Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    СТАЛИНИЗМ В СОВЕТСКОЙ ПРОВИНЦИИ: 1937-1938 ГГ..
    М. ЮНГЕ, Б. БОНВЕЧ, Р. БИННЕР


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Введение

    I. Оперативный приказ № 00447: выполнение в провинции

  • 1. Реализация приказа № 00447: исследовательский проект
  • 2. Источники
  • 3. «Обвинительный материал» против НКВД
  • 4. Случай и произвол: тезисы исследований
  • 5. Реализация приказа № 00447: сводный итог

    П. Реализация приказа № 00447: региональные перспективы
    1. Жертвы «Кулаки»

  • Разгон В. Н. Репрессии против бывших «кулаков» в Алтайском крае в 1937-1938 гг.
  • Шабалин В. В. Сельское население Прикамья как жертва массовой операции по приказу № 00447
  • Юсупова Е. Р. Преследование участников Сорокинского восстания 1921 г. в Алтайском крае
  • Суслов А. Б. Трудпоселенцы — жертвы «кулацкой операции» НКВД в Пермском районе Свердловской области
  • Серегина И. Г. Крестьянство Калининской области в Большом терроре: следственные дела бывших кулаков как исторический источник

    Рабочие и служащие

  • Кабацкое А. Я. Репрессии 1937-1938 гг. против рабочих Прикамья Свердловской области в рамках приказа № 00447
  • Кимерлинг А. С. Репрессии 1937-1938 гг. против служащих Прикамья Свердловской области в рамках приказа № 00447
  • Другие «контрреволюционные элементы» Леонтьева Т. Г. Попы, церковники и сектанты в «большевистской перестройке» в Калининской области 1937-1938 гг.
  • Нечаев М. Г., Уткин С. В. Исполнение приказа № 00447 в среде православных Пермской епархии
  • Цыков И. В. Православные монахи в репрессиях 1937-1938 гг. в Калининской области
  • Колесников А. А. Преследование представителей Русской Православной Церкви на Алтае
  • Савин А. И. Репрессии в отношении евангельских верующих в ходе «кулацкой операции» НКВД
  • Аблажей Н. Н. «Кулацкая» и «ровсовская» операции по приказу № 00447
  • Волошенко В. А. Бывшие военнослужащие -противники большевиков в 1917-1920 гг. в Донбассе — как целевая группа террора
  • Шаповал Ю. И. «Украинские националисты» в рамках приказа № 00447 на примере Киевской области
  • Суворов В. П. Меньшевики и анархисты Калининской области в терроре 1937-1938 гг.
  • Довбня О. А. Репрессии по партийной «окраске» в рамках «кулацкой операции» в Донецкой области

    «Уголовники»

  • Юнге М., Биннер Р. От «социально близкого» до «социально опасного» элемента: преступники и социальная чистка советского общества. 1918-1938 гг.
  • Иванов В. А. Преступники как целевая группа операции по приказу № 00447 в Ленинградской области

    2. Каратели Государственные органы

  • Тепляков А. Г. Органы НКВД Западной Сибири в «кулацкой операции» 1937-1938 гг.
  • Золотарев В. А. Особенности работы УНКВД по Харьковской области во время проведения массовой операции по приказу № 00447
  • Лейбович О. Л. «Кулацкая операция» на территории Прикамья в 1937-1938 гг.
  • Юнге М., Биннер Р. Справки сельсовета как фактор в осуждении крестьян
  • Чащу хин А. В. Участие советских органов власти в проведении массовой операции в Прикамье Свердловской области
  • Гридунова И. А. Роль прокуратуры в реабилитационных мероприятиях 1939-1941 гг. на материалах Алтайского края и Новосибирской области

    Партийные органы

  • Колдушко А. А. Роль партийных органов в осуществлении массовых репрессий в Свердловской области в 1937-1938 гг.
  • Смирнова И. Е. Отражение «кулацкой операции» в документах партийных органов Донецкой области

    3. Региональные исследования Статистика

  • Жданова Г. Д. Статистический анализ реализации приказа № 00447 в Алтайском крае в октябре 1937 — марте 1938 г.
  • Патов С. А. Статистика приговоров тройки УНКВД Западно-Сибирского края — Новосибирской области
  • Никольский В. Н. «Кулацкая операция» НКВД 1937-1938 гг. в украинском Донбассе и ее статистическая обработка

    Микроистория

  • Патов С. А. «Кулацкая операция» 1937-1938 гг. в Краснозерском районе Западно-Сибирского края
  • Шевырин С. А. Проведение «кулацкой операции» 1937-1938 гг. в селе Кояново Пермского района Свердловской области
  • Виноградова Е. Ю. «Кулацкая операция» в Вышневолоцком и Фировском районах Калининской области
  • Об авторах

    Сталинизм в советской провинции: 1937-1938 гг. Массовая операция на основе приказа № 00447 / [сост.: М. Юнге, Б. Бонвеч, Р. Биннер]. — М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН) ; Германский исторический институт в Москве, 2009. — 927 с.: табл., диагр. — (История сталинизма).

    ISBN 978-5-8243-1242-3

    Авторы книги — историки России, Украины и Германии, — основываясь на архивных изысканиях, проведенных в ряде регионов бывшего Советского Союза, существенно расширяют картину Большого террора. В поле их зрения находится самая массовая операция 1937-1938 гг. — «кулацкая», сигналом к проведению которой послужил приказ НКВД № 00447. В центре изучения оказались судьбы тысяч людей — бывших «кулаков», белых офицеров и царских чиновников, меньшевиков, эсеров и анархистов, заключенных тюрем и лагерей, уголовников, членов религиозных общин, участников локальных восстаний, а также самих карателей.

    ISBN 978-5-8243-1242-3 Германский исторический институт в Москве, 2009

    Введение
    I. Оперативный приказ № 00447: выполнение в провинции

    Памяти нашего друга и соавтора Рольфа Биннера мы посвящаем эту книгу. Марк Юнге, Бернд Бонвеч и весь коллектив авторов

    Большой террор — или «большая чистка», как он именовался раньше в советском обиходе, — наложил свой отпечаток на восприятие сталинизма, начиная со времени московских показательных процессов 1936-1938 гг. При этом в центре внимания находились только преследования старых и новых партийно-государственных элит Советского государства1. Это было вполне понятно: именно представители элит выступали обвиняемыми не только на московских процессах, за которыми наблюдал весь мир, но и на других, едва ли замеченных внешним миром, показательных процессах и политических разбирательствах, состоявшихся на территории Советского Союза в 1936-1938 гг. На скамье подсудимых оказались тогда старые большевики и молодые партийные функционеры, руководители советской индустрии, транспорта и сельского хозяйства, государственные чиновники, военные, преподаватели вузов, инженеры, редакторы газет, писатели, представители интеллигенции в целом, которая тогда в большей или меньшей степени преследовалась открыто. Все они были осуждены по обвинению в мнимых антисоветских преступлениях — от государственной измены до антисоветской агитации — к расстрелу или лагерному заключению. Те из них, кому удалось выжить, своими воспоминаниями и рассказами создали для потомков картину Большого террора. В научных исследованиях видение Большого террора нашло отражение прежде всего в многократно издававшейся на многих языках работе Роберта Конквеста и было подкреплено в трудах Роя Медведева, Антона Антонова-Овсеенко и других советских историков2.

    Использование термина «репрессии» вместо термина «преследования» должно рассматриваться критически, поскольку в этом случае как бы ретушируется активный аспект действий государства в пользу реактивного (ре-прессии).

    Conquest R. The Great Terror, 1934-1938. London, 1968 (на немецком: Conquest R. Am Anfang starb Genosse Kirow. Diisseldorf, 1970; 2-е издание вышло в свет под заглавием «Der GroBe Теггог»: Miinchen, 1992); Antonow-Owsejenko A. Stalin. Portrat einer Tyrannei. Miinchen, 1984; Medvedev R. Let History Judge. The Origins and Consequences of Stalinism. Rev. ed. Oxford, 1989 (1-е издание на немецком: Medwedew R. A. Die Wahrheit ist unsere Starke. Geschichte und Folgen des Stalinismus / hrsg. von D. Joravsky, G. Haupt. Frankfurt, 1973).

    Сложившаяся картина Большого террора теперь должна быть существенно дополнена так называемыми массовыми операциями 1937-1938 гг. Массовые операции (этот термин родился в стенах НКВД) из-за дефицита информации и узости источниковой базы были практически неизвестны вплоть до распада Советского Союза, поскольку осуществлялись в обстановке строжайшей тайны. К их числу относятся прежде всего «национальные операции», в ходе которых преследовались жившие в СССР иностранцы и представители национальных меньшинств — немцы, поляки, литовцы, греки и т.д.1, а также операции по выполнению приказа НКВД № 00447, т. е. репрессивная кампания против бывших «кулаков», уголовников и других так называемых антисоветских элементов, которая на жаргоне сотрудников НКВД именовалась «кулацкой операцией». Еще одно до сего момента практически не изученное звено массовых преследований, осуществленных внесудебными органами, образует деятельность «милицейских» троек. Они были созданы для «рассмотрения дел об уголовных и деклассированных элементах и о злостных нарушителях положения о паспортах» в мае 1935 г., но свою основную репрессивную активность начали проявлять начиная с августа 1937 г.2 Председателем «милицейской» тройки выступал обычно начальник соответствующего УНКВД или его заместитель, членами — областной прокурор, начальник УРКМ и начальники тех отделений милиции, которые готовили дела для

    Важнейшие публикации о преследовании национальностей: Охотин Н., Рогин-ский А. Из истории «немецкой операции» НКВД 1937-1938 гг. // Наказанный народ. Репрессии против российских немцев / ред.-сост. И. Л. Щербакова. М., 1999. С. 35-74; Петров Н. В., Рогинский А. Б. Польская операция НКВД 1937-1938 гг. // Репрессии против поляков и польских граждан / под ред. А. Э. Гурьянова. М., 1997. С. 22-43; Джуха И. Греческая операция. История репрессий против греков в СССР. СПб., 2006; Martin Т. The Affirmative Action Empire: Nations and Nationalism in the Soviet Union, 1923-1939. Ithaca, 2001.

    2 См.: Rittersporn G. T. Extra-judicial Repression and the Courts: Their Relationship in the 1930s // Reforming Justice in Russia, 1864-1996. Power, Culture, and the Limits of Legal Order / ed. P. H. Solomon. New York, 1997. S. 207-227; Юнге M„ Биннер P. Милицейская тройка как социально-технологический фланг массовых репрессий // «Через трупы врага на благо народа». «Кулацкая» операция в Украине 1937-1938 гг. / сост. М. Юнге, Р. Биннер, С. Н. Богунов, Б. Бонвеч, О. А. Довбня, С. А. Кокин, Г. В. Смирнов, И. Е. Смирнова (готовится к изданию в 2009 г. в Киеве); История сталинского Гулага. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов. Т. 1: Массовые репрессии в СССР / отв. ред.: Н. Верт, С. В. Мироненко. М., 2004. С. 259-260; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: В 5 т. 1927-1939. Т. 5. Кн. 2: 1938-1939 / сост. В. Данилов, М. Кудюкина, Р. Ман-нинг и др. М., 2006. С. 556-557.

    рассмотрения тройкой1. Максимальное наказание, которое имели право выносить милицейские тройки, составляло 5 лет лагерей.

    Массовые преследования привели к тому, что отнюдь не представители элиты советского государства, а «простые» граждане, вплоть до членов маргинальных групп, численно составили самую значительную группу жертв Большого террора. Толчок к террору дал приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. за подписью народного комиссара внутренних дел Н. И. Ежова. Это 15-страничный документ, который впервые с купюрами был опубликован в 1992 г. в профсоюзной газете «Труд» и «Московских новостях». Утвержденный Политбюро ЦК ВКП(б) 31 июля 1937 г., документ приказывал подвергнуть лагерному или тюремному заключению сроком на 8-10 лет или «высшей мере наказания» (расстрелу) бывших кулаков, уголовников, активистов религиозных общин, бывших членов политических партий, противников большевиков в Гражданской войне, а также казаков и бывших должностных лиц царской администрации. По сегодняшним оценкам, в рамках данной операции, продлившейся с августа 1937 г. до ноября 1938 г., осуждено почти 800 тыс. чел.: около половины — к расстрелу, другая половина — к длительным срокам заключения. Приговоры выносились в ускоренном порядке внесудебными органами — пресловутыми тройками, образованными на областном, краевом2 и республиканском уровнях. В их состав, как правило, входили начальник управления НКВД, первый секретарь обкома (крайкома) ВКП(б) или республиканского ЦК и областной (краевой, республиканский) прокурор.

    Операция по приказу № 00447 вошла в число крупнейших бюрократически организованных государственных преступлений XX в.: с ее выполнением террор в Советском Союзе приобрел новое качество. Вместе с проводившимися сепаратно, но практически одновременно «национальными операциями», где в качестве внесудебной инстанции выступали так называемые двойки, и с деятельностью «милицейских» троек террор сделался поистине Большим3. Для изучения

    Протокол милицейской тройки см. в книге: Массовые репрессии в Алтайском крае 1937-1938 / сост. Г. Д. Жданова, В. Н. Разгон, М. Юнге, Р. Биннер, Б. Бонвеч, В. И. Кутищев (готовится к изданию в 2009 г. в Барнауле). Очевидно, что функции председателя тройки могли быть возложены также на начальника краевого или областного управления милиции.

    2 Край — термин, обычно применявшийся в СССР к областям, имевшим внешнюю границу, или к административно-территориальным единицам, включавшим автономные республики или области.

    В случае с «двойкой» речь идет о комиссии из двух человек — начальника областного (краевого, республиканского) УНКВД и прокурора соответствующего административно-территориального образования. Важное формальное отличие «дво-

    реализации приказа № 00447 авторы этой статьи несколько лет назад выступили инициаторами большого международного исследовательского проекта. Его цели и содержательные результаты представлены ниже.

    1. Реализация приказа № 00447: исследовательский проект

    Приказ № 00447 от 30 июля 1937 г. вверг Советский Союз в волны репрессий, которые, несмотря на большое число жертв, осуществлялись «при закрытых дверях», хотя их нельзя назвать и тайными в собственном смысле этого слова, так как имелось очень много посвященных лиц и соучастников преступления. Истинные причины осуществления этой «массовой акции» неясны. До сих пор отсутствуют источники, которые дали бы ответ о мотивах главных действующих лиц в Москве. Многие исследователи Советского Союза выбрали вполне легитимный путь и, опираясь на имеющиеся источники и известные факты, делают общие выводы о причинах и истинном смысле этого трудно поддающегося адекватной интерпретации явления. Авторы данного тома выбрали другой путь, направив свои усилия на изучение операции в более узком смысле: на основе многочисленных документов они попытались понять, каким образом операция, централизованно управляемая Политбюро и Народным комиссариатом внутренних дел СССР, реализовывалась подчиненными им учреждениями и органами на среднем и низшем уровнях, оставалась ли у чекистов собственная свобода действий, и если да, то по каким критериям и какими методами осуществляли они преследования и аресты, вели допросы и выносили приговоры, оказало ли это в какой-либо степени воздействие на результаты «массовой акции».

    Авторы изучали пути и методы реализации приказа в различных регионах бывшего Советского Союза на основе предварительно выработанных одинаковых вопросов ко всем участникам проекта. В сферу исследования вошли Донецкая, Киевская, Калининская (Тверская), Новосибирская и Свердловская1 области, а также Алтайский край.

    ек» от «троек» заключалось в том, что «двойки» не могли отдать приказ о приведении в исполнение их приговоров без предварительного одобрения последних т. н. Высшей двойкой, т. е. Комиссией НКВД и Прокурора СССР (наркомом внутренних дел СССР Н. И. Ежовым и Прокурором СССР А. Я. Вышинским). С этой целью в Москву на утверждение посылались т. н. альбомы, в которых так же, как и в протоколах «троек», содержались краткие обвинения в отношении обвиняемых и предложения о мере наказания.

    1 Тематическая группа занималась изучением реализации приказа № 00447 преимущественно на территории Прикамья Свердловской области, т. е. на территории Пермской области, выделенной из состава Свердловской области в конце 1938 г.

    Предполагалось, что такое географическое рассредоточение поможет высветить и региональную специфику, и общие черты изучаемого явления. Такой методологический подход предопределил сотрудничество с местными институтами и рабочими группами во всех исследуемых регионах. С украинской и российской стороны в осуществлении проекта были задействованы ученые восьми университетов и академических институтов1. При этом в проект были включены и архивы — не только как места хранения и поиска документов, но и в качестве исследовательских подразделений2. Таким образом, был найден способ, позволивший соединить в рамках регионов и за их пределами интересы исследователей и архивистов, плодотворно использовать специфические знания и опыт участников проекта.

    Внимание акцентировалось на том, чтобы впервые систематически изучить историю организации и ход карательной акции: возникновение, проведение и завершение операции по приказу № 00447. Цель, которую проект не ставил и не мог поставить из-за дефицита источников, как уже говорилось выше, — исследовать причины, побудившие высшее политическое руководство СССР летом 1937 г. принять решение о проведении массовых преследований, а затем — 17 ноября 1938 г. — резко сменить курс и положить конец Большому террору. Для исследовательской стратегии проекта весьма важным был вопрос: повлияла ли специфика операции на местах (и насколько существенно в сравнении с намерениями московского центра) на ее результаты? Этот посыл исходил из рассуждений о том, что до сего времени интересы исследователей были направлены исключительно на рассмотрение приказа № 00447 из перспективы центральных руководящих инстанций партии и НКВД. Конкретное проведение акции оставалось неизученным, равно как в безвестности пребывали и ее жертвы. Таким образом, целью проекта стало изменение исследовательской перспективы, внимание исследователей заострялось

    На Украине — Институт политических и этнографических исследований Национальной академии наук Украины (Киев) и Институт истории Украины Национальной академии наук Украины при Донецком национальном университете; в России — кафедра отечественной истории Тверского государственного университета, кафедра истории Гуманитарного республиканского института Санкт-Петербургского государственного университета, кафедра культурологии Пермского технического университета, Институт истории и археологии Уральского отделения Российской академии наук, Институт истории Сибирского отделения Российской академии наук (Новосибирск) и кафедра отечественной истории Алтайского государственного университета (Барнаул).

    С украинской стороны в проекте приняли участие филиалы архива Службы оезопасности Украины, с российской стороны — архив Информационного центра УВД Алтайского края, Отдел спецдокументации Управления архивного дела Алтайского края, архив Информационного центра УВД Кемеровской области и Государственный общеСТВенно_политическИи архив Пермской области.

    на изучении реализации приказа и результатов акции «на местах», в провинциях Советского Союза. Это, в свою очередь, открывало возможность для того, чтобы освободить жертвы массовой операции от роли статистов, а голые цифры трансформировать в конкретных людей и человеческие коллективы. Перенесение центра тяжести исследования на изучение истории жертв в меньшей степени являлось актом исторического «пиетета», впрочем, вполне оправданного, если учесть, что речь шла о тысячах и тысячах репрессированных, находившихся в почти полном забвении. В большей степени подобный подход — необходимая предпосылка для анализа и понимания механизмов сталинского террора. В этом случае в поле зрения историка попадают и каратели1 приказа № 00447 или, по меньшей мере, их практические действия. Однако внимание в первую очередь уделялось не им.

    При выборе регионов выдвигались определенные критерии: регионы должны были репрезентативно представлять «провинции» бывшего Советского Союза и отличаться друг от друга в экономическом, социально-демографическом, географическом и этническом отношении. Внимание обращалось на то, чтобы у исследуемых «провинций» был разный профиль: как места ссылки «кулаков» и других «врагов» советской власти, так и области, которые в меньшей степени затронуло это явление; промышленные и сельскохозяйственные области; центральные и приграничные местности СССР; регионы с национальными меньшинствами и без них. По меньшей мере одна область должна была относиться к европейской части РСФСР и одна — к «старому» промышленному району Урала2.

    Рабочая гипотеза проекта выразилась в предположении, что при одинаковых исходных установках приказа центры тяжести при его выполнении в различных регионах были разными, иными словами: республиканские, краевые, областные и районные специфические осо

    В немецкоязычной публикации материалов проекта используется введенный в научный оборот устоявшийся термин «Tater» (в английском языке: « perpetrators*). Данный термин в подобающей степени отображает активное и преступное участие в терроре «экзекуторов». Так как в русском языке нет аналогичного термина, для публикации на русском языке используется термин «каратели» (карательные органы), который до сих пор по идеологическим причинам применялся в СССР только в отношении карательных органов царской России и фашистской Германии. От использования терминов «исполнители» и «палачи» решено было отказаться, так как первый термин слишком подчеркивает исполнительный, а второй — эмоционально-моральный аспект.

    2 При выборе «провинций» должны были учитываться и прагматические соображения. Так, к примеру, сложная общественно-политическая ситуация в мусульманских государствах — преемниках республик СССР — сделала проведение исследований в них весьма проблематичным. И в выбранных «провинциях» некоторые вопросы остались неизученными из-за ряда местных обстоятельств.

    бенности существенно влияли на реализацию приказа и формирование групп репрессированных. В результате выбор пал на бывший Западно-Сибирский край, с 28 сентября 1937 г. разделенный на Новосибирскую область и Алтайский край1, Калининскую2 (Тверскую) и Свердловскую области3 в РСФСР, а также на Киевскую4 и Донецкую5 (Сталинскую) области соответственно в центральной и восточной Украине.

    В каждом из выбранных для осуществления проекта регионе — республике, крае или области — была организована рабочая группа. Связь осуществлялась как между группами, так и между группами и центром руководства проектом (Москва и Бохум). Для всех рабочих групп был предложен широкий и устойчивый спектр тем, обязательный для исследования. Изучались категории преследуемых, роль партийных, советских и карательных органов, осуществлявших акцию:

    1. бывшие «кулаки»;

    2. «бывшие»: бывшие белые, царские чиновники, служащие царских карательных органов и жандармерии;

    3. бывшие меньшевики, эсеры и анархисты;

    4. заключенные тюрем и лагерей;

    5. уголовные, «социально вредные» и «социально опасные» элементы;

    6. члены религиозных общин;

    7. участники локальных антикоммунистических восстаний 1918-1922 и 1930-1933 гг.;

    8. каратели: органы НКВД, партия и прокуратура.

    В сравнении с Калининской (Тверской) областью регион отличался малой плотностью населения, аграрный сектор существенно доминировал над находившейся еще на этапе становления индустрией (Кузбасс). К тому же Западная Сибирь являлась традиционным местом ссылки и отбывания наказания как для «кулаков», так и для политических заключенных. В Новосибирске находился административный центр края. Кроме того, Западно-Сибирский край и, соответственно, Алтайский край являлись ярко выраженными сельскохозяйственными, богатыми лесами, отдаленными регионами, а Алтайский край имел к тому же труднопроходимую границу с Монголией.

    Калининская (Тверская) область, располагающаяся в непосредственной близости к Москве, имела большой аграрный сектор, выделялась наличием значительного комплекса военной промышленности. Традиционно на ее территории существовали сильные религиозные/церковные структуры. Область не была местом ссылки; являлась регионом коллективизации.

    Свердловская область наряду с традиционной промышленностью имела сильно развитую химическую индустрию и являлась местом ссылки спецпереселенцев.

    С 1934 г. административный центр Украины. Эта область имела большой аграрный сектор и значительную обрабатывающую промышленность, была центром Русской Православной Церкви Украины.

    Донецкая (Сталинская) область была регионом развития тяжелой индустрии Украины (уголь и сталь), но также располагала значительным аграрным сектором.

