леонтьев, следуем националь- * Например, Edmond Ab ut, Паликар – это полувоин, полуразбойник. ** Букв.: «франкский язык» (итал.). Так называется смешанный язык, исполь- зуемый как средство межэтнического общения в определенном регионе. В данном случае речь идет о смешанном итало-франко-греческом жаргоне, на котором разговаривали со времен Крестовых походов в восточном Сре- диземноморье. ной политике, а совершенно наоборот: в том, что мы следуем ей слишком мало! Это требует некоторых разъяснений. Г-н Леонтьев прав, утверждая, что славянофильство должно вести к «славяноособию», к духовной, умственной и бытовой самобытности, что оно должно идти рука об руку с Церковью и сторониться политиканства и опрометчивого либерализма, разрушающего без толку все существующее! Все это совершенно верно, но кто же из нас, славянофилов, говорит противное? Кто же из нас желает отделиться от Церк- ви, кто отводит политике первенствующее значение в жизни и желает подчинить нашу самобытность иноземному влия- нию? Можно ли нас в этом обвинять? Такого обвинения мне, признаюсь, никогда еще не приходилось и слышать; ведь та- кая программа, ежели бы мы ее сделали нашей, – сразу при- мирила бы нас с нашими врагами. Такое страшное обвинение, будто мы желаем отделить- ся от Церкви, забыть нашу самобытность и т. д., могло быть взведено на нас лишь вследствие полнейшего недоразумения, вследствие совершенно неправильной оценки сложных по- литических явлений, приписываемых г. Леонтьевым одному фактору: «славянскому либеральному национализму», пони- маемому притом совершенно не по-нашему, а «по-западному». Он забывает, что многое из того, что совершалось под нашей славянофильской фирмой, происходило под влиянием запад- ного либерализма, принципиально нам враждебного! Можем ли мы отвечать за результаты?! Обращаюсь к фактам. На нас накидываются за то, что благодаря нашим «славянофиль- ским» теориям Балканский полуостров находится в положе- нии худшем, нежели было прежде. Посмотрите, говорят нам, в каком положении находится даже и та страна, которую, по берлинскому конгрессу, предоставлено было устроить нам, организовать по нашему усмотрению, – что видим мы в Бол- гарии? Стамбул с толпою палочников издевается над Право- славной Церковью и Россией; а в Боснии и Герцеговине раз- ве дела идут лучше? При турках там было лучше, турецкие паши были менее вредны, нежели австрийские Каллаи и Ко, при турках совсем не было законов, а теперь – карикатура на закон, его извращение, которым так нахально хвастаются и пользуются австрийцы (невольно припоминаешь слова одной из речей О’Коннора “Тhеrе i� nothing the tyrant take� �uch �ride in, a� crime under the form of law” – «Ничем так не гордится ти- ран, как преступлением под формой закона»). Прежде бывали грабежи, но налоги были легче; происходили убийства, но не было стольких казней. А главное: турки не трогали ни веры, ни народности; австрийцы же стараются уничтожить и то и другое. Вот, говорят нам, что значит идти в союзе с револю- цией, восставать против законной власти, хотя бы турецкого султана, служить революционному Протею! Перечисляемые факты неоспоримы. Настоящее положе- ние дел очень неудовлетворительно, но я утверждаю, что оно вызвано не поклонением нашим теориям, а, напротив, покло- нением теориям, нам враждебным, теориям наших врагов; те, которые приписывают нам или, вернее, влиянию наших идей настоящее положение дел на Балканском полуострове, забы- вают историю последних тринадцати лет. В создании настоящего положения дел на Балканском полуострове участвовали враждебные друг другу силы, и оно – их «равнодействующая». Дела на Балканском полу- острове приняли такой оборот вследствие двух разно- родных и враждебных «течений». Несомненно, что война 1876–1877 гг. носила отпечаток славянофильских идей, но дальнейшее развитие событий уже происходило под влияни- ями совершенно иными, а это постоянно забывают. Несмотря на очевидность фактов, сто раз разъясненных, и теперь еще слышится в некоторых петербургских салонах: “Се �ont vo� affreux comité� �lave� qui nou� valent tout cela, tou� ce� trouble� dan� le� �ay� que nou� avon� libéré�, et l’Autriche aux �orte� de Salonique”*. Обвинение совершенно бестолковое и неосно- вательное. Верно, что в 1876 г. славянские комитеты были * «Это ваши отвратительные славянские комитеты, которые нам стоят это-- го всего, все эти волнения в странах, которые мы освободили, и Австрия, которая стоит в дверях города Салоники» (фр.). истинными выразителями русского общественного мнения, что они много способствовали выяснению глубокой солидар- ности между Россией и единоверными народами Балканско- го полуострова. Общественное мнение России ухватилось за то, что нами, славянофилами, говорилось и писалось, видя в наших словах выражение его же собственных убеждений и надежд; оно ответило нам посылкой на помощь славянам, из- немогавшим в борьбе с турками, четырех тысяч доброволь- цев. Верно, что и высшая власть испытала на себе влияние всеобщего воодушевления, и хотя поздно, но дала свое со- гласие на «Крестовый поход». Наступило время геройских подвигов, закончившееся Сан-Стефанским миром; затем уже наступило другое время – время ошибок, недоразуме- ний, разочарований... но в особенности ошибок. Славянская национальная идея, выразившаяся в национальной политике русского правительства, уступила место другим влияниям, другим соображениям. Она была заброшена! Один из пред- ставителей славянофильской идеи – князь Черкасский, вы- державший тяжелую борьбу с недомыслием и умственной близорукостью окружающих его лиц, изнемог под бременем непосильного труда, другой, граф Игнатьев – создатель Сан- Стефанского договора – оказался удаленным от дел в ту са- мую минуту, когда мы преподнесли договор этот на утверж- дение Европы, удивленной такой любезностью. “L’augu�te aréo�age* de Веrlin” поспешил превратить нас, победителей, в побежденных, а разные «покровители» Тур- ции воспользовались ее гибелью, чтобы «нашими руками за- грести жар», и со злорадством начали присматриваться к на- шему хозяйничанью в Болгарии, включенной в сферу нашего влияния, “de notre légitime influence”, присматриваться со зло- радством и немалым, конечно, удивлением! Умный сэр Друм- * Так принято говорить, но это грубая ошибка: Ареопаг – высший уголовный суд в Афинах – никогда не решал общих дел Греции. Эти дела решались судом Амфиктионов. И не знаю, кто первый пустил в ход это ошибочное толкование. Его употреблял канцлер князь Горчаков, но, конечно, не он его ввел в употребление; князь Горчаков был очень начитанный и тонко обра- зованный человек. монд Вульф, один из жесточайших и злейших наших врагов, не скрывал своей радости, когда узнал, что мы дали ультра- либеральную конституцию Болгарии. Знаток восточных дел, он сейчас же понял, какую мы сделали грубую ошибку! Когда моя сестра Новикова ему сказала: «Да что вы де- лаете, навязывая конституцию еле освобожденным славя- нам? Ведь вы их этим губите!» – “Ju�t �o” – «Именно! – вос- кликнул цинично Вульф. – Лучшего для них ничего нельзя придумать!» Когда после удачного перехода наших войск через Дунай и взятия Никополя турки быстро начали отступать и точно исчезли, император Вильгельм, поздравляя своего венценосного племянника с победами, прибавил в своей телеграмме: “Wo �ind aber die Тürken?”*. Глядя на то, что мы начали делать в Болгарии после войны, он, кажется, с не меньшим правом мог спросить:“Wo �ind aber die Ru��en?”** – те Ru��en, которые явились на Балканский полуостров в ка- честве носителей славянской, православной идеи и которые как будто исчезли после своих побед. Люди, представляв- шие эту идею, уступили место другим, отсылавшим сербов к Австрии (знаменитое “adre��еz vou� à l’Autriche”, брошен- ное на берлинском конгрессе одним из наших дипломатов в ответ недоумевающему Ристичу). Прежних русских не было видно, явились другие, совершенно другого пошиба, принявшие за исходные точки организации вверенного нам края основания, диаметрально противоположные нашим славянофильским, под влиянием коих начато было дело освобождения. Дело дóлжно вести так, говорили самодо- вольно в Петербурге, чтобы болгары убедились, что мы их истинные доброжелатели, что никто в Европе не решится дать им таких либеральных учреждений, какие мы им ок- троируем. И дали. Дали, несмотря далее на недоумение и скромные протесты тех болгар, которые понимали, что ок- троированная им конституция приведет их к нескончаемым * «Но где же турки?» (нем.). ** «Но где же русские?» (нем.). затруднениям. Вместо того чтобы остановиться на строго славянофильском политическом идеале (органическая связь с Церковью, крепкая центральная власть, совещательное со- брание и местное самоуправление), мы стали на точку зре- ния крайнего, шаблонного западноевропейского либерализ- ма, который очень скоро и довел дело до катастрофы. Плоды действительно горькие. Но виноваты ли мы, славянофилы, в том, что они выросли на отведенной нам территории?! Справедливо ли нас обвинять в этих плачевных результа- тах – нас, представителей «национальной политики», будто бы приведшей нас к «плачевным результатам»? Нет, Леон- тьев ошибается. Совершенно наоборот: забвение наших на- циональных принципов – причина неудачи: не мы сослужи- ли службу «революционному Протею», а наши противники! Винить нужно не нас, а их. Повторяю: беда произошла от- того, что к освобожденным нами странам были применены западные шаблоны, что Церкви было дано не настоящее, а лишь кажущееся влияние, что вместо крепкой центральной власти, усиленной Земским Собором с совещательным го- лосом, им был навязан парламент с голосом решающим... Результаты было нетрудно предвидеть, их и предвидели те, которым вверено было введение благодетельного «ли- берального режима»... Нет, почтенный автор не остается верным избранному им эпиграфу: его артистическая нату- ра, его весьма законное отвращение от «эгалитарной» по- шлости довело его до самых несправедливых обвинений; и не против нас, славянофилов, а против наших противников должны быть направлены его укоры! Нет, не нас, славянофилов, можно винить в неудачных последствиях нашей освободительной войны. Скажу более: ежели бы мы знали содержание нашего предварительного до- говора с Австрией (Сумарокова–Эльстона), по которому Рос- сия уступала Австрии Боснию и Герцеговину за право, данное нам беспрепятственно освободить Болгарию и Сербию, мы едва ли бы не сделали все от нас зависящее, чтобы отложить войну до более удобных политических «конъюнктур».