    Разработку тем взяли на себя члены рабочих групп, которые опирались на местные архивы и регулярно обменивались между собой информацией1. Через год была организована координационная встреча с участием немецкой стороны. После двух лет совместной работы во всех регионах, включенных в проект, прошли конференции с привлечением местных исследователей в качестве «супервизоров» и немецких историков. Подведение итогов состоялось на международной конференции 12-15 октября 2006 г. в Германском историческом институте (Москва) с участием всех рабочих групп и известных специалистов по Большому террору. На восьми секциях, работавших во время конференции, обсуждались проблемы, связанные с различными категориями преследуемых и ролью карательных органов. Деятельность каждой секции направлялась двумя историками, получившими международное признание: опираясь на собственные работы и различные методологические подходы, они критически анализировали доклады участников проекта, руководили отдельными рабочими группами и заключительной дискуссией. Их замечания нашли отражение в представленных в этом сборнике статьях2.

    Результатом проекта стал ряд публикаций. Среди них выделяется сборник «Сталинизм в советской провинции, 1937-1938. Массовая операция на основе приказа № 00447». Во введении к сборнику подводятся общие результаты исследовательского проекта, основное место в книге занимают статьи участников рабочих групп из регионов осуществления проекта3. Этот сборник дополняют несколько томов документов, различных по тематике и географии.

    Один из них — «Вертикаль Большого террора» — содержит важные документы, связанные с приказом № 00447: они извлечены из ранее изданных сборников и дополнены не публиковавшимися еще материалами из центральных и местных архивов. Опубликованные

    Только рабочая группа в Перми предпочла работать по принципу вычленения социальных групп (рабочие и служащие).

    2 В этой связи организаторы благодарят Сандру Дальне (Sandra Dahlke) (Гамбург), Михаэля Эллмана (Michael Ellman) (Амстердам), Грегори Фриза (Gregory Freeze) (Вальтхам, Массачусетс), Пола Грегори (Paul Gregory) (Хьюстон, Техас), Манфреда Хильдермейера (Manfred Hildermeier) (Геттинген), Марка Янсена (Marc Jansen) (Амстердам), Виктора Кириллова (Нижний Тагил), Сергея Кудряшова (Москва), Хироаки Куромия (Hiroaki Kuromiya) (Блумингтон, Индиана), Стефана Мерля (Stephan Merl) (Билефельд), Никиту Петрова (Москва), Стефана Плаггенборга (Stefan Plaggenborg) (Бохум), Лесли Энн Риммель (Lesley Ann Rimmel) (Стиллвотер, Оклахома), Давида Ширера (David Shearer) (Ньюарк, Делавэр) и Александра Ватлина (Москва).

    Минимально сокращенное немецкое издание публикуется под заголовком: Stalinismus in der sowjetischen Provinz 1937-1938. Die Massenaktion aufgrund des operativen Befehls № 00447 / hg. von R. Binner, B. Bonwetsch, M. Junge (готовится к публикации в 2009 г.).

    в этом томе сведения о подготовке, ходе и завершении операции в целях воссоздания максимально полной картины событий не ограничиваются только регионами, включенными в поле зрения проекта; введенные в научный оборот источники раскрывают механизм управления операцией со стороны московского партийного руководства и верхушки НКВД; так создается основа для более качественной оценки событий1.

    Региональный уровень операции освещает подготовленный в Барнауле сборник под заглавием «Массовые репрессии в Алтайском крае»2. Здесь полностью представлены пять архивно-следственных дел3: речь идет о делах представителей важнейших целевых групп приказа № 00447 — «кулака», священника, уголовника, колхозника и рабочего. Другие документы сборника тематически подчинены этим делам.

    Осуществление акции на Украине — на первом плане в сборнике «"Через трупы врага на благо народа". "Кулацкая операция" в Украине 1937-1938 гг.»4. Данный том, в название которого вынесены слова Н. С. Хрущева, произнесенные в 1937 г., — это обширное собрание ранее не публиковавшихся документов НКВД из архива Службы безопасности Украины. Чтобы читатель мог составить собственное мнение о ходе следствия, составители полностью публикуют два следственных дела, давая возможность на их примере понять механизм взаимодействия между центром и периферией, между республиканскими структурами и отдельными областями Украины — иногда вплоть до районного уровня. Завершает выпуск публикаций в рамках проекта сборник «Massenmord und Lagerhaft. Die andere Geschichte des GroBen Terrors»: это переведенные на немецкий язык важнейшие документы из трех вышеназванных документальных изданий5. В качестве самостоятельной работы, подготовленной в рамках проекта, вышла в свет книга Алексея Теплякова «Машина террора», в которой репрессии в Западной Сибири описываются в широком содержательном и временном контексте6.

    Юнге М., Бордюгов Г. А., Биннер Р. Вертикаль Большого террора. История операции по приказу НКВД № 00447. М, 2008. 2

    Массовые репрессии в Алтайском крае, 1937-1938 / сост. Г. Д. Жданова, В. Н. Разгон, М. Юнге, Р. Биннер, Б. Бонвеч, В. И. Кутищев (готовится к публикации в 2009 г. в Барнауле).

    На основании нового архивного закона публикация архивно-следственных дел осуществлена без указания персоналий.

    «Через трупы врага на благо народа». «Кулацкая операция» в Украине 1937-1938 гг. / сост. М. Юнге, Р. Биннер, С. А. Кокин, Г. В. Смирнов, С. Н. Богунов, Б. Бонвеч, О. А. Довбня, И. Е. Смирнова (готовится к публикации в Киеве).

    Binner R., Bonwetsch В., Junge М. Massenmord und Lagerhaft. Die andere Geschichte des GroBen Terrors (готовится к публикации в 2009 г.).

    Тепляков А. Г. Машина террора. ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 гг. М., 2008.

    Инновацией проекта в отношении источников стало то, что реализация приказа № 00447 хорошо проиллюстрирована документами как в горизонтальной, так и в вертикальной перспективе. Это, конечно же, помогает читателям воспринимать весь материал, связанный с приказом № 00447, как «диалог», как взаимодействие центра и периферии, видеть события одновременно и «сверху», и «снизу», познавать характер действий участников операции и самого режима. «Финальные вопросы» о причинах и мотивах принятия на высшем уровне решений о начале и завершении операции, а также многочисленных решений, принятых в ее ходе, остаются без ответа, потому что в доступных исследователям документах они в лучшем случае затронуты лишь поверхностно. Несмотря на это, документы дают возможность узнать многое о характере действий участников операции, а также о характере самого режима.

    Обычная метода публикации собраний документов заключается, как правило, в том, чтобы дать документам возможность «говорить самим за себя». Поэтому по сложившейся традиции документы лишь снабжаются скупым теоретическим введением и упорядочиваются хронологически в рамках определенной темы. Публикаторы выбрали для издания «своих» документов по Большому террору иной путь: хотя документы и упорядочены по тематико-хронологическому принципу, но каждая отдельная глава снабжена подробным введением, которое и позволяет документам «говорить». При этом авторы разъясняют исторический контекст обстоятельств, освещающихся в документах, устанавливают связи между отдельными источниками, указывают читателю на дополнительные архивные материалы и исследовательскую литературу, объясняют суть полемики в исследованиях. Целью здесь выступает не столько превалирование интерпретации, сколько достижение максимальной прозрачности.

    2. Источники

    Необходимой предпосылкой осуществления проекта были интенсивные архивные исследования. Тем не менее трудно переоценить значение для проекта в качестве информационной базы уже опубликованных, близких по теме собраний документов. Здесь необходимо указать на следующие многотомные сборники документов: «Трагедия советской деревни», «Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД...» и «История сталинского ГУЛАГа»1. Один

    Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: В 5 т. 1927-1939 / гл. ред. совет: В. Данилов, Р. Маннинг, Л. Виола и др. М., 1999-2006; Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД, 1937-1938. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государствен-

    из томов «Трагедии советской деревни» содержит самое обширное собрание документов и статистику по «кулацкой операции». В весьма информативных комментариях сотрудники московского «Мемориала» Арсений Рогинский и Никита Охотин, много лет занимающиеся темой преследований, дополнительно ввели здесь в научный оборот ранее неизвестные архивные материалы, в то время как пионер историографии советского крестьянства Виктор Данилов во введении к многотомному исследованию разработал тему значения «кулацкой операции» для колхозной деревни1.

    В случае с документами о приказе № 00447, уже опубликованными в вышеназванных сборниках, речь, как правило, идет о материалах московского центра. Отдельные документы с мест можно найти в региональных Книгах памяти жертв политических репрессий и зачастую в труднодоступных изданиях, опубликованных небольшими тиражами в республиках, краях и областях бывшего Советского Союза2. Большую помощь исследователям оказывают библиотеки общества «Мемориал» и Музея и общественного центра «Мир, прогресс, права человека» имени Андрея Сахарова (Москва), которые располагают почти полным комплектом Книг памяти и целенаправленно собирают местные публикации по интересующей нас теме3. Правда, уже вышедшие в свет документальные публикации содержат незначительное количество источников и информации об операции по приказу № 00447 на региональном и местном уровнях4, о взаимо

    ной власти / сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2004; Лубянка. Сталин и НКВД - НКГБ - ГУКР «Смерш». 1939 - март 1946. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти / сост. В. Н. Хаустов, В. П. Наумов, Н. С. Плотникова. М., 2006; История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов. Т. 1. Массовые репрессии в СССР/ отв. ред. Н. Верт, С. В. Мироненко. М„ 2004.

    1 Речь идет о пятом томе, опубликованном в двух книгах. 9

    Особенно содержательна публикация казанского историка Алексея Степанова: Расстрел по лимиту. Из истории политических репрессий в ТАССР в годы «ежовщи-ны». Казань, 1999.

    www.memo.ru; www.sakharov-center.ru. Перечень вышедших на местах публикаций (до 2003 г.) опубликован в составленной Р. Биннером, М. Юнге и Т. Мартином библиографии. См.: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». М., 2003. С. 322-348.

    4 Для регионов осуществления проекта см.: Жертвы политических репрессий в Алтайском крае. Т. 3. Ч. 1-2: 1937 / сост. Ю. А. Вислогузов, Н. И. Разгон. С. Г. Щеглов, Г. Н. Безруков и др. Барнаул, 2002; Т. IV: 1938 - июнь 1941 / сост. Ю. А. Вислогузов, Н. И. Разгон. С. Г. Щеглов, Г. Н. Безруков и др. Барнаул, 2002; Т. VII: 1920-1965 / сост. П. К. Карасев, В. Н. Кутищев, Г. Н. Безруков и др. Барнаул, 2005; Книга памяти жертв политических репрессий в Новосибирской области. Вып. 1 / редкол.: в- Н. Денисов, С. А. Красильников, С. А. Папков и др. Новосибирск, 2005; Вып. 2 / отв. ред. с. А. Папков. Новосибирск, 2008; Боль людская. Книга памяти томичей,

    отношениях между центром и периферией1. Материалы же о жертвах даются лишь в извлечениях2.

    Естественно, что настоятельной задачей всех участников проекта стала компенсация имеющегося дефицита источников. Для ее реализации были выбраны края и области, в которых архивы ФСБ уже передали значительную часть своих дел на хранение в государственные архивохранилища. Отсутствие же недоступных для исследователей документов, содержащих важнейшую информацию о приказе № 00447 и по-прежнему хранящихся в архивах ФСБ, было в определенной степени восполнено благодаря практически беспрепятственному доступу в архив Службы безопасности Украины (СБУ) и за счет использования отдельных документов из архивов ряда регионов бывшего СССР3.

    Участвовавшие в проекте исследователи, без сомнения, использовали все виды опубликованных и неопубликованных источников для решения поставленных задач. В поле их зрения находились следственные дела, которые оформлялись органами НКВД на региональном и местном уровнях в рамках реализации приказа № 00447. В соответствии с положениями действующего в России с 2006 г. нового закона об архивах возможность получить доступ к этим делам практически сведена к нулю. Но так как исполнители проекта приступили к исследованиям по «кулацкой операции» еще в 2001 г., т. е. до вступления

    репрессированных в 30-40-е и начале 50-х годов. Т. 1-5 / сост. В. Н. Уйманов. Томск, 1991-1999; Годы террора. Книга памяти жертв политических репрессий. Т. 1-4 / отв. за выпуск А. Суслов. Пермь, 2003-2005; Реабілітовані історією. Донецька область. У двадцяти семи томах / ред. колегія Ю. 3. Тронько, Ю. 3. Данилюк, О. П. Реєнт. Київ; Донецьк, 2004.

    1 Исключение для Тверской (Калининской) области составляет: Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Мартиролог 1937-1938 / гл. ред. Е. И. Кравцова. Т. 1-2. Тверь, 2001; От ЧК до ФСБ. 1918-1998. Документы и материалы по истории органов госбезопасности Тверской области / сост. В. Л. Смирнов, Л. В. Борисов, М. В. Цветкова. Тверь, 1998. Для Алтайского края см.: Этноконфес-сия в советском государстве. Меннониты Сибири в 1920-1980-е годы. Аннот. перечень архивных документов и материалов. Избр. документы / сост. А. И. Савин. Новосибирск; СПб., 2006.

    2 Политические репрессии в Прикамье. 1918-1980 гг. Сб. документов и материалов / сост. О. Л. Лейбович, М. А. Иванова, Л. А. Обухов, М. Г. Нечаев и др. Пермь, 2004; 1936-1937. Конвейер НКВД. Из хроники «большого террора» на томской земле. Сб. документов и материалов / сост. Б. П. Тренин. Томск, 2004; 1937-1938 гг. Операции НКВД. Из хроники «большого террора» на томской земле. Сб. документов и материалов / сост. Б. П. Тренин. Томск, 2006.

    3 По состоянию на 2008 г. доступ в архивы ФСБ РФ для российских историков предоставляется только в исключительных случаях, для иностранных исследователей он практически невозможен.

    в силу соответствующего закона, им удалось получить следственные дела жертв приказа № 00447. Количество сохранившихся в архивохранилищах бывшего СССР дел составляет многие сотни тысяч. На каждого человека, арестованного на основании приказа № 00447, как и в случае с «обычными» арестами, сотрудники НКВД или милиции должны были завести следственное дело. Дело — это своего рода иллюстрация процесса следствия — от ордера на арест, домашнего обыска и ареста до осуждения: оно содержит справки различных органов власти, прежде всего сельского совета или работодателя; в нем подшиты протоколы допросов, показания свидетелей, обвинительное заключение, приговор, справка о расстреле или заключении в лагерь.

    Но история пожелала, чтобы на этом следственные дела жертв не были закончены. Они зачастую содержат, как уже упоминалось, документы более поздних реабилитационных процедур, большей частью протоколы допросов свидетелей и сотрудников карательных органов в «хрущевское» время. В редких случаях в делах можно найти документы о реабилитации или доследовании в 1939-1941 годах.

    Строго говоря, в случае с архивно-следственными делами речь идет о документах, в которых жертвы рассматриваются преимущественно глазами карателей. Ведь жертвы операции были в основном «простыми» людьми, не получившими порой и минимального образования; только в исключительных случаях в делах зафиксированы их собственноручные автобиографические данные. Большинство осужденных вообще не имели возможности каким-либо образом высказать свое мнение. В делах нет личных писем, приватных бумаг, или же они не сохранились1. Тем не менее архивно-следственные дела содержат и правдивую информацию, которая, к примеру, наличествует в регулярно подшивавшихся к делу жалобах лагерников в прокуратуру. В них обстоятельства дела, как правило, описываются подробно, с деталями, содержатся просьбы о пересмотре. В делах есть и ходатайства членов семей, адресованные прокуратуре.

    Архивно-следственные дела изучались участниками рабочих групп в соответствии с вышеназванными специфическими темами (целевые группы жертв и роль карателей). Для того чтобы в отношении каждой группы жертв получить дифференцированную и вместе с тем убедительную картину, каждым из членов рабочих групп исследо

    В Книгах памяти опубликовано небольшое количество коротких воспоминании лиц, осужденных «кулацкой» тройкой. См.: Судьба человека, которому «везло». Воспоминания Дмитрия Павловича Белецкого о сталинских лагерях, записанные его бывшим односельчанином // Книга памяти жертв политических репрессий Амурской области. Т. 2. Благовещенск, 2003. С. 460-467. См. также: Мемуары о политических репрессиях в СССР, хранящиеся в архиве общества «Мемориал». Аннот. каталог. Вып. 1. М., 2007.

    валось, с одной стороны, возможно большее количество архивно-следственных дел (не менее 50 по каждой группе); с другой стороны, путем равномерного распределения выборки дел на весь период осуществления преследований достигалась уверенность в том, что возможные изменения в ходе массовой операции не остались незамеченными. Изучение роли карателей осуществлялось как при помощи архивно-следственных дел, так и на основании других материалов НКВД, прокуратуры и партии, хранящихся в региональных и центральных архивах.

    Применительно к процессу следствия был разработан ряд направляющих вопросов, которые легли в основу при обработке дел:

    1. Что служило документальной базой для начала следствия: регистрационные записи и дела, уже имевшиеся в НКВД (учеты и дела-формуляры), специальные запросы НКВД и милиции в адрес различных учреждений, партийных инстанций и т. д. или доносы?

    2. От кого исходила инициатива ареста?

    3. Пользовались ли карательные органы и местные власти возможностью устранить с помощью приказа нарушителей общественного спокойствия или иных нежелательных личностей?

    4. Какие стереотипы поведения можно установить на основе следственных дел, особенно применительно к бывшим «кулакам»? Как они попали после ссылки или заключения в свою бывшую деревню или в то место, где были арестованы? Каким был их социальный и профессиональный статус к моменту ареста? Какую роль играло в рамках преследований требование о возврате реквизированной собственности или предъявление претензий на восстановление в старых правах?

    5. Как соотносились друг с другом субъективные и объективные причины преследований, т. е. принадлежность к определенной категории преследуемых или к социальной категории и поведение, заслуживающее — по советским критериям — наказания?

    6. Были ли аресты целенаправленными?

    7. В какой степени были формализованы следственные процедуры?

    8. Есть ли доказательства манипулирования протоколами допросов и показаниями свидетелей?

    9. В чем проявлялось сотрудничество НКВД, местных элит и населения?

    10. Было ли признание вины арестованными предпосылкой осуждения, какую роль играли пытки как средство достижения признания?

    11. Кто выступал свидетелем против обвиняемого/подсудимого, были ли «купленные» или «штатные» свидетели, которые — по каким бы то ни было причинам — выступали регулярно по разным делам?

    12. Что можно сказать о сотрудниках НКВД, которые вели следствие?

    13. Есть ли различия в оформлении следственных дел в разных регионах?

    Эти «направляющие» вопросы помогли участникам рабочих групп сравнить и обобщить полученные ими результаты обработки источников. Правда, в источниках не было ответов на все вопросы. Так, своеобразный дефицит источников проявился в том, что они практически не содержали достоверной информации о событиях, приведших к аресту. Только в отношении следствия, уже после ареста, дела начинают «говорить». Тем не менее авторы надеются, что сделанные ими обобщения опираются на достоверный документальный фундамент.

    3. «Обвинительный материал» против НКВД

    Наиболее используемыми источниками для реконструкции и оценки массовых преследований в исследованиях традиционно выступают следственные материалы прокуратуры, протоколы допросов и очных ставок чекистов, а также приговоры в отношении сотрудников НКВД, вынесенные Военной коллегией Верховного суда СССР или военными трибуналами войск НКВД соответствующих республик, краев и областей в 1938-1941 гг. и в ходе хрущевской десталинизации. К ним следует добавить оправдательные письма и жалобы чекистов и милиционеров, адресованные партийному руководству и прокуратуре и зачастую направленные уже из заключения. Для реконструкции событий привлекаются и материалы собраний ячеек ВКП(б) органов госбезопасности и милиции, состоявшихся после ноября 1938 года1.

    Эти источники содержат ценную информацию о структуре и фактическом ходе массовых операций. Такие материалы возникли в два различных, но связанных между собой периода времени. Сначала речь шла об уголовном расследовании мнимого заговора и преступлений народного комиссара внутренних дел Ежова и его многочисленных «сообщников» в органах НКВД и милиции различного уровня. Эти

    1 См. протоколы собраний сотрудников УНКВД в Сталино, Харькове, Киеве и Молдавской АССР, а также отсылки на другие архивные документы, опубликованные в сборнике «Через трупы врага на благо народа».

    следственные процедуры начались сразу же по завершении массовых операций 17 ноября 1938 г.1 После нападения Германии на Советский Союз 22 июня 1941 г. они были до известной степени прекращены. Арестованные сотрудники НКВД, как правило, освобождались с обоснованием, что в военных условиях уголовное преследование в их отношении является «нецелесообразным», и направлялись на фронт в разведывательно-диверсионные группы и штрафные роты2.

    Большое количество подобных допросов и выдержек из материалов следствия, относящихся к первому периоду, опубл.: Этноконфессия в советском государстве. С. 430-483; Массовые репрессии в Алтайском крае, 1937-1938. См. также: Протокол очной ставки между бывшим начальником УНКВД УССР по Винницкой области Ко-раблевым и свидетелем Л. Н. Шириным. 20 сентября 1940 г. // «Через трупы врага на благо народа». Материалы приговоров в отношении сотрудников НКВД и милиции периода массовой операции до сего момента могут быть доступны исследователям только в исключительных случаях. См.: Приказ № 211 народного комиссара внутренних дел УССР о приговоре военного трибунала по делу группы работников Чигирин-ской раймилиции Чижова и других. 27 августа 1938 г. // «Через трупы врага на благо народа».

    2 См., к примеру, биографию Иванова Федора Николаевича (1905-?). Полковник (1948). Чл. компартии в 1930-1953 гг. Уроженец Томской губ. Из крестьян, русский, образование среднее. Техник-товаровед, в 1930-1931 гг. зав. торготделом новосибирского горпотребсоюза, зав. О К Союзмаслопрома. В 1931-1936 гг. работник ЭКО ПП ОГПУ - УНКВД ЗСК. 19 декабря 1932 г. награжден браунингом от ЗСКИК, в 1933 г. «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» награжден наганом. С 1936 г. нач. ЭКО Сталинского ГО УНКВД ЗСК, мл. лейтенант ГБ. С июня 1937 г. нач. 6-го отделения и одновременно зам. нач. КРО УНКВД ЗСК, с августа 1937 по январь 1941 г. врид нач. и нач. КРО УНКВД НСО, ст. лейтенант ГБ. 19 апреля 1941 г. арестован за нарушения законности. Освобожден 26 июля 1941 г. «по мотивам нецелесообразности привлечения к уголовной ответственности в условиях военного времени». Отправлен на фронт, где был нач. особого отдела НКВД 22-й танковой бригады; участник обороны Москвы. В 1942-1946 гг. нач. особого отдела и отделения контрразведки Смерш Томского гарнизона, подполковник; активно фабриковал дела на военнослужащих. За «извращения в агентурно-следственной работе» руководство Смерш ЗСВО в 1944 г. несколько раз ставило перед В. С. Абакумовым вопрос об увольнении Иванова, но без успеха. В 1946-1950 гг. нач. КРО УМГБ по Саратовской обл., полковник. С 1950 г. нач. отдела охраны МГБ ст. Львов Львовской ж. д., уволен из МГБ 8 октября 1952 г. по служебному несоответствию. Инженер паровозной службы в управлении Львовской ж. д., арестован 10 октября 1955 г. и 19 апреля 1958 г. ВТ СибВО в Новосибирске осужден по ст. 58-7 УК за участие в репрессиях на 10 лет ИТЛ (только по 42 сфабрикованным Ивановым в 1937-1938 гг. делам было выявлено 1 226 незаконно арестованных, из которых 1 ПО расстреляно). Сведения А. Г. Теплякова. Но компрометирующая информация в отношении освобожденных чекистов собиралась и далее. См.: Письмо быв. заместителя нач. Бийского городского отдела НКВД Ф. Н. Крюкова зам. нач. отдела кадров УНКВД по Алтайскому краю С. Е. Самойлику по вопросу руководства массовыми операциями против к-р. кулацкого и другого к-р. элемента. 6 сентября 1941 г. // Отдел спецдокументации

    Существовал ли официальный приказ, который требовал прекращения преследований в отношении проштрафившихся чекистов и сотрудников милиции, неизвестно1. Возможно, здесь, как и во многих других случаях, действия предпринимались на основании «сигналов» сверху, без какого-либо прямого приказа.

    Допросы и осуждения сотрудников НКВД в довоенный период осуществлялись военными трибуналами войск НКВД соответствующих краев и областей и, как правило, основывались на расследованиях прокуратуры по фактам нарушения «социалистической законности». Напротив, арестованный руководящий персонал краевых и областных управлений НКВД осуждался в Москве Военной коллегией Верховного суда СССР2.

    Многие чекисты, попавшие под подозрение или уже осужденные, направляли письма в высокие инстанции или непосредственно руководителям партии и правительства с просьбой о помиловании. Один из наиболее известных примеров подобной практики — письмо П. А. Егорова, адресованное в декабре 1938 г. И. В. Сталину3. Егоров

    управления архивного дела администрации Алтайского края (далее — ОСД У АД АК). Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 8155/1. Л. 79-80; Очная ставка Перминов - Юркин от 21 ноября 1941 г. о телеграмме Ежова о ликвидации эсеровского подполья. 21 ноября 1941 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5700/8. Л. 189-192. Благодарим Андрея Савина за указание на последний документ. См. также: Протокол допроса свидетеля Васильева Ивана Михайловича от 3 февраля 1945 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 8155/1. Л. 76-77. См. также соответствующие материалы: Массовые репрессии в Алтайском крае, 1937-1938.

    1 Известно, что в декабре 1941 г. Л. П. Берия обратился к Сталину с просьбой в связи с нехваткой кадров на фронтах освободить из заключения 1 610 чекистов, отбывавших наказание главным образом за нарушения законности. См.: Лубянка. Сталин и НКВД — НКГБ — ГУКР «Смерш». С. 563. (Указание на документ А. Г. Теп-лякова.)

    2 Персональный состав военных трибуналов войск НКВД состоял из одного профессионального юриста из структуры НКВД, двух заседателей — также из НКВД — и секретаря. См.: Копия приговора в отношении И. В. Овчинникова [быв. начальника Прокопьевского, затем Томского ГО НКВД]. Приговор именем СССР. 24 марта 1941 г.// Боль людская. Т. 5. Томск, 1999. С. 150-152. По вопросу осуждения руководящего персонала НКВД см.: Показания бывших сотрудников УНКВД по Алтайскому краю при рассмотрении их дел Военной коллегией Верховного суда СССР от 27-29 мая 1941 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5700/8. Л. 288-290. (Указание на документ А. И. Савина.)

    о

    Арестованный уже в январе 1938 г. и впоследствии осужденный Егоров после 17 ноября 1938 г. быстро сориентировался в том, что царит новая политическая конъюнктура. Кроме того, его информация была использована для того, чтобы устранить других сотрудников НКВД, к которым также относился И. В. Овчинников. См. предыдущие сноски.

    с начала операции по приказу № 00447 был начальником Особого отдела 78-й стрелковой дивизии в Томске и одновременно начальником Особого отдела Томского ГО НКВД1.

    Второй период расследований и осуждений персонала НКВД охватывает время десталинизации, начавшейся после смерти Сталина в марте 1953 г. и закончившейся со смещением Н. С. Хрущева в октябре 1964 г. В это время проводилась реабилитация осужденных в 1937-1938 гг., в связи с чем прокуратура провела новые допросы сотрудников НКВД, часть из них была отдана под суд2. Документы реабилитационных процедур вошли в следственные дела в качестве приложений. Среди них, но только в извлечениях, — материалы судебных разбирательств и допросов сотрудников НКВД3. Полные материалы военных трибуналов войск НКВД по-прежнему под замком, доступ к ним может быть получен только в порядке исключения.

    С помощью названных документов возможно получить информацию о внутреннем состоянии органов НКВД, иерархии инстанций и сотрудников, степени взаимовлияния центра и периферии, а также о механизме арестов и ведения следствия. У этой источниковой базы существенный недостаток: ее документы представляют версию событий, изложенную сотрудниками карательных органов, зачастую

    Письмо бывшего чекиста, заключенного Усть-Вымского ИТ Л П. А. Егорова И. В. Сталину с просьбой о помиловании. 20 декабря 1938 г. // История сталинского ГУЛАГа. Т. 1. Массовые репрессии в СССР. М., 2004. С. 313-325. Особые отделы при воинских частях в 1930-е гг. «обслуживали» исключительно военнослужащих данной части, следя за их благонадежностью, настроениями, антисоветскими проявлениями, а также собирали данные об их быте, недостатках в снабжении, военной подготовке и пр. Территориальные особые отделы наблюдали не только за гарнизоном в данном городе, но и за контрреволюционными «повстанческими» проявлениями гражданского населения, а также за военизированными структурами: милицией, пожарными, Осоавиа-химом и т. д., вербуя среди них агентуру. (Данные А. Теплякова и В. Золотарева.)

    2 О том, в каких масштабах при Хрущеве осуществлялись допросы и проводились судебные разбирательства в отношении сотрудников НКВД, — см. данные КГБ СССР, обнародованные В. А. Крючковым 14 июля 1989 г. на сессии Верховного Совета СССР. В 1954-1957 гг. за грубые нарушения законности были привлечены к уголовной ответственности 1 342 сотрудника НКВД — МГБ (из них небольшое число руководящих работников расстреляно), а 2 370 чел. понесли наказание по административной и партийной линии. См.: КГБ лицом к народу: Сб. интервью и материалов выступлений председателя и заместителей председателя КГБ СССР. М., 1990. С. 30. (Сведения А. Г. Теплякова.)

    3 Выписка из протокола судебного заседания военного трибунала войск НКВД Киевского округа по делу бывшего начальника IV отдела УНКВД по Одесской области В. Ф. Калюжного. 23-26 декабря 1940 г. // Одесский мартиролог. Т. 3 / сост. Л. Г. Белоусова, Е. М. Голубовский, А. В. Гонтар и др. Одесса, 2005. С. 616-617; Заключение НКВД УССР по делу бывшего начальника Зельского РО НКВД Л. С. Леонтьева и оперуполномоченного В. А. Балабина // Там же. С. 614-616.

    ставшими уже жертвами1. Без критического подхода к такой группе источников и без использования дополнительных документальных материалов, позволяющих внести коррективы прежде всего в следственные дела, исследователи зачастую рискуют сделать недифференцированные и ложные выводы2. Это касается в особенности двух утверждений, широко распространенных в литературе: 1) следственные дела, как правило, фальсифицировались, а показания от арестованных добывались под пытками3; 2) в аппарате НКВД не верили всерьез, что аресту подвергаются истинные шпионы и вредители, и были принуждены проводить бессистемные аресты4.

    Материалы следственных дел и расследований преступлений НКВД, предпринятых прокуратурой после 17 ноября 1938 г., а также противоречивая информация из показаний сотрудников НКВД дают основание усомниться в однозначности первого тезиса5. Возможно, в отношении «мелких рыбешек», «низовки» операции по приказу № 00447, в зависимости от принадлежности к целевой группе, фальсификация и пытки применялись гораздо в меньшей степени, чем это было принято считать до сих пор6. Нельзя забывать и о региональной специфике. Так, при изучении около 100 следственных дел в архивах Калининской области возникает впечатление, что существовала определенная иерархия жертв операции. В случае с «церковниками», членами бывших социалистических партий или же им симпатизирующими и «белыми» пытки и фальсификации применялись в боль

    Это также касается материалов партийных собраний сотрудников областных управлений НКВД.

    о

    Размышления по поводу критики источников см. в настоящем томе: Суслов А. Б. Трудпоселенцы — жертвы «кулацкой операции» НКВД в Пермском районе Свердловской области.

    3 См.: Лейбович О. Л. «Кулацкая операция» на территории Прикамья в 1937-1938 гг. // «...Включен в операцию». Массовый террор в Прикамье в 1937-1938 гг. / сост. О. Л. Лейбович, А. И. Казанков, А. Н. Кабацков. Пермь, 2006. С. 15-60; Станков-ская Г. Ф., Лейбович О. Л. Роль НКВД в массовой операции и в проведении «кулацкой операции» в Прикамье // Там же. С. 239-276; Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг. М., 2009. С. 277.

    4 Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба: «массовые операции» НКВД в Кунцевском районе Московской области 1937-1938 гг. М., 2003. С. 110-119.

    5 См. в особенности: Письмо В. Д. Качуровского секретарю Новосибирского обкома ВКП(б) Г. А. Боркову о проведении массовых операций в Новосибирской области. 14 апреля 1939 г. // Юнге М., Бордюгов Г. А., Биннер Р. Вертикаль Большого террора. С. 449.

    6 См., в частности, подробно комментированное следственное дело: Юнге М., Бордюгов Г. А., Биннер Р. Вертикаль Большого террора. С. 352. Также см. разбор дела приходского священника Михаила Александровича Козухина: Binner R., Junge М. Vernichtung der orthodoxen Geistlichen in der Sowjetunion in den Massenoperationen des GroBen Terrors 1937-1938 //Jahrbucher far Geschichte Osteuropas. 2004. Bd. 52. № 4. S. 526-531.

    шей мере, чем в случае с «кулаками», колхозниками, служащими и уголовниками, которые и составляли большую часть арестованных и осужденных. То обстоятельство, что в Калининской области и Молдавской АССР от жертв не добивались в обязательном порядке признательных показаний, подчеркивает необходимость дифференцированного подхода к оценке материалов.

    Что касается второго тезиса о том, что сотрудники Н KBД оказались марионетками и жертвами центрального руководства, — материалы, имеющиеся в распоряжении российских и украинских участников проекта Алексея Теплякова, Вадима Золотарева и Олега Лейбовича, свидетельствуют: аппарат НКВД также действовал в полном сознании того, что он служит на благо системы1. Подобную позицию можно охарактеризовать скорее как «каратели по убеждению», но не как «каратели по принуждению». «...Мы — я, весь основной состав, работали не покладая рук, с чувством гордости и понимания того, что на нас была возложена великая историческая миссия расчистить путь к коммунизму от шпионского, право-троцкистского мусора», — писал с обезоруживающей открытостью В. Д. Качуровский, сотрудник УНКВД по Новосибирской области, позже уволенный из органов НКВД за «перегибы»2.

    Сотрудники НКВД использовали зачастую с большим энтузиазмом, как свидетельствуют документы, предоставленный им карт-бланш наконец-то посчитаться с теми «элементами», которых до «кулацкой операции» им не так-то легко было привлечь к ответственности. Качуровский формулирует это так: «Воодушевленный общим настроением, мне хотелось быть в шеренге передовых, быть таким же орлом»3. При этом в массовом порядке осуждались люди, чья вина не была доказана, как это установила прокуратура в ходе расследования 1939 г.4 Факторами, способствовавшими формированию «палачей-энтузиастов», как подчеркивают Александр Ватлин и Алексей Тепляков, были низкий

    Объяснение начальника Первомайского районного отдела НКВД Я. В. Зисли-на на имя заместителя начальника отдела кадров УНКВД по Одесской области Бенде от 29 января 1938 г. // Золотарев В. А. Особенности работы УНКВД по Харьковской области во время проведения массовой операции согласно приказу НКВД СССР № 00447 в 1937 г. (см. его статью в настоящем сборнике); Протокол очной ставки бывшего нач. УНКВД по Винницкой области И. М. Кораблева и Л. Н. Ширина. 20 сентября 1940 г. // «Через трупы врага на благо народа».

    2 Письмо В. Д. Качуровского секретарю Новосибирского обкома ВКП(б) Г. А. Бор-кову о проведении массовых операций в Новосибирской области. 14 апреля 1939 г. // Юнге М, Бордюгов Г. А., Биннер Р. Вертикаль Большого террора. С. 449.

    3 Там же.

    4 Докладная записка военного прокурора войск НКВД Туркменского погранокру-га Кошарского. 23 сентября 1939 г. // Там же.

    уровень образования, привычка к абсолютному послушанию, страх быть самим репрессированными, т. е. прессинг и приспособление, психические девиации, безнаказанность, система привилегий, клано-вость чекистов и длительная традиция репрессивной практики1.

    Вышеназванные источники необходимо использовать с осторожностью еще и потому, что они в большой степени подверглись ин-струментализации и воздействию со стороны государства: партийная и государственная верхушка использовала в конце 1930-х гг. огульные обвинения в массовых пытках, фальсификациях и «арестах ни в чем не повинных людей», как гласила стандартная формулировка, для того чтобы возложить единоличную ответственность за «перегибы» и «нарушение социалистической законности» исключительно на НКВД и тем самым замаскировать главную роль партии и государства в репрессиях. Таким образом, речь в первую очередь шла о политической легитимации мероприятий, направленных против НКВД, а не о расследовании собственно преступлений. При этом здесь ни в коем случае не оспаривается факт применения пыток и фальсификаций в ходе «кулацкой операции», тем более что даже угроза применения пыток и обычные для периода операции нечеловеческие условия содержания арестованных в переполненных тюрьмах с полным правом также могут расцениваться как пытки. Речь идет лишь о том, чтобы обратить внимание на то, что обвинение в пытках и фальсификациях также использовалось как инструмент, чтобы переложить всю вину за преступления на карательные органы. До сего момента это обстоятельство не находило своего отражения в исследованиях из-за специфической источниковой базы, или же ему уделялось недостаточное внимание. Показания сотрудников НКВД практически никогда не подвергались проверке на достоверность. К сожалению, в исследованиях зачастую с этими показаниями обходятся так, будто только благодаря им теперь становится известна истинная правда о деятельности НКВД — такая, как аресты по данным адресных бюро и т. д.2

    Некритичное восприятие показаний чекистов, позиций НКВД и прокуратуры таит в себе еще одну опасность, а именно упустить из виду другую, замаскированную, цель массовых преследований, конкретнее — то, что в 1937-1938 гг. смертью и длительным лагерным заключением каралось повторное незначительное отклонение от трактуемого все более узко кредо лояльности по отношению к режиму. Таким образом, органам НКВД часто совсем не требовались фальси

    Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба. С. 110-119. См. статью в настоящем

    сборнике: Тепляков А. Г. Органы НКВД Западной Сибири в «кулацкой операции»

    1937-1938 гг. 2

    Ватлин А. Ю. Следственные дела 1937-1938 гг. // Бутовский полигон. Книга памяти жертв политических репрессий. М, 2004. С. 184.

    фикация и пытки для того, чтобы установить наличие состава преступления. В материалах прокуратуры только мимоходом указывается на то, что для ареста и осуждения на смерть или длительное лагерное заключение отдельных людей или целых групп было достаточно минимального компрометирующего материала. Исходя из этого, можно сделать вывод: и после прекращения массовых операций органы власти не видели действительной проблемы в применении преступных следственных методов и процедур. Поэтому следует признать как само собой разумеющееся, что показания чекистов, арестованных после окончания массовых операций, в которых изобличались преступления органов НКВД в ходе «кулацкой операции», в принципе получались теми же самыми методами, как и показания тех людей, которых те же самые чекисты незадолго перед этим арестовывали, допрашивали и приговаривали. Одно лишь то, что жертвы массовых преследований реабилитировались или амнистировались в 1939-1941 гг. только спорадически, обязывает нас быть объективными и не освобождать от ответственности за содеянное ни НКВД, ни партию и государство, ни общество.

    Итак, как правило, в случае с имеющимися источниками о нарушениях «социалистической законности» речь идет о таких документах, в которых события описываются с точки зрения карателей, и они требуют соответствующего подхода. Доступ же к источникам, в которых сильнее отражено видение событий с точки зрения жертв, напротив, становится все проблематичней. Это касается в особенности следственных дел людей, осужденных в рамках приказа № 00447. Такие документальные свидетельства государственного насилия в последние годы были доступны лишь в немногих государственных архивах и сейчас снова оказались «защищенными» от исследователей высокими бюрократическими барьерами. Гораздо большая часть подобных документов по-прежнему хранится в архивах ФСБ, недоступная общественности.

    Еще в 1957 г. заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК КПСС Д. Т. Шепилов выдвинул лозунг, актуальный и поныне: «Самое важное, что партия практически уже устранила беззакония, исправила допущенные нарушения. Сейчас надо не писать историю, а делать ее»1. Полностью в соответствии с этой установкой в 2006 г. Министерством юстиции Российской Федерации был разработан и зарегистрирован архивный закон, который под предлогом «защиты тайны личной жизни» препятствует научному использованию архивно

    Последняя «антипартийная» группа. Стенографический отчет июньского (1957 г.) Пленума ЦК КПСС // Исторический архив. 1993. № 3-6. С. 44. См. по поводу контекста: Юнге М. Страх перед прошлым. Реабилитация Н. И. Бухарина от Хрущева до Горбачева. М., 2003. С. 69.

    следственных дел жертв массовых преследований. Документы могут быть доступны для научной работы только по прошествии 75 лет1. При этом речь идет лишь о небольшой части дел, не хранящихся в архивах спецслужб. Работа со следственными делами в полном объеме возможна только в том случае, если получено юридически подтвержденное согласие родственников или потомков жертвы, которых в большинстве случаев найти очень трудно, а чаще вообще невозможно. Фактически этот регламент противоречит указу бывшего Президента Российской Федерации Б. Ельцина от 23 июня 1992 г.2 Новый закон не защищает права жертв, а лишь затягивает научное выяснение обстоятельств массовых преступлений, совершенных государством, и препятствует получению ответа на вопрос о технологии преследований и об их участниках помимо сотрудников НКВД. Однако именно профессиональный анализ следственных дел мог бы помочь не только потомкам жертв, но и обществу в постижении механизмов следствия НКВД и объяснить, как, например, удалось вынудить их отцов и дедов, совершенно нормальных людей, дать ложные показания или подписать фантастические признания, выступить в качестве свидетелей против соседей, коллег и знакомых.

    4. Случай и произвол: тезисы исследований

    Историческое изучение и оценка массовых преследований 1930-х гг. продолжаются в настоящее время3. В отличие от девяностых годов двадцатого столетия, теперь в центре дискуссий в меньшей степени причины начала Большого террора, которые О. Хлевнюк еще раз систематизировал в следующем виде: усиление личной власти Сталина, уничтожение потенциальной «пятой колонны» перед лицом

    Положение о порядке доступа к материалам, хранящимся в государственных архивах и архивах государственных органов РФ, прекращенных уголовных и административных дел в отношении лиц, подвергшихся политическим репрессиям, а также фильтрационно-проверочных дел — утверждено приказом Министерства культуры и массовых коммуникаций РФ, Министерства внутренних дел РФ и Федеральной службы безопасности РФ от 25.07.2006 г. // Российская газета. Федеральный выпуск.

    2006. №4178. 22 сент.

    2

    Указ Президента Российской Федерации от 23 июня 1992 г. № 658 «О снятии ограничительных грифов с законодательных и иных актов, служивших основанием Для массовых репрессий и посягательств на права человека» // Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 5-6.

    О дискуссии в исследованиях о приказе № 00447 до 2003 г. см.: Binner R., Junge М. «S etoj publikoj ceremonit'sja ne sleduet>. Die Zielgruppen des Befehls 00447 und der «GroBe Terror* aus der Sicht des Befehls 00447 // Cahiers du Monde russe. 2002. v°l. 43. № 1. P. 181-228; Юнге M., Биннер P. Как террор стал «Большим». С. 205-259.

    военной опасности, решение проблемы бывших, возвратившихся из мест ссылки «кулаков», борьба против все еще сильной религиозности населения и религии как конкурирующей идеологии, ликвидация преступности1. В большей степени речь сегодня идет об общей оценке террора применительно к характеру сталинской системы, об установлении его масштабов, о реконструкции его реализации и о констатации воздействия террора на жертвы.

    Но прежде всего исследователи озабочены вопросом рациональности или иррациональности, произвола и случайности в качестве главной отличительной черты применения насилия и массовых преследований. Общество «Мемориал», которое, как никто другой в России, прилагает большие усилия для раскрытия преступлений сталинского времени и добилось на этом пути признания и успехов, в своих тезисах, сформулированных в 2007 г. по поводу 70-летия Большого террора, отразило эту контроверзу: речь в них идет о «почти мистической непостижимости происходящего». Для большинства населения «логика арестов казалась загадочной и необъяснимой, не вяжущейся со здравым смыслом», поистине «гигантской лотереей». Возможность ареста обуславливалась принадлежностью «к любой категории населения», названной в одном из оперативных приказов, или «связями — служебными, родственными, дружескими — с людьми, арестованными ранее». 1937 год принес с собой «неизвестные до тех пор мировой истории масштабы фальсификации обвинений». Выдвигались «произвольные» и «фантастические» обвинения в контрреволюционном заговоре, шпионаже, подготовке террористических актов, диверсий и т. д. Предварительное расследование представляло собой, по мнению «Мемориала», «возрождение в XX веке норм средневекового инквизиционного процесса»: приговоры, выносимые без присутствия обвиняемого, судебные псевдопроцессы, отсутствие защиты и фактическое объединение ролей следователя, обвинителя, судьи и палача в одном лице. Признание вины было главным доказательством, а пытки применялись в массовом масштабе2.

    Эти высказывания характеризуют государственное насилие 1937-1938 гг. как акт хаотического произвола и слепой случайности. Подобную точку зрения можно найти также у ряда исследователей, примеру у А. Ватлина (Московский государственный университет), который,

    См. в первую очередь: Chlevnjuk О. The Objectives of the Great Terror, 1937-1938 // Soviet History, 1917-53. Essays in Honour of R.W. Davies / ed. by J. Cooper, M. Perrie, E. A. Rees. London, 1995. P. 158-176; ChlewnjukO. Das Politburo. Mechanismen der Macht in der Sowjetunion der dreifiiger Jahre. Hamburg, 1998. S. 246-269.

    2 См.: Щербакова И. 1937 год и современность. Тезисы «Мемориала» // 30 октября. 2007. № 74. С. 1-2; Scerbakova I. Das Jahr 1937 und die Gegenwart. Thesen von «Метогіаі» // Russlandanalysen. 2007. № 133. S. 6-11.

    фокусируясь на региональном аспекте репрессий и на тех, кто совершал преступления на местах, пишет: «Именно здесь [на районном уровне в Московской обл.] абсурдность сталинских репрессий достигла своего абсолюта, торжествовал анкетный принцип и произвол слепого случая^.

    Действительно, случай и произвол были важными отличительными чертами событий 1937-1938 гг. Тот, кто считает иначе, ставит себя в сложное положение. Но нельзя не признавать того, что — во многом из-за дефицита источников — восприятие террора репрессированными элитами и официальная версия показательных процессов были непосредственно перенесены на характеристику всех событий Большого террора2. Подобное видение отображено и в суждении Карла Шлегеля о всех жертвах Большого террора: «Только немногие из тех, кого преследовали и казнили, знали, почему они были выбраны»3. Но при более пристальном рассмотрении, напротив, выявляется, что по меньшей мере в случае с «массовыми операциями» «слепой случай» едва ли может быть охарактеризован как главенствующий элемент. И в конце концов, из исследования А. Ватлина также следует, что решающую роль играл отнюдь не «произвол слепого случая». Точное описание Ватлиным проведения массовых преследований, в том числе выбора жертв и участия в репрессиях различных учреждений и организаций, демонстрирует, что произвол и лотерея имели свою внутреннюю логику и методу. Ватлин констатирует, что в авральных условиях работы органов (штурмовщины) летом 1937 г. не было времени для агентурной работы. Только участие институтов государства и партии в отборе будущих жертв позволило обеспечить массовый и всеобъемлющий характер карательной акции. При выборе жертв пользовались списками неблагонадежных сотрудников предприятий и учреждений, а также обращались к спискам исключенных из партии. Даже информация из справочных бюро была задействована органами для выявления потенциальных жертв4. В конце концов Ватлин констатирует, что существовали некоторые группы населения, «безусловно» относившиеся к жертвам5. Из описанных автором случаев становится к тому же ясно, что наряду с социальным и политическим происхождением влияние на выбор жертв имели и конкретные причины: несчастные случаи на производстве, критиче

    Ватлин А. Ю. Следственные дела 1937-1938 гг. С. 183. Курсив издателей.