    Славянофильство и национализм

    о т вет в. с. соловьеву23 Ex oriеntе lux* Наука – настоящее богословие – согласно с боннскими постановлениями говорит одно, но практика наша говорит другое. «Какое там догматическое учение Вселенской, Семи- соборной, неразделенной Церкви? Я этой Церкви не знаю, – го- ворит мне один из моих оппонентов. – Я знаю свою настоящую российскую Церковь – и никакой иной, исторической Церкви! Никакого воссоединения Церквей не нужно». Вот вам «чин присоединения»: хотите – присоединяйтесь, и конец! Но ведь дело поставлено с самого начала иначе. Стало быть, нужно и держаться этой постановки. Но этого не пони- мают и не признают Мальцевы и Ко. Что бы наука ни говорила, мы ей не подчиняемся; и вот ректор Академии Феофан (мой цензор) говорит, что у генерала Киреева свое богословие, а у него – свое, признающее, что Св. Писание должно быть пони- маемо буквально, что, стало быть, Иисус Навин действительно остановил солнце; что сатана, искушая Христа, возвел Его на высокую гору (Мф. 4) и показал Ему именно все царства зем- ные etc. Но ведь над таким богословием куры смеяться будут! В № 11 «Вестника Европы» под заглавием «Очерки из истории русского сознания» напечатана статья B. C. Соловье- ва, направленная против прежних и настоящих представите- лей славянофильства и национализма. Славянофильство по- нимается автором весьма широко: он включает в него таких писателей, которые обыкновенно считаются представителями не только различных, но даже и враждебных направлений, а именно: И. С. Аксакова и М. Н. Каткова. В отношении этих двух лиц г. Соловьев совершенно прав. В 70-х и начале 80-х годов М. Н. Катков и И. С. Аксаков были влиятельнейшими представителями двух различных течений * С Востока свет (лат.). мысли, обыкновенно противопоставляемых друг другу; но противоречия между ними были более кажущимися, нежели действительными, по крайней мере относительно их целей – это и высказал Катков в некрологе Аксакову: «Во всех во- просах, которые затрагивали честь и славу России, – говорил он, – мы всегда стояли заодно, шли всегда рука об руку». Оба они были выдающимися и просвещенными представителями «национализма», «народничества». За границей на них именно так и смотрели: их совершенно основательно считали пред- ставителями русско-национальной, даже панславистической идеи. Правда, средства, указываемые ими для достижения из- вестных целей, были не одни и те же, но это не мешало им, как заметил Катков, идти рука об руку и думать одинаково в вопросах принципиальных. Это, повторяю, очень хорошо пони- мали за границей, где на их разногласия в ведении внутренних дел России обращали мало внимания, а преимущественно при- слушивались к тому, что они говорили о делах внешних, а тут они говорили одно и то же. Это и объясняет, почему смерть обоих произвела в лагере наших врагов у нас дома и за грани- цей одинаковую великую радость. Полемизировать с новым сотрудником «Вестника Ев- ропы» становится все более и более затруднительным. По мере передвижения мысли Соловьева с Востока на Запад между нами (православными националистами) и им остается так мало общего, что на соглашение или даже на частичное примирение наших взглядов нет более надежды. Однако нам нельзя оставить без внимания и опровержения то, что гово- рится в статье «Вестника Европы» про наше учение и его на- стоящих и бывших представителей; к этому нас обязывают прежние заслуги B. C. Соловьева. Начало статьи «Вестника Европы» напоминает предо- стережение, данное И. С. Аксакову в 1885 г. тогдашним мини- стром внутренних дел, который, считая, что Аксаков не пони- мал, в чем состоит истинный патриотизм, взялся указать ему разницу между истинным и неистинным патриотизмом. За то же самое берется и автор рассматриваемой статьи: повторяя слова предостережения, он говорит, что националисты не по- нимают истинного патриотизма. Покойный Аксаков, получив предостережение, конечно, подчинился ему и напечатал на видном месте в № 22 «Руси». Однако он не пожелал принять преподанного ему поучения, остался при своем мнении и высказал это очень определен- но. Думаю, что и современные славянофилы-националисты поступят точно так же и тоже останутся при своем мнении, считая себя вполне компетентными для решения вопроса, что истинный и что неистинный патриотизм. «Внутреннее противоречие между требованиями ис- тинного патриотизма, – говорит г. Соловьев, – желающего, чтобы Россия была как можно лучше, и фальшивыми при- тязаниями национализма, утверждающего, что она и так лучше всех, погубило славянофильство как учение». Таково начало статьи. Смело, категорично и – неверно! Утверждать, что мы (славянофилы-националисты) находим, что Россия и так лучше всех, можно, лишь извратив все наше учение, всю нашу умственную литературную деятельность! Мы утверж- дали всегда, утверждаем и поныне, что основы нашей жизни, идеалы русского народа лучше, правильнее других, утверж- даем, что ежели бы идеалы эти были осуществлены, ежели бы наши основоположения были применены, как следует, к нашей жизни, тогда бы мы действительно были лучше всех, но никогда мы не говорили, что «мы и так лучше всех». Это неправда! Мы, русские, не склонны к похвальбе – в этом от- ношении мы самый скромный, самый смиренно мудрый на- род. В англичанине, немце, французе гораздо более самомне- ния, нежели в русском: каждый из них считает свой народ первым и готов об этом всюду и всегда говорить и заявлять. Мы же, русские, особенно славянофилы, этого никогда не утверждали и не утверждаем. Автор очерков, очевидно, сме- шивает выражения нашей любви к России, наши надежды на будущее с похвальбой, но ведь это совсем не одно и то же! Если К. Аксаков, на которого преимущественно ссылается г. Соловьев, ставил русский народ очень высоко, то преиму- щественно за то, что он как народ глубоко христианский но- сит в себе крепкую веру, то есть залог всего хорошего, залог того, что он может сделаться лучше всех. В русском народе нет чувства превозношения себя над другими, которое най- дется у всех народов, играющих выдающуюся роль в исто- рии, особенно после какого-либо значительного успеха. А мы и после 1812 года писали на своих медалях: «Не нам, не нам, а имени Твоему», а ведь, кажется, было чем похвастаться, была причина для превозношения себя и своих доблестей! Ежели бы мы действительно думали, что Россия «и так лучше всех», мы были бы совершенно довольны, ни о чем не горевали бы, не хлопотали и совершенно успокоились бы на наших лаврах. Сам же г. Соловьев и в разбираемой статье, и в последних сво- их сочинениях приводит полные горечи и негодования слова наших предшественников, которые выражают недовольство, негодование на то, что дела наши идут нехорошо, что наши принципы не применяются к жизни ни у нас дома, ни за пре- делами России, что наша жизнь идет с ними в разлад. А разве мы, современные славянофилы, скрываем наши недостатки и наше глубокое недовольство ими? Разве мы говорили бы так, как говорим, ежели бы думали, что мы «и так лучше всех»?! Из-за чего же боролись бы всю жизнь все те, которых крити- кует г. Соловьев, ежели бы они думали, что в России все хо- рошо и что она и так лучше всех? С какой бы стати шли уми- рать наши добровольцы на полях Болгарии и Сербии, если бы дела наших единоплеменников, которые мы считаем своими, шли, как следует, шли хорошо? Напротив, мы думаем, что дела эти обстоят совсем не так, как было бы желательно, и стараемся, как старались и прежде, выяснить, в чем именно заключается ошибка. К сожалению, мы ни разу еще не мог- ли повторить самодовольных слов, приписываемых князю Бисмарку при возглашении в Версале Германской империи: “Könnte doch die Ge�chiсhte �till �tehen”. Мы знаем, что до та- кого возгласа нам еще далеко, что нам до того еще много при- дется поработать (и преимущественно над самими собою) и еще много пострадать; но веруем, что такая минута настанет, что испытания, которые нам посылались и посылаются, нас не сокрушат, а, напротив, усилят, улучшат; думаем, что когда основоположения наши будут приняты нами окончательно и применены к жизни – когда каждый из нас их усвоит и будет их применять и к общественной, и к своей частной деятель- ности, тогда действительно Россия будет «всех лучше». Но мы знаем, что это дастся нам нелегко, потому что мы сами еще далеко не стали в уровень с нашими идеалами, а отчасти и потому, что, кроме себя, должны заботиться еще и о наших единоплеменниках и наших единоверцах. Мы думаем, что мы будем иметь право успокоиться лишь тогда, когда и им будет хорошо, когда и они будут свободны и счастливы, когда и они будут «лучше всех». Мне не раз приходилось все это высказывать и устно, и печатно, и не раз приходилось слышать такой укор: «Что вы мечтаете, что вы фантазируете! Кстати ли нам, русским, к лицу ли заботиться о судьбе какого-нибудь православно- го сирийца или боснийского славянина, когда у нас у самих всякие беспорядки и недочеты, когда у нас и железных до- рог недостаточно, и торгового флота нет, и капитал еще непо- мерно дорог, и сами мы малограмотны... Что тут заботиться о болгарах или чехах! Мы, правда, очень сильны, но ведь этого недостаточно: нам следует сделаться богатыми, следует у са- мих себя завести порядок и водворить просвещение, тогда, пожалуй, думайте и о других». Это, по-видимому, практиче- ское рассуждение в сущности очень непрактично и в сущно- сти очень «близоруко» и к нам совсем неприменимо. Тем-то мы и сильны, что хоть плохо рассчитываем, да сильно веруем и любим, что заботимся не только о себе, но и о других, ког- да и у себя еще не все ладно; тем-то мы и «православные», и христиане, что не умеем быть «умными» эгоистами, что спо- собны от своего недостатка давать нуждающемуся, как те нищие, которые отдавали моему покойному брату, собирав- шему в церкви «на братьев славян», последние свои гроши, получаемые ими «Христа ради»! Вот ежели бы мы все такие были, как эти нищие, – Россия была бы действительно всех лучше! Вот в этом отношении, за эту способность безрас- четной любви и любил К. Аксаков наш народ, в этом чувстве он видел проявление Христианства и за это, а не за что другое ставил русский народ так высоко! Но недостаточно еще но- сить правду в своем сердце, нужно быть еще и энергическим ее осуществителем – это понимаем и мы, и понимали наши предшественники. Все на той же первой странице автор сравнивает старых славянофилов с новыми, с позднейшими их преемниками, то есть нами, конечно, еще более «псевдопатриотами», еще ме- нее понимающими патриотизм, и отдает преимущество ста- рым. Я согласен с автором, что старым славянофилам следует отдать предпочтение перед нами; поколение наше действи- тельно поизмельчало, но взгляды наши нисколько не переме- нились; они ни в каком отношении не измельчали, не стали ниже тех взглядов, тех убеждений, которых придерживались наши предшественники. Правда, среди нас нет таких крупных деятелей в области мысли, публицистики, какие бывали пре- жде. Поколение, начавшее жить мыслью в 60-х годах, не про- извело таких людей, как поколение предыдущее, начала 50-х и особенно 40-х годов. Дóлжно заметить, однако, что некото- рое «измельчание» представителей известной идеи – явление, повторяющееся постоянно, когда идея эта или совершенно перестает жить в общественном сознании, или когда, напро- тив, делается общим достоянием, когда она из области теории переходит в область практики, особенно, когда она в начале своего проявления была стеснена внешними условиями. Так было и с мыслью славянофильской. Мысль подобна потоку, который, стесненный крутыми берегами, течет сначала бы- стро и бурно, а спустившись на равнину, захватывает, правда, гораздо большее пространство, но потечет медленнее и тише. Так именно распространяются, популяризуются мысли; а что теории наши распространяются, делаются достоянием всего русского общества и всего славянства, – это, кажется, очевид- но. Факту этому можно не сочувствовать, но его нельзя от- рицать. И за границей, и вне славянства националистические теории постоянно распространяются и усиливаются. Будущ- ность принадлежит им, и принадлежит по праву истины. Рас- пространения их не удержал священный союз, не удержат и ложные «лиги мира», сколько бы их ни придумывали. Этого могут не видеть лишь слепорожденные. История Европы со времени Венского конгресса есть лишь осуществление на- ционалистической идеи; нас же, русских, как специальных, вернейших ее носителей идея националистическая застави- ла победить при Наварине, перешагнуть за Дунай, а затем и через Балканы, даровать свободу болгарам, закончить осво- бождение сербов и дойти до Сан-Стефано! И, конечно, ранее или позже, с бóльшими или меньшими жертвами, история доведет нас до границ, указанных нам Провидением!.. Благо тем, которые поймут ее речи, и горе тем, которые не захотят их слышать. Мало-помалу, по-видимому, и остальные славяне начинают понимать это, по-видимому, и они уразумели, нако- нец, что Россия обнажает свой меч не для порабощения, а для освобождения славян, что от нас им нечего опасаться. Соглашаясь с автором статьи, что на почве науки и пу- блицистики теперь между нами нет таких крупных деятелей, как, например, Хомяков, Аксаковы и Самарин (беру тех, име- на коих приводит автор), я замечу, что ведь и между нашими противниками замечается то же самое, и они измельчали. Во враждебном нам лагере тоже нет таких крупных людей, как, например, Чаадаев или Герцен. Привожу эти два имени пото- му только, что и Чаадаев, и Герцен были наиболее крупными представителями враждебных нам направлений и могут счи- таться прототипами наших теперешних противников, принад- лежащих тоже к двум весьма различным категориям; люди эти поклонялись и служили именно тем идеалам, которым не хочет поклоняться и никогда не поклонится Россия, пока она не сдви- нется, не сойдет со своих основ... Что другие ее не сдвинут – это не подлежит сомнению... Но она может быть обманута – вот опасность; заботиться о том, чтобы ее не обманули, – вот в чем должна состоять забота каждого сына Русской Земли, каждого сына Православной Церкви, каждого националиста! Затем, и все на той же первой странице, говорится, что нынешние славянофилы – прямолинейные «псевдопатриоты, для которых самый вопрос о действительном благе России, о том, как ей полнее и лучше усвоить и осуществить всечелове- ческую общественную правду, – самый этот вопрос перестал существовать!». Где это вычитал у нас автор очерка? Где это мы говорили или говорим такой вздор? Ничего подобного нет и не существует. Такое обвинение следовало бы подкрепить чем-нибудь более веским, нежели голословным утверждением; следовало бы указать, на чем оно основано, привести цитаты из того, что нами говорилось после смерти наших предшествен- ников. Ничего подобного на страницах «Известий Славянско- го Общества» – нашего официального органа – найти нельзя. Трудно даже придумать, что могло подать повод автору взве- сти на нас такое странное обвинение. Можно угадывать, что автор писал это “ab irato”, недовольный тем, что новейшие славянофилы так недружелюбно отнеслись к тому, что г. Со- ловьев считает «действительным благом России», и к тем средствам, которые он предлагал для его достижения. Смеем его уверить, что и самые старые славянофилы, ежели бы г. Со- ловьев действовал в их время, отнеслись бы к его теориям и его предложениям точно так же отрицательно, как и новейшие. И Хомяков, и К. Аксаков, и Самарин, несмотря на то, что они не сочувствовали досевастопольской эпохе, что они были да- леко не удовлетворены положением нашей Церкви и горько на него жаловались, может быть, дали бы отпор еще более рез- кий предложениям г. Соловьева, нежели мы! Ведь жалобы их, которые выписывает так подробно автор «Очерков», были об- ращены именно на то, что их основоположения, которые суть и наши, не были применяемы к жизни, что тогдашние высшие сферы их «игнорировали». Но, жалуясь вообще на положение дел, между прочим, и на положение Церкви, они, конечно, от- вернулись бы от лекарств, предлагаемых г. Соловьевым, ибо знали, что излечение Церкви должно быть произведено не внешними средствами (да еще и вредными), а ее внутренними силами, собственной, присущей ей благодатью. На досевастопольскую эпоху принято, особенно было принято, нападать при всяком удобном и неудобном случае. Главным виновником наших неудач выставляют Императора Николая Павловича. Это не совсем справедливо. Император Николай был человек, глубоко преданный России; никто бо- лее его не дорожил ее величием, никто искреннее не желал ее блага, никто, конечно, не страдал более покойного Царя, когда обнаружилась неумелость встретить, как дóлжно, коа- лицию Западной Европы и Австрии. Он ошибался, как оши- бается и должен ошибаться всякий человек, отрезанный ис- кусственными преградами от внешнего мира, особенно, когда ему приходится управлять громадным государством; он был обставлен такими условиями, которые давали ему возмож- ность видеть и слышать только то, что проходило через раз- ные канцелярии и департаменты и получало одностороннюю окраску. Покойный Царь сам это чувствовал. Он с грустью сознавался, что его может всякий обмануть, но прибавлял, что его два раза никто не обманет: в этом дополнительном изречении он, к несчастью, ошибался. Меттерних, например, обманывал его до самого 1848 г., а после Меттерниха и до 1854 г. его обманывали Меттерниховы преемники. Но и в са- мом этом ослеплении, побудившем Императора Николая спа- сти в 1849 г. исконного врага славянства, было величие. Были люди, указавшие ему на опасность его великодушия, но он не счел возможным послушаться совета этих умных советников и остался верен преданиям священного союза, которые счи- тал для себя обязательными, в которых он видел залог мира Европы. Мы, новейшие славянофилы, точно так же, как и наши предшественники, не сочувствуем очевидным ошибкам досевастопольской эпохи, не сочувствуем ей именно потому, что она была результатом непризнания правды национализма. Дóлжно, однако, сказать, что, как ни грустны воспоминания о севастопольском погроме, как ни обидна для нашего нацио- нального самолюбия мысль, что Англия, Франция, Турция, Пьемонт и Австрия оказались тогда немного сильнее нас, что они вовремя сумели воспользоваться тем, что мы были без оружия и без дорог, несмотря на нашу неподготовленность к борьбе, мы не впали в уныние от перенесенных невзгод. Наш великий Пушкин в «Полтаве» упоминает «о кровавых уроках», которые «задал нам шведский паладин»; но затем он говорит, что Россия не только перенесла удары судьбы, но еще от них и окрепла. Всем известно его чудное уподобление: «Так тяжкий млат, дробя стекло, кует булат»*. Так мы смо- трели, так и будем смотреть на наши преходящие невзгоды. Мы все перенесем, лишь бы не забывать свои идеалы, и ре- лигиозные, и политические, не забывать свою веру в святость нашей Церкви и правоту нашего народа. Ведь одно сознание многомиллионного народа, что он идет по честному, прямому пути, идет к цели, намеченной ему Провидением, что он «в созвучии» со своим Царем уже составляет залог победы. Это очень ясно, яснее нас видят наши враги, и поэтому так хло- почут о том, чтобы как-нибудь обмануть нас, обойти, сбить нас с толку (благо податливы!), столкнуть с нашей прямой дороги и подменить наши идеалы. Сознание это – великая сила; это почувствовали и мы, и наши враги в 1863 г., когда, едва оправясь от севастопольского погрома и обидного Па- рижского мира, мы твердо и грозно ответили Европе на ее дерзкие ноты. Враги наши все это видят и понимают, но мы сами должны это ясно видеть и не сбиваться в сторону с на- шего исторического пути. Переходя ко взглядам старых славянофилов, преиму- щественно К. Аксакова, утверждавшего совершенно основа- тельно, что русский народ «не стремится к государственной власти», политическим правам, что он «не хочет государство- вать», предоставляя себе лишь свободу жизни и духа, автор статьи «Вестника Европы» подвергает их строгой критике. Очень трудно, утверждает он весьма основательно, говорить * Русский народ выражает ту же мысль в наивной форме: «За одного бито- го двух небитых дают». Умение воспользоваться тяжелыми уроками, созна- тельно их переносить – великая сила, великий залог успеха! И этой силой мы обладаем, она коренится в нашем народном характере, в нашем могу- щественном смирении, в способности признать свою вину! (А стало быть, и воспользоваться уроком.) о настроении целого народа*, да еще за прошлые времена; не менее трудно удержаться от искушения отождествить свои мысли с мыслями своего народа (почтенный автор сам пода- ет пример такой «слабости» в своей крайне смелой и хвалеб- ной оценке соображений, которые руководили Гостомыслом, призывавшим варягов тысячу с лишком лет тому назад); но можно положительно утверждать, что русский народ дей- ствительно находит мало интереса в «государствовании». Действия правительства интересуют его преимущественно в том случае, когда они касаются духовных интересов наро- да. Заманить его, например, на революцию для того, чтобы вырвать из рук правительства какую-нибудь политическую хартию (в магической силе коей наш умный народ сильно со- мневается), нелегко, но он восстанет для защиты своей веры! Плачевная вспышка «14 декабря» может служить подтверж- дением первой мысли**, а жестокие войны Малороссии против иезуитского деспотизма, окончившиеся освобождением ее и торжеством Православия, – примером для второй. Продолжи- тельные войны, которые вела Россия или за свое собственное освобождение против татар и поляков, или за освобождение своих единоверцев, единоплеменников, могут служить лишь подтверждением сказанного. Предоставляя ведение политики внутренней и внешней государству, славянофильское учение вводит коррективом такого порядка совет Царя с землею посредством совеща- тельных Земских Соборов. На этот корректив автор статьи не обратил внимания, между тем он весьма существен. Собор земли, по нашему учению, существует не для ограничения правящего, а в помощь ему, в качестве верного истолкователя как самого положения дел в крае, так и его настроения, его чувств и мыслей, его желаний, надежд и чаяний. Наша го- сударственная формула выражается так: одна воля (Царя) и * Это совершенно верно, и в особенности для тех, которые от него отшат- нулись, которые его не понимают. ** Это подтверждает и смута, которая вследствие слабости самого прави- тельства наступила после 17 октября 1905 г. много умов (совет земли). Передавая государствование пра- вительству, русский народ не остается, однако, безразличным к тому, что оно делает; он желает, чтобы правительство было сильно, но вместе с тем и солидарно с ним, чтобы оно понима- ло и осуществляло исторические его задачи. Русскому народу нужно правительство сильное и зрячее, при котором он бы мог свободно стремиться к самоусовершенствованию, к развитию своих этических, эстетических и научных сил, не тратя их на политиканство (посвятить себя политике значило бы, по мне- нию нашего народа, принять средство за цель). Объяснение такого, с первого взгляда, непонятного для западного челове- ка учения заключается и в наших преданиях, и в том, что для нас политическое государство, даже и самое богатое и благоу- строенное, не представляется тем окончательным состоянием общества, далее которого уже некуда идти, в котором он на- ходит удовлетворение всех его потребностей. Для него окон- чательным идеалом, к которому должно стремиться всякое общество, всякий народ, есть союз государства и Церкви, то есть союз государства с элементом, одухотворяющим и освя- щающим его, дающим авторитету государства безусловную обязательность. На эту сторону дела автор статьи не обра- тил должного внимания, между тем она очень существенна. Только при условии органического, неразрушимого союза государства с Церковью, то есть представительницей этиче- ского элемента, и крепко наше политическое учение. В госу- дарство, основанное на одних правовых или эвдемонических началах, мы, славянофилы, не верим! Г-н Соловьев ограничи- вается в этом отношении замечанием, что мы преклоняемся перед татарско-византийской сущностью мнимого «русско- го идеала». В этом-де зерно нашей доктрины. Резкость этих прилагательных, напоминающих те, которые употребляют католические богословы, говоря про нашу Церковь, едва ли облегчит нашу полемику*. Да и не служат ли они явным дока- * Равно как, например, и эпитет «зоологического» – это по-гречески, по- русски – животного. Такие стилистические излишества подтверждают наше мнение, что статья написана “ab irato”. зательством слабости аргументации моего оппонента? Окон- чательная формула славянофильства, русского национализма, то есть союз или, вернее, органическое соединение государ- ства и Православной Церкви, конечно, не встретит сочувствия ни у редакции «Вестника Европы», ни у его случайного со- трудника. Если бы внести некоторую поправку в нашу форму- лу, заменить Византию Римом (малость!), тогда формула наша была бы, конечно, принята – если не «Вестником Европы», то, несомненно, автором «Очерков». Все это говорилось не раз. Основоположения наши оста- лись те же самые, все это излагалось на страницах «Известий Славянского Благотворительного Общества» (между прочим, и в то время, когда г. Соловьев был их сотрудником). Там же указывалось и на коренную разницу, существующую между западными взглядами и нашими (как на отношения Церкви к государству, так и на отношения народа к правительству). В обоих случаях (на Западе) отношения эти нормируются враж- дой, на которой основана западная жизнь. На Западе (говорю о Западе католическом) между Церковью и государством издав- на существует непримиримая вражда, последствием которой является полное расторжение их древнего союза*, уничтоже- ние между ними всякой связи. Вражда эта совершенно понят- на: католическая Церковь вторглась в область «Кесаря» – он ей отплачивает тем же. Оба виноваты (кто ранее начал, кто более виноват – вопрос в данную минуту праздный), но факт налицо. Спор этот уже не нов, и решений предлагалось не- мало, но ни одного из них нельзя было принять – пришлось остановиться на очень неудовлетворительной формуле творца итальянского единства, итальянского Бисмарка (Кавура): “La chie�a libera – nello �tato libero”, то есть «Свободная Церковь в свободном государстве» (та же мысль выражается фран- цузским “L’état athée” и австрийским “Confe��ion�lo�igkeit * Когда-то союз этот приносил западному государству великую пользу; этой заслуги католической Церкви не следует забывать западному государ- ству даже во время борьбы, и в особенности после победы, одержанной им de� Staate�”). Формула Кавура, несмотря на свою недостаточ- ность, единственно возможная на Западе, стало быть, на ней и приходится остановиться, но она не решает вопроса, а только замаскировывает его, надевает на него либеральную личи- ну. То же, что происходит в западном государстве на почве церковной, повторяется и на почве политической, в области государственного права: и здесь все основано на борьбе, все является результатом борьбы. Западные государства основа- ны на завоевании, и вся их внутренняя история объясняется этим началом: с исчезновением воинствующей аристократии и городов как самостоятельных общественных единиц власть перешла в руки среднего сословия, а теперь переходит в руки масс, более или менее голодающих. Но старая борьба про- должается; кто бы ни считался главой государства – король ли, или олигархия, или среднее сословие, – против него ве- дется борьба демократией, у правительства постепенно, но неудержимо отбирается власть; оно, в свою очередь, конечно, защищается. Для выхода из этого состояния придумываются разные формулы, но все они основаны на компромиссах, все они – не что иное, как перемирия, заключаемые врагами. Это и есть парламентарная жизнь, сущность коей состоит в том, что правительство старается как можно менее уступить, на- род – как можно более взять; результатом этих перемирий яв- ляются разные хартии, которые обе стороны клянутся соблю- дать и которые при первой возможности нарушают. Вот нам, славянофилам – как прежним, так и нынешним, и кажется, что все это никуда не годится, что ни западная формула для жизни церковной, ни западная формула для жизни государ- ственной не хороши и что хартии, на которых они написаны, ничего и никого не гарантируют. Мнений своих мы никаким другим народам не навязываем (от своей истории никому ведь не легко отказываться), но считаем, что наши, по выражению г. Соловьева, «византийско-татарские» идеалы и лучше, и на- дежнее других, тем более что они нисколько не мешают нам принимать участие в великих успехах западной культуры. Учение наше никогда не относилось и не относится враждебно к просвещению, совершенно наоборот: наша привязанность к прошлому России, наш патриотизм, который одним кажет- ся слишком узким, зоологическим (выражение Соловьева), «животным», не выходящим из-за стен московского Кремля, другим – слишком широким (революционным), потому что переходит Балканы, нисколько не мешает нам сочувствовать всему великому и прекрасному, добытому другими народами, не мешает надеяться, что и мы можем сослужить службу че- ловечеству не одним нашим тяжелым мечом! Г-н Соловьев находит неудобоприменимой к жизни, не- достаточно гарантированной ту «свободу слова», которую выговаривает себе народ в теории славянофильства (К. Ак- саков). Он говорит, что правительство, которому предостав- лено право государствовать, может конфисковать и свободу слова, – это совершенно верно, но мы думаем, что никакие хартии не уберегут свободного слова, если в нем самом и за ним нет обеспечивающей его нравственной силы; думаем, что если оно направлено на служение истине, если оно животвор- но, серьезно, то оно будет и настолько сильно, что преклонит к себе и само правительство. Ведь сила может существовать и вне хартии! Сила общественного мнения, сила слова и есть именно такая сила; она существует самостоятельно и дей- ствует неотразимо, когда направлена к добру и правде. Она существует и у нас и растет весьма заметно; успехи ее не под- лежат сомнению. Действительно, наш государственный строй не изменился, самодержавие у нас и теперь так же неогра- ниченно, как, например, при Петре Великом или Павле I, и, однако, многое из того, что было возможно при них, теперь хотя бы и было по-прежнему совершенно законным, – стало, однако, совершенно невозможным. Правительство и теперь имеет, например, полное право издать такие цензурные пра- вила, как прежние, при которых была запрещена поваренная книга, упоминавшая (не знаю, справедлив ли этот анекдот) о «вольном духе» в печи, и, однако, теперь такое запрещение совершенно немыслимо. Этот успех гласности, свободы слова делает совершенно невозможными те безобразные факты, ко- торые приводятся в статье г. Соловьева. Настоящий прогресс является гораздо менее результатом законодательства и по- литического устройства, нежели нравов. Прав, сто раз прав, Гораций, говоря: «Quid lege� �ine moribu�?!»*. He парламента- ризм, не камеры, не хартии заставляли европейское общество идти вперед, а гласность. Это мне лично говорил сам великий поборник и, вероятно, последний представитель парламента- ризма, the grand old man** Гладстон. Я говорю все это для того, чтобы выяснить мысль К. Ак- сакова, что свобода слова, гласность – силы очень существен- ные, совершенно независимо от конституционных хартий. Подводя итоги своей критики этой части славянофильского учения, г. Соловьев говорит, что установление сильной вла- сти может повести к водворению кулачного права, а умале- ние власти – к анархии, к возвращению общества в перво- бытный хаос, и приходит к заключению, что учение первых славянофилов не в состоянии решить эти вопросы удовлет- ворительно. Но где же решены они удовлетворительно? Не в парламентаризме же! Будем ждать того лучшего решения, которое нам предложит г. Соловьев. Выше я заметил, что автор «Очерков» не обратил долж- ного внимания на то первенствующее положение, которое в славянофильском учении отводится Церкви. Она подвигает человечество к добру и правде, и на ее влияние мы и возлагаем наши надежды как на носительницу наших этических идеа- лов, как на ту среду, в которой образуются нравы. Отношения Церкви к нашей общественной жизни, к государству, конечно, нуждаются в улучшении, да и в Церкви, в ее жизни необходи- мы значительные реформы, в этом никто не сомневается! Од- нако и в этом отношении нами сделаны успехи. Не соглашаясь с теориями прежних славянофилов, ав- тор «Очерков» признает, однако, за ними заслугу именно в отношении критики современной русской действительности. «Но, – говорит г. Соловьев, – вместо объективно-достоверных * «Какие же законы без морали?» (лат.). ** Великий старик (англ.). общечеловеческих начал правды славянофилы в основание своей доктрины поставили предполагаемый идеал русского народа… то есть на самом деле лишь идеализацию того факти- ческого, исторически сложившегося строя русской жизни, ко- торого видимые проявления подвергались с их стороны такой жестокой критике». Как же не понять, однако, что мы критико- вали и критикуем лишь те проявления нашего строя, которые не соответствуют его идеалу. Ведь жизнь всегда ниже своего идеала там, где она ему не соответствует, она подлежит крити- ке и исправлению; но ведь мы постоянно говорили и говорим, что за нами есть грехи – и большие. Покончив, как ему кажется, со славянофилами, г. Соло- вьев принимается за Каткова, разъяснившего «недоразумения славянофилов», поставившего все дело национализма на фак- тическую реальную почву, утвердившего славянофильскую доктрину в ее прямых логических последствиях. Как уже сказано, г. Соловьев очень ясно понял, что Кат- ков в сущности шел рука об руку с националистами, хотя для достижения одинаковой с ними цели предлагал средства со- вершенно другие, гораздо более «авторитетные». И ему были дороги слава и честь России, и он считал, что Православная Церковь есть основа и оплот нашего государства, и он считал совершенно нелепым страх перед «клерикализмом», он тоже не желал отделения Польши от России и автономии «Литвы» (!), тоже сочувствовал освобождению крестьян с землей, стоял за освобождение болгар и сербов и негодовал, когда Болгарию наградили парламентом, наконец, и он не верил в парламента- ризм, в разные конституционные хартии*. Но Катков, как бы его ни называли – славянофилом или западником, был прежде всего, как говорит и сам г. Соловьев, православный русский человек и, в конце концов, не мог не «быть заодно» с другими православными русскими людьми. * К мысли о восстановлении Земского Собора Катков относился скептиче- ски и верил в способность администрации управлять громадным государ- ством без помощи и совета управляемых; бывали, однако, и у него минуты отчаяния при виде неумелости и близорукости нашей администрации. Установив родство между теориями славянофилов и на- ционализмом Каткова, г. Соловьев замечает, что то, чему учили теоретики, непрактические мелкие идеалисты – славянофилы, было применено к жизни энергичным практиком Катковым. Хотя он, конечно, по мнению г. Соловьева, и разрушил учение славянофилов, показал всю его беспочвенность, показал, что все оно основано на недоразумении, тем не менее, плевелы, насажденные славянофилами, он взрастил и взлелеял! Такова строгая оценка г. Соловьева. Пока славянофилы обличали наши грехи и болезни, они были хороши; как только они перешли к созиданию – они в глазах г. Соловьева оказались никуда не годными. В лице Каткова явилась «Немезида» и сокрушила их. То же самое происходит с Катковым: пока он обличает грехи славяно- филов – он хорош; как только он переходит к созиданию, он оказывается даже хуже славянофилов, но, к счастью для че- ловечества, на страницах «Вестника Европы» снова является «Немезида» и по указанию и при помощи г. Соловьева сокру- шает Каткова. Происходит это следующим образом: начало XII главы (в которой находится разбор учения Каткова) по- ражает своей резкостью, но вместе с тем и неточностью выра- жений. Вот это начало: «Целая половина исторического чело- вечества издавна живет верою в Бога как в абсолютную силу, перед которою уничтожается человек. Эта вера нашла себе полное выражение в мусульманской религии, которая сама себя называет исламом, что значит “покорность”или “резиг- нация” перед высшей силой. У нас в России, среди псевдо- христианского общества (�ic!) явился такой ислам»... и т. д. Что означают слова: «У нас в России среди псевдохристи- анского общества»? Фраза эта, несмотря на свою резкость, очень двусмысленна и может быть понята очень различно. Что хотел сказать автор «Очерков», кто это псевдохристиан- ское общество? Вопрос чрезвычайно важный: в ответе (от- кровенном) на этот вопрос должна выразиться окончатель- ная мысль автора. Эти слова можно понять так: вся Россия составляет общество псевдохристианское, в котором явился ислам; или так: Россия – истинно христианское общество, но в этом обществе есть еще другое, меньшее общество, не по- хожее на остальную Россию, и не христианское, а псевдохри- стианское, в котором появился ислам. Читатель согласится, что эти понятия отделены друг от друга целой пропастью. Я весьма далек от желания ловить автора на слове, уличать его ссылками на его сочинения или придавать моей статье инквизиционный характер; нельзя, однако, оставить его ста- тью невыясненной, нельзя не пожалеть тоже, что он оставил последний вывод своей аргументации недосказанным. Дей- ствительно, если, как можно думать, основываясь на преж- них статьях г. Соловьева, Россия в его понятии есть общество истинно христианское, а нехристианским оказывается лишь общество, понимаемое в тесном смысле, то есть как частица народа, как его беспочвенный верх, в котором проповедовали свои «византийско-татарские» идеалики славянофилы, а за- тем мусульманствовал Катков, то о ее будущем стоит и мож- но толковать, полемика о ней имеет значение и смысл, ибо эта частица общества, имея мало общего с народом, не может на него повлиять. Если же иметь в виду позднейшие сочинения г. Соловьева, выходит, что Россия вообще (а не какой-либо ее верхний кружок), несмотря на то, что догмат христианский у нее цел, уже не христианское, а лишь псевдо-, ложнохристи- анское общество, как отделившееся от папы (?), и, конечно, о таком народе и о такой Церкви нечего говорить – anathema �it, даже anathema est (lata �ententia)! Такому обществу (народу), конечно, остается один путь спасения: покаяться в своих гре- хах и, посыпав пеплом голову, идти в Каноссу, то есть к папе в Рим. А так как (несмотря на ручательство г. Соловьева в предисловии к “La Ru��ie et l’Egli�e univer�elle”, �. LVXII) мы в Каноссу не пойдем, то, стало быть, о таком народе нечего и хлопотать. Если он не хочет идти в Каноссу, пусть идет в Монголию, откуда, по уверению некоторых польских публи- цистов, он и пришел надоедать Европе. Но возвратимся к Каткову. Итак, он представитель не- коего рода ислама, но ислама низшего качества (животного, зоологического?); мусульмане преклоняются перед Богом как перед абсолютной силой – это еще куда ни шло; но до такого просвещенного мусульманства Каткову далеко; иде- ал старых славянофилов – византийско-татарский, идеал Каткова – ухудшенный мусульманский. Поклонение перед абсолютной силой государства, перед воплощением нашей народной силы! «Катков во всяком идеальном запросе, обра- щенном к его кумиру, – говорит г. Соловьев, – усматривает или бессмысленную фразу, или замаскированную измену. Обожествление народа и государства как фактической силы заключает в себе отрицание всяких объективных начал прав- ды и добра!». Последствия же этих диких воззрений Каткова выведены его единомышленниками наружу, «и в них Катков нашел свою Немезиду». Стоит ли говорить о том, что оценка националисти- ческих теорий Каткова точно так же легкомысленна и при- страстна, как и оценка теорий славянофилов?! Ведь только для красного словца нужно было прицепить теории Каткова (т. е. не настоящие его теории, а те, мнимые, которые ему при- писывает автор «Очерков») к исламу. Теории, которые весьма основательно критикует г. Соловьев, – чисто западные (ни- сколько не славянофильские); они основаны на римском пра- ве, по которому именно “Salu� rei�ublicae �umma lex e�to!”. Это, конечно, знает г. Соловьев. А разве ныне на Западе не процветают те же самые теории? Причем же тут ислам? В общественной жизни Запада мы видим не только постоянное применение силы вопреки учению Христа, но и обоготво- рение ее под предлогом, что она служит государству. Этим предлогом служения государству или, как ныне принято го- ворить, большинству (а часто даже и меньшинству, более кри- кливому или более бессовестному) оправдывается все, и под фирмой Бога-государства обделываются и личные делишки. Это отождествление силы и права, проповедовавшееся еще в древности, в наше время открыто выступило наружу и до того усилилось и распространилось в так называемых обра- зованных европейских обществах, что грозит уничтожением самого этого права, на котором рассчитывали основать новое правовое государство. С тех пор как западный мир разошелся с Церковью, ему ничего другого и не оставалось, как только преклониться перед государством; ежели бы он отверг госу- дарство, ему пришлось бы преклониться перед силой каждо- го отдельного лица, и тогда водворилось бы Гоббсово bellum omnium contra omne�*; впрочем, дело к этому и клонится, культ государства начал постепенно заменяться «культом че- ловека», то есть попросту самого себя, и основой нравствен- ности оказался более или менее замаскированный эгоизм в виде бентамовского “intérêt bien entendu”. Вот что пишет об этом еще в 1867 г. Э. Навиль: «De�ui� que le monde e�t monde, rien ne réu��it comme le �uccè�. Cela e�t vrai, mai� ce qui e�t vrai au��i, c’e�t qu’il у a de� degré� dan� le� cho�e�. Ce qui e�t vrai, c’e�t que, �i vou� con�ultez la récente hi�toire de l’Euro�e, vou� verrez croître le� con�équence� de la théorie de� fait� accom�li�, croître le relachement de� con�cience�, l’affai��ement de l’o�inion �ublique: vou� reconnaîtrez que le� front� humain� �ont devenu� �lu� �rom�te� à �e courber au �ouffle de la victoire. Il e�t im�o��ible de ne �a� reconnaître, dan� la recrude�cence de la lacheté �ublique l’influence de cette �hilo�o�hie, qui nou� dit qu’il n’y a �oint de droit au de��u� du fait...»** и т. д. Таково положение дел на Запа- де. Понятно, что там более прежнего якорем спасения явля- ется римская теория поклонения всемогущему государству, но, повторяю, Катков совсем иначе смотрел на дело. Он го- сударства не обоготворял (он был слишком религиозный и образованный человек для такой нелепости), но верил, часто преувеличенно, в его действительность (efficientia), в его спо- * Война всех против всех (лат.). ** «С тех пор как мир стал миром, ничего не удается сделать успешно. Это правда, но что еще правда, так это то, что есть разные понятия о вещах. Если вы обратитесь к новейшей истории Европы, вы увидите произраста- ние следствий теории совершившихся фактов, рост ослабления сознания, ослабление общественного мнения. Вы узнаете, что человеческие границы стали более живо гнаться за дыханием победы. Невозможно не узнать в усилении государственной трусости влияние этой философии, которая нам говорит, что нет точки права (юридического вопроса) над делом» (фр.). собность безо всякой помощи со стороны управляемых до- стигнуть известных целей. Катков смотрел на государство не как на конечную цель, а как на орудие для наилучшего до- стижения известных целей, преимущественно нравственных. В этом взгляде на свойства администрации (как на способную обойтись без помощи и совета управляемых), на способность ее знать лучше управляемых все, что нужно, и состоит глав- ная разность в учении славянофилов и националиста Катко- ва, который в этом и ошибался. Возвращаюсь к статье «Вестника Европы». Итак, теории разных националистов – древних, средних и новых – забрако- ваны (они никуда не годятся, они хороши лишь своей отрица- тельной, критической стороной); о русском народе мы ничего не знаем, совершенно произвольно вкладываем в его душу несуществующие идеалы. В действительности ничего подоб- ного этим идеалам в русском псевдохристианском обществе не существует, все это неопровержимо доказано г. Соловье- вым; идеалы русского народа ему неизвестны, он их не видит. «Об идеалах русского народа возможны одни гадания», – го- ворит он; пока видна только одна реальная мощь! А мы-то, мечтатели, думали, что мы – народ с очень определенным нравственным обликом, народ не псевдо-, а действительно христианский, народ, способный более всякого другого на са- мопожертвование, готовый отдать на доброе дело последний свой грош, способный теперь, во второй половине XIX столе- тия, предпринять крестовый поход для освобождения своих единоверцев, готовый, стало быть, не только на словах, но и на деле служить идее. Мы часто думали, что именно эта иде- альность, эта способность к самопожертвованию и есть ха- рактерная черта нашего народа, идеальность, выражающаяся и в нашей литературе, единственной из современных евро- пейских литератур, для которой, по признанию и иностран- ных критиков, идея религиозная, этическая, выстраданная является не только живой, но и руководящей; думали, что мы народ, для которого этические задачи и в области философ- ского мышления, и в области практической жизни стоят на первом месте! И что же? Все это – мечта*, ничего этого не было и нет! Но как же это мы, в самом деле, так ошибаемся, как же могли мы прожить, и прожить со славой и честью, бо- лее тысячи лет, не имея определившихся идеалов? Ведь мы даже и татарско-византийского идеала не имели, – и тот был нам навязан славянофилами, не смогшими придумать для нас ничего лучшего! Ведь это совсем невозможное дело; одной мощью ведь не проживешь! Разные гунны, вандалы, монго- лы как ни были мощны, однако просуществовали недолго! Полно, не проглядел ли чего г. Соловьев, подвергая русский народ такому жестокому осуждению?! Так ли действитель- но пусто, например, выражение «Святая Русь», как оно ему кажется?! Но, может быть, общество наше живет (совсем без идеала ведь жить нельзя) какими-нибудь другими теориями, другими идеалами? Какие же идеалы будет нам рекомендо- вать г. Соловьев? Посмотрим. Кроме исчисленных выше, есть еще теории, стремящиеся насильственно вырвать из рук пра- вительства, насильственно навязать русскому народу свои взгляды, от которых он открещивается, и установить так на- зываемый правовой порядок на антирелигиозной подкладке. Эти теории, хотя они принципиально и безусловно враждеб- ны теориям национализма и славянофилизма, без сомнения, будут отвергнуты и г. Соловьевым; этих начал он нам, ко- нечно, рекомендовать не будет! Затем существуют теории так называемых либералов, тоже благосклонно относящихся к правовому порядку, к парламентаризму. Г-н Соловьев обрел приют в наиболее авторитетном у нас органе этого направле- ния, но едва ли союз этот, эта “ententе cordiale” прочны: это союз оппортунистический, какие бывали у нас и прежде (на- пример, в начале 20-х годов) между русскими и польскими революционерами. Повторяю: едва ли союз этот долговечен * Несмотря на материалистический сумбур, внесенный в наше общество в 60-х годах, даже и в эпоху эту детски необузданных попыток сокрушить государство, поставить вверх дном все общество и уничтожить добро и кра- соту, и в это время, когда поклонялись только утилитаризму, материализ- му, – и тут этические задачи, хотя и ложно понятые, исковерканные, были на первом плане, и тут в нашей мысли не проявлялось эгоизма! (но крайней мере, было бы очень странно видеть на страни- цах «Вестника Европы» католическую пропаганду). Думаю, что взгляды «Вестника Европы» и его настоящего сотрудни- ка далеко не тождественны и что теорию своего временно- го союзника г. Соловьев рекомендовать нам не будет! Где же «истинные» патриотические теории, где же наиболее непо- грешимое учение? Вероятно, г. Соловьев не остановится на одном отрицании, выдвинет свою теорию, в которой и укажет России настоящий ее идеал? Не знаю, говорил ли он о нем в предыдущих статьях «Вестника Европы», но ежели он не захочет оставить своей последней статьи без логического вы- вода, то в следующей он укажет на идеалы, которые, по его мнению, спасут Россию; полагаю, что он повторит (конечно, в значительно смягченных выражениях) то же, что говорит в своих французских сочинениях. Судя по введению к “La Ru��ie еt l’égli�e univer�elle”, он уверен в успехе своей пропо- веди, он прямо о нем заявляет. Позволяю себе, однако, думать совершенно противное, думать, что ежели он предложит Рос- сии принять его панацею, то есть унию, подчинение папе, он будет иметь столь же мало успеха, сколько и его известный предшественник три с лишком века назад*.