    2

    Например, см.: Bonwetsch В. «Der GroBe Теггог» — 70 Jahre danach// Zeitschrift fur Weltgeschichte. 2008. Bd. 9. № 1.

    3 Schlogel K. Terror und Traum. Moskau 1937. Miinchen, 2008. S. 21.

    4 Ватлин А. Ю. Следственные дела 1937-1938 гг. С. 184. Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба. С. 130.

    ские высказывания, контакты с иностранцами, отказ подписаться на государственные займы, доносы1. Однако даже тем историкам, которые отводят случаю и произволу решающую роль в преследованиях 1937-1938 гг., таким, как исследователи «Мемориала» и другие, в равной степени свойственно осознание того, что наряду с «кажущейся бесцельностью» совершенно очевидно имелись определенные «группы риска», которые преследовались особенно, как это констатирует Карл Шлегель2. Так, Никита Охотин и Арсений Рогинский из «Мемориала» пишут в своей работе, посвященной «немецкой операции» НКВД: «Само собой разумеется, массовые репрессии 1937-1938 гг. были беспримерными не только в отношении их масштабов, а также в отношении их жестокости. Но они имели свою собственную логику, свои структуры и свои правила, которые, несмотря на многочисленные нарушения, гарантировали высокую степень управляемости процессом репрессий»3.

    Новой тенденцией исследований является интерпретация террора, отрицающая толкование его как «слепого», «произвольного» и «беспорядочного». Напротив, она предполагает наличие у его инициаторов определенных рациональных целей и намерений, которые, однако, касаются не каких-либо конкретных действий в отдельных случаях, а общества в целом4. В центре подобных рассуждений находятся концепции, опирающиеся на идею Зыгмунта Баумана ( Zygmunt Baumann) о «создании однозначности» в этническом, политическом и социальном смыслах, или, как это формулируют Баберовски и Деринг-Мантейфель, достижении «порядка через террор»5. Но для этих авторов также очевидно, что применение безудержного террора как средства достижения цели стало самоцелью6. В результате Боль

    Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба. С. 157-213; Он же. Следственные дела 1937-1938 гг. С. 196.

    2 Schkigel К. Terror und Traum. S. 627-628.

    3 Ochotin N., Roginskij A. Zur Geschichte der deutschen Operation des NKWD 1937— 1938 //Jahrbuch fur Historische Kommunismusforschung. 2000/2001. S. 121.

    4 См., в частности: Binner R., Junge M. «S etoj publikoj ceremonit'sja ne sleduet». S. 181-228; Юнге M., Биннер R. Как террор стал «Большим». С. 221-225.

    5 Baberowski J., Doering-Manteuffel A. Ordnung durch Terror. Gewaltexzesse und Vemichtung im nationalsozialistischen und im stalinistischen Imperium. Berlin, 2006; Baberowski J. Der rote Terror. Die Geschichte des Stalinismus. Miinchen, 2003.

    6 О сталинизме как об истории насилия см. также: Plaggenborg S. Stalinismus als Gewaltgeschichte // Stalinismus. Neue Forschungen und Konzepte / hg. S. Plaggenborg. Berlin, 1998. S. 71-112; об интерпретации роли террора для сталинизма: Bonwetsch В. Der Stalinismus der Sowjetunion der dreiBiger Jahre. Zur Deformation einer Gesellschaft // Verbrechen im Namen der Idee. Terror im Kommunismus 1936-1938 / hg. H. Weber, U. Mahlert. Berlin, 2007. S. 11-41.

    шой террор характеризуется как «вакханалия убийств» или очередной «вал развязанного государством насилия», которое оказалось невозможно контролировать и которое в конце концов — особенно в том, что касается конкретных арестов и расследований, — приобрело совершенно незапланированное развитие. Именно такой вывод сделал Бернд Бонвеч, подчеркнув последний аспект1. Недостаточный, а в конце и полностью утраченный контроль описывается следующим топос, заимствованным у Моше Левина: «Политика Москвы в главном заключалась в том, чтобы "открыть шлюзы". Но вырвавшиеся из них потоки она не смогла контролировать»2. Аналогичным образом Баберовски и Деринг-Мантейфель пишут о «динамике безграничного отправления насилия», что привело к тому, что «террор стал самостоятельным явлением, а его первоначальный мотив оказался предан забвению»3. Леонид Наумов и Виктор Данилов также отказываются признавать за центральным механизмом распределения лимитов, т. е. за механизмом выделения московским центром квот преследования местным управлениям НКВД в рамках приказа № 00447, какие-либо реальные функции контроля или управления ходом операции. Лимиты трактуются ими не как высшие границы репрессивной активности, а как ее минимумы4. Все вышеприведенные характеристики действительно охватывают ряд существенных аспектов реальности 1937-1938 гг. Но они не объясняют в той мере, в какой это возможно и необходимо сделать с опорой на новые источники, соотношения случайности, произвола, планомерности и предвидения в рамках Большого террора.

    В ряду других исследований истории массовых операций все снова и снова заявляет о себе позиция сотрудников спецслужб. Но систематическое изложение своей точки зрения удалось пока только Олегу Мозохину, сотруднику Центрального архива ФСБ и члену российского «Общества изучения истории отечественных спец

    Bonwetsch В. «Der GroBe Теггог». S. 126, 136; Holm К. Bacchanal des Totens. Stalins Terror in der Provinz. Eine Moskauer Tagung // Frankfurter Allgemeine Zeitung. 2006. № 248. S. 44. В тезисах общества «Мемориал» массовые преследования также квалифицируются как «вакханалия террора». См.: Щербакова И. 1937 год и современность. С. 1-2. В «Der rote Теггог» Й. Баберовски подробно развивает эту концепцию, давая свою трактовку феномена Большого террора. Для Карла Шлегеля, который опирается на Алека Ноува, массовые операции представляются «эксцессом в эксцессе». См.: Schlogel К. Теггог und Traum. S. 639.

    2 Bonwetsch В. «Der GroBe Теггог». S. 139.

    Baberowski J., Doering-Manteuffel A. Ordnung durch Terror. S. 12. 4 Данилов В. П. Советская деревня в годы «Большого террора» // Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 45; Наумов Л. Сталин и НКВД. М„ 2007. С. 326,355.

    служб». Он прежде всего предпринимает попытку спасти честь мундира тайной полиции, что находится в полном созвучии с наметившейся тенденцией реабилитации осужденных сотрудников НКВД1. В полном соответствии с названием своей книги «Право на репрессии» Мозохин выступает против недопустимой, с его точки зрения, криминализации советской тайной полиции. «Внесудебные полномочия» были делегированы органам НКВД высшим законодательным органом страны2. Таким образом, Мозохин сводит роль органов тайной полиции к чисто исполнительным функциям: «...ни одно решение не принималось органами безопасности и прокуратуры самостоятельно. Политбюро жестко контролировало деятельность этих ведомств, периодически заменяя руководящий кадровый состав партийными работниками... Все вопросы репрессивной политики государственных органов рассматривались, организовывались и направлялись через Политбюро»3.

    Если дальше следовать аргументации Мозохина, то исключительную ответственность за Большой террор несет не НКВД, а Политбюро. Не без основания он выводит создание внесудебных органов, таких, как Особое совещание, «двойки» и «тройки», в которых НКВД играл доминирующую роль, из законов и постановлений Политбюро. То же самое справедливо для сферы компетенции этих органов, а также в отношении многочисленных приказов, директив и инструкций, которыми направлялась и сопровождалась их деятельность. Тем не менее, описывая деятельность НКВД в период Большого террора, Мозохин все же слишком явно защищает органы государственной безопасности от возможной критики. По его мнению, как прелюдия к массовым операциям, так и непосредственно Большой террор в первую очередь являлись немного неадекватной, но в своей основе вполне легитимной реакцией политического руководства СССР на внешнеполитические и глобальные экономические угрозы и только во вторую — реакцией на борьбу за власть внутри политической элиты (левый и правый «уклоны»)4. Подоплеку репрессий составляли психическая предрасположенность Сталина, его борьба за личную власть, а также его стремление внедрить бюрократическую систему. Уже для 1934 г. Мозохин констатирует: «Внешнее давление блокировало

    О реабилитации некоторых сотрудников НКВД, принимавших участие в массовых преследованиях, см. статью в настоящем сборнике: Тепляков А. Г. Органы НКВД Западной Сибири в «кулацкой операции» 1937-1938 гг.

    2 Мозохин О. Б. Право на репрессии: внесудебные полномочия органов государственной безопасности. М., 2006. С. 20-22.

    3 Там же. С. 193-194.

    4 Там же. С. 14-15, 17.

    тенденцию к некоторому смягчению карательной политики Советского государства, наметившуюся в это время»1. И в 1937-1938 гг. доминирующую роль при выборе главного направления массовых репрессий также сыграли военная опасность, обеспечение безопасности границ и гарантирование выпуска соответствующей промышленной продукции2. В качестве важнейшей целевой группы преследований в этот период выступают бывшие идейные противники И. В. Сталина, располагавшие политическим опытом и влиянием в партии и государстве3.

    Очевидные внутриполитические факторы, включая охранительную и террористическую повседневность, рассматриваются Мозохиным только мимоходом. Практически без внимания остаются собственные предложения НКВД, направленные на борьбу с «недостатками», равно как стиль и методы этой борьбы. Таким образом, из поля зрения выводятся как собственная заинтересованность и свобода действий НКВД в репрессиях, так и солидарная ответственность органов тайной полиции за преступления. Если же обсуждения темы все же невозможно избежать, как в случае с приказом № 00447, органы НКВД оправдываются тем, что на них оказывалось давление, они науськивались, их вводили в заблуждение и не в последнюю очередь «притесняли» как их собственное высшее руководство, так и политики4. Мозохин демонстрирует свою принципиальную незаинтересованность в дискуссии: анализ других исследований у него полностью отсутствует, он использует и парафразирует исключительно и эксклюзивно только «объективные» материалы из Архива Президента Российской Федерации и Центрального архива ФСБ.

    Другая форма оправдания НКВД наблюдается у В. П. Данилова, который стремился найти среди сотрудников органов госбезопасности противников подготовки и реализации массовых операций. Данилов объясняет факт ареста в июле 1937 г. ряда высокопоставленных сотрудников НКВД (А. Б. Розанов, И. М. Блат, П. Г. Соколов, П. Б. Рудь, Р. И. Аустрин) их неприятием массовых репрессий, в основе которого — личный негативный опыт, связанный с коллективизацией и индустриализацией 1928-1933 гг. Кроме того, утверждается, что вызванное 16 июля 1937 г. в Москву для инструктажа «руководство местных органов НКВД встретило директиву от 2 июля нега

    Мозохин О. Б. Право на репрессии. С. 14.

    2 Там же. С. 141,151,155,159-160,166-169,172, 177, 182.

    3 Там же. С. 15.

    4 Там же. С. 146,158,161, 171.

    тивно [...] в этой среде было нежелание участия в кровавой расправе с тысячами невинных людей»1.

    Другие авторы констатируют, что даже на низшем уровне в НКВД существовало критическое отношение к террору и способность дистанцироваться от требуемых свыше карательных мероприятий. Такая позиция объясняется точным знанием как ситуации на местах, так и «врагов», скорее оцениваемых чекистами как безвредные. Эта исследовательская позиция создает впечатление, что карательные органы на местах адекватно оценивали ситуацию, но ничего не могли противопоставить предписанным сверху карательным мероприятиям2.

    Одним из вариантов данной интерпретации являются дискутируемые харьковским историком Вадимом Золотаревым высказывания ряда сотрудников УНКВД по Харьковской области, согласно которым операция сначала протекала «нормально» и только под давлением центра, оказанным во время командировки заместителя народного комиссара внутренних дел Л. Н. Вельского в начале августа 1937 г., в отдельных областях Украины произошли эксцессы3. Начальник одного из Особых отделов УНКВД по Западно-Сибирскому краю Егоров полагал, что операция вышла из-под контроля уже после октября 1937 г., причем Егоров также следует образцу, согласно которому это произошло в результате негативных инструкций и приказов московского руководства НКВД4. Пикантным образом сотрудники НКВД разделили такую оценку ситуации с заместителем народного комиссара внутренних дел СССР М. П. Фриновским, который в своем заявлении от 13 апреля 1939 г. о проведении приказа № 00447 в масштабах Советского Союза утверждал, уже находясь под арестом, что карательные мероприятия «в первые месяцы [...] протекали нормально»5.

    Данилов В. П. Советская деревня в годы «Большого террора». С. 34-35,43.

    2 Карманов В. Чекистская междоусобка // Кузбасс (Кемерово). 1997. 13 нояб.; Онищенко В., Павлов С. Глас вопиющего... в застенках НКВД // Юрга. 2004. 15 дек. С. 5; Ватлин А. Ю. Террор районного масштаба. С. 110-119; Лейбович О. Сотрудники НКВД в Прикамье в 1937-1938 гг. (неопубликованное выступление на конференции «Les mecanismes de la terreur*. 9-11 декабря 2007 г., Париж).

    3 См. статью В. А. Золотарева «Особенности работы УНКВД по Харьковской области во время проведения массовой операции по приказу № 00447» в настоящем сборнике.

    4 Письмо бывшего чекиста, заключенного Усть-Вымского ИТЛ П. А. Егорова И. В. Сталину с просьбой о помиловании. 20 декабря 1938 г. // История сталинского ГУЛАГа. Т. 1.С. 313-325.

    5 См.: Спецсообщение Л. П. Берии И. В. Сталину с приложением заявления М. П. Фриновского. 13 апреля 1939 г. // Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД, 1937-1938. С. 48; Мозохин О. Б. Право на репрессии. С. 212.

    В новейшей публикации «Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг.» ее авторы — начальник кафедры истории отечества и органов безопасности Академии ФСБ РФ Владимир Николаевич Хаустов и сотрудник Института истории экономики Стокгольмской школы экономики Леннарт Самуэльсон (Stockholm School of Economics, Institut for Research in Economic History) — в первую очередь интересуются ролью Сталина в осуществлении массовых репрессий, при этом под массовыми репрессиями подразумевается также преследование элит1. Их вывод в отношении массовых операций (приказ № 00447 и «национальные» операции) гласит, что Сталин здесь, в отличие от широкого и детального участия в акции против элит, вмешался только в двух случаях, а именно в начале 1938 г., «расширив сферу применения внесудебных репрессий» и направив их против служащих железных дорог и бывших политических конкурентов большевиков — эсеров, анархистов, меньшевиков и т. д.2 В общем и целом, по их мнению, осуществление массовых операций было поручено местному партийному и чекистскому руководству. Сталин не вмешивался в их проведение, «ограничиваясь общими указаниями об увеличении лимитов, поощряя усердие НКВД»3.

    Из этих рамок полностью выпадает интерпретация Виктором Даниловым «кулацкой операции» как составной части политики «кнута и пряника» в отношении сельскохозяйственного сектора. Согласно его аргументации, в качестве «кнута» операция по приказу № 00447 должна была оказать давление на сельское население, а другие мероприятия, такие, как облегчение процедуры для вступления единоличников в колхозы, снижение налогов и плановых цифр заготовок, напротив, должны были сигнализировать населению о готовности государства пойти навстречу деревне4. Но и в данном случае в первую очередь речь идет о мотивах и причинах операции в целом и почти не затрагивается вопрос о соразмерности и логике ее проведения, впрочем, как и в большинстве интерпретаций террора.

    5. Реализация приказа № 00447: сводный итог

    В работе над проектом «Большой террор в советской провинции 1937-1938 гг.» последовательно исследовалась перспектива конкретного проведения самой массовой операции, систематически докумен

    Хаустов В., Самуэльсон Л. Сталин, НКВД и репрессии 1936-1938 гг. М, 2008. С. 6.

    2 Там же. С. 273-274, 282.

    3 Там же. С. 281,286,328.

    Данилов В. П. Советская деревня в годы «Большого террора». С. 40-42.

    тировались и анализировались все ее этапы. Основные результаты проекта, изложенные в вышеупомянутых документальных изданиях и в ряде статей данного тома, собранные воедино, способны воссоздать общую картину.

    Основополагающий методологический посыл проекта — выбор исследуемых регионов по определенным критериям — привел к следующему выводу: в рамках приказа № 00447 произошел широкий перенос полномочий и компетенции от московского партийного и чекистского центра к подчиненным органам НКВД республиканского, краевого, областного и районного уровня. Это важнейшее отличие «кулацкой операции» в сравнении с остальными операциями, включая преследования элит в «нормальном» судебном порядке. Как симптоматический можно оценить уже зафиксированный в приказе № 00447 принцип действия, в соответствии с которым приговоры тройки не нуждались в предварительном одобрении Москвы. Напротив, протоколы троек, следственные дела и регистрационные карты посылались в НКВД, в Москву, лишь тогда, когда приговоры уже были вынесены и зачастую приведены в исполнение. Только начиная с 15 сентября 1938 г. такое же перенесение компетенции стало практиковаться в ходе «национальных операций», а соответствующий контингент стал осуждаться так называемыми национальными или особыми тройками. До этого момента «двойки» должны были получить подтверждение своего решения в Москве.

    Именно в предоставлении регионам этого собственного «пространства действия» заключается одна из важных причин, обусловивших серьезные различия в конкретном проведении приказа инстанциями и местными сотрудниками НКВД. С одобрения свыше специфику проведения операции и основные ее моменты определяли как локальные проблемы, нужды и предпосылки (географическое положение, социальная и этническая структура, соотношение городского и сельского населения, уровень индустриализации и коллективизации, исторические предпосылки), так и предпочтения и стиль соответствующего управления НКВД.

    Это в особенности касается пяти сфер: 1) количество осужденных, включая соотношение вынесенных приговоров к смертной казни и к лагерному заключению; 2) длительность проведения операции в отдельных регионах; 3) выбор и «обработка» целевых групп в рамках задач, поставленных московским центром; 4) технология осуждения через тройку; 5) различия в составлении и ведении следственных дел, которые очевидны, но, вероятно, имеют второстепенное значение. По меньшей мере, никаких прямых последствий этих различий установить не удалось.

    Таблица 1

    Количество осужденных в рамках приказа № 00447 в исследуемых регионах (в абсолютных числах и в соотношении с общим количеством населения1)

    Республика/край/ область Смертная казнь (% от общего количества населения) Лагерь (% от общего количества населения) Соотношение приговоров к смертной казни и к лагерному

    заключению Итого (% от общего количества населения) Всего населения (чел.)

    Западно-Сибирский край2 33 188 (0,51 %) 22 945 (0,37 %) 1,0:0,7 56 133 (0,87 %) 6 433 527

    Калининская обл. 4 587 (0,14%) 5 613 (0,17%) 0,8 : 1,0 10 200 (0,31 %) 3 220 664

    Свердловская обл.3 11840 (0,29 %) 7 779 (0,19%) 1,0:0,6 19 619 (0,48 %) 4 126 450

    Донецкая/ Сталинская/ Ворошилов-градская обл. 11027 (0,24 %) 6 991 (0,15%) 1,0:0,6 18 018 (0,39 %) 4 578 669

    Киевская/ Житомирская обл. 14 771 (0,29 %) 9 069 (0,18%) 1,0:0,6 23 840 (0,47 %) 5 098 241

    Таблица 2

    Сроки окончания операции по приказу № 00447 в исследуемых регионах

    Западно-Сибирский край (Алтайский край, Новосибирская обл.) В Алтайском крае до 15.3.1938 г.,

    в Новосибирской обл. — до 8.9.1938 г.

    Калининская обл. До 26.3.1938 г.

    Свердловская обл. До мая 1938 г. (?)

    Донецкая/Сталинская/ Ворошиловградская обл. До 27.9.1938 г.

    Киевская/Житомирская обл. После 5.9.1938 г.

    В отношении выбора целевых групп выяснилось следующее: управления НКВД, осуществлявшие операцию в изучаемых краях,

    1 См. также обзорные таблицы, содержащие данные о преследованиях в рамках приказа № 00447 в масштабах всего СССР: Юнге М., Бордюгов Г. А., Биннер Р. Вертикаль Большого террора. С. 519.

    2

    Подсчеты проведены, включая Алтайский край и Новосибирскую область, так как в нашем распоряжении имеются статистические данные об общем количестве населения только для Западно-Сибирского края.

    Отдельные данные по Прикамью (Пермский регион) отсутствуют.

    областях и районах, в рамках указанных в приказе категорий врагов входе проведения операции совершенно очевидно преследовали те группы, которые они расценивали как проблемные для своего региона1. В Прикамье основной удар обрушился на спецпереселенцев: эта группа населения была здесь сравнительно многочисленной. В Свердловской области в целом и в Западно-Сибирском крае (после его разделения — в Алтайском крае и Новосибирской области) с размахом велась «борьба» с многочисленными фиктивными организациями Российского общевоинского союза (РОВС)2. В Донецкой области, отличавшейся высоким уровнем рабочей миграции, особенно сильно преследовались маргиналы. В Киевской области карательные органы уделили особое внимание религиозным общинам различных конфессий и течениям в православной церкви. В сельскохозяйственном Алтайском крае управление НКВД сфокусировалось на «нарушителях спокойствия» в колхозах и совхозах. Большую роль сыграло также пограничное положение края. Лица с иностранными корнями и связями, если они подвергались аресту, практически всегда приговаривались к смертной казни как шпионы. Помимо этого, в действиях УНКВД по Алтайскому краю отобразилась районная специфика. В районах, на территории которых в 1921 г. проходило большое Сорокинское крестьянское восстание, участие в нем — даже косвенное — чрезвычайно ужесточало выносимые приговоры. В Ярославской области руководство НКВД особое значение придавало борьбе с уголовной преступностью. В Ленинградской области этот аспект также играл важную роль вплоть до завершения операции 30 июня 1938 г. На Украине же уголовники, напротив, начиная с января 1938 г. только в исключительных случаях осуждались через «кулацкие» тройки, а в целом по Советскому Союзу криминальные «элементы» стали подвергаться более мягким наказаниям. С этого момента их, как правило, осуждали через «милицейские» тройки, которые имели право выносить приговоры на срок «только» до 5 лет.

    Таким образом, становится очевидным, что основные направления осуществления приказа № 00447 в изучаемых регионах оказались весьма различными. Главное заключалось в том, имелись ли там в достаточном количестве представители четко идентифицируемых «вражеских» целевых групп, названных в приказе № 00447, т. е. «быв

    В интересах разъяснения аргументации все время привлекаются для сравнения данные из других регионов.

    2 Российский общевоинский союз играл в советской пропаганде 1930-х гг. важную роль. Основанный в 1921 г. с центром в Париже РОВС представлял в 1920-е гг. численно большую антикоммунистическую организацию, объединявшую эмигрировавших военнослужащих белых армий. Широкомасштабная деятельность подразделений РОВС в Советском Союзе в 1930-е гг. была чекистской фикцией.

    шиє» (причисленные к царскому режиму), бывшие «кулаки», сектанты, уголовники, бывшие члены небольшевистских партий и т. д.; если нет, то для выполнения «лимитов» необходимо было обнаружить менее отчетливо идентифицируемых «врагов», что в условиях все ужесточавшихся репрессивных мер не представляло труда.

    При производстве следственных дел и непосредственно при ведении следствия сотрудники НКВД действовали в регионах в жестко определенных рамках. Но и здесь имелось место для «творчества». В Харьковской области, к примеру, с начала операции конструировались многочисленные групповые дела, в изучаемых же в рамках проекта регионах первоначально доминировали индивидуальные дела (за исключением карательной акции против РОВС). И только в ходе операции все больше и больше людей осуждалось в составе групп и организаций. Инкриминируемое участие в вымышленных группах ужесточало выносимое наказание, но прежде всего облегчало чекистам доказательство приписываемых обвинений, так как эти доказательства теперь не требовалось представлять в отношении каждого отдельного члена группы. Здесь случай и произвол, как указывалось, играли большую роль. В Калининской области руководство УНКВД не придавало особого значения признательным показаниям обвиняемых, что облегчало процесс следствия как для преследуемых, так и для преследователей. Если бы это не звучало цинично, можно бы было сказать, что в результате процесс следствия стал почти человечным1. В остальных изучаемых регионах следователи в обязательном порядке добивались признаний, причем источниковая база пока не дает ответа, основывался ли такой порядок с самого начала на предписаниях из Москвы или каждый начальник требовал его осуществления по аналогии с обычным делопроизводством.