    Народность и Рим

    По мнению B. C. Соловьева, автора статьи «Народ- ность и Рим», идея национальная, хотя и имеет в себе самой оправдание (Berechtigung) своего бытия и развития, должна, однако, подчиняться идее общечеловеческой, христианской, ведущей к основанию и утверждению на земле «Царствия Божия». Народность, оставаясь самостоятельным и незави- симым фактором истории, должна споспешествовать этой общей цели человечества. Это безусловно верно. Все то, что выставляется новейшими социологами целью бытия и всего человечества, и каждой отдельной личности, все, к чему оно * Поссевин Антонио. должно, по их мнению, стремиться, всеобщее благосостоя- ние, подчинение человеку сил природы, освобождение лич- ности от гнета общества, liberié, égalité, fraternité и т. д., – все это может быть лишь средством к достижению этой иной, высшей цели бытия человека, может быть лишь ступенью к осуществлению, как выражаются богословы, «Царствия Бо- жия на земле» или, выражаясь более конкретно, к созданию на земле такого порядка вещей, такого общественного строя, при котором каждому отдельному человеку предоставляется наиболее полная возможность всестороннего развития его способностей при добровольном подчинении его свободной воли велениям абсолютной истины, – все это верно. При таком взгляде на вещи роль народности, освобожденной от всего случайного и эгоистического, не только не унижается, не умаляется, а, напротив, облагораживается и расширяется, ибо призывается к служению правде высшей. Такой взгляд на вещи всегда признавался безусловно правильным сторон- никами нашей славянофильской партии, и народ русский не далее как в минувшую турецко-славянскую войну ока- зался вполне «в версту» таким требованиям. Забывая свои эгоистические, материальные интересы, он подчинялся тре- бованиям правды высшей и, освобождая Церковь Христову от мусульманского ига, приготавливал пути к созиданию Царствия Божия на земле. В одном месте своей статьи г. Со- ловьев выражает некоторое сомнение в нашем бескорыстии; приводя знаменитое выражение Пушкина о славянских ру- чьях («Славянские ль ручьи сольются в русском море – оно ль иссякнет»), он как будто допускает в нас возможность эгоистического отношения к этим «ручьям». Да разве мы за- ботимся о них потому, что боимся «иссякнуть», потому что желаем овладеть ими?! Если мы заботимся о них, то лишь потому, что считаем нашей обязанностью, нашей священ- ной обязанностью за них вступаться, не давать их в обиду! В этом служит порукой наша история до самого последнего времени. Неосуществленный, к несчастью, Сан-Стефанский договор памятен всем; в нем выразились наши желания, же- лания русского народа, а разве в нем есть что-нибудь не со- гласное с интересами «славянских ручьев»?* Всем высказываемым в этом направлении мыслям нельзя не сочувствовать: нельзя не сочувствовать автору и в том, что он так круто, так резко поставил вопрос о значении и характере христианского государства (Царствие Божие на земле), что он признал его высшей и окончательной задачей служение хри- стианской истине. В наше время недомолвок и недоразумений не любят крутых постановок, серьезных вопросов, а между тем эти постоянные трусливые недомолвки, этот недостаток определенности в установке принципов мешают выяснению и окончанию споров, сбивают с толку и спорящих, и слушаю- щих, которые под конец не знают, кто прав, кто виноват, не знают, к какому мнению пристать, к какому лагерю «припи- саться», которые чувствуют, что они, по грубому меткому про- стонародному выражению, «ни Богу свеча, ни черту кочерга». Чтобы выйти из этой путаницы понятий, необходимо, как и делает автор, ставить вопросы круто и резко, не прибегая к замаскированию их пустыми фразами и общими местами ad u�um Del�hini**. Следует или отказаться от спора, или смело и ясно высказать свои политические и этические идеалы: «Хри- стос – так Христос», «деньги – так деньги», «динамит – так динамит»! Прежде чем перейти к оценке последней части ста- тьи, я считаю нужным сделать еще одну оговорку: г. Соловьев как будто опасается преувеличения в сторону национализма, предостерегает наше общество от увлечений национальной идеей – это, к сожалению, излишний труд, по крайней мере, от- носительно «правящих классов»: их можно упрекнуть в совер- * Замечу еще, что ведь в то время, когда Пушкин писал свое громовое об- ращение к клеветникам России, славянские ручьи (за исключением поль- ских, нам враждебных) были еле заметны, еле пробивались наружу! Даже чехи жили лишь своей археологией! ** Букв.: «Для использования дофином» – наследником престола во Фран- ции (лат.). Такой гриф носила библиотека античной классической литера- туры, предназначенной для воспитания дофина. В современном значе- нии – адаптированные издания классики, предназначенные для детей и юношества. шенно противном, в желании, в страсти перенимать обычаи, внешние стороны жизни иностранцев – страсти, против кото- рой боролись лучшие наши умы от Екатерины и Фонвизина до Грибоедова и до нас, славянофилов. Обращаюсь к нашим дей- ствительным разногласиям. Главное разногласие между мной и автором начинается с оценки тех практических мер, которые он предлагает для оживления деятельности нашей Церкви. Соглашаясь со всем тем, что он говорит о высоком значении Церкви и о том, что жизнь церковная для полного своего рас- цвета требует значительной доли свободы, нельзя оставить без протеста его замечания о преградах, полагаемых свободному общению с Римом (о стеснении «католической пропаганды») и окончательном с ним воссоединении. Не подлежит сомнению, что воссоединение Церквей вхо- дит в состав той высочайшей задачи, которая предлежит со- временному человечеству, что такое воссоединение принесло бы ему неисчислимые блага, а что разделение их было бы для него величайшим несчастием, но, не оспаривая нисколько по- лезности восстановления церковного единства, нельзя не за- метить, однако, что путь, указываемый почтенным автором, не приведет нас к желанной цели. Я здесь не могу входить в подробный разбор этого серьез- ного вопроса, вопроса преимущественно богословского; по- зволяю себе указать на статьи «Руси» 1883 г., где и Соловьев, и я имели случай подробно развить наши взгляды, считаю, од- нако, возможным и нужным сказать о нем несколько слов, не выходя из рамки, поставленной самим автором. Напрасно думает г. Соловьев, что мы, православные, относимся враждебно к католической религии; мы не только желаем, но и считаем себя обязанными делать все, от нас за- висящее, сначала для сближения, а затем и для воссоединения Церквей. Сыны Православной Церкви всегда будут готовы протянуть руку христианскому Западу, когда к тому пред- ставится возможность, но нельзя требовать от нас, чтобы мы искали сближения с Западом независимо от того, в каком по- ложении он сам находится, независимо от того, прав он или не прав в своем вероучении, не разобрав предварительно, с ка- ким католицизмом нам придется иметь дело: с католицизмом ли Григория Великого или Григория VII, Льва Святого или Льва XII, не справившись предварительно, насколько в данное время Римский престол верен христианской истине или укло- няется от нее, и, наконец, не выяснив предварительно, чего собственно от нас ожидает Рим? Так же трудно согласиться с почтенным автором, когда он предлагает допустить свободную пропаганду католичества в пределах России. Право, чтобы делать такие предложения, нужно забыть историю этой пропаганды! Ведь речь идет не о научной полемике между богословами Запада и Востока. Такая пропаганда-полемика могла бы даже принести пользу обеим сторонам – пусть она идет беспрепятственно! Поле- мика, происходящая на почве науки, желательна не только с католическими богословами, но и с протестантскими. Пусть богословы наши открыто борются с этой пропагандой – нам ее бояться нечего, да и Церковь наша не имеет повода от нее отказываться; но не о такой научной пропаганде идет речь, не к такой пропаганде прибегает Рим, мало заботящийся ныне об отвлеченных истинах богословия. Наученный долголет- ним опытом, он обращается для достижения своих целей к средствам, не имеющим ничего общего с богословием. Укажу лишь на историю миссий в Китае и восточной Индии, где бла- гочестивые патеры, для того чтобы легче и поскорее достичь завоевания этих стран, включить их обитателей в число под- данных Римского престола, благочестиво применяли христи- анские догматы к буддизму, где они искажали учение Христа учением языческим, лишь бы только новообращенные поско- рее признали главенство папы! Впрочем, нам, русским, нечего ходить за примерами в Индию или Китай, стоит припомнить полемические приемы католической пропаганды в Литве, Ма- лороссии и особенно в Белоруссии. Нам нельзя допускать этой пропаганды, потому что и приемы, и средства действия сторон были бы не равны: Православная Церковь не захочет, не может стать на почву такой пропаганды! Борьба будет неравна. Борьба, происходящая между Востоком и Западом, дав- но утратила свой научно-богословский характер и приняла характер политический; с нами борется уже не Церковь Запа- да, озабоченная проповедью религиозной истины, а Римское государство, стремящееся к порабощению всего мира; про- тив этого врага должны принимать меры не только русская Церковь, но еще и преимущественно русское государство. Тут вопрос – не в веротерпимости нашей Церкви, а в самозащите нашего государства, органически связанного с нашей Цер- ковью; связь эта составляет основание нашей нравственной силы, и мы ни в каком случае не должны колебать ее в угоду разным доктринерам, желающим производить «эксперимен- ты» над нашим народом! Утверждая все это, я весьма далек от мысли проповедо- вать безусловную враждебность (как выражается автор) к ка- толицизму, далек от мысли отрицать его хорошие стороны, которых у него немало; хорошие стороны эти было бы очень желательно у него перенять; было бы очень желательно, на- пример, чтобы Церкви нашей был возвращен тот авторитет*, которым она когда-то пользовалась; повторяю: и Церковь наша, и общество нуждаются в авторитете, представителем которого действительно служит католицизм и над разруше- нием которого мы так усердно работали, и еще, кажется, ра- ботаем – не только в Церкви, но и в государстве, и в школе, и в семействе. Да, нам не худо выучиться у католиков под- чиняться авторитету, но отсюда не следует еще, что для это- го нам нужно сделаться католиками, пасть к ногам римского первосвященника! А ведь единение с католицизмом ничего иного не представляет, ведь это и есть уния, коей первая * Авторитет, поколебленный именно Петром Великим, которого автор ста- вит нам в пример. Никакой «ненависти» Петр Великий ни в ком не возбуж- дает, никто не оспаривает его гения, двинувшего нас по пути материального и научного прогресса; но нельзя не заметить, что прогресс этот, преиму- щественно приноровленный к достижению материальных, так называемых «практических» целей, имел мало общего с той великой, окончательной целью, о которой мечтает автор; едва ли Петр Великий много заботился о возвышении авторитета нашей Церкви и об осуществлении «Царства Бо- жия» на земле. заповедь есть подчинение папе, непогрешимому «Епископу Вселенской Церкви», как теперь подписывается даже либе- ральный Лев XIII. Г-н Соловьев указывает нам на легендарного Гостомыс- ла и видит в его обращении к варягам пример, достойный подражания. Десять веков назад, говорит он, наши предки от- правились за море искать недостававшую им политическую мудрость, и нам нужно-де туда же идти! Не буду придираться к приведенному примеру, принимаю легенду о Гостомысле в ее полноте; но ведь с тех пор прошла тысяча лет! В этот нема- лый период времени и мы ведь кое-чему да научились, и, на- пример, я считаю себя вправе ответить другим вполне досто- верным и более близким к нам примером. Когда осиротевшая Россия после междуцарствия захотела избрать себе Царя, она не обратилась к заморской помощи, а остановилась на рус- ском юноше, связанном узами родства с ее царским домом, и отклонила навязчивые предложения его соперников-варягов, предлагавших России свои услуги*. Последуем лучше этому примеру; постараемся найти у себя средства для уврачевания недугов нашего общества и нашей Церкви, постараемся сами, без посторонней помощи, улучшить положение нашей иерар- хии, усилить ее поколебленный авторитет и будем надеяться, что для всего этого нам не нужно будет обращаться за море и приглашать Рюрика из Ватикана.

    Всеподданнейший адрес московского дворянства

    В 1861 г. русское дворянство, призванное своим Держав- ным Вождем к осуществлению великой мысли освобождения крестьян, оказалось достойным царского доверия. То же са- мое повторится и ныне, когда Верховной Властью дворянство снова призывается к деятельному участию в предстоящей * И шведский король, и польский королевич были происхождения норман- нского (вазы). трудной и важной работе по переустройству местных кре- стьянских и судебно-мировых учреждений. Без сомнения, дворянство и ныне окажется на высоте своего призвания. На призыв своего Государя принять участие в реформе местных крестьянских и судебно-мировых учреждений мо- сковское дворянство отозвалось всеподданнейшим адресом, заслуживающим особенного внимания. Ему не впервые об- ращаться к своему Государю, – и адрес нынешнего года напо- минает известный адрес московского дворянства, представ- ленный Александру II по случаю польской смуты (1863 г.). Непонимающий и «ненавидящий нас» Запад вздумал тогда вмешаться «в старинный спор славян между собою», забывая, что спор этот, по словам Пушкина, есть спор, «уж взвешен- ный судьбою». В 1863 г. с Запада надвигалась на нас грозная туча; но она нас не смутила; покойный Государь почувство- вал, что Он – заодно со Своим многомиллионным народом, почувствовал несокрушимую силу этого единства, этого со- юза – и смело отверг дерзкую попытку вмешательства. Всем нам, жившим в то время, памятно впечатление, произведен- ное московским адресом и в Петербурге, и за границей. В нынешнем адресе московского дворянства, написан- ном прекрасным, несколько архаическим языком, заключа- ется, так сказать, целое политическое исповедание веры; а факт, что высказанные в нем мысли удостоились выражения царского благоволения, придает московскому адресу особое значение и усугубленный интерес. Действительно, в его не- многих строках заключается все, «чем живет» русское госу- дарство, чем оно крепко и чем держится; вместе с тем опре- деляется и положение, занимаемое в нашем политическом организме русским дворянством как ближайшим сотрудни- ком Верховной Власти. Вот этот адрес: Всемилостивейший Государь! Московское дворянство счастливым почитает себя поверг- нуть пред Вашим Величеством чувства своей верноподданни- ческой преданности, любви и благодарности. Верное заветам предков, ближайших сотрудников са- модержавной власти, сложившей и укрепившей Русское Царство, дворянство как сословие служилое, в непрерывном общении с Землею, твердо памятует, что волею державных предшественников Вашего Величества оно закрепило за со- бою это значение не столько как право, сколько как великую и священную обязанность. Провидению угодно было в лице Вашего Величества ниспослать нам твердого блюстителя достоинства Русского Государства, блюстителя, неустанно заботящегося о всесто- роннем направлении русской жизни по веками проложен- ному пути. Да почиет над трудами Вашими, Государь, благословение Божие молитвами строителей Русского Царства, во вселен- ской истине Православия почерпавших силы для великого под- вига служения родине. Москва, февраля 18-го дня 1890 г. Вашего Императорского Величества верноподданные. После выражения чувств преданности, любви и благо- дарности московское дворянство указывает на свой вполне разумный консерватизм: оно говорит, что остается верным заветам предков. Оно не намеревается разрывать своей свя- зи с прошлым, оно стоит на исторической почве и не будет следовать модным увлечениям и веяниям минуты. Но есть ли это надежнейший залог успеха?! Далее дворянство говорит, что предки его были ближайшими сотрудниками Верховной Власти; этими словами оно указывает на отличительный ха- рактер своей деятельности – сотрудничество Верховной Вла- сти. Только та деятельность дворянства, да и всякого друго- го сословия на Руси, и может быть успешна, которая идет не против Верховной Власти, а сознательно рука об руку с ней. Как Верховная Власть с одними административными силами, как бы совершенны они ни были, не может обойтись без со- действия дворянства, то есть верхних, образованных слоев общества, – так точно и само это дворянство может исполнить, как дóлжно, свои обязанности относительно своего Государя и своего Отечества, лишь оставаясь в непрерывном общении с землей; только тогда, только при этом условии деятельность дворянства и может быть благотворна. Это великая истина, которая не может подлежать сомнению. Разобщение с землей не только отнимает возможность энергичного действия, но – что еще важнее – возможность верной оценки народных нужд, материальных и нравственных. <Ярким примером гибельных последствий, к которым может привести> разобщение дворян- ства с землей – с народом – служит Польша. Далее адрес выражает столько же важную, сколько и верную мысль, что новая деятельность, указываемая Госуда- рем дворянству, составляет для него не новое право, а новую обязанность. Мысль эта вполне русская. На Западе принято смотреть на всякое выдающееся положение в государстве, на всякое участие в управлении страной как на право; у нас, по нашим русским понятиям, высокое положение связывается пре- имущественно с понятием обязанности. Легко видеть коренную разницу, существующую между этими двумя точками зрения. Западное общество всячески старается получить право участия в «государствовании», русский народ не стремится к этому; он не желает «государствовать», но он не отказывается от какой бы то ни было «тяготы», возлагаемой на него государством, и счи- тает для себя великой честью быть (как выражается московское дворянство) «сотрудником» своего Государя и исполнять его волю. Именно за это – именно за возложение на него новой го- сударственной обязанности, за высокое доверие к нему своего Государя – и благодарит Его московское дворянство. Не менее знаменателен конец адреса. В нем высказыва- ется взгляд дворян на Царя как на «блюстителя достоинства России». Конечно, Царь может быть для каждого из своих под- данных источником разных прав, разных мирских благ – вы- соких и низких, материальных и нематериальных; но не с этой точки зрения смотрят на него московские дворяне; не в этом, по мнению адреса, состоит главное величие Его, а в том, что Он – поборник нашего народного достоинства, блюститель нашего исторического призвания! Чувствуется, что адрес написан в православной Москве, под сенью кремлевских соборов. На Государя призывается благословение Господне молитвами «строителей Русского Царства, почерпавших во вселенской истине Православия силы для служения Родине». Для всякого русского, а тем более для русского дворянина, и прошедшее, и настоящее России, и ее будущее представляются в неразрывной органической связи с Православной Церковью – носительницей вселенской православной истины. На ее помощь, ее молитвы надеемся мы, желая тем благоугоднее и благотворнее разрешить нашу историческую задачу, достичь наших целей; и, конечно, пока вера эта не будет поколеблена в нашей душе, не будет затем- нена лжеучениями, мы можем быть уверены в успехе, увере- ны в том, что исполним наше призвание до конца! В этом отношении адрес московского дворянства может вполне обоснованно считаться выражением чувств русского народа!

    Приезд «высокого гостя»

    На днях* высаживается на эстляндский берег, в Ревеле, император германский в сопровождении блестящей и пестрой свиты и своего нового канцлера. Мы, конечно, можем лишь радоваться этому посеще- нию, доказывающему желание молодого императора под- держать добрые отношения к «северному соседу». Нам нет повода сомневаться в искренности этого желания, тем более что ведь собственно с Германией нам делить нечего. Соб- ственно Германии нет повода вмешиваться в дела славян – это не раз повторял создатель германского единства, а нам нет никакого повода вмешиваться в дела англосаксов. Вся беда в том, что у Германии есть беспокойные “�rotégé�” – австро-венгры, находящие, что им необходимо быть с нами в дурных отношениях. * Писано 3 августа 1890 г. В газетах появилась масса статей, в которых высказы- ваются различные предположения насчет того, что будет об- суждаться на предстоящем свидании двух могущественней- ших государей. (В самом деле: не одни же нарвские маневры будут обсуждаться да этом свидании!) Некоторые газеты утверждают, что император Вильгельм везет Царю проект всеобщего мира и разоружения, другие – проект соглаше- ния с нашим беспокойным юго-западным соседом, ищущим исхода своим внутренним затруднениям во внешней агрес- сивной политике, в удовлетворении будто бы неудержимого Drang nach O�ten! Император Вильгельм молод, могуществен, воодушев- лен искренним желанием облагодетельствовать человечество и, как доказала конференция по рабочему вопросу и отмена законов, стесняющих социалистов, несколько теоретического настроения ума. Как бы то ни было, но проекту всеобщего разоружения и всеобщего мира, если действительно таковой налицо, едва ли суждено осуществиться, пока границы европейских госу- дарств не будут хотя бы приблизительно соответствовать гра- ницам этнографическим. Тогда всеобщий мир будет, конеч- но, обеспечен, по крайней мере, в несравненно большей мере, нежели современными теоретическими соображениями, опи- рающимися на «политическое равновесие европейских госу- дарств, на мнимую любовь к человечеству» и т. п. Серьезная политика может опираться лишь на серьезные факторы, а, конечно, для нас особенно, элемент этнографический – наи- более серьезный фактор изо всех существующих после ве- роисповедного. Если б император Вильгельм проникся этим убеждением (а для этого ему стоит только вдуматься в мысли двух величайших государственных мужей своего отечества – Штейна и Бисмарка), он действительно мог бы предложить своему Венценосному Родственнику и доброму соседу драго- ценный проект. Но таким “�ium de�iderium”* едва ли суждено осуществиться в нынешнем столетии; что этому принципу * «Благим пожеланиям» (лат.). принадлежит будущность, это, конечно, не подлежит ника- кому сомнению, но он пока еще не вполне усвоен «руково- дящими сферами», хотя в действительности он управляет судьбами Европы со времен Венского конгресса, столь на- стойчиво его «игнорировавшего». Как и всякая иная истина, еще не усвоенная человечеством, и теория этнографической политики пока осмеивается и признается «практическими и серьезными» дипломатами лишь теоретическим мечтанием больного воображения! Перехожу к другим, более «практическим» (?) проек- там, находящимся будто бы в портфеле нашего высокого го- стя. Не придавая серьезного значения тому вопросу, который был затрагиваем в 1875 г.*, я остановлюсь на том, который при поверхностном взгляде как будто похож на нечто честное и справедливое (хотя в действительности он ни то, ни другое) и который пользуется (по крайней мере, пользовался еще зимой 1888–1889 гг.) сочувствием высокопоставленных лиц, принад- лежащих к дипломатии. Проект этот легко исполним и, по- видимому, в материальном отношении как бы для нас выгоден. То, что нам предлагается, напоминает то, что было сделано в 1864 г. Австро-Венгрией и Пруссией с Данией, а еще более то, что иногда делается бессовестными опекунами с имуществом вверенных их опеке малолетних и беззащитных сирот. Проект этот состоит в следующем: Балканский полуостров делится на две части; одна из них, восточная, отдается России, другая, за- падная, – Австрии. Они отдаются могущественным соседям на съедение, но, конечно, этому «съедению» дастся «корректная» форма и вполне цивилизованная вывеска. «Съедение» – это попросту, по-варварски; по-цивилизованному «съедение» на- зывается переходом в сферу законного влияния (“dеr legitimen Macht��häre”) высоких договаривающихся сторон (“der haute� �artie� contractante�”). Как видите, это вполне «умеренный», «справедливый» проект, справедливый и относительно «легитимных аспира- * Россия отдает Францию на съедение Германии; Германия отдает Австрию на съедение России. ций» Австрии, и «легитимных аспираций» России! Никому никакой обиды не причиняется; автономия славянских го- сударств остается неприкосновенной, в них только вводится «порядок», они занимаются лишь временно и «эвентуально», как Босния и Герцеговина. Никаких грубых насилий никто себе не позволяет, on met �e� gant� blanc�*; подписываются лишь разные entente� evеntuelle� еt (comme �our l’Egy�te)** ab�olument tem�oraire�, затем вводятся разные таможенные, торговые, железнодорожные, телеграфные, военные и т. п. конвенции, а затем, и самым естественным путем, как-то само собою окажется, что босняк и серб занимают караул в Burg’е, а болгарин и румелиец – в Кремле. Сербия и Болгария засыпают автономными государствами и просыпаются анке- тированными, но зато богатыми, спокойными, вообще обла- годетельствованными провинциями! Все довольны, членам конгресса докладывают: “Leur� Excellence� �ont �ervie�”***, и “Leur� Excellence�” начинают кушать. Одна постановка такого вопроса достаточна для того, чтобы возбудить негодование в сердце каждого русского! Та- кой «Анталкидов мир»24 был бы для нас позорнее позорней- шего поражения: передать одну половину славян Австрии, а другою обманом или насилием завладеть самим! Да ведь по- следнее было бы подлее первого! Нет, такой проект не может быть принят Россией, призванной стоять на страже Право- славия и славянства, а не предавать их злейшим врагам! Есть третья комбинация, которая едва ли нашла себе место в портфеле нашего высокого гостя, но которая, конеч- но, могла бы удовлетворить справедливым и честным же- ланиям заинтересованных сторон. Почему не припомнить прекрасную немецкую поговорку “Leben und leben la��en” и не принять следующую комбинацию (которая служила бы отличным пробным камнем искренности и честности обе- их сторон). * Надевают свои белые перчатки (фр.). ** Возможное понимание (в отношении Египта) (фр.). *** «Его Превосходительство подано» (фр.). Все упрекают Россию в неумеренном аппетите на чужое добро, в том, что она хочет захватить автономные государства Балканского полуострова, ищет незаконного владычества на Балканах и т. п. Предлагаемое средство доказало бы против- ное. Оно совершенно обратно предыдущему; это та же форму- ла, но, выражаясь математическим языком, с обратным знаком: нам предлагают сообща ограбить беззащитных и этим уста- новить на Балканах политическое равновесие между Россией и Австрией. Этого мы не примем, а согласимся в следующем: пусть Россия и Австрия откажутся от всякого материального влияния на Балканском полуострове; пусть относительно Бол- гарии будет соблюдено условие Берлинского трактата, по ко- торому наследник Александра Баттенбергского должен быть православный; пусть, наконец, так как мы отозвали своих офицеров из Болгарии, и Австрия выведет свои гарнизоны из Боснии и Герцеговины и, оградив их серьезной автономией, возвратит султану эти несчастные провинции, которые теперь только этого и желают. Вот этим путем и будет установлено равновесие между Россией и Австрией! «Помилуйте! – прервут меня практические люди. – Да разве можно серьезно думать о таких несбыточных вещах, разве можно серьезно говорить о таких проектах! Мало разве над нами смеялись?!» Да, теперь все это кажется очень смешным, а пройдут годы, прольются потоки крови, и «смешной» проект будет осуществлен. А все-таки жаль, что его нет в портфеле императора Вильгельма!

    Вести из Сербии

    Враждебные нам силы достигли желаемого результата; достигли его быстро и дешево. И члены скупщины, и мини- стерство понимают теперь, что они обмануты, но дело сдела- но, и поправить его нелегко. В итоге оно представляется в следующем виде. Воспитание юного короля, крестника в Бозе почивше- го Государя Александра Николаевича, попало окончательно в руки Ристича, то есть того же человека, который воспитал и бывшего короля Милана. По верному замечанию одно- го английского журнала, Ристич сделает из своего нового воспитанника второго Милана. Так называемая «русская» радикальная партия, став соучастницей преступного дела – насильственной высылки королевы Наталии, потеряла значи- тельную долю своего влияния на народ. Вот итоги сербской истории за последние полтора ме- сяца. Повторяю: дело испорчено, и исправить его нелегко – узлы завязаны очень умелой рукой. Как все это случилось? Кто все это сделал? Конечно, i� fecit cui �rode�t!* А �rode�t не нам и не юному королю. Некото- рые здешние благодушные журналы говорят: «Ну, теперь все пойдет хорошо. Тяжелый, гадкий эпизод изгнания королевы окончен; нелепо, возмутительно глупо, но окончен, теперь все пойдет прекрасно». Напротив, именно теперь все и пойдет скверно, хотя и «спокойно», безо всяких “ennyeux incident�”. Самое важное дело для Сербии – это, бесспорно, хорошее воспитание мо- лодого короля, а об этом при теперешней обстановке нечего и думать. Именно в настоящую минуту, при переходе короля из детства в юношество, и необходимо влияние матери, а оно- то и устранено! Главное руководство воспитанием – в руках Ристича, бывшего воспитателя Милана, а ближайший его по- мощник Мишкович – человек весьма ограниченный. В каком направлении будет ведено воспитание бедного мальчика, по- казывает следующий пример. Как известно, на Страстной неделе граф Гуниади приез- жал в Белград уговаривать королеву расстаться с сыном и до- бровольно уехать. Регенты, конечно, чествовали венгерского магната и, между прочим, дали в его честь театральное пред- * Сделал тот, кому выгодно (лат.). ставление, на которое повезли и маленького короля, – это про- исходило 16 апреля, во вторник, на Страстной неделе. Не возмутительно ли это? А когда несчастная мать объ- являет, что она не хочет оставить своего сына, не хочет от- дать его на произвол таких воспитателей, когда она в отчая- нии цепляется за всякое обстоятельство, за всякого человека, которые, по ее мнению, хотя и ошибочному, могут помочь ей не разлучаться с сыном, здесь поднимаются крики: «Как это скучно! Опять инцидент!». “La Reine fait de la �olitique! Elle fait de l’o��o�ition!”* Как эти бессердечные крикуны не понимают, что, ког- да дело идет о спасении сына, тут мать не может рассуждать о том, какого направления придерживается человек, кото- рый ей помогает: радикал он или напредняк, русский или австриец. Здесь некоторые говорят: как может королева при- нимать помощь от напредняков, от австрофилов, от наших врагов! Да что же делать этой несчастной женщине, когда радикалы русофилы помогают разлучить ее с сыном? Не подлежит сомнению, что, если бы напредняки, сторонники Австрии и Милана, были у власти, роль юного короля и ко- ролевы была бы еще плачевнее, но, по странному противо- речию, на долю радикалов, противников Милана, выпала тяжелая доля исполнять жестокие и несправедливые его требования, а благородная роль защитников матери и сына перешла к напреднякам. По слухам, за которые я, впрочем, не ручаюсь (это слу- хи газетные), Милан выговорил себе право выписывать к себе сына в Париж. Хорошему научится бедный мальчик под таким руководством! Но если молодой король должен будет посещать своего отца, неужели ему не дадут права посещать на такое же время и ни в чем неповинную мать?! Очень трудно разобраться в сети интриг, опутавших в последнее время несчастную Сербию. Сведения, получае- мые с места, доказывают, что общественное мнение в Сер- бии совершенно сбито с толку, оно ищет руководства, но * «Королева делает политику! Она делает оппозицию!» (фр.) нигде его не находит. Ловкие люди успели уверить членов скупщины, что на королеву Наталию в петербургских выс- ших сферах смотрят очень враждебно, и что бы с ней самой ни делали и как бы ни воспитывали маленького короля, во- обще что бы ни делалось внутри Сербии, все это для России совершенно безразлично. Австро-венгерские газеты по-прежнему винят во всех последних замешательствах Россию, но, конечно, сами in �etto смеются над этими обвинениями, очень хорошо понимая, что не мы же сознательно довели дело до того, что наши же сто- ронники скомпрометировались. Во всем этом деле наша ди- пломатия вела себя, напротив, совершенно пассивно, а одного твердого слова нашего представителя было бы, говорят, доста- точно, чтобы все случившееся отвратить, все предупредить. Теперь выяснилось, что регентству легко было спрова- дить Милана, дав ему просимую им взятку и не принимая на себя при этом обязательства прибегнуть к грубому мате- риальному насилию над самой королевой и даже к уличным убийствам, чтобы ее выпроводить. Регентство могло огра- ничиться уплатой Милану миллиона франков и обязатель- ством не допускать королеву ни до какого вмешательства в политику, дозволив ей жить в Сербии, при сыне, – на это она, конечно, согласилась бы, ибо и не намеревалась зани- маться политикой. Жаль, что все это выяснилось лишь теперь.

    Письмо к издателю «Славянских известий», напечатанное в № 3 названного журнала

    Недавно появилось в современной печати анонимное письмо, посвященное памяти И. С. Аксакова25 – вернее, на- правленное против его памяти. Вступаться за память Аксакова – дело излишнее. Имя его ни в чьей защите не нуждается; оно занесено в историю, занимает в ней почетное место, и поколебать его значение едва ли кому удастся. Да и сам S�ectator, я полагаю, не имел собственно того намерения. Значение Аксакова и для России, и для славянства впол- не выяснено, и отрицать его нельзя. Припомним ту печаль, которая охватила все русское общество, все славянство, когда над Россией пронеслась неожиданная весть о его безвремен- ной кончине. Печаль эта была столь же искренняя, сколько общая, его жалели и в царских палатах, и в убогом пристани- ще грамотного простолюдина. Я поэтому ограничусь лишь немногими словами протеста по поводу странных обвинений, направленных против памяти Аксакова... С Аксаковым, ко- нечно, можно было расходиться во мнениях, не разделять его политических убеждений, но нельзя допустить различных взглядов на его нравственный облик. И, однако, о таком чело- веке, о такой светлой, кристально чистой личности S�ectator говорит, что он был «польщен» кумовством с каким-то либе- ралом дурного пошиба! Можно ли так говорить об Аксакове! Можно ли так ошибаться! Автор письма указывает, что какой-то сотрудник какого- то либерального листка считает Аксакова «своим», старается на него опереться. Охотно верю: на покойного Ивана Сергее- вича (благо умер – опровергнуть не может) опереться хорошо и выгодно; но можно ли останавливаться на таком свидетель- стве! Мало ли кто будет прислоняться к памяти Аксакова, ссы- латься на него! К этому способу прибегают не только разные либералы всяких оттенков (с Достоевским было то же), к нему прибегнул и один наш папист, подкрепляя свидетельством Ак- сакова свои нападки на Православную Церковь. В описании автора письма Иван Сергеевич является человеком, ищущим дешевой популярности, готовым даже забыть коренные противоречия между его мировоззрением и мировоззрением западных либералов и их жалких пред- ставителей. Можно ли это говорить?! Ведь всякое желание добыть себе популярность предполагает некоторую дозу до- вольно подленького эгоизма, а именно этого-то свойства и не было в Аксакове: личные соображения были ему совершенно непонятны и чужды. Человек отзывчивый, горячий, вспыль- чивый и способный идти на борьбу с кем угодно, когда дело касалось интересов России, Аксаков не умел даже сердиться и негодовать, когда дело касалось лично его самого. И про такого человека автор пишет, что он был «польщен» чьим-то кумовством! Что он не гнушался, даже после первого марта, союза с либералами, с которыми шел рука об руку против правительства. Далее анонимный автор говорит, что Учи- лище правоведения наложило на Аксакова отпечаток петер- бургского европеизма. Невысокого же о нем понятия автор, если думает, что Иван Сергеевич не был в состоянии пере- нести те «истины», которым его, еще юношу, обучали в учи- лище! Но как же мог такой пустой эгоист, такой верхогляд- либерал иметь такое громадное влияние и в России, и на всем славянском Востоке? Как же могла его смерть считаться общественным несчастьем? Как могла она вызвать такое ис- креннее неподдельное чувство горести от Невы до Марицы и от Волги до Лабы?!

    В защиту «братушек»

    Первый от вет Spectator’у С больной головы на здоровую. В июльском номере «Русского Обозрения», в отделе «Те- кущие вопросы международной политики» помещена весьма интересная статья S�ectator’a с эпиграфом «Насилу мил не будешь» и озаглавленная «Наши братья». «Россия, – говорит автор, – должна стоять на страже всюду, где Православная Церковь существует, будь это в сербских землях, в Румынии, в Греции, в Болгарии... Новое наше вмешательство в дела Балканского полуострова – если не говорить о предстоящей рано или поздно окончательной ликвидации вопроса, – могло быть оправдано лишь побуждениями не этнографического, а религиозного свойства... Не турецкое или австрийское иго, тяготеющее над единоверным нам народом, способно болез- ненно отозваться в сердце русского, а иго мусульманское или католическое» (с. 383). Нет, с этим нельзя согласиться. Правда, основной прин- цип, которого мы должны придерживаться при решении вос- точного вопроса (да и наших внутренних, специально рус- ских, вопросов), есть верно понятое Православие; что ему вредно – вредно России, что ему на пользу – полезно и нам. Остается желать, чтоб эта элементарная истина поскорее сделалась достоянием нашего сонливого общества и наших «богаделен для слепых»! В этом отношении автор напрас- но думает, что «статья его не понравится славянофилам»; напротив, Православие всегда считалось первенствующим основоположением нашей системы, – это мы утверждали по- стоянно. Но S�ectator не ограничивается установлением зна- чения Православия в решении восточного вопроса. Разбирая будущность этого вопроса, он, по-видимому, отказывается принять в расчет участие в нем и элемента этнографическо- го (или лингвистического, как он выражается); славянство отходит у него на задний план. В этом состоит его ошибка. Вопрос этнографический, конечно, уступает в важности ре- лигиозному, но его нельзя игнорировать при решении вос- точного вопроса, – ему, напротив, предстоит очень важная роль. Именно России нельзя игнорировать славянства: ведь мы не только народ православный, но еще и народ славян- ский. “Slavu� �um, et nihil �lavonici a me alienum �uto”26, – скажу я, перефразируя известное “homo �um”; мы должны стоять на страже не только Православия, но еще и славян- ства, и притом всего славянства, даже ныне отчасти нам не доверяющего, славянства католического, даже и враждебно- го нам – польского. С такой постановкой вопроса почтенный автор не соглашается. Он находит, что мы уже уплатили, и с излишком, свой долг славянской идее, освободив болгар и сербов; что если, затем, они не желают наших услуг, то Бог с ними совсем, ведь не мы (так думает автор) в них нуж- даемся: «Насилу, мол, мил не будешь. У нас у самих, дома, много найдется нужной работы! Нам же лучше!». Вот с этим славянофилу никак нельзя согласиться, и в этом отношении статья S�ectator’а действительно вызовет неудовольствие в славянофильских кругах. Для того чтобы выяснить свою мысль, мне придется сделать некоторое отступление. На государство можно смотреть двояко. Строго утили- тарно, как на добровольно заключенную ассоциацию, на неко- торого рода акционерную компанию, которая должна обеспе- чить материальное благосостояние пайщиков при наложении на них наименее тяжелых обязанностей и стеснений; по этой теории, основанной отчасти на “contrat �ocial” Руссо, отчасти на утилитаризме Бентама, чем менее государство (правитель- ство) требует жертв от граждан (пайщиков), чем более оно от них зависит, чем оно дешевле, чем оно больше обогащает граждан, чем оно удобнее и легче, тем оно лучше! Конечная (хотя не всеми сознаваемая цель) такого порядка есть атоми- зация государства не в пользу какого-либо высшего идеала, а лишь в пользу личного интереса каждого! При этой системе идея патриотизма, конечно, мало-помалу вымирает и заме- няется идеей благоденствия особи, благосостояния индиви- дуума. Парламентарные государства центральной Западной Европы, несмотря на благородные усилия многих патриотов, несмотря на великие традиции, на блестящее прошлое, более и более становятся на дорогу, которая ведет именно к этому утилитарному идеалу, их Валгаллы и Пантеоны мало-помалу перестраиваются на биржи... Есть другой взгляд на государство, взгляд устарелый и почитаемый нашими противниками варварским – это наш «наивный» славянофильский. Он ставит государству другие цели, непрактические, юношеские, идеальные (для достиже- ния которых приходится иногда пролить немало крови безо всякой материальной выгоды); цели, которые вызывают не- малое негодование и недоумение среди жрецов Валгалл и Пантеонов новейшего образца. Этих идей придерживаются народы в их юношеском возрасте или в минуты увлечения каким-либо идеалом, в периоде крестовых походов, войн за идею... Западные государства давно из него вышли, мы еще благодаря Богу в нем пребываем, и именно такой «наивный» взгляд и кажется нам, славянофилам, взглядом совершенно правильным, даже единственно правильным и мудрым. Я не позволяю себе причислять г. S�ectator’а к жрецам Пантеонов новейшего образца, не считаю его утилитари- стом, – он для этого слишком сильно и красноречиво вы- двигает значение для России религиозного элемента; но он, может быть, и невольно, становится на почву современного утилитаризма в вопросе славянском, который он как-то вы- деляет из восточного вопроса. «Братушки! – говорит он. – Насилу мил не будешь: не хотите меня, думаете без меня обойтись, думаете сами справиться со своими задачами – ну, прощайте...». Вот с такой постановкой вопроса, повторяю я, действительно славянофилы не согласятся; по нашему мне- нию, восточный вопрос состоит из двух неотделимых друг от друга частей: Православия и славянства, – мы не можем отбросить одну из них и решать другую. Мы поставлены судьбой на страже и Православия, и славянства и не можем пожертвовать ни тем, ни другим, не отказываясь от всего, ото всей нашей исторической миссии, от наших священных идеалов и обязанностей. Откажись мы от них, мы немедлен- но сойдем на степень народа, правда, материально еще мо- гущественного, но уже лишенного всемирно-исторического значения, станем именно в то положение, которое так рев- ностно нам рекомендуют наши западные советчики, – ста- нем «культуртрегерами» лишь для чувашей, монголов и туркменов. Нет; наши идеалы осуществятся на православ- ном и славянском Востоке, входящем в сферу нашей деятель- ности, нашей мощи, но, конечно, не в том смысле, в котором слово “Macht��häre” разумеется в Австро-Венгрии; там все, что входит в эту сферу, должно быть денационализировано, окатоличено и отдано на съедение и эксплуатацию разным Länderbank’ам и другим органам «цивилизации». Мы смо- трим на дело совершенно иначе. S�ectator ошибается и в отношении чувств к нам на- ших единоплеменников. Болгарская интеллигенция, впро- чем, далеко не вся, относится к нам недоброжелательно, но она не имеет значительного влияния на народ, который по- прежнему питает чувства братской любви к русским и благо- дарности к «белому Царю», называет его своим Царем (это я сам слышал еще в 1882 г.). Даже настоящее лжеправительство еще недавно укрывалось именем Государя, для того чтобы добиться в трудные минуты послушания народа. Консти- туцией своей болгарский народ тоже тяготится, говоря, что она мешает ему заниматься своими делами, и чувство недо- вольства нынешним положением очень сильно. Но люди, не близко знакомые с положением дел, говорят: «Да если все это действительно так, как вы рассказываете, народ болгар- ский давным-давно восстал бы и прогнал и Стамбулова27, и Кобурга!28». Легко сказать: «Восстаньте и прогоните!». Да где же неумелому, привыкшему к рабству, обезоруженному, хотя и храброму народу восстать на правительство, за которое сто- ят большинство офицеров, то есть войско; русская дисципли- на еще кое-как держится, и солдаты слушаются еще офице- ров; а современные офицеры почти поголовно – бесшабашная молодежь, произведенная в чины Стамбуловым; она знает, что может остаться на своих местах и пользоваться своим на- стоящим привилегированным положением лишь при стамбу- ловском режиме, и поэтому поддерживает его*. В Болгарии происходят и могут происходить лишь во- енные революции, так называемые «пронунциаменто»; такие «пронунциаменто» и повторяются. Достойно замечания, что именно лучшие военные люди Болгарии их и делают: Узу- нов, Паница... Не дóлжно забывать, впрочем, что главная по- мощь, которая и дает Стамбулову возможность держаться на * Стамбулов именно и держится фикцией, что он поведет Болгарию к осу- ществлению ее надежд, восстановлению ее бывшего величия: мегало- мания – болезнь всех маленьких, бывших когда-то большими. Греки хотят восстановить империю Константина и готовы войти в союз хоть с чертом или турком. Поляки хотят восстановить Польшу 1772 года, сербы – Сербию Стефана Душана, болгары – Болгарию Шишмана! своем месте, приходит к нему извне. Конечно, ни Австрия, ни Англия, ни Италия официально не признали Фердинанда законным правителем Болгарии, но кому нужно такое офи- циальное признание? Оно было бы совершенно излишней дерзостью относительно России, а даром, и притом открыто, прямо сердить северного медведя незачем, да и опасно; «фор- мы» соблюдаются, “оn e�t correct”... чего же более?! Все до- вольны! Император Австрийский недавно восхвалял порядки и успехи Болгарии под настоящим «режимом». Этой речью Стамбулов много хвастался перед своими соотечественника- ми и не без основания указывал на нее как на фактическое признание настоящего правительства со стороны императо- ра Франца-Иосифа. Где же полуграмотному болгарину (да и грамотному!) понять разницу, входящую в область диплома- тической метафизики, между признанием официальным и неофициальным?! «Хвалит, ну, значит и признает!» Да оно и действительно так. S�ectator обвиняет славян в любви к ссорам, междоусо- биям и ссылается на последнюю войну сербов и болгар. При- мер этот неудачен. Глупая и подлая война эта была затеяна Миланом по указанию и в угоду Австрии. В этом сознался граф Кальноки, который, думая, что воссоединение Румелии с Болгарией – дело нашей дипломатии, двинул в Болгарию сербскую армию, обеспечив ей безнаказанность в случае не- удачи. Убедившись в неосновательности своих предположе- ний, граф Кальноки обратился к кому следует с повинною: “Се cher Comte e�t toujour� �i correct!”*. Нет, неправ S�ectator в своих резких нападках на «бра- тушек». Если теперь дела на Балканском полуострове идут не согласно с нашими весьма законными желаниями, то ви- нить в этом приходится не одних балканских славян, но и нас. Как же не быть колебаниям в уме балканских славян, когда мы сами колеблемся! Конечно, тяжело “Infandum renovare dolorem”** – припоминать нашу странную, исполненную * «Этот дорогой Граф всегда так корректен!» (фр.). ** «Ужасно вновь воскрешать боль» (лат.). противоречий и недоразумений деятельность, но ведь всма- триваться в свои прошлые ошибки полезно, хоть и тяжело. Главное условие для того, чтобы в нас и нам верили, состоит в том, чтобы мы сами верили своим идеалам, сами неуклон- но следовали намеченному нами направлению. Исполнили ли мы эти условия? Нет! Но тогда имеем ли мы право сетовать на других за то, что и они плохо следуют нашим указаниям, когда эти указания неясны, а часто и противоречивы, когда мы сами действуем то как монархисты, славянофилы и кон- серваторы, то как парламентаристы, западники и демагоги! Недаром один великий государственный муж, который долго искал с нами сближения, отказался от своего намерения, за- метив: “Nein, mit die�en Leuten i�t nicht� anzufangen!”*. Можно ли винить неопытных и неумелых славян в том, что они ис- пытывают подобное же ощущение и вынуждены, как и князь Бисмарк, e� mit andern Leuten anzufangen?! S�ectator весьма основательно высказывается неодобри- тельно о парламентаризме вообще и особенно о парламента- ризме болгарском, но всмотримся в дело поближе. Когда по окончании войны Болгария была отмежевана в нашу сферу влияния – нашу Macht��hеrе, мы, думая облагодетельство- вать ее, нарядили ее в конституцию (эту настоящую Нессову мантию, которая начинает жечь плечи и у западных госу- дарств), устранив de facto всякое влияние на дела и крестьян- ства, и высшего духовенства. Наш яростный враг сэр Дрэм- монд Вульф, со страхом и ненавистью следивший за нашими успехами на Балканском полуострове, узнав, что мы дали либеральную конституцию Болгарии, искренно обрадовался, успокоил своих соотечественников, заявив на многочислен- ном митинге, что теперь Россия утратила все плоды своих побед и скомпрометировала будущность Болгарии. Этим не- благоразумным действием мы поставили Болгарию на на- клонную плоскость, ведущую неминуемо к тому скверному парламентаризму, на который мы жалуемся и при котором возможны Стамбуловы, к такому парламентаризму, который * «Нет, с этими людьми невозможно ничего сделать» (нем.). не имеет под собой никакой почвы, у которого нет опоры ве- ликих преданий (как в Англии) или высокой культуры (как в Германии). Но кто же виноват в этом? Кто ответствен за это начало всех бед? Мне очень памятно время, когда мы со- бирались “rеndre hеureux cе� bon� Bulgarе�”*. Все те, которые понимали, к чему могла привести конституция, даруемая Болгарии, все, начиная с Аксакова и Каткова, все славяно- филы, даже многие болгары, кто поразвитее (между прочим, почтенный епископ Климент), – все предвидели результаты предполагаемых «благодеяний», предсказывали, к чему все это должно было привести. На эти кассандровы предсказания отвечали: нам надо до такой степени облагодетельствовать болгар, надавать им столько разных прав, столько свободы, столько разных вольностей, чтоб им не в чем было завидовать Западу, нечего было у него искать, il faut qu’il� n’aient rien à attendrе dе l’occident, rien à lui envier**, и надо, чтоб они поня- ли и помнили, что всем этим они обязаны именно нам, и что никто лучшего, большего им не мог бы дать! Не ясно ли, что если у юго-западных славян заварилась такая кровавая пар- ламентарная каша, то виноваты в них не они, или, по крайней мере, не одни они! Сам S�ectator сознает, что мы дали бол- гарам сквернейшую конституцию***, а все же он их укоряет за результаты. Мы сами создали Стамбулова и стамбуловщину! Перехожу теперь к выводу и к концу статьи моего оппо- нента. Он приходит к заключению, что нам не следует вмеши- ваться в судьбу славян, если того не потребуют жизненные интересы России. «В настоящее время, – говорит он, – нам необходимо лишь воспользоваться нашим бездействием в сла- вянском вопросе, чтобы на досуге (?!) изучить ближе характер наших братьев etc. ...» Удивительное заключение! * «Осчастливить этих несчастных болгар» (фр.). ** Нужно, чтобы им было нечего ожидать от Запада, не было ничего, чтобы ему завидовать (фр.). *** Когда одному из кандидатов на болгарский престол умному кн. Дадиа- ну Мингрельскому дали прочитать проект болгарской конституции, он по- спешил ретироваться, спросив только: не Робеспьер ли сочинитель этого проекта? По приведенным здесь выражениям можно думать, что вопрос славянский (который ведь невозможно отделить от общевосточного) не затрагивает пока жизненных интересов России и что у нас есть досуг (?!!) – как будто даже, что досуг этот, бездействие это – нам полезны! Стало быть, славянский вопрос пока не затрагивает жизненных интересов России! Как не затрагивает?! Да это самый настоятельный, один из самых жгучих вопросов изо всех для нас существующих! Или S�ectator не видит, что во- прос этот в полном ходу, что он вот теперь и решается пря- мо против нас, к великому ущербу и Православия, и России? S�ectator находит, что мы имеем «досуг» и что не худо им вос- пользоваться для изучения славянской этнографии! Да ежели те, которым ее следует знать, до сих пор не сумели или не успели ее изучить, то можно ли надеяться, что они когда- нибудь ее изучат? Очевидно, нет! Какой тут досуг! Разве не видит S�ectator (а судя по его имени, «все видеть» – прямо входит в его атрибуты), что мы ежедневно, ежечасно отстра- няемся от высоких целей, завещанных нам историей, указы- ваемых нам судьбой, что восточный вопрос именно теперь-то и ликвидируется – ликвидируется у нас под носом, самым на- стойчивым и систематическим образом. Неужели вы этого не видите, господин S�ectator? Бисмарк в одной из своих парламентских речей говорил, что народ, который не стремится к завоеваниям, к расшире- нию своей территории, предназначен к скорому исчезновению со сцены истории. Правило это, вообще верное, допускает ис- ключения. Так, например, Россия может вполне довольство- ваться своей территорией, нисколько не мечтая о каких-либо «анексациях» (мы не можем справиться и с тем, что имеем; ведь сам Петербург окружен невозделанными пустырями!); но слова великого канцлера верны в том смысле, что народ, замыкающийся в своих границах, не принимающий участия в истории человечества, отказывающийся от своих историче- ских идеалов, действительно начинает сходить со сцены, на- чинает гнить, клониться к упадку и обречен на исчезновение. Откажись Россия от Востока, от области Православной Церк- ви, от славянства, дай она себя оттеснить от нашего Востока – или хитростью, или силой, – и она, несмотря на свое матери- альное могущество, тоже начнет склоняться к падению; дай она себя вытеснить из принадлежащей ей сферы действия – и она потеряет всякое нравственное побуждение к развитию, она начнет гнить, плесневеть и застынет хуже Китая. Этот жгучий восточный вопрос мы не замолчим никакими статья- ми “Le Nord’a”; он живет и движется; а так как сам Восток, без нашей помощи, еще слишком слаб, чтобы защититься, то если мы сами себя уволим в отставку от нашей деятельности, нашей службы на Востоке, он окончательно погибнет и сде- лается жертвой Австрии, Англии и Италии. Этого Россия не может допустить даже с точки зрения самого низкопробного чувства самосохранения. Восток должен остаться независи- мым и православным и – там, где есть славяне, – славянским! Мы можем и желаем иметь соседями свободных, ни от кого независимых болгар, сербов, греков. Это и составляет нашу задушевную цель; но мы не желаем и не можем иметь соседя- ми славян, превращенных в денационализированных и окато- личенных врагов России! Ежели враги наши постоянно и на все лады повторяют катоновское “сеterum cen�eo”29 и, применяя его к нам, при- бавляют: “Delendam e��e Ro��iam”, то не время ли и нам об- ратиться к ним с цицероновским: “Quou�que tandem abutere �atientia no�tra*”?!

    Россия и славяне

    второй от вет Spectator’y В статье «Россия и европейские союзы» S�ectator ставит принципиальный вопрос о миссии России и отвечает на него следующим образом: «Россия имеет троякую миссию: рели- * «Доколе ты будешь испытывать наше терпение?» (лат.). Фраза римского оратора Цицерона в речи против Катилины. гиозную, государственную, народную. В области религии она должна зорко охранять интересы Православной Церкви, в области государственной – интересы Самодержавной Вла- сти, в области народной – интересы русского народа». Со- вершенно верно! Согласие между нашими основоположениями полней- шее; но, к сожалению, оно не идет далее теории; в примене- нии их мы, по мнению S�ectator’a, должны расходиться, так как мы, славянофилы, прибавляем к своей формуле понятия о славянстве и о Земском Соборе, понятия, будто бы состав- ляющие положительную contradictio in adjecto*, идущие с нею вразрез! Итог обвинений S�ectator’a представляется в следую- щем виде. Вы, «почтенный представитель славянофильской доктрины», впадаете в противоречия: говорите о право- славной России и требуете, чтоб она отстаивала и защищала даже иноверцев, славян-католиков; говорите о национальной русской политике и вмешиваете в нее иностранцев (славян южных и западных); наконец, толкуете о Самодержавии, но соединяете его с Земским Собором, и такое измененное са- модержавие предлагаете славянам, тем самым славянам, ко- торые нарядились в конституционный костюм и сдуру пред вами же хвастаются! Совершенно верно, отвечаю я, но во всем этом нет ни малейшего противоречия; именно с введением в нашу форму- лу этих кажущихся противоречий она и получает свой окон- чательный смысл, свое окончательное логическое развитие. Это не противоречия, а необходимые дополнения. Конечно, исполнение этой сложной программы трудно, но от решения этой задачи мы не можем устраниться, не утратив нашего ми- рового значения. Конечно, у Сан-Марино или Андорры про- граммы легче исполнимы, не столь сложны, но Россия – еже- ли бы и захотела – не может оградиться китайской стеной от остального человечества, умалиться и стушеваться, но может отказаться от своего призвания, от своего значения. * Противоречие в определении (лат.) S�ectator, цитируя мои слова «мы стоим на страже и Православия, и славянства и не можем и не должны пожерт- вовать ни тем, ни другим», говорит, что в моей программе есть коренная ошибка, противоречие. По его мнению, мы исказили свою формулу, введя в нее понятие «славянство». «Я не понимаю г. Киреева, – говорит он, – требующего, чтобы мы стояли на страже не только Православия, но и сла- вянства, и притом всего славянства, даже нам отчасти не до- веряющего славянства католического, даже и враждебного нам польского! При такой программе, – говорит он, – перед нами возникает столько неразрешимых вопросов, столько недоразумений, что мы бы напрасно стали ломать себе над ними голову, упуская из виду решение других, более важных для России вопросов». Разберем дело по частям. Православие. S�ectator гово- рит: «Россия должна зорко охранять интересы Православной Церкви». Совершенно верно. Где же Православная Церковь? Не ограничивает же он Православную Церковь одной Россий- ской?! Православная Церковь – всюду, где живут православ- ные. Один из ее отличительных признаков – ее кафоличность, ее вселенскость! Каким же образом могли бы мы охранять интересы Православной Церкви, отрешившись от солидарно- сти с православным Востоком, с православным славянством?! Мы связаны с ним органически, мы с ним едино! В Православии именно и заключается для России за- лог ее самобытного духовного значения, ее вселенско- исторического призвания! Православный грек, сириец, серб, болгарин – такой же брат для православного москвитянина, как какой-нибудь туляк или ярославец; все они связаны меж- ду собой одинаково несокрушимыми узами. Церковь не оста- навливается перед политическими границами государств, она их не знает. Жизненность ее прямо зависит от взаимодей- ствия ее составных частей при полной их самостоятельности (автокефальности). Можем ли мы отделиться от этой Все- ленской Церкви, выделиться из ее общей жизни, не нарушая именно основного ее начала и не обрекая нашу церковную жизнь если не на бесплодность, то на весьма неправильное и одностороннее развитие? Ведь все затруднения, с которыми нам приходится ныне бороться, все эти болгарские, сербские и всякие другие, даже и наши внутренние церковные вопро- сы зарождаются и остаются неразрешенными именно благо- даря тому, что мы забываем, что Церковь – едина, что между нами не должно быть ни «эллина, ни иудея», что интересы каждого члена Церкви суть интересы всей Церкви, и что все православные – сыны единой матери, члены единой семьи. Именно потому, что мы это отчасти забыли, мы и попали в такое – я не скажу безвыходное, но все же трудное поло- жение; и чем далее мы будем упорствовать в нашем отчуж- дении, тем труднее будет становиться выход из положения. Поэтому введение в нашу программу православных славян не только не искажает нашу формулу, не составляет в ней contradictio in adjecto, но, напротив, дополняет ее, дает ей ее логическую полноту и последовательность, дает России воз- можность действительно стоять «на страже интересов всей Православной Церкви» и «зорко их охранять»! Но я иду далее и утверждаю, что мы не можем и не должны ограничиваться православными славянами, что мы должны обращать внима- ние наше и на славян-униатов и даже на славян-католиков, потому что, за исключением поляков, и между ними начало уже проявляться сочувствие к Православию: сочувствие это стало выражаться с особенной энергией со времени усиле- ния гонений на него со стороны австро-венгерских властей, и особенно после провозглашения папской непогрешимо- сти (1870 г.). У благородного чешского племени стремление к свободе в вопросах религиозных было всегда сильно и не могло быть вырвано из их сердца ни преследованиями, на- ступившими после Белогорского погрома, ни последующими систематическими гонениями со стороны иезуитов. Кому же, спрашиваю, как не нам, как не могущественной православной России, заботиться о наших гонимых и притесняемых братьях всюду, где бы они ни оказались: и в Боснии, и в Герцеговине, и в Болгарии, и в Червонной Руси?! Можем ли мы остаться равнодушными зрителями отчаянной борьбы за существова- ние нашей же, хотя и заграничной, Православной Церкви! Не забудем, что все заблуждения, все грехи римской кафедры, некогда славной и великой, произошли именно оттого, что она забыла свою солидарность с другими Церквами, стала на ту точку обособления, на которую хотели бы нас поставить сторонники «покоя во что бы то ни стало», опасающиеся не- своевременным возбуждением разных вопросов подать повод к каким-нибудь «затруднениям», «историям», «скандалам». Этот покой, этот мнимый, ложный мир, это самогипнотизи- рование может нам обойтись очень дорого, даже в недалеком будущем. Миролюбцам этим следовало бы вспомнить изрече- ние Св. Бернарда Клервоского: “Meliu� e�t �candalum oriatur, quam ut verita� relinquatur!”* Перехожу ко второму пункту разногласий: Славянство. S�ectator упрекает меня за то, что я ввожу в мою программу славянство, которое, как он думает, будет служить помехой собственному нашему государственному преуспеянию, на- шему развитию. Он говорит: «России нечего заискивать в них (славянах), ни в ущерб себе хлопотать об их благоден- ствии». Так ли это? То, что я говорил относительно нашей Церкви, я должен повторить и относительно нашего государства. Программа наша, устанавливая нашу солидарность с миром славянским, не только вследствие этого не становится в противоречие сама с собою, а, напротив, именно этим путем достигает своего пол- ного роста, своего логического развития. Как отчуждение на- шей Церкви от остальных Православных Церквей не только не усилит ее, а, напротив, ослабит, так точно отчуждение нашего государства от остального славянского мира ослабит его, при- несет ему и в настоящем, и особенно в будущем (даже не очень далеком) существенный вред и ущерб. S�ectator, конечно, и сам, при всем своем нежелании принять во внимание существование «братушек», говорит, * «Лучше допустить, чтобы возник соблазн, чем отступиться от истины» (лат.). однако: «Я не желал бы, чтобы слова мои были истолкованы в превратном смысле; я вовсе не говорю, что Россия должна враждебно относиться к южным и западным славянам, а го- ворю лишь, что она не должна в них заискивать»... не должна «заботиться о том, се qu en �en�ent le� Slave�»!*. Да кто же этого требует? Заискивать нам не след ни у славян, ни у кого бы то ни было; никто уважающий свою родину не захочет, чтоб она снизошла до «заискивания»! Мы и у Наполеона I не заискивали, а боролись с ним, и если кто-нибудь у нас, в России, тревожно спрашивает, что о нас думают за границей, то, конечно, менее всех заботятся об этом славянофилы! Но между подобострастным заискиванием, тревогой и страхом перед тем, «что скажет Европа», и «игнорированием» того, что в ней делается, а в особенности, что делается на право- славном Востоке и у славян – большая разница! Если нам не- чего спрашивать “се qu en �en�ent le� Slave�” (хотя ведь между «братушками» есть и такие, у которых и нам можно многому научиться – чехи!), то нам очень не худо знать, не только “се qu il� �en�ent, et се qu’il� font”**, но “се qu’on en fait”***; ведь “on en fait de� ennemi� de la Ru��ie!”****Из них выковывают нам или стараются выковать нам врагов! Отношения наши к славянам не созданы нами произ- вольно, они нам даны судьбой, и нам с ними приходится счи- таться, даже ежели бы мы этого не желали. Я позволю себе сделать краткое отступление. Нам ставится в укор, что мы заботимся о людях, хотя нам и единоверных, и единокров- ных, но живущих за пределами нашего государства, состоя- щих и записанных чужими подданными, имеющими, стало быть, свое «начальство». «До этих людей, – заключают наши оппоненты, – нам, стало быть, нет никакого дела». С точки зрения канцелярской, бумажной – это совершенно справед- ливо; но сердце этого никак не поймет, да и простой наш рус- * Что об этом думают славяне? ** «Что они думают» (фр.). *** «Что делают» (фр.). **** «Делают врагов России!» (фр.). ский мужицкий ум тоже не поймет, как ему этого ни объ- ясняй, да и самый первый профессор международного права. «Признавая за народностью столь высокое значение, – писали мы в нашей исповеди (1883 г.), – стараясь уберечь ее у себя дома (а ведь этого желает и S�ectator), мы не можем не со- чувствовать тем людям, коих народность близка к нашей; это чувство естественно и законно; можно ли от него требовать, чтоб оно как бы по команде вдруг останавливалось у нашей границы, отделяющей нас в силу разных договоров от едино- верных или единокровных нам народов? То, что совершается за этими границами, не может быть для нас безразличным. Разве два брата, сделавшиеся по какому-либо случаю поддан- ными разных государств, перестают вследствие этого быть братьями? Если б один из двух братьев был продан в рабство, неужели бы он перестал быть братом тому, который остался на свободе? Неужели этому свободному не позволительно, не дóлжно живо интересоваться тем, что делают с несчастным невольником? Как ему живется? Не притесняют ли его? По- зволяют ли ему жить по-своему, молиться по-своему, учить детей своих по-своему, или все это ему «воспрещается»? Вот славянофильство и дает выражение этому чувству; оно выра- жает сознание племенной общности всех ветвей славянства. Как бы мы ни смотрели на политический панславизм, мы не можем отрицать солидарности между членами славянского мира. От этого чувства мы не можем, не желаем и не долж- ны отказываться. Племенная солидарность начинает всюду проявляться с особенной силой и переступает за узкие политические грани- цы современных государств. Не вдаваясь в критику утопий contrat �ocial о возникновении государств, и еще менее – в туманные утопии всеобщего братства народов, основанного на «врожденном человеку» чувстве альтруизма, долженству- ющем низвести небо на землю, нельзя, однако, не признать, что понятие о государственном союзе постоянно расширя- ется, принимает все бóльшие и бóльшие размеры. Вначале оно ограничивается городом, общиной; потом эти общины образуют союзы; затем являются единицы более крупные, государства, которые, в свою очередь, все растут, притяги- вая к себе однородные элементы... В настоящее время мы стоим на рубеже больших племенных союзов – это, кажется, факт, не подлежащий сомнению, и то, что вызвало бы улыб- ку сожаления на лице членов Венского конгресса, является теперь существенным политическим фактором, могущим за- ставить призадуматься современных дипломатов. Нравится это дипломатам или нет, а приходится переходить к полити- ке племен, от “Staaten Politik” к “Racen Politik”. Это поняли не только великие реалисты-практики (Бисмарк, Кавур), но начинают понимать и западные теоретики, например Сили (“Life of Stein”) и др. И нам, русским, хотелось бы видеть славянские народы независимыми, счастливыми, свободны- ми от иностранных влияний, враждебных славянской идее, и духовно с нами соединенными. При этом Россия, конечно, не должна иметь и не имеет каких-либо завоевательных пла- нов; она никуда не намерена посылать свои гарнизоны и жан- дармов, и никому не намерена благодетельствовать своими Landerbank’aми. Россия, удерживая свое историческое зна- чение бескорыстной представительницы своего племени, не думает как-нибудь или чем-нибудь поживиться на счет своих младших сестер, не торгует ни своими чувствами, ни своей кровью. Вот в чем заключается вся наша программа внеш- ней политики. Мой почтенный оппонент признает за славя- нофилами заслугу в том, что они выдвинули идею Право- славия как главнейшего фактора нашей жизни; мне кажется, что, по справедливости, за нами следует признать и другую еще заслугу – ту именно, что мы первые выдвинули значе- ние этнографического элемента как политического фактора, долженствующего нормировать будущие судьбы Европы. За- конность его оспаривается теперь все менее и менее, начина- ет признаваться, может быть, nolen�-volen� и теми, которые от него недавно еще всячески открещивались... Моему оппоненту кажется особенно странным, что мы в свою программу включаем даже Польшу, давшую и дающую нам столь осязательные доказательства своей к нам враждебности. Да, я и ее включаю в нашу программу, и ее не желал бы отдать на съедение немцам. Конечно – «на- силу мил не будешь». Конечно, опыт 1862–1863 гг. кончил- ся и глупо, и грустно, поляки оказались непрактическими мечтателями, но и в этом наивном нежелании их подчинить свои мечты суровой действительности, очевидной необхо- димости, в этой женственной неспособности мириться с фактом – есть сторона симпатичная. Я верю в возможность сговориться с поляками, несмотря на натянутость наших теперешних отношений. Но, конечно, им нужно разочаро- ваться в «могуществе» будто бы покровительствующей им Австро-Венгрии, с помощью которой они восстановят, не- пременно восстановят Польшу от моря до моря» (впрямь: «волос долог – ум короток»; забылись и 1846, и 1849 гг.!). Им нужно разувериться в этой помощи, как они разуверились сначала в помощи Пресвятой Девы – “Patronae Poloniae” (эпоха проповеди Товианского и отчасти Мицкевича), за- тем в помощи всесветной революции (1848–1849 гг.) и, на- конец, Наполеона III; эти увлечения когда-нибудь пройдут, и когда поляки, умудренные опытом, забудут Вильну, Киев и Холм, – мы с ними столкуемся и сойдемся*. В статье S�ectator’a есть нечто вроде предсказания буду- щих судеб Европы и России: Европа, убедившись в неоснова- тельности своих идеалов – и политических, и религиозных, – откажется от них и придет к нам учиться истине! Правда, и сам автор этого радужного видения допускает возможность его неосуществления; мне кажется, что предсказание это относительно Европы осуществится лишь наполовину; она, несомненно, разочаруется в своих теперешних идеалах. Это начинают уже понимать люди, привыкшие вдумываться в смысл событий; но я очень сомневаюсь, чтобы европейское * Должен сознаться, что и попытка 1903 г. сойтись, хотя бы на почве тео- рии, с представителями польской мысли осталась пока без осязательного результата, им все еще недостаточно предлагаемой свободы; им непре- менно нужна власть над другими (примеч. 1903 г.). общество имело вообще достаточно силы, чтобы остано- виться на пути прогрессивного разложения, к которому оно, несомненно, идет*, тем более что это разложение будет про- исходить постепенно, будет даже сопровождаться разными удобствами и материальными благами, роскошнейшим ком- фортом, удивительнейшими техническими облегчениями материальной жизни, так что большинство общества будет даже, до времени, совершенно довольно своей «прогрессив- ной материализацией», «прогрессивной смертью». Славяне, православный Восток, может быть, не пойдут по этой до- роге, но лишь в том случае, если они станут на нашу точ- ку зрения, а для этого нужно, чтобы мы относились к ним не с тем равнодушием, которое, по-видимому, так нравится S�ectator’у. На его вопрос: «А где же будут тогда славяне?» – он желает, чтобы мы ответили: «А где им угодно!» Нет, так нам не приходится отвечать, и, даст Бог, мы так не ответим! Ежели мы так будем относиться к делу, так исполнять наше очевидное, ясное, как день, историческое призвание, то не только Европа не придет учиться у нас уму-разуму, не толь- ко славяне от нас отшатнутся, но и мы сами и относительно себя самих не выполним своей программы, той блестящей программы, основания коей признаются и моим оппонентом. Мы не только не должны, но прямо не можем отделиться от славянств