    От региона зависела и «технология» осуждения через тройку. В Донецкой, Киевской и Ярославской областях уголовники проходили вместе с «кулаками» и «другими контрреволюционными контингентами» по одному протоколу тройки. В Западно-Сибирском крае, соответственно в Новосибирской области и Алтайском крае, для уголовников особые протоколы писались отдельно. В Одесской области протоколы оформлялись раздельно для осужденных к ВМН и ИТЛ, во всех остальных регионах такая дифференциация отсутствует. К сожалению, не удалось установить, какие причины или какие последствия имели эти различия в формальностях.

    Персональный «стиль» руководства отдельных руководящих сотрудников НКВД мог заметно повлиять на осуществление операции.

    В Молдавской АССР признание обвиняемых, очевидно, не было обязательным условием: 96 % лиц, осужденных здесь тройкой, не признались в своей контрреволюционной деятельности. См.: Лубянка. Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД, 1937-1938. С. 657, прим. 74.

    Так, народный комиссар внутренних дел УССР А. И. Успенский, преступая все мыслимые границы законности, принимал активное участие в искоренении «организованной» преступности, а именно в уничтожении главным образом мелких преступников. А. М. Ершов и С. Ф. Реденс, начальники УНКВД по Ярославской и по Московской областям, попытались направить удар главным образом против уголовных преступников. Некоторые начальники УНКВД, такие, как Г. Ф. Горбач, демонстрировали безграничную личную жестокость. Д. М. Дмитриев, начальник УНКВД по Свердловской области, персонально потратил много сил на создание больших, связанных между собой, заговорщицких сценариев. Его, очевидно, увлекла борьба с РОВС, и подчиненные Дмитриева повсюду «вскрывали» ячейки и организации белоэмигрантского союза. В этом отношении итогом рассмотрения карательной акции на местах может стать несколько заостренный вывод о том, что гонители сами создавали «врагов» тем, что порой весьма вольно толковали плановые задания.

    Несмотря на такую местную специфику, влияние московского центра на ход событий оставалось доминирующим. Взаимодействие между центром и периферией было (это убедительно подтверждают украинские материалы) весьма тесным. Приказы, директивы, меморандумы и циркуляры руководства НКВД тотчас же находили свое воплощение в регионах. Так, после того как 17 декабря 1937 г. последовал приказ, потребовавший карать смертью все попытки побега из лагерей, он стал немедленно соблюдаться, вопреки предусмотренному в Уголовном кодексе наказанию за это преступление — максимум три года лишения свободы (в дополнение к уже имевшемуся сроку). Приказы об усилении преследований социалистов-революционеров и других политических конкурентов большевиков последовали в январе и феврале 1938 г., органы НКВД моментально обратили внимание на эти «контингенты». То же самое справедливо и для январского приказа 1938 г. об усилении «обслуживания» железнодорожного транспорта. Московский центр вмешивался в проведение «кулацкой операции» и с помощью предписаний, имевших региональный «радиус действия». Локально ограниченные инициативы центра также могли иметь губительное воздействие. Так, соответствующее указание Н. И. Ежова привело к тому, что на Украине «кулацкая операция» превратилась, начиная с февраля 1938 г., в машину убийства так называемых националистов.

    В целом центр зарекомендовал себя как подталкивающая и радикализирующая террор сила. Своими мероприятиями он поощрял уже имевшуюся в провинции тенденцию, направленную на расширение круга лиц, затронутых массовой операцией. При этом наметилась еще одна тенденция, согласно которой, с одной стороны, грань между субъективными и объективными критериями ареста и осуждения, о которых речь пойдет ниже, все более размывалась, а с другой стороны, аресты осуществлялись и приговоры выносились все чаще без учета субъективных факторов, таких, как индивидуальное поведение или — зачастую скрытые — намерения конкретного человека, но все в большей и большей степени — в зависимости от «объективных» признаков, сформулированных Москвой. Кроме того, по инициативе той же Москвы с января 1938 г. центр тяжести преследований был перенесен с «кулаков» и уголовников на «другие контрреволюционные элементы», что особенно проявилось на Украине.

    То, что Москва, несмотря на свободу, которая была предоставлена региональным подразделениям НКВД, ни в коем случае не выпустила из рук контроль за операцией, показывают следующие, разнообразно применявшиеся на республиканском, краевом и областном уровнях, инструменты управления, направленные на ориентацию, вознаграждение, стимулирование, наказание и юстировку и, наконец, на остановку операции: смещение и назначение членов троек, изощренный механизм одобрения запросов мест о повышении лимитов (верхних границ) и подотчетность в форме регулярных меморандумов (докладных записок), а на районном уровне — обязательное следственное делопроизводство в качестве контрольного инструмента государства, гарантировавшего проведение «правильных» преследований.

    За соблюдением процедуры отчетности (это установлено в результате изучения операции на Украине) следили строго. В статистическом отношении операция была «охвачена» центром исчерпывающим образом. Отношения между центром и периферией оставались, даже несмотря на все возможности для проявления регионами самостоятельной инициативы, «централистскими» и строго иерархическими. И тем не менее они основывались на взаимовыгодном интересе и частично осуществлялись в рамках странного, становившегося все более и более зловещим «диалога», в котором шла «торговля» судьбами тысяч людей, подлежавших в течение короткого срока аресту и осуждению. В ходе такой торговли народный комиссар внутренних дел Украины по прагматическим соображениям просил о повышении лимита для заключения в лагерь, а Москва, наоборот, по прагматическим же соображениям, одобрила повышение лимита для применения высшей меры наказания, и именно потому, что места лишения свободы были переполнены. Подобные события разыгрывались и в других регионах1.

    Партийная и чекистская периферия была заинтересована в массовых преследованиях, для того чтобы в известной степени под прикрытием

    Baberowski J. Der rote Теггог. S. 193-194.

    «кулацкой акции» наискорейшим и радикальнейшим образом получить возможность для решения местных проблем. В этом смысле периферия во что бы то ни стало пыталась повлиять на ход вещей. Конфликты между центром и периферией возникали по вопросу об изменениях главных направлений удара. Союзное руководство НКВД, а также республиканский НКВД Украины настаивали на ликвидации враждебно настроенных групп и организованной преступности. Местные подразделения НКВД и милиции, напротив, стремились устранить преимущественно отдельных лиц, которых они затем искусственно объединяли в группы. Организованная преступность существовала, но ее нелегко было обнаружить. Таким образом, выбор жертв определял не столько основательный розыск, сколько дефицит времени и соревнование чекистов за лавры. Московский центр, равно как и республиканские органы, столкнулись в этом отношении с явно неразрешимой проблемой осуществления эффективного контроля, вытекавшей из характера приказа № 00447. В конечном счете эту проблему центр последовательно не отслеживал.

    Управление из центра ярко проявилось и в окончательном завершении массовых операций 17 ноября 1938 г., после того как уже были приняты или санкционированы решения о частичном завершении карательных акций. Массовые операции были остановлены по инициативе центра не потому, что успешно завершилась очистка страны от всех «врагов», а как любое другое бюрократическое мероприятие, причем никаких обоснований этого не приводилось. Ответственность за «изначально включенный в стоимость побочный ущерб», за последствия форсированной динамики и навязанного упрощения следственного процесса Политбюро возложило на НКВД. Восстановление права и законности, насколько это было вообще возможно, стало не более чем приспособлением к изменению политического курса. Широкое расследование преступлений, поставленных в вину НКВД, несмотря на начатое «гонение на гонителей», не состоялось. Политическое руководство страны также не было в нем заинтересовано. Тем не менее в послеоперационный период на информационном уровне закладывались основы для реабилитации, осуществлявшейся при Н. С. Хрущеве.

    В результате изучения операции в исследуемых регионах проект подтвердил: главный удар приказа № 00447, бесспорно, был направлен против простого населения Советского Союза. Этот вывод уже не оспаривается научной общественностью1. Причем «простое» население не всегда отождествляется с малообразованным или с населением с низким социальным статусом, хотя репрессии в отношении

    О некоторых исключениях см.: Юнге М, Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 219-221.

    «других контрреволюционных элементов», как они обозначались в приказе № 00447, затронули именно этот слой. Дефиниция «простое» употребляется здесь в смысле «далекое от власти и связанных с ней привилегий».

    Исследования в ряде избранных регионов помогли очертить контуры как жертв, так и карателей «кулацкой операции». Иногда даже можно говорить об определенных типажах. Так, в Алтайском крае в своей массе репрессируемые были мужчинами — отцами семейств, в продуктивном рабочем возрасте и с начальным школьным образованием. Что же касается карателей, то, как показал проект, их круг был намного более широк, чем только компетентные сотрудники НКВД. В него входили члены сельских и городских советов, большие и малые выгодоприобретатели колхозной системы, а также члены ВКП(б), представлявшие обвинение в качестве свидетелей и информаторов. Поэтому в принципе можно предположить, что представители именно этого круга широко привлекались органами НКВД и милиции, так как ожидалось, что они если не по убеждению, то из лояльности в отношении государства и органов госбезопасности выступят с требуемыми показаниями. Установленный факт, что местные «элиты» посредством систематического участия в арестах и следствии устранили из своей собственной среды «нарушителей спокойствия», «саботажников», конкурентов и критически мыслящих лиц, может рассматриваться в расширение тезиса Виктора Данилова о «кнуте и прянике» в том смысле, что чистка «снизу» (приказ № 00447) была также замышлена или использовалась как дополнительное мероприятие по консолидации уже неоднократно «почищенных» советских элит1. В этом контексте имеются явные указания и на то, что экономические проблемы, трудности функционирования промышленных и сельскохозяйственных предприятий были важным мотивом преследования части простого населения и маргинальных групп. Есть все основания высказать это предположение, поскольку НКВД и милиция выступали также как органы, осуществлявшие контроль за работой колхозов, совхозов, заводов и фабрик.

    Именно члены периферийных групп общества (попрошайки, безработные, бездомные, проститутки, пьяницы, хулиганы, мелкие уголовники, воры, игроки и т. д.) стали жертвами преследований в исследуемых регионах в более высокой мере, чем это ожидалось, т. е. их доля среди жертв операции была непропорционально высокой. Это чрезвычайно важный, если вообще не главный результат всего проекта. Свое подтверждение он нашел и в исследованиях в Воронеж-

    Данилов В. П. Советская деревня в годы «Большого террора». С. 40. О циклах чисток элит в ряде регионов см.: Наумов Л. Сталин и НКВД. С. 523-531.

    ской области1. В целом по СССР доля членов маргинальных групп от общего количества жертв операции по приказу № 00447 составила около 17 %. Тем самым получает подтверждение один из главных исходных тезисов проекта, в соответствии с которым власти намеревались использовать и использовали приказ № 00447 как для политической, так и для социальной «чистки» советского общества. На этом фоне кажется абсолютно логичным, что московский центр никогда не осуждал сложившуюся практику, согласно которой требуемая в приказе № 00447 и в других директивах концентрация репрессивных усилий органов НКВД на уголовниках-рецидивистах весьма вольно толковалась и в определенной степени по-своему интерпретировалась на районном и областном уровнях. Только один-единственный раз народный комиссар внутренних дел Украины Леплевский упрекнул своих подчиненных за такое переосмысление изначальных установок приказа, впрочем, этот упрек остался без каких-либо серьезных последствий. В результате НКВД и милиция при аресте и осуждении в меньшей степени принимали во внимание тяжесть преступления и в гораздо большей — один лишь факт повторения любого девиантного поступка, что и рассматривалось как решающий момент для того, чтобы в рамках «кулацкой операции» передать рассмотрение уголовного дела на тройку. В соответствии с этой методой в сети внесудебных карательных органов попадали (в случае с уголовниками) не убийцы, не крупные мошенники, не профессиональные спекулянты и члены банд, не преступники-рецидивисты и т. п. — в них прежде всего оказывались мелкие члены маргинальных групп, такие, как тунеядцы, алкоголики, мелкие уголовники, бездомные, хулиганы и т. п., становившиеся в массовом порядке жертвами «кулацкой операции». Они представляли собой легко поддающуюся аресту группу «нежелательных» и «ненужных» элементов, которая всегда была докучливой и обременительной, но в «нормальных» условиях функционирования советского права ее нелегко было привлечь к судебной ответственности. Теперь же предоставлялся шанс «отделаться» от нее быстрым способом.

    Это молчаливое переистолкование целевых групп не в последнюю очередь можно объяснить высокой динамикой преследований, свободой рук карательных органов на местах, действовавших в условиях жесткого дефицита времени и сражавшихся между собой за лавры, а также ужесточившимися критериями лояльного и «общественно полезного» поведения. При таком подходе обнаруживался целый «резервуар» потенциальных жертв, которые подлежали осуждению именно по объективным критериям — таким, как отсутствие по

    1 Bonwetsch В. «Der GroBe Теггог». S. 139.

    стоянного места работы или жительства, — или с помощью широко толкуемого понятия «социально вредные элементы». Поскольку для проведения основательного расследования всегда было слишком мало времени, наличие которого является необходимым условием для борьбы с настоящей преступностью, органы на местах предпочли пойти более легким путем. Все это, само собой разумеется, не имело ничего общего с «большой политикой». От вычленения этой группы до угрозы «военной опасности», осознание которой, очевидно, присутствовало на высшем руководящем уровне (от московского центра до республиканского руководства) и, без сомнения, во многом определяло «климат» преследования, была очень большая дистанция. Таким образом, в конкретной деятельности карательных органов проблема военной опасности не играла какой-либо роли в преследовании уголовников, но имела значение в случае с «бывшими» политическими противниками большевиков и подобными группами. Здесь следователи реагировали на невидимые сигналы, исходившие от «большой политики» и служившие для карательных подразделений дополнительным аргументом в пользу репрессий, даже если антисоветские взгляды жертв уже давали основание для обвинения1.

    Введенные в научный оборот участниками проекта архивные материалы привели к выводу, что террор в ходе «кулацкой операции» не может быть огульно охарактеризован как чередование «слепых» и «произвольных» репрессий и нагромождение «случайных ликвидации для выполнения лимитов», как это делают ряд исследователей, которые не имеют представления о подлинном течении операции2. Действительно, в смысле выдвинутых против жертв и положенных в основание приговоров обвинений критикуемая нами точка зрения верна. Эти обвинения были безмерно раздуты, не подкреплялись уликами или отличались искажением объективных доказательств и подтасованными свидетельскими показаниями. В большей или меньшей степени обвинительный материал частично измышлялся,

    По этому поводу см. также приведенное ниже сравнение с другими операциями

    Большого террора. 2

    Maier С. HeiBes und kaltes Gedachtnis. Zur politischen Halbwertzeit des faschisti-schen und kommunistischen Gedachtnisses // Transit. № 22 (Winter 2001-2002). S. 153-165; Getty G. A., Naumov О. V. The Road to Terror. Stalin and the Self-Destruction of the Bolsheviks, 1932-1939. New Haven, 1999. P. 583; Getty G. A. Afraid of Their Shadows: The Bolshevik Recourse to Terror, 1932-1938 // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung / hg. M. Hildermeier. Miinchen, 1998. S. 173; Idem. «Excesses are not permitted». Mass Terror and Stalinist Governance in the Late 1930s // Russian Review. 2002. Vol. 61. № 1. P. 135; Werth N. Ein Staat gegen sein Volk. Gewalt, Unterdrflckung und Terror in der Sowjetunion // Das Schwarzbuch des Kommunismus. Unterdriickung, Verbrechen und Terror / hg. S. Courtois u. a. MUnchen, 1999. S. 291.

    фальсифицировался, изготовлялся по заказу органов и подкреплялся признаниями обвиняемых, полученными путем физического или психического давления. В этом смысле террор был «случайным», «слепым» и «произвольным».

    Однако именно здесь и подстерегает историков, которые пытаются интерпретировать эти процессы на основе выдвинутых обвинений, серьезная проблема. Возможно, причина скрывается в почти автоматической ориентации на более известные события в рамках политических преследований элит. В этом случае доказательство и признание «контрреволюционных преступлений» действительно играли важнейшую роль. У всех жертв это навсегда осталось в памяти как тяжелейшая мука. То, что мир мог только подозревать перед лицом признаний московских показательных процессов, позже все снова и снова подтверждалось в многочисленных воспоминаниях выживших. Следователи настаивали на признательных показаниях, даже если они и были абсурдными, они добивались признаний физическими и психическими пытками.

    Но этот опыт, согласно которому признания обвиняемых были в конечном счете единственным доказательством вины, нельзя по аналогии переносить на массовые операции, как это случается сплошь и рядом. Здесь признание также играло роль, но ни в коем случае не центральную: признание в «кулацкой операции» было дополнительным «успехом» соответствующего сотрудника НКВД, от него такого результата неоднократно требовало начальство, но получение признаний происходило здесь скорее рутинно. В основной массе случаев признание вины не было необходимым условием ни для уголовного преследования, ни для вынесения приговора. Поэтому «следствие» могло быть таким коротким — несколько дней от ареста до осуждения, в полной противоположности к широко известным делам «политических», которые месяцами находились под следствием и истязались на ночных допросах: обвиняемые этой категории, если они не признавались в инкриминируемых преступлениях, действительно были проблемой для следователей.

    Факт признания вины в ходе массовых операций утратил свое прежнее значение и был вытеснен на задний план комбинацией из 1) объективных критериев, таких, как принадлежность к определенной категории населения, к примеру к «бывшим», политическим противникам большевиков или социальным «уклонистам»; 2) субъективных факторов, таких, как индивидуальное поведение или личные намерения (в большинстве случаев скрывавшиеся); 3) констатации рецидивной «аномальности» отдельно взятого лица в прошлом и настоящем. Поэтому нельзя не признать, что произвол до определенной степени имел свою методику. Так, имелись определенные группы риска, которые относились к основным жертвам «кулацкой операции»: их везде искали целенаправленно. В конце концов, выделенные Москвой «лимиты» арестов, а также осуждений к ВМН и лагерному заключению основывались на данных из регионов, которые, в свою очередь, большей частью базировались на документально подтвержденных сведениях о «подозрительных» лицах.

    В особенности документы из украинских архивов, но также и немногие полные материалы из архивов других исследуемых регионов подтверждают тезис, согласно которому преследования — при всем их произволе — имели свою внутреннюю логику и были более целенаправленными и регламентированными, чем это зачастую представляется. При рассмотрении целевых групп террора обнаруживается, что для одних групп, начиная с Октябрьской революции, именно «социальное происхождение», насколько оно в принципе было отягчающим в советских условиях, играло роль «первоначального подозрения» и одновременно негативно воздействовало на выносимый приговор, у других этого не происходило. Для священников во всех исследуемых регионах определяющую роль при аресте и осуждении играли социальное происхождение и/или классовая принадлежность. Существенное воздействие на подозрительность органов и на утяжеление наказания всегда оказывало оппозиционное политическое прошлое. Отнесение жертвы к «кулакам» также являлось причиной ареста и осуждения, но удивительным образом одно только это не обуславливало автоматически вынесения высшей меры наказания даже в ходе карательной акции, на жаргоне карателей называвшейся «кулацкой операцией». Напротив, благоприятное в советском смысле «социальное происхождение» не защищало от тяжелейших наказаний в случае с нерадивыми или иным образом провинившимися рабочими, не говоря уже об уголовниках или маргиналах. Это, в свою очередь, служит указанием на то, что актуальное поведение или актуальная социальная позиция также играли важную роль. Необходимо далее различать причины ареста и стратегии осуждения. Для гарантированного осуждения конкретного обвиняемого была, очевидно, необходима комбинация причин, потому что каждая из них в отдельности (ошибочные действия на рабочем месте, неблагоприятное социальное происхождение, вызывающая социальная позиция, политическая и идеологическая независимость, а также социальная девиация) являлась недостаточной. Но в зависимости от целевой группы операции и соответствующего этапа реализации приказа не все критерии были необходимы, или они обладали в разные моменты различным весом. Сведения о причинах ареста в архивно-следственных делах, напротив, чрезвычайно редки. Поэтому остается спорным, в каком соотношении находились «субъективные» и «объективные» причины, т. е. принадлежность к определенной преследуемой или социальной категории населения и подлежащее по советским меркам наказанию индивидуальное поведение.

    Факт остается фактом: отдельные категории жертв сверхпропорционально часто подвергались арестам и осуждались (священнослужители всех конфессий, сторонники бывших социалистических партий — конкуренты большевиков, «белые», участники антикоммунистических восстаний), а другие категории, напротив, гораздо реже («кулаки», крестьяне, уголовники). Это свидетельствует об основанном по иерархическому критерию дифференцированном образе действий карательных инстанций, при котором причиной ареста и осуждения выступала не только одна неблагоприятная классовая принадлежность. В целом возникает ощущение, что местными органами НКВД на различных уровнях при трансформации арестов в осуждения или при переносе имен из списков арестованных в списки осужденных осуществлялась целенаправленная селекция; в ходе ее было возможно, хотя и в чрезвычайно небольших размерах, даже освобождение уже арестованных1. Похожим для всех регионов был бюрократизированный и организованный по принципу разделения труда процесс осуждения жертв, в котором ключевую роль при подготовке и назначении приговоров играл секретарь соответствующей тройки. Стремление охарактеризовать эту конвейерную юстицию такими терминами, как «произвол», «эксцессы», или считать ее основными свойствами «безудержность» и «безграничность» при более точном рассмотрении является лишь моральным разоблачением и осуждением, которое невольно умаляет серьезность того, что в действительности произошло.

    Последовательная бюрократизация проявляется также в сравнении «кулацкой операции» с другими — и более ранними, и более поздними — массовыми карательными акциями. Так, сопоставление ее с кампанией раскулачивания начала 1930-х гг. демонстрирует следующее: выбор целевых групп и технология проведения операции имеют большое сходство с деятельностью троек времен коллективизации, но приказ № 00447 осуществлялся под большим контролем, с большей степенью бюрократизации и более иерархизированно под руководством НКВД. На этот раз произошло резкое разделение на тех, кто проводил операцию (НКВД и милиция), и на тех, кто служил поставщиками информации и свидетелями обвинения (члены сельских и городских советов, благоприобретатели колхозной системы, партийные функционеры). Партия, ее подразделения и партийные коллективы, создававшие необходимый общественный климат для проведения такой операции, также остались в сравнении с 1930— 1931 гг. вне операции.

    См. по этому поводу статистику харьковской тройки: «Через трупы врага на благо народа».

    Преследования в рамках «кулацкой операции», в отличие от выставленных напоказ судебных процессов против советских и партийных элит, вообще были лишены публичности. Исследования в ходе проекта показали: гражданам было безразлично, аплодировать ли в качестве «привлеченной» общественности в залах суда вынесенным приговорам в отношении руководителей предприятий или выступать в отделениях милиции в качестве свидетелей обвинения против своих соседей, коллег по работе, знакомых или совершенно случайных людей. Ужасающе безвольно, если не добровольно, преследуя собственные интересы, они давали возможность втянуть себя в рутину арестов и следствия.

    Для первых действующих лиц областных организаций ВКП(б) и прокуратуры это утверждение справедливо без каких-либо оговорок. В результате возложенной на них обязанности подписывать протоколы троек они стали сообщниками и соучастниками преступления. По меньшей мере партийные секретари краевого/областного уровня дополнительно сыграли активную роль во время подготовительной фазы «кулацкой операции» и остались верными этой роли вплоть до ее завершения. Новым, до сего времени неизвестным, качеством «кулацкой операции» в сравнении с операциями начала 1930-х гг. стало систематическое участие в преследованиях милиции («нормальной» полиции). Ее сотрудники, как правило, готовили дела преступников для рассмотрения тройкой; также милиция предоставляла «докладчиков», которые подготавливали для протоколов тройки короткие резюме уголовных дел. Прокуратура же, чьей непосредственной задачей был контроль за законностью карательных процедур, в случае с приказом № 00447 оказалась практически исключена из числа действующих лиц. Это также является характерным отличием «кулацкой операции» от более ранних акций. Только в ноябре 1938 г. прокуратура снова сыграла свою роль в завершении операции и возвращении тайной полиции и милиции в границы их прежней компетенции, в данном случае — даже решающую.

    Приказ № 00447 поставил печальный рекорд по количеству осужденных в течение короткого срока, жестокости наказания, степени упрощения следственных процедур, быстроте приведения приговоров в исполнение. Здесь «прорыв» был осуществлен в масштабах, неизвестных ранее в СССР. Абсолютно единственным в своем роде остается, согласно сегодняшним знаниям, предпринятое во всесоюзном масштабе распределение лимитов на преследования, которые централизованно устанавливались Москвой вплоть до краевого/областного уровня. Только на уровне районов начальник соответствующего краевого или областного управления НКВД мог по собственному усмотрению распределять полученные лимиты.

    Особое значение «кулацкой операции» подтверждает также ее сравнение с другими одновременно осуществлявшимися карательными акциями, такими, как реализация «национальных» приказов, публичные преследования политических противников большевиков — «правых», «троцкистов» и т. д. Это сравнение стало возможно на основании отчетов начальников УНКВД, которые были подготовлены по требованию Москвы в январе 1938 г. В результате становится очевидным, что операция по приказу № 00447 в исследуемых регионах всегда была самой масштабной карательной акцией, особенно в 1937 г. Однако стоит отметить, что в качестве составной части сценария вселенского заговора, в который в отчетах, как правило, сплетались все массовые операции, приказ № 00447 не занимал такого значительного места. Это отражает то обстоятельство, что в сознании руководства НКВД приказ № 00447 служил для того, чтобы преследовать «мелкую рыбешку», т. е. тех, кто скорее мог служить потенциальным базисом целевых групп других оперативных приказов и карательных акций, чем зачинщиками и вожаками. Несмотря на эту подчиненную роль приказа № 00447, бесспорно одно: приказ имел свой собственный, отличный от других приказов и карательных инстанций, профиль. Основой для этой оценки послужили приведенные в чекистских отчетах поводы для ареста и осуждения целевых групп соответствующих приказов и карательных инстанций. В случае с «милицейской» тройкой, деятельность которой была направлена против лиц, совершавших чаще всего мелкие бытовые или экономические проступки или виновных в девиантном социальном поведении, в качестве обоснования приводились исключительно внутриполитически важные социальные и экономические аспекты1. В случае с «кулацкой» тройкой социальные и экономические причины арестов и осуждений также играли важную роль. Но, помимо этого, есть большое количество указаний на то, что среди арестованных или осужденных имелись силы, которые по национальным или классовым мотивам желали свержения советской власти. Наиболее существенное отличие от дел, завершенных «милицейской» тройкой, состоит в том, что в случае с некоторыми целевыми группами приказа № 00447 (священники, «бывшие», а также члены социалистических партий — конкурентов большевиков) все время фигурировали такие важные внешнеполитические темы, как военная опасность (пятая колонна) и сотрудничество с фашистскими режимами.

    Переход от «кулацкой операции» к репрессиям в отношении правых и троцкистов, т. е. в отношении как бывших, так и настоящих

    Мимоходом можно упомянуть, что женщины-рецидивистки почти всегда осуждались «милицейскими» тройками. Их доля среди осужденных «кулацкой» тройкой ничтожна.

    партийно-советских элит, дает возможность для обоснования арестов и осуждений причинами экономического, национально-этнического и лоялистского свойства. В обоих случаях они составили значительную часть обвинения, хотя, конечно, в общем и целом обвинения в международной заговорщицкой деятельности в случае с видными членами элит занимали гораздо больше места. Вместе с тем социальные аспекты и классовая принадлежность, занимавшие большее место в «кулацкой операции» в сравнении с международной политикой, практически не играли никакой роли в обвинениях элит. Основания для «национальных операций» дают прежде всего обвинения в шпионаже, нарушении границы, контрабанде, саботаже и сотрудничестве с иностранными консульствами. При этом существенную роль играют внешняя угроза или даже военная опасность, что в исследованиях предположительно называется главной причиной Большого террора. Что же касается приказа N° 00447, то, сравнивая его с другими приказами и операциями, можно сделать вывод: со своими значимыми — внутриполитическими и внешнеполитическими — обоснованиями арестов и осуждений целевых групп он был, подобно двуликому Янусу, фундаментом Большого террора.

    В отношении жесткости приговоров (доля приговоров к ВМН от общего числа осужденных), выносимых судебными и внесудебными карательными инстанциями, «кулацкая операция», несмотря на весьма щедро выделяемые лимиты по 1-й и 2-й категориям, удивительным образом располагается в центре шкалы, как это наглядно подтвердили материалы украинских архивов. На первом месте безоговорочно находится Военная коллегия Верховного суда СССР, которая главным образом занималась осуждением представителей элит. Потом следуют «национальные операции», где карательными инстанциями выступали «двойки», а с 15 сентября 1938 г. — так называемые особые тройки. Приказ № 00447, согласно своему основному направлению удара против «мелкой рыбешки», по состоянию на январь 1938 г. располагался в нижней части шкалы. Еще меньше смертных приговоров выносили военные трибуналы, специальные коллегии судов и Особое совещание, которые занимались репрессированием менее значительных представителей элит. В самом низу находились «милицейские» тройки, осуждавшие мелких уголовников и представителей прочих маргинальных групп.

    В целом в ходе реализации проекта укрепилось представление, согласно которому отдельные операции и карательные инстанции Большого террора занимались преследованием и осуждением соответствующих специфических целевых групп и имели свои определенные центры тяжести. Это соответствует общему принципу поведения советской исполнительной власти сталинской эпохи, а именно кампанейскому подходу для достижения целей, которые в сущности

    относятся к нормальным задачам органов управления, а также частому обращению к созданию чрезвычайных органов, ибо у политического руководства возникало впечатление, что «нормальные» власти без подобного побуждения и помощи особых органов не в состоянии выполнить возложенные на них задачи. В случае с «кулацкой операцией» подобная задача называлась бы в обычной ситуации решением экономических и социальных проблем вплоть до борьбы с преступностью.

    В ответ на поставленный вопрос, не имела ли специфика проведения акции в областях и краях в сравнении с ее видением в Москве собственного — возможно значительного — воздействия на результаты массовой операции, может быть дан только амбивалентный ответ: массовые преследования по приказу № 00447 развили высокую динамику, в результате чего подчиненные карательные инстанции в ходе реализации приказа по собственному усмотрению интерпретировали концепцию московского центра, приспосабливая ее к местным отношениям и нуждам. Но, так как большая «свобода рук» периферии и учреждение рассчитанных на максимальную гибкость внесудебных органов — троек — были частью концепции московского центра, не может идти и речи об утрате контроля за операцией. В большей степени можно говорить о «контролируемом», или «калькулируемом», обособлении мест.

    Марк Юнге, Бернд Бонвеч, Рольф Биннер

    II. Реализация приказа № 00447: региональные перспективы

    Статьи участников региональных рабочих групп проекта тематически сгруппированы в трех разделах: «Жертвы», «Каратели» и «Региональные исследования» (статистика и микроистория). В разделе «Жертвы» в центре внимания — целевые группы приказа № 00447: бывшие «кулаки», члены религиозных общин, политические противники большевиков и уголовники.

    Изучение преследований бывших «кулаков», а также причисленных к ним колхозников и единоличников проводилось в рамках четырех регионов: сельскохозяйственного Алтайского края и развитых в промышленном отношении Калининской, Донецкой и Свердловской областей.

    Виктор Николаевич Разгон (Барнаул) начинает исследование с разработки темы массовой манипуляции следственных органов социальным происхождением крестьян, или «кулаков». Около 40 % осужденных в Алтайском крае по приказу № 00447 в качестве так называемых кулаков не были в начале 1930-х гг. ни раскулачены, ни лишены избирательных прав. Их причислили к «кулакам» на основе «объективных» критериев, таких, как владение имуществом до коллективизации, использование ранее наемных работников и т. д. Несмотря на то что Сталин в декабре 1935 г. на собрании комбайнеров изрек свою знаменитую максиму: «Сын за отца не ответчик», вплоть до смерти вождя это правило не касалось деятельности карательных органов1. Потому неудивительно, что в группу кулаков попали сыновья и иные родственники тех крестьян, которых власти по советским понятиям действительно считали кулаками. Процент «фальшивых» кулаков в Алтайском крае увеличился еще на 18 % — с 40 % до 58 % — за счет того, что социальное происхождение арестованных менялось сотрудниками НКВД или сельскими советами в ходе следствия: середняки становились «кулаками». Автор сопоставляет этот результат с другими факторами, имевшими значение при выборе жертв (предыдущими судимостями, экономически безнадежным положением отдельных колхозов, столкновением груп-

    Правда. 1935. 2 дек. С. 3. Речь Сталина перед комбайнерами опубликована на титульной странице газеты от 4 декабря 1935 г.

    повых интересов и сведением личных счетов), и подводит читателей к выводу, что для вычленения группы риска использовались многие факторы, хотя нельзя констатировать наличие их четкой иерархии. Вполне возможно, это обуславливалось крайней бедностью доказательной базы по каждому отдельно взятому пункту обвинения и попыткой следствия компенсировать это аккумуляцией обвинений. В конечном итоге В. Н. Разгон устанавливает, что все жертвы, без исключения, осуждались к смерти и большим срокам заключения на основе ничтожных проступков.

    Владислав Валерьевич Шабалин (Пермь) также посвятил свою работу изучению преследований сельского населения. Жертвы среди этого слоя составили на территории Прикамья четверть осужденных по приказу № 00447, в то время как в Алтайском крае — две трети. В отличие от В. Н. Разгона, при ответе на вопрос о значении критериев, сыгравших роль при выборе жертв, в частности таких, как социальный статус, он не пришел к однозначному выводу. Он полагает, что «выполнение плана по арестам решалось любыми способами», особенно в ноябре 1937 г., очевидно потому, что «сверху» осуществлялся особый нажим. Вместе с тем В. В. Шабалин пишет, что сотрудники НКВД использовали сведения о прошлом и настоящем потенциальных жертв, которые содержались в документах по месту их работы, а также агентурные материалы, показания свидетелей и доносы; вступали в контакт с деревенским активом, чтобы установить возможные экономические проступки и антисоветское поведение. Свое объяснение широкого спектра факторов для преследований на территории Прикамья автор иллюстрирует описанием специфики ситуации, возникшей с августа 1937 г.: с началом массовых преследований были созданы особые политические и юридические условия для арестов и осуждений «подозрительных» лиц, «которые когда-то вроде в чем-то участвовали, но чья вина не могла быть должным образом обоснована». В ходе новой кампании для их осуждения хватило ранее недостаточных улик: дополнительный, или комплектный, обвинительный материал был теперь не нужен.

    Евгения Рафаэльевна Юсупова (Барнаул) сосредоточила внимание на изучении отдельного фактора, игравшего значительную роль при выборе жертв в Алтайском крае, — участии в Сорокинском крестьянском антикоммунистическом восстании начала 1921 г. В условиях поиска возможных «врагов» советской власти такой подход со стороны органов госбезопасности понятен, хотя со времени восстания прошло к тому времени уже 16 лет. Юсупова констатирует, что следователями НКВД и секретарем тройки обращалось особое внимание на то, кто и с каким политико-социальным прошлым принимал в свое время участие в восстании. При этом для определения меры наказания, очевидно, решающее значение имели не столько классификация обвиняемого в качестве зачинщика восстания, сколько сведения о его прошлом, напрямую не связанные с участием в восстании. Социальное происхождение, предыдущие судимости, партийная принадлежность и служба в белых армиях — вот те критерии, которые определяли вынесение приговора к ВМН или к лагерному заключению. Это полностью соответствовало логике бюрократически организованной машины преследований: участие в восстании в сочетании с деятельностью в качестве священника, хотя бы и в прошлом, напрямую вело к смертному приговору, точно так же, как сочетание повстанческого прошлого и бывшего членства в партии социалистов-революционеров. «Кулацкое» прошлое и участие в восстании в 70 % случаев приводило к смерти. Что касается повстанцев, отнесенных к «середнякам», то из них были расстреляны «только» 45 %. Правда, тринадцати (из четырнадцати) беднякам, принявшим участие в восстании, был вынесен смертный приговор, т. е. практически всем. Эта статистическая девиация может быть объяснена только на основе скрупулезного изучения архивно-следственных дел. Что очень хорошо показывает работа Е. Р. Юсуповой, так это наличие регионально-специфических направлений преследований в рамках приказа № 00447. Только после разделения Западно-Сибирского края на Новосибирскую область и Алтайский край в конце сентября 1937 г. и связанного с этим учреждения в Алтайском крае собственной тройки аресты участников Сорокинского восстания резко увеличились.

    Андрей Борисович Суслов (Пермь) задается вопросом: в какой степени была затронута приказом № 00447 и без того стигматизированная группа спецпереселенцев? Спецпереселенцы — бывшие «кулаки», в начале 1930-х гг. переселенные в Свердловскую область, — в принудительном порядке работали на местных промышленных предприятиях и составляли там до 30 % персонала1. По мнению А. Б. Суслова, в глазах НКВД они представляли уже готовую группу жертв. Их доля среди жертв приказа № 00447 в Прикамье — одна треть. Большая часть осужденных спецпереселенцев, а именно 61 %, была расстреляна. Автор высказывает недоумение по поводу характерной разницы между тяжестью обвинения и суровостью вынесенных приговоров. Так, при тяжелейшем обвинении в шпионаже было вынесено меньше приговоров к ВМН, чем при обвинении во «вредительской деятельности», на деле сводившейся к мелочным проступкам. Автор предполагает, что чекисты и сами не были уверены

    О спецпереселенцах см.: Суслов А. Б. Спецконтингент в Пермской области. 1929-1953 гг. Екатеринбург; Пермь, 2003.

    в том, что их малообразованные «подопечные» способны на шпионскую деятельность. Но это только авторское предположение, которое, очевидно, не следует из самих следственных дел. Важным для понимания механики следствия является сделанное А. Б. Сусловым наблюдение, согласно которому 51 из 64 свидетелей, привлеченных для «изобличения» арестованных спецпереселенцев, сами имели «черные пятна» в биографии, а значит, легко могли поддаваться давлению со стороны персонала НКВД.

    Инна Геннадьевна Серегина (Тверь) провела критический анализ следственных дел в отношении 50 «кулаков»: рассмотрела их структуру, оценила информационное содержание и степень манипуляции фактами. Сделанный ею осторожный вывод гласит: нельзя однозначно сказать, что все следственные дела являются документами, подвергавшимися тотальной фальсификации.

    Особый методологический подход продемонстрировали Андрей Николаевич Кабацкое и Анна Семеновна Кимерлинг (Пермь) при изучении преследований в регионе Прикамья Свердловской области. Для Кабацкова критерием отнесения жертв операции к определенной социальной группе выступает социальный статус на момент ареста. Преимущество такого подхода — в дистанцировании от взгляда сотрудников НКВД на жертвы, который фиксировался на социальном происхождении. Последнее же зачастую основывалось на приписках, как это продемонстрировал в своей статье В. Н. Разгон. При весьма расширенном толковании статуса рабочего А. Н. Кабацков насчитывает среди жертв операции на территории Прикамья Свердловской области 44,8 % рабочих. Но исходить из того, что рабочий класс как таковой являлся целевой группой приказа № 00447, как это делает автор, было бы все же ошибкой. В случае с массовыми преследованиями социальное происхождение, истинное или приписанное чекистами, играло большую роль. Но в исследовании А. Н. Кабацкова обращается внимание на то, что советский рабочий класс не имел «родословной». На Урале сочетание занятости в сельском хозяйстве с трудом на промышленном предприятии было традицией. Поэтому сразу же после революции, когда заводы находились в руинах, многие рабочие уходили в деревню, а в период форсированной индустриализации возвращались в промышленность. В этом смысле «социальное происхождение» из крестьян и «социальный статус» рабочего были здесь для жертв операции в порядке вещей. Только приписка их к «кулакам» была спорной. Но при этом очевидно, что именно такие, преследуемые как «кулаки», крестьяне становились в 1930-е гг. беглецами из новой «крепостной» деревни в «свободные» города, главными мигрантами сталинского социального устройства, пытались раствориться в новом рабочем классе, миллионными массами кочевавшем с одной

    «великой стройки» коммунизма на другую, чтобы начать новую жизнь, лишенную опасного прошлого.

    В этой связи было бы интересно понять, действительно ли рабочие и служащие, как утверждает А. Н. Кабацков, просто оказались в неправильном месте в неправильное время. По меньшей мере, необходимо очень серьезно проверить, не играло ли решающую роль для их арестов экстремальное ужесточение критериев в отношении деви-антного поведения. Более точно следовало бы проверить, не являлось ли социальное происхождение, если только оно действительно было единственной причиной ареста, также и целью обвинения. Следственные дела и внутренняя переписка НКВД, особенно материалы из архивов Свердловской и других областей бывшего Советского Союза и московского центра, содержат дополнительную информацию для выяснения этих вопросов, которая могла бы быть использована более интенсивно. Например, такую: «Куда делись люди, с которыми мы боролись 20 лет назад, — это махновцы, петлюровцы, кулаки, белогвардейцы. Они переоделись в колхозные рабочие блузы. Не лучше обстоит дело и в сельском хозяйстве. [...] Кулачество здесь осело, вот здесь на шахте 5/6 Калиновка, оделось в рабочую блузу и делает свои дела»1. А в правилах проведения оперативного учета, принятых в НКВД в начале 1936 г., говорится, что «бывшие кулаки, торговцы и владельцы предприятий, бывшие служители культа и т. п., которые к моменту привлечения к следствию работают на предприятиях, учреждениях или в колхозах в качестве рабочих, служащих и колхозников, должны быть показаны как кулаки, "бывшие люди" и т. д.»2. А. С. Кимерлинг дополнительно выявляет среди жертв операции высокую долю служащих, что является особенностью карательной акции в союзном масштабе3.

    Преследования религиозных общин изучались на примере четырех различных регионов: Западно-Сибирского края, Прикамья Свердловской области, Калининской и Киевской областей. Одну из своих главных задач Андрей Иванович Савин (Новосибирск), Татьяна Геннадьевна Леонтьева (Тверь), Михаил Геннадьевич Нечаев и Степан Викторович Уткин (Пермь) видели не столько в том,

    См.: Стенограмма выступления директора Селидовской МТС тов. Ахтырского на

    заседании пленума Сталинского горкома КП(б)У. 13.07.1938 г. // «Через трупы врага на

    благо народа». «Кулацкая операция» в Украине 1937-1938гг./сост. М. Юнге, Р. Биннер,

    С. А. Кокин, Г. В. Смирнов, С. Н. Богунов, Б. Бонвеч, О. А. Довбня, И. Е. Смирнова. 9

    См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: В 5 т. Кн. 2. М., 2006. С. 569.

    о

    Тезисы А. С. Кимерлинг в большей степени справедливы для акции НКВД в отношении РОВС. См. также: Тепляков А. Г. Машина террора. ОГПУ-НКВД Сибири в 1929-1941 гг. М., 2008. С. 357, 359,378.

    чтобы продемонстрировать специфику репрессий против конфессий в 1937-1938 гг., сколько указать на их преемственность1. Тем не менее авторы подтверждают, что давление на конфессии (вплоть до арестов) существенно увеличилось после февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. и уже в июле 1937 г., с выходом приказа № 00447, систематически стал осуществляться «последний удар» по религиозным общинам. Спорным остается вопрос о том, по чьей инициативе — местных руководителей ВКП(б) и УНКВД или центра — религиозные объединения были включены в качестве целевой группы операции по приказу № 00447. В качестве общих причин антицерковных акций авторы традиционно указывают на результаты переписи 1937 г. и подготовку к выборам в Верховный Совет СССР. Однако это предположение, как правило, не основывается на использованных источниках.

    А. И. Савин посвятил свою работу изучению преследований протестантских и неопротестантских церквей баптистов, евангельских христиан, адвентистов, меннонитов и др. Он считает, что включение «сектантов» в качестве целевой группы операции было обусловлено сложившейся еще в 1920-е гг. репрессивной традицией в их отношении, а также активным стремлением евангельских верующих в 1930-е гг. сохранить и укрепить свои общины, существовавшие в основном нелегально. Инициатором нового давления на «сектантов» после февральско-мартовского пленума ЦК ВКП(б) выступило высшее руководство партии и НКВД СССР, их с воодушевлением поддержали местные власти и региональные органы НКВД, рассматривавшие верующих как идеологических конкурентов и «возмутителей спокойствия». Автор подчеркивает, что бюрократическое оформление карательной акции в отношении евангельских верующих происходило без особых трудностей: большинство из них состояли на оперативном учете, ранее подвергались суду и аресту, религиозные же собрания зачастую с полным правом квалифицировались чекистами как нелегальные. В ходе операции «сектанты» преследовались с не меньшей жестокостью, чем православный клир: 85 % всех осужденных тройкой в Алтайском крае евангельских верующих были приговорены к расстрелу. На жестокость приговоров в отношении «сектантов» исследователь указывает как на одну из главных специфических черт операции: если ранее вынесение смертного приговора в отношении верующих было скорее исключением из правила, то в ходе реализации приказа № 00447 основная масса «сектантов» уничтожалась физически, репрессиям подвергались жены и близкие родственники

    Статьи о религиозных общинах рецензированы совместно с Андреем Савиным (Новосибирск).

    пресвитеров и проповедников. Это обстоятельство соответствовало общему принципу — преследовать членов семей «врагов народа» в уголовном порядке, а с августа 1937 г. наличие такого состава преступления было узаконено1.

    Т. Г. Леонтьева осуществила анализ преследований православных служителей культа и мирян в Калининской области. В ряду непосредственных причин арестов священников она указывает на стигматизированность жертв как врагов режима. В качестве дополнительных причин автор называет активные жалобы клира и верующих, адресованные властям, а также рекрутирование священников из «бывших». Основные события развернулись в сельской местности: за время операции в городах было арестовано 80, в деревне — 218 «церковников». Т. Г. Леонтьева полагает, что в ходе операции «верхи» решали стратегическую задачу искоренения религии, а на местах избавлялись от «диссидентов-одиночек». К тому же местные власти стремились возложить на якобы занимавшихся «подрывной деятельностью» «попов» ответственность за собственные провалы в хозяйствовании.

    Репрессиям в отношении православного духовенства Пермской епархии (Свердловская область) посвящена статья М. Г. Нечаева и С. В. Уткина. Авторы подчеркивают «умозрительность» выводов историографии в отношении гонений на духовенство и видят свою главную задачу в создании достоверной статистики, являющейся «наиболее уязвимым» местом исследований. Работа написана на основе архивно-следственных дел, дополненных материалами партийных органов. Ее отличает широкий исторический контекст: преследования духовенства в ходе приказа № 00447 рассматриваются во взаимосвязи с предшествующей репрессивной деятельностью «органов» на территории Свердловской области. Это позволило авторам сделать вывод о начале подготовки массовой карательной акции против верующих еще в конце 1936 г. и резком усилении активности органов НКВД в марте 1937 г. Авторы исходят из того, что 243 члена общин, в том числе 160 священников епархии, были арестованы прежде всего потому, что они принадлежали к церкви как функционеры организации. Заслуживает внимания установленный факт массовых репрессий в отношении дружественного режиму обновленческого духовенства, которое преследовалось наравне с «сергианцами» — приверженцами митрополита Сергия. Стремление следователей НКВД добиться от большинства жертв показаний

    Medvedev R. Let History Judge. Oxford, 1989. S. 349; Сборник законодательных и нормативных актов о репрессиях и реабилитации жертв политических репрессий. М., 1993. С. 86-93.

    об их роли в избирательной кампании в Верховный Совет СССР, возможно, указывает на одну из основных причин репрессий в отношении священнослужителей.

    Иван Валерьевич Цыков (Тверь) на примере Калининской области изучал репрессии в отношении отдельной группы внутри православной церкви — монашества. В распоряжении автора оказалось ограниченное количество следственных дел, что заставило его существенно сузить проблемное поле исследования. Достоверная информация была получена им о 14 представителях «черного» духовенства (это около половины осужденных в области монахов), все они были ранее судимы, 10 из них не имели постоянного места жительства или работы. По мнению И. В. Цыкова, именно маргинальное положение монашествующих и послужило причиной их ареста, сама же «принадлежность к монашеству [...] не играла существенной роли, поскольку выдвигаемые обвинения носили преимущественно политический характер». В заключительной части работы автор частично отрицает свой же тезис, утверждая, что «принадлежность к монашеству ставила человека перед угрозой репрессий».

    Андрей Алексеевич Колесников (Барнаул) рассматривает осуждение в рамках приказа православного клира и особенно активных членов общин (на жаргоне НКВД — «актива») Алтайского края. Он считает, что главной особенностью операции в отношении православных верующих стал удар по «низшему эшелону», т. е. репрессии в основном были направлены против «белого» духовенства и мирян — членов церковных советов и «активных церковников», бывших преимущественно жителями сельской местности. На основе изучения архивно-следственных дел автор приводит в статье исчерпывающую статистику различных фаз и аспектов операции на краевом уровне, а также представляет статистическую характеристику жертв по ряду параметров. Данные Колесникова свидетельствуют, что удар наносился органами НКВД «зряче»: из 328 верующих, осужденных тройкой, более половины были арестованы в предоперационный период, т. е. до 5 августа 1937 г. Для «изобличения» священнослужителей органы НКВД в 80 % случаев использовали лиц, находившихся под следствием, в том числе «подельников» обвиняемых, что давало возможность получать требуемые показания. Таким образом, А. А. Колесников утверждает, что по церковным делам «свидетелей, в обычном понимании, не потребовалось», и обращает внимание читателей на то, что, помимо физического уничтожения (92,1 %) осужденных, позиции церкви серьезно подрывались изъятием в ходе арестов церковных книг, утвари, икон, прочих культовых предметов и, конечно же, закрытием храмов.

    В центре исследований Наталии Николаевны Аблажей (Новосибирск) и Виктории Александровны Волошенко (Донецк) — репрессии в отношении бывших военнослужащих царской армии, казачества и тех, кто в 1917-1921 гг. с оружием в руках выступал против большевиков. Исследователи указывают на то, что одновременное проведение в Западно-Сибирском крае и на Украине двух массовых операций — «кулацкой» и «ровсовской» — существенно осложняет изучение механизма репрессий в рамках приказа № 00447, поскольку при сопоставлении обеих операций обнаруживается поразительное сходство контингентов репрессированных, сроков проведения и методов судопроизводства1.

    В Сибири аресты по «ровсовской» операции осуществлялись с июля 1937 г. до середины марта 1938 г., на Украине — в апреле-мае 1938 г.: это связано с активизацией массовых операций после визита Н. И. Ежова. Н. Н. Аблажей и В. А. Волошенко пришли к выводу о том, что «ровсовскую операцию», с одной стороны, необходимо изучать в качестве самостоятельной, но, с другой стороны, ее правомерно рассматривать и как составную часть репрессий, осуществлявшихся в рамках реализации оперативного приказа № 004472. Основную методологическую сложность для исследователей представляло выяснение критериев, по которым жертвы репрессировались в рамках той или другой операции: ведь большая часть жертв регистрировалась и осуждалась как «кулаки».

    Н. Н. Аблажей основное внимание уделила оценке масштабов «кулацкой» и «ровсовской» операций, динамике репрессий, выявлению доли «бывших», т. н. белых, осужденных по обеим операциям. Восстановив динамику и ход проведения «кулацкой» и «ровсовской» операций, В. А. Волошенко утверждает, что репрессии в Донбассе превысили общеукраинские показатели в несколько раз по количеству осужденных «белогвардейцев» в силу значительной доли последних среди осужденных как по «кулацкой» линии, так и по «делу РОВС». Удалось доказать, что для 1937-1938 гг. доля приговоренных к ВМН из числа «белых» составила как в Сибири, так и в Донбассе около 80 % от общего числа осужденных бывших военных. Анализ социального состава «белых» наглядно демонстрирует, что доминирующим поводом для репрессий было их политическое прошлое. Абсолютное большинство бывших военнослужащих на момент ареста не ассоциировали себя с категорией «бывших», подчеркивая принадлежность к типичным для советского общества социальным слоям.

    Статьи о «бывших», «националистах» и осужденных по политической принадлежности рецензированы с участием Наталии Николаевны Аблажей. 2

    Аналогичная точка зрения прослеживается и у А. Г. Теплякова. Он, в частности отмечает: «Если "кулацкая операция" опустошала преимущественно сельскую местность, то по делу РОВСа, помимо крестьянской ссылки, очень активно арестовывали неблагонадежное городское население». См.: Тепляков А. Г. Машина террора. С. 355, 356, 357.

    Исследование Юрия Ивановича Шаповала (Киев) освещает на примере Киевской области преследования в рамках приказа № 00447 в отношении «украинских националистов». В годы Большого террора националисты — почти без исключения характеризуемые как «буржуазные» — вновь стали целевой группой террора в советских республиках и национальных автономиях. На основании документации УНКВД Киевской области Ю. И. Шаповалу удалось привести данные по ряду областей и в целом по УССР о количестве осужденных по обвинению в «украинском национализме» как в рамках «кулацкой операции», так и по «национальным» операциям. Автор делает вывод, что основные репрессии в отношении «националистов» в ходе «кулацкой операции» прошли в два этапа: первый относится к подготовительному периоду весны-лета 1937 г.; второй, ставший следствием исправления «недочетов в проведении массовых операций на Украине», выявленных после февральского визита Ежова, — к весне 1938 г. Исследователем установлено, что если для 1937 г. характерны индивидуальные дела, то в 1938 г. резко увеличилось количество групповых «националистических» дел. Статистический анализ, проведенный Ю. И. Шаповалом, показывает, что в 1937-1938 гг. по обвинениям в национализме прежде всего осуждались крестьяне и, следовательно, категория «националистов», которым в основном выносились приговоры к ВМН, искусственно расширялась. Доказательства их вины строились на фальсификации или на гротескном искажении банальностей.

    Валерий Павлович Суворов (Тверь) и Ольга Анатольевна Довбня (Донецк) акцентировали внимание на репрессиях по т. н. партийной окраске: В. П. Суворов — в отношении меньшевиков и анархистов в Калининской области, О. А. Довбня — в отношении «троцкистов» и представителей антибольшевистских партий в Донецкой (Сталинской) области в 1937-1938 гг. Хотя меньшевики и анархисты, в отличие от эсеров, не были обозначены в приказе № 00447 как контингент, подлежащий репрессиям, В. П. Суворову удалось выявить значительное количество лиц, репрессированных за принадлежность к якобы существующим меньшевистским и анархическим антисоветским организациям. О. А. Довбня систематизировала данные о лицах, репрессированных по партийной окраске, по девяти категориям: троцкисты и правотроцкисты, эсеры, меньшевики, дашнаки, члены украинских организаций и партий, бундовцы, анархисты, черносотенцы, эсеро-анархисты. Часть арестов в Калининской области прошла в «нормальных» условиях накануне «кулацкой операции» весной-летом 1937 г., а их резкий рост здесь отмечался в феврале-марте 1938 г. Пики арестов в Донбассе пришлись на конец 1937 — начало 1938 г. и апрель 1938 г.; в 1937 г. в этом регионе среди арестованных доминировали троцкисты, эсеры и меньшевики, а также представители украинских националистических партий, в 1938 г. — эсеры и меньшевики. Оба исследователя связывают увеличение количества осужденных по данной категории с выходом директивы НКВД СССР от 14 февраля 1938 г. «Об оперативных мероприятиях по меньшевикам и анархистам» и ее реализацией на местах органами госбезопасности и партийными организациями; они также отмечают массовую фальсификацию партийной принадлежности арестованных. Установлено, что в Калининской области среди репрессированных меньшевиков и анархистов абсолютное большинство составляли ссыльные, в то время как в Донбассе — рабочие и служащие транспорта и промышленности. При этом на Украине фиксируется в целом очень высокий процент лиц (более 70 %), осужденных в рамках преследований мнимых и явных политических противников большевиков по 1-й категории. Но при этом из материалов следствия не прослеживается, к какой политической партии принадлежали осужденные к ВМН.

    В приказе № 00447 уголовники называются вслед за «кулаками» второй по важности целевой группой репрессий. В письме Сталина от 3 июля 1937 г. упоминаются только «кулаки» и уголовники. Необычным во всем этом было то, что уголовники подвергались репрессиям наравне с классическими врагами большевиков. Рольф Биннер и Марк Юнге (Бохум) искали объяснение этому феномену на двух уровнях. В рамках первого они обозначили включение уголовников в число целевых групп как социально-технологический компонент приказа, в рамках второго — объяснили истребление и жестокое наказание уголовных элементов в СССР изменениями в восприятии криминалитета в теории и на практике в 1920-1930-е годы.

    Виктор Александрович Иванов (Санкт-Петербург) доказывает на примере Ленинградской области важную роль милиции в проведении операции по приказу № 00447. Милиция наравне с органами НКВД участвовала в подготовке операции. Одним из заместителей начальников оперативных секторов НКВД всегда был милицейский чин. Милиция предоставляла свои вооруженные подразделения для производства арестов и принимала участие в допросах. Здесь еще можно добавить, что почти все дела уголовников были подготовлены милицией. В. А. Иванов в своей работе противоречит утверждению о том, что массовый террор способствовал успеху в борьбе с криминалитетом. Напротив, исследователь не смог установить понижения уровня преступности. Однако при рассмотрении следственных дел автор ограничился изучением ограниченного числа сенсационных случаев. При этом остается открытым вопрос: как велась повседневная работа сотрудников милиции применительно к уголовникам?

    В разделе «Каратели» дискутируется участие органов НКВД и других государственных органов — вплоть до самого низшего административного уровня — в организации и проведении приказа № 00447. На основе имеющихся источников стало возможным исследовать также специфическую роль ВКП(б), а в особенности партийных ячеек органов НКВД, в репрессиях. НКВД занимал главное место в иерархии преследований, но в них были задействованы также другие учреждения и партийные организации, хотя последние, как правило, действовали под недвусмысленным руководством НКВД и не имели собственной свободы движения.

    В качестве сравниваемых регионов были задействованы Западно-Сибирский край, включая выделенные из него позднее Алтайский край и Новосибирскую область, а также Свердловская и Харьковская (Украина) области. Главным источником реконструкции и оценки массовых преследований для Алексея Георгиевича Теплякова (Новосибирск), Вадима Анатольевича Золотарева (Харьков) и Олега Леонидовича Лейбовича (Пермь) стали материалы следствия, протоколы допросов, очных ставок, свидетельских показаний, тексты обвинительных заключений и приговоров и другие документы судебных разбирательств 1939-1941 гг. и 1950-х гг. Военной коллегии Верховного суда СССР, военных трибуналов войск НКВД и прокуратуры в отношении сотрудников НКВД.

    Авторы склоняются к тому, чтобы подчеркнуть централизованное и иерархическое управление тайной полицией в интересах достижения намеченных целей, и выдвигают на первое место давление на органы сверху. «Каратели в качестве действующих лиц» — как неотъемлемая составная и организующая часть системы — с определенной свободой действий и своими собственными интересами появляются, в особенности у О. Л. Лейбовича и В. А. Золотарева, только на периферии повествования1.

    О роли в массовых преследованиях других государственных органов речь идет в трех статьях. Задачи сельских советов на основании документальных источников ряда регионов, особенно Калининской области и Алтайского края, исследуются в публикации Рольфа Биннера и Марка Юнге (Бохум). На первое место поставлен вопрос: в какой степени этот самый низший уровень управления советским государством был задействован в проведении операции по приказу № 00447? В результате для всех исследуемых регионов выяснено,

    Относительно статей о роли НКВД см. в настоящем издании: Юнге М., Бонвеч Б., Биннер Р. Оперативный приказ № 00447: выполнение в провинции. Раздел 3 «"Обвинительный материал" против НКВД».

    что сельсоветы и «деревенский актив», поддержанные кругом мелких благоприобретателей колхозной системы, сыграли активную роль при выборе жертв и тесно сотрудничали с органами НКВД. Вопрос о том, имели ли групповые интересы, личная вражда, интриги и слухи в ходе операции большее влияние на процессы, чем обычно, остался без ответа.

    Александр Валерьевич Чащухин (Пермь) не смог установить прямо доказуемого участия государственных органов, таких, как прокуратура, советы, спецотделы и отделы кадров больших промышленных предприятий Прикамья Свердловской области, в проведении «кулацкой операции». Прокуратура, напротив, вплоть до самого низового уровня имела приказ в случаях жалоб консультировать органы НКВД. Однако описывать прокуратуру как ничем не проявившее себя учреждение, подчиненное НКВД, ни в коем случае недопустимо: в 1937 г. она резко повысила собственную репрессивную активность в отношении элит, а также в случаях громких уголовных преступлений. Автор не смог установить и персональной связи между списками «неблагонадежных» лиц, составленными советами в ходе подготовки к выборам, или списками уволенных, составленными отделами кадров, и людьми, осужденными тройками. Это свидетельствует в пользу предположения, что одно только социальное происхождение («кулак», «белый», бывший чиновник царских карательных органов или бывший священник и т. д.), отмеченное в списках отделов кадров и избирательных комиссий, само по себе не было достаточным основанием для передачи дела на рассмотрение тройки. Для того чтобы дело дошло до ареста, свою роль должны были сыграть, как показывают следственные дела, дополнительные факторы, такие, как (неоднократное) вызывающее политическое и социальное поведение, строптивость по отношению к властям и, предположительно, плохая работа. Кроме того, следует признать, что спецотделы имели дело преимущественно с высококвалифицированными рабочими, которые только в исключительных случаях подпадали под действие приказа № 004471.

    Ирина Александровна Гридунова (Барнаул) занималась изучением последствий реабилитации, последовавшей сразу за массовыми операциями, которую Павел Шинский (Pavel Chinsky) характеризует как «ручеек»2. Согласно Гридуновой, в 1939-1941 гг.

    По вопросу аналогичных подразделений в МТС ср.: Тепляков А. Г. Институт заместителей начальников политотделов по работе ОГПУ — НКВД в МТС и совхозах Сибири в середине 1930-х гг. // Урал и Сибирь в сталинской политике / под ред. С Папкова, К. Тэраямы. Новосибирск, 2002. С. 173-185.

    2 Chinsky P. Micro-histoire de la Grande Terreur. La fabrique deculpabilite а Гёте stalinienne. Paris, 2005. P. 135.

    реабилитационная кампания проводилась вовсе не из гуманных соображений и не из желания утвердить в стране социалистическую законность. Первую часть своего тезиса она доказывает тем, что в 1939-1940 гг. было отменено только 0,35 % приговоров, т. е. один из каждых трехсот, вынесенных тройкой при УНКВД по Алтайскому краю1. В отношении второй части тезиса возможна дискуссия: не была ли эта реабилитационная кампания задумана как попытка своеобразной инвестиции в будущее более четко регулируемой законом карательной политики, которая на первом этапе потерпела неудачу, столкнувшись с реальностью, так как нарушения закона расследовались теми же средствами, с помощью которых они совершались? По мнению Гридуно-вой, главной задачей прокуратуры в 1939-1941 гг. было собрать компрометирующие материалы по фактам нарушения органами НКВД «социалистической» законности, указать тайной полиции таким образом ее прежнее место в системе власти, а вместе с тем освободить партию от ответственности за проведение репрессий и восстановить субординацию между ВКП(б) и НКВД. Рядовые сотрудники НКВД в общей сложности были подвергнуты символическим наказаниям.

    Участие региональных организаций коммунистической партии в массовых преследованиях нашло свое отражение в двух работах. Анна Анатольевна Колдушко (Пермь) оценивает партийные материалы на районном уровне. Ее исследование носит традиционный характер. Массовые репрессии для автора в первую очередь означают преследования партийных кадров, т. е. элиты. При этом партия представлена исключительно как жертва всеобъемлющих репрессий и объект мелочной опеки со стороны НКВД. Тем не менее она констатирует, что (бывшие) члены партии только в исключительных случаях были осуждены в рамках самой значимой репрессивной акции — по приказу № 004472.

    Ирине Евгеньевне Смирновой (Донецк) единственной удалось в своей работе на документах Донецкой областной партийной организации показать двойственное положение партии — и как жертвы, и как карателя. Партия стала карателем тогда, когда восприняла «кулацкую операцию» как единственную возможность обновления общества, превращения его в нечто стерильно чистое. Она выступила как активное звено при организации операции, создавая необходи

    Без дел из Горно-Алтайска и без дел, подготовленных милицией. Анализ следственных дел немногих осужденных членов партии не предпринимался.

    мую атмосферу для преследования целевых групп приказа, тем более что тесная взаимосвязь между партией, НКВД и милицией ни в коей мере не пострадала, как это утверждалось, начиная с 1939 г. Помимо этого, партийные ячейки в НКВД и милиции вплоть до самого низа были непосредственно вовлечены в планирование и проведение «кулацкой операции».

    Третий и последний раздел включает в себя подведение статистических итогов «кулацкой операции», а также исследования, выполненные в жанре «микроистории». В статистическом отношении сравниваются три региона: Алтайский край, Новосибирская и Донецкая области.

    Сергей Андреевич Папков (Новосибирск) на основе протоколов тройки УНКВД по Новосибирской области выявил полное число репрессированных до конца декабря 1937 г. и установил существенную разницу между местными данными и цифрами московской статистики. Он восполнил имевшийся статистический пробел в действиях тройки между 5 октября и 13 ноября 1937 года1.

    Обширные статистические материалы обработали Галина Дмитриевна Жданова (Барнаул) и Владимир Николаевич Никольский (Донецк). Критически переосмыслив источники, они реконструировали число жертв операции по приказу № 00447 и пришли к аналогичному с С. А. Папковым выводу: доверять репрессивной статистике центральных органов НКВД можно в ограниченной степени. Представленный авторами статистический материал впервые публикуется в детализированной и дифференцированной форме, с указанием состава групп жертв и циклов репрессий. Согласно исследованию Г. Д. Ждановой, приказ № 00447 в Алтайском крае ощутимо затронул простое сельское население в работоспособном возрасте. Наибольшее число жертв, приговоренных к ВМН, пришлось на интеллигенцию, духовенство, лиц иностранного происхождения и членов партий, составлявших ранее конкуренцию большевикам. В. Н. Никольский публикует дополнительный статистический материал в целом по Украине, к примеру, о том, какие отрасли народного хозяйства представляли жертвы операции. Преследования в целом отображают структуру разных областей, хотя «кулацкая операция» сохраняла свою очевидно выраженную «сельскую» направленность и в индустриальных районах. Дополнительно для Украины, управлявшейся приказами центра, необходимо еще установить смещение

    13 ноября 1937 г. первый раз официально появляется обозначение «тройка УНКВД Новосибирской области». До этого применялось обозначение «тройка УНКВД Западно-Сибирского края».

    основного направления репрессий на преследование «националистов» и экстремальное ужесточение вынесенных приговоров. В отношении Алтайского края этого не требуется. Причины же подобного развития операции или этих дивергенций должны быть еще раз проверены.

    Исследования в рамках «микроистории» были проведены в отношении трех районов Западно-Сибирского края, Калининской и Свердловской областей. В этих статьях главным образом исследуется процесс формирования целевых групп операции на районном уровне, а также репрессивные методы местных органов НКВД и милиции. Сергей Андреевич Папков (Новосибирск), Сергей Андреевич Шевырин (Пермь) и Елена Юрьевна Виноградова (Тверь) сначала единодушно показали в целом критическую экономическую и социальную ситуацию, сложившуюся в исследуемых районах и деревнях, вину за которую необходимо было возложить на «козлов отпущения». Это послужило отправной точкой для изображения «кулацкой операции» как мероприятия, компенсирующего грубые структурные, экономические и политические ошибки партии и государства и позволяющего НКВД, милиции и местным партийно-государственным элитам насильственным способом устранять критиков режима и недовольных, тунеядцев и пьяниц, уголовников и нарушителей спокойствия — всех так или иначе неблагонадежных лиц. У С. А. Папкова речь идет даже о «прагматическом» выборе жертв. При этом, как убедительно показывают авторы, в ходе операции была широко открыта дверь для сведения личных счетов и столкновения групповых интересов. Причины арестов и осуждения варьируются во всех районах в зависимости от целевых групп операции и структуры районов, но и здесь наблюдается целый «букет» факторов. Как правило, имела место комбинация неправильного поведения на рабочем месте, усугублявшаяся неблагоприятным социальным происхождением, политическим или идеологическим диссидентством и социальной девиацией. На основании минимальных критериев оформления следственных дел (показания свидетелей, справки сельских или городских советов и немногочисленные доносы агентуры) для районных отделов НКВД открывались широкие возможности для манипуляций и пополнения следственного материала, при этом большинство дававших показания свидетелей были выдвиженцами и советскими активистами.

    Именно последние примеры еще раз показывают, какой длительный путь проделывал приказ из Москвы до его осуществления в отдаленной сибирской деревне и каким модификациям он при этом подвергался. Но они также свидетельствуют, что, несмотря на все это, приказ доходил до мест и там выполнялся. В целом же здесь завершается описание «диалога» между «верхами» и «низами», который наряду с общими явлениями подобного процесса также подчеркивает и специфическую сущность Советского Союза при Сталине.

    Вместе с участниками проекта мы хотим поблагодарить тех, без чьей неустанной помощи проект не мог быть осуществлен:

    в Барнауле — Григория Николаевича Безрукова, Василия Федоровича Гришаева, Николая Ивановича Кудряшова, Наталию Юрьевну Мерцалову, Наталию Ивановну Разгон;

    в Бохуме — Марию Браукхофф (Maria Brauckhoff), Паулу Пор-бек (Paula Porbeck), Ширин Шнир (Shirin Schnier), Евгению За-вытска (Evgenja Savytska), Беату Яспер-Воловников (Beate Jasper-Volovnikov), Сюзанну Вирт (Susanne Wirth), Андрия Зубовникова (Andriy Zubovnikov);

    в Казани — Алексея Ф. Степанова;

    в Кемерово — Владимира Васильевича Белинова, Ольгу Александровну Юдину, Анатолия Анатольевича Лопатина, Светлану Васильевну Омеличкину, Елену Николаевну Ручинскую, Сергея Николаевича Терехина, Анатолия Владимировича Виноградова, Юрия Александровича Захарова, Елену Петровну Здвижкову;

    в Киеве — Виктора Павловича Астрелина, Владимира Дмитриевича Говоруна, Валентину Ивановну Носер, Ирину Анатольевну Беленок, Сергея Тарасенко, Сергея Анатольевича Кокина, Сергея Николаевича Богунова, Георгия Витальевича Смирнова;

    в Москве — Геннадия Аркадьевича Бордюгова, Валерия Авгус-товича Брун-Цехового, Андрея Владимировича Доронина, Матиаса Уля (Matthias Uhl), Коринну Кур-Королев (Corinna Kuhr-Korolev), Сергея Валерьевича Кудряшова, Ларису Александровну Роговую, Бригитту Циль (Brigitte Ziehl);

    в Твери — Виктора Александровича Феоктистова, Виктора Прокофьевича Гаврикова, Любовь Николаевну Антонову, Андрея Андреевича Луговкина. Сердечная благодарность также всем, не упомянутым здесь по имени.

    Свою благодарность мы хотим выразить редактору Людмиле Сергеевне Макаровой, а также рецензентам Андрею Ивановичу Савину и Алексею Георгиевичу Теплякову за их многочисленные замечания.

    Перевод немецких текстов осуществлял Андрей Иванович Савин (Новосибирск).

    Мы признательны за бесконечное терпение и содействие в подготовке и издании нашей книги немецкому фонду им. Фрица Тис-сена (Fritz-Thyssen-Stiftung) и Германскому историческому институту в Москве.

    1. ЖЕРТВЫ

    «КУЛАКИ»

    В. Н. Разгон (Барнаул)

    РЕПРЕССИИ ПРОТИВ БЫВШИХ «КУЛАКОВ» В АЛТАЙСКОМ КРАЕ В 1937-1938 гг.

    1. Слепой террор или целенаправленная акция

    В исторической литературе сложилось два основных подхода к оценке Большого террора 1937-1938 гг. Один исходит из представления о нем как слепом, бессистемном и безадресном, не выбирающем своих жертв; другой же подход состоит в том, что Большой террор представлял собой целенаправленную репрессивную акцию в отношении определенных «социально враждебных групп» и «элементов» 1. Вместе с тем исследователи, рассматривающие Большой террор как целенаправленную акцию, расходятся в вопросе о его причинах. Часть авторов солидарна в том, что советское руководство воспринимало ситуацию, имевшую место в 1937-1938 гг., как предвоенную и поэтому репрессии были обращены против тех социальных элементов населения, которые режим в связи с растущей военной угрозой рассматривал в качестве потенциальной «пятой колоны»2. Часть же исследователей полагает, что террор имел не только краткосрочную репрессивную функцию, вызванную военной угрозой, а должен был служить целям социальной инженерии, являться инструментом социальной технологии, выступить в качестве последней фазы социальной чистки, за которой открывались возможности для построения основанного на бесклассовой идиллии коммунистического общества3.

    Подробнее об этом см.: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М., 2003. С. 205-216; Ніс М. The Great Теггог in Leningrad: A Quantitative Analysis // Europe-Asia Studies. 2000. Vol. 52. №8. P. 1515-1517.

    2 См.: Khlevniuk O. Stalinism and the Stalin Period after the «Archival Revolution* // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2001. Vol. 2. № 2. P. 324.

    3 Папков С. А. Сталинский террор в Сибири, 1928-1941. Новосибирск, 1997. С. 175; Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 244-245.

    Некоторые авторы обращают внимание и на экономические факторы Большого террора1. Несмотря на явные экономические успехи первых пятилеток, в народном хозяйстве обозначились «узкие места»: срывы и спад производства в химической и энергетической отраслях, аварии на транспорте, кризис в сельском хозяйстве, вызванный неэффективностью переживавшей стадию становления колхозной системы и перекачкой финансовых средств из сельского хозяйства в промышленность для обеспечения планов ускоренной индустриализации. И городское, и сельское население проявляло недовольство сложившимся дефицитом промышленных потребительских товаров и перебоями с поставками продовольствия. Разворачивая террористическую операцию, власти преследовали цель «списать» экономические трудности на вредительскую деятельность антисоветских и социально враждебных элементов. В текстах решения Политбюро ЦК от 2 июля 1937 г. и оперативного приказа народного комиссара внутренних дел № 00447 от 30 июля 1937 г., в рамках реализации которых и проводилась массовая репрессивная акция, именуемая в исторической литературе Большим террором, указывалось, что именно социально враждебные элементы «являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых отраслях промышленности»2.

    Углубить и конкретизировать представление о социальных и экономических факторах Большого террора может обращение к материалам судебно-следственных дел репрессированных. Наиболее многочисленную группу репрессированных в процессе реализации приказа № 00447 составили бывшие кулаки, не случайно в документах того времени эту репрессивную акцию называли «кулацкой» операцией. Особенно значительным удельный вес репрессированных по целевой группе «бывшие кулаки» был в сельскохозяйственных регионах страны. К таковым относился и Алтайский край, где осужденные специально созданным для выполнения операции внесудебным репрессивным органом — тройкой УНКВД по Алтайскому краю — по категории «бывшие кулаки» составили 73,2 % от общего числа репрессированных (согласно подсчетам, сделанным по протоколам тройки, заседавшей с 30 октября 1937 г. по 15 марта 1938 г., - 8 924 из 12 195 чел.3).

    Гвоздкова Л. И. История репрессий и сталинских лагерей в Кузбассе (30-50-е гг.). Кемерово, 1997. С. 185.

    Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939. Документы и материалы: В 5 т. 1927-1939. Т. 5. Кн. 1. М., 2004. С. 319.

    Отдел спецдокументации управления архивного дела Алтайского края (далее — ОСД УАД АК). Ф. Р. 2. Оп. 5. Д. 1-354; Отдел реабилитации и архивной информации ИЦ при ГУВД Алтайского края. Ф. 16. Архивная коллекция протоколов заседаний тройки при УНКВД по АК.

    Этот процент несколько завышен, так как итоговая цифра включает осужденных тройкой при НКВД по общеуголовным статьям только за 1937 г., поскольку соответствующие протоколы с литерой «У» за 1938 г. не обнаружены в архиве ГУВД Алтайского края, где они находятся на хранении. Не учтены сведения по Ойротскому оперсектору, по которому мы не располагаем данными о разделении осужденных по категориям: на кулаков, уголовников, другие контрреволюционные элементы1.

    Несколько иные сведения содержатся в сводке № 33 ГУГБ НКВД об арестованных и осужденных на основании приказа НКВД СССР № 00447 от 30 июля 1937 г., в которой приведены сведения на 1 марта 1938 г. Согласно этой сводке, по Алтайскому краю тройкой было осуждено 12 183 чел., в том числе бывших кулаков — 6 251, или 51,3%. Если даже руководствоваться этими данными, то процент кулаков среди репрессированных на Алтае был выше, чем в целом по стране, — 43,1 %2.

    Нами были изучены архивно-следственные дела на 290 чел., репрессированных как «бывшие кулаки». Дела эти рассматривались на заседаниях тройки при УНКВД по Западно-Сибирскому краю (до образования тройки УНКВД по Алтайскому краю она рассматривала дела по оперсекторам, отошедшим в образованный Алтайский край) в августе 1937 г. и тройки при УНКВД по Алтайскому краю в октябре, ноябре 1937 г. и марте 1938 г. Эти дела были отобраны путем 10-процентной механической выборки из общей совокупности дел на «кулаков», персоналии которых выявлялись по электронной базе данных отдела спецдокументации управления архивного дела администрации Алтайского края и протоколам заседаний тройки УНКВД по Алтайскому краю3.

    Анализ содержания данного комплекса судебно-следственных дел, и прежде всего содержащихся в них реабилитационных материалов — анкет, справок, показаний осужденных и свидетелей, справок из райисполкомов, сельсоветов и архивов, на основании которых в ходе пересмотра дел в 1939-1941 гг. и реабилитационных мероприятий, проводившихся в 1950-1960-е гг., уточнялось социальное происхождение репрессированных, — показывает, что около 40 % от всех

    С учетом данных по Ойротскому оперсектору общее число осужденных Алтайской тройкой составляет 14 876 чел. (см. статью Г. Д. Ждановой в настоящем сборнике).

    2 Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. М., 2005. С. 60.

    3 Алтайский край относится к тем немногочисленным регионам, где архивно-следственные дела переданы из архива бывшего КГБ на государственное хранение — в специально созданный при управлении архивного дела администрации Алтайского края отдел спецдокументации, что повышает научную ценность изучения данного комплекса архивно-следственных документов.

    репрессированных в 1937-1938 гг. по целевой группе «бывшие кулаки» составили лица, не раскулачивавшиеся и не лишавшиеся избирательных прав в период коллективизации, т. е. кулаками фактически не являвшиеся: их принадлежность к этой социальной группе была сфальсифицирована работниками НКВД в ходе следствия.

    Среди тех, кто действительно раскулачивался (и этот факт подтвержден показаниями свидетелей или архивными справками во время реабилитации), примерно 2/3 составляли кулаки — главы до-мохозяйств на момент раскулачивания и 1/3 — несовершеннолетние или совершеннолетние, но не отделенные дети (сыновья), которые раскулачивались и часто оказывались в ссылке вместе с родителями. В следственных делах дети кулаков проходят в основном как бежавшие из мест ссылки (для кулаков с Алтая — это Нарым), что отражает восприятие ими ссылки на поселение как незаслуженного наказания, платы за «грехи отцов» и свидетельствует об их попытках посредством побега изменить свою судьбу.

    Среди тех, кто не подвергался раскулачиванию, тоже есть дети кулаков, выделившиеся из отцовских хозяйств еще до начала коллективизации и по показателям своей хозяйственной состоятельности под раскулачивание и лишение избирательных прав не попавшие. Они составляют 1/5 часть от общего числа тех, кто был репрессирован в 1937-1938 гг. по «кулацкой категории», но в действительности раскулачиванию не подвергался. Безусловно, эта группа — отделившихся кулацких детей — создавала широкую социальную основу для репрессий, поскольку дети кулаков рассматривались инициаторами и проводниками репрессий как «враги по рождению», чья социальная враждебность советскому строю была заложена чуть ли не на генетическом уровне1. Показательной в этой связи является справка от 27 января 1938 г. Ново-Петровского сельсовета Панкрушихинского района на арестованного органами НКВД Д. Ф. Истомина: «Его отец потомственный кулак. Его дед Михаил служил псаломщиком. Они имели по несколько двухэтажных домов. Но сын сейчас Истомин Дмитрий Федорович, как его не учи, как не перевоспитывай, он все в лес глядит. Одним словом, потомственные кулаки»2.

    Судя по протоколам и судебно-следственным делам, рассматривавшимся тройкой при УНКВД по Алтайскому краю, аресты отделившихся детей кулаков, которые официально не подвергались раскулачиванию и лишению избирательных прав, становятся мас

    В группу риска входили и те, кто был связан с раскулаченными более отдаленной степенью родства, — племянники, зятья и т. п. Такие родственные связи часто отражались в материалах следствия в качестве компрометирующих обвиняемого сведений.

    Справка Ново-Петровского сельсовета Панкрушихинского района на Д. Ф. Истомина от 27 января 1938 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5116. Т. 2. Л. 56.

    совыми с ноября 1937 г., после того как были репрессированы более «социально опасные элементы»: бывшие кулаки, освободившиеся из мест заключения после отбытия срока по приговорам, вынесенным тройками, действовавшими в период коллективизации, или в результате досрочного освобождения по амнистии или за «ударный труд»; кулаки и их дети, бежавшие из мест ссылки (такие побеги участились после принятия Конституции 1936 г.), и спецпоселенцы.

    В целом даже за вычетом отделившихся детей кулаков, которые хотя и не раскулачивались, но воспринимались властью как потенциально враждебный элемент и в силу этого являлись социальной базой для рекрутирования жертв террора, около 40 % от всех осужденных по категории кулаков составили лица, не являвшиеся кулаками или детьми кулаков, не раскулачивавшиеся и не лишавшиеся избирательных прав (в ходе реабилитационных мероприятий было установлено, что они происходили из середняков или бедняков): их принадлежность к этой социально враждебной группе была сфальсифицирована в процессе следствия.

    Возможность для произвольного обращения с данными о социальном происхождении при проведении репрессивной кампании была заложена уже в самом тексте приказа № 00447. В разделе, где устанавливались контингенты, подлежащие репрессии, в числе прочих указывались также «кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность»1. Поэтому в справках сельсоветов, выдаваемых по требованию следователей НКВД, социальное происхождение арестованных нередко определялось такими терминами, как «невыявленный кулак», «недовыявленный кулак», «неразоблаченный кулак», «кулак, укрывшийся в колхозе» и т. п.

    По мере развертывания операции, с исчерпанием заранее составленных списков и агентурных разработок, число репрессированных, в отношении которых данные о социальном происхождении фальсифицировались (в обвинительных заключениях и приговорах тройки они проходили как кулаки, а в ходе реабилитационных проверок выяснялось, что они происходят из середняцко-бедняцкой прослойки), возрастало: среди тех, чьи дела рассматривались тройкой с 5 по 18 августа 1937 г., таковых было 24 %, в конце октября-ноябре 1937 г. — 30 %, а на завершающем этапе работы тройки, 14 и 15 марта 1938 г., — около 70 %.

    О том, что данные о принадлежности к основной целевой группе приказа — кулакам — фальсифицировались в ходе следствия, свидетельствуют показания причастных к этому должностных лиц, данные ими в ходе реабилитационных мероприятий. По свидетельству

    Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза ССР № 00447 от 30 июля 1937 г. // Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 85.

    сотрудника краевого управления НКВД Н. Л. Баева (1939 г.), во время «кулацкой операции» «имело место огульное приписывание кулацкого соцпроисхождения, поскольку сотрудники НКВД гнались за количеством»1. В реабилитационных материалах архивно-следственных дел отложились и многочисленные свидетельства бывших председателей и секретарей сельсоветов о том, что справки об имущественном положении и социальном происхождении арестованных писались ими под диктовку сотрудников НКВД2. Так, секретарь Ненинского сельсовета Солтонского района Р. показывал на допросе, проводившемся в 1940 г. в рамках пересмотра одного из следственных дел, по которому в 1937 г. были осуждены 32 чел., что «справки и характеристики писались мною по указанию председателя сельсовета Леонтьева и сотрудников милиции [...] по их указанию нужно было писать в справках и характеристиках, что все эти люди кулаки (курсив мой. — В. Р.), занимались вредительством и антисоветской агитацией, саботировали в выполнении плана хлебозаготовок, эти сотрудники говорили, что раз они арестованы, значит, враги народа, а поэтому так нужно писать, несколько написанных мною справок, которые соответствовали действительности, они рвали и давали задание написать новые, говоря, что такие справки и характеристики не нужны [~.]»3. В результате в справках, выданных сельсоветами Солтонского района в 1937 г., 30 из 32 арестованных значились как кулаки. А в ходе проверки, проведенной в 1940 г. в рамках следственных мероприятий по пересмотру этого дела, было установлено, что из 32 арестованных кулацкое происхождение имели лишь 8 чел. — 5 кулаков и 3 сына кулаков, а остальные происходили из середняков и бедняков — соответственно 21 и 3 чел.4 Из 28 чел., проходивших в 1938 г. по делу о повстанческой организации в с. Рогозиха Павловского района, как показала проверка, проведенная прокуратурой

    Заявление сотрудника УНКВД по Алтайскому краю Баева секретарю Алтайского крайкома ВКП(б) (февраль 1939 г.) // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5700. Т. 8. Л. 265.

    См. протоколы допросов: председателя Бурановского сельсовета Тогульско-го района С. М. Кузменкова (1940 г.) // Там же. Д. 7463 Л. 109; секретаря Сидоров-ского сельсовета Романовского района И. П. Воробьева (1958 г.) // Там же. Д. 6352. Т. 3. Л. 39-40; секретаря Камышенского сельсовета Родинского района М. Ф. Щитова (1958 г.) // Там же. Д. 6574. Л. 198; председателя Родинского сельсовета одноименного района Д. А. Чернусь (1958 г.) // Там же. Д. 6125. Т. 2. Л. 31 и др.

    Протокол допроса бывшего секретаря Ненинского сельсовета Солтонского района Р. от 24 мая 1940 г. // Отдел реабилитации и архивной информации ИЦ при ГУВД АК. Ф. 9. Оп. 29 л/с. Д. 576. Л. 9.

    4 Заключение по материалам расследования о фальсификации следственных документов на начальника 2-го отделения 2-го отдела УНКВД по Алтайскому краю В. А. Меринова от 16 августа 1940 г. // Там же. Л. 151.

    в 1940 г., только 5 чел. лишались ранее избирательных прав и раскулачивались, хотя в обвинительном заключении, по которому они были осуждены в 1938 г., почти все они значились как кулаки1. Подобные же проверки, проводившиеся следователями прокуратуры по делу о контрреволюционной организации в селах Ново-Ильинского сельсовета Хабаровского района, выявили приписывание кулацкого происхождения 12 из 18 осужденных; по делу об антисоветской группе в Славгородском районе (Д. И. Брага и другие) — 16 из 17 осужденных; по делу о ровсовской организации в Алтайском районе — 4 из 8 чел.; по делу о контрреволюционной организации в Благовещенском районе (Е. Л. Иванков и другие) 14 из 18 чел. (проверка 1959 г.); по делу о контрреволюционной группе в Ново-Киевском районе (Колесник С. Т. и другие) — 8 из 8 чел. (проверка 1960 г.)2.

    Можно высказать предположение, которое, впрочем, нуждается в подтверждении сравнительно-региональными исследованиями, что Алтайский край относился к тем территориям, где фальсификация кулацкого происхождения приобретала наибольшие масштабы, так как, во-первых, кулацкий элемент здесь в значительной степени был «изъят» органами НКВД еще до «кулацкой операции» — в ходе разоблачения «заговора в сельском хозяйстве» (1933 г.) и «ровсовской» операции (и в том и в другом случае бывшие кулаки составляли значительный контингент репрессируемых3); во-вторых, в связи

    1 ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 7547. Л. 346-368, 674-680.

    2 Там же. Д. 7218. Л. 370; Д. 8099. Л. 290; Д. 7203. Л. 274; Д. 9037. Л. 201 и др.

    3 По делу о заговоре в сельском хозяйстве в Западно-Сибирском крае были осуждены 2 092 чел., при этом наибольшее число репрессированных, естественно, приходилось на сельскохозяйственные территории, и прежде всего районы, вошедшие в 1937 г. в Алтайский край, — 1 144 чел. (Жертвы политических репрессий в Алтайском крае. Т. 2. 1931-1936. Барнаул, 1999. С. 9-10). Операция по разоблачению отделов белогвардейско-монархической организации РОВС в Западной Сибири началась еще до «кулацкой операции» и проводилась затем параллельно с нею. Всего алтайская и новосибирская тройки и предшествующая им тройка по Запсибкраю приговорили в 1937 г. «по РОВСу» 29 528 чел. (Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 597). Более половины всех осужденных в рамках «ровсовской» операции были кулаки и спецпереселенцы (по данным на 4 октября 1937 г., 4 345 чел. из общего числа 8 047 чел.) (Там же. Л. 257-258). О том, что существовала установка на привлечение по этому делу бывших кулаков, свидетельствуют работники НКВД, допрашивавшиеся в ходе следствия в отношении наиболее активных участников репрессивной акции, привлеченных к ответственности после ее окончания. Так, по показаниям сотрудника краевого управления НКВД Г. С. Каменских (1939 г.), работавшего в период проведения «ровсовской» операции в Бийском районе, здесь были составлены списки членов местной ровсовской организации на 1 100 чел.: «[...] когда исчерпаны были все агентурные разработки, были посланы по производствам и сельсоветам люди, выявлявшие кулаков, и их арестовывали и присоединяли к "ровсовской" организации». См.: Протокол допроса Г. С. Каменских от 12 мая 1954 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 10210. Л. 115-118.

    с образованием Алтайского края местным работникам НКВД был выдан дополнительный лимит на репрессии, который также покрывался главным образом за счет репрессий «кулаков».

    Хотя на Алтае процент раскулаченных крестьянских хозяйств в период коллективизации был более значительным, чем в среднем по Сибири (в ряде районов раскулачивалось до 10 % крестьянских хозяйств1), подавляющая часть их была выслана в северные районы. В Сибирском крае, например, к 15 марта 1930 г. состояло на учете 75 тыс. кулацких хозяйств. Из них в 1930 г. заключены в тюрьмы и лагеря 10,5 тыс. чел., высланы в необжитые районы — 16 тыс. семей. Остальные были отнесены к третьей категории и должны были быть расселены в пределах районов и округов прежнего проживания — в специальных поселках за пределами коллективных хозяйств. Однако фактически такие поселки на Алтае создавались только для кулаков, высылаемых сюда из европейской части страны. В 1931 г. раскулачивание осуществлялось уже без выделения третьей категории, и основная часть кулаков, отнесенных к этой третьей категории в 1930 г., в 1931 г. была выслана в Нарымский край. Всего из Западно-Сибирского края в 1931 г. выслали в северные районы более 46 тыс. семей, т. е. подавляющая часть кулаков в течение 1930-1931 гг. оказалась в ссылке или в лагерях. К началу 1932 г. в кулацких списках во всех районах Западно-Сибирского края значилось 9,5 тыс. хозяйств, на 1 мая 1933 г. — 5,4 тыс. хозяйств2.

    Уже на первом этапе операции были арестованы лица, на которых у органов НКВД имелись агентурные разработки; бывшие кулаки, вернувшиеся из лагерей после отбытия заключения по приговорам, вынесенным тройками в период коллективизации (они состояли на спецучете в органах НКВД); кулаки, бежавшие из мест ссылки; спецпоселенцы. Затем настала очередь тех, кто раскулачивался, но избежал высылки в северные районы, «самораскулачившихся», отделившихся детей кулаков и т. д. Во многих случаях этих категорий могло не хватать для выполнения установленных лимитов на аресты, что порождало практику «приписывания» кулацкого происхождения.

    Фабрикация следственных дел на «кулаков» становилась особенно масштабной, когда репрессивная кампания набирала наибольшую динамику, — в период объявления о завершении операции: в ноябре-декабре 1937 г. и марте 1938 г.; массовыми арестами подкреплялись также направлявшиеся в Москву запросы на повышение лимитов.

    Скабелкин П. Я. Страницы истории Панкрушихинского района. Барнаул, 2000.

    С. 78; Зональный район. История, люди и судьбы. Барнаул, 2003. С. 683-686. 2

    Политика раскрестьянивания в Сибири. Вып. 1. Этапы и методы ликвидации крестьянского хозяйства. 1930-1940 гг. / под ред. В. А. Ильиных, О. К. Кавцевич. Новосибирск, 2000. С. 12-16.

    Конкретная практика осуществления репрессивной операции в Алтайском крае содержала и множество частных случаев эскалации террора, порождавшей массовые приписки кулацкого происхождения. Только во время своего посещения Солтонского района в ноябре 1937 г., куда он приезжал для встречи с избирателями как кандидат в депутаты Верховного Совета СССР, начальник краевого управления НКВД С. П. Попов дал указание работникам местного отдела НКВД арестовать в районе в течение одной ночи до 300 чел. Как свидетельствовал в 1954 г. один из участников этой акции, бывший сотрудник райотдела НКВД Чупин, «в большинстве своем из числа этого количества арестовывали середняков и бедняков, в сельсоветах на них брали справки о том, что они — кулаки, [они] лишались избирательных прав и выселялись в Нарым»1. Довольно часто данные о социальном происхождении фальсифицировались и при организации крупных групповых процессов, в частности по принявшим массовый характер в Алтайском крае делам о контрреволюционной эсеровской организации, многочисленные филиалы которой местные работники госбезопасности вскрывали в различных районах края2.

    Установление факта массовой «приписки» арестованным «кулацкого происхождения» не означает, что мы отвергаем версию о целенаправленности террора, поскольку изучение архивно-следственных дел показывает, что наряду с целевыми группами террора, прямо обозначенными в приказе № 00447, имелись и группы населения, которые можно обозначить как группы риска: они не совпали с целевыми группами приказа, но из них в ходе проведения репрессивной операции с высокой степенью регулярности рекрутировались жертвы террора.

    2. Группы риска как социальная база для репрессий

    Одну из таких групп составили лица, уже имевшие судимость и освободившиеся после отбытия наказания в исправительно-трудовых лагерях. В основном это были крестьяне, осуждавшиеся в конце 1920-х — первой половине 1930-х гг. за невыполнение налоговых обязательств или кражу колхозного хлеба, преимущественно по статье 61 УК и закону от 7 августа 1932 г. После отбытия наказания или досрочного освобождения они вновь арестовывались в 1937-1938 гг. и предавались суду троек. По подсчетам, сделанным нами на основе

    Протокол допроса сотрудника Солтонского РОМ НКВД Чупина от 17 декабря 1939 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 4637. Л. 215.

    2 Следственные дела по обвинению участников контрреволюционной эсеровской организации в Рубцовском районе (ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 1896. Т. 1-4), Каменском районе (Д. 4136. Т. 1-2), Панкрушихинском районе (Д. 4304), Кытмановском районе (Д. 6070), Солонешенском районе (Д. 4692) и др.

    материалов архивно-следственных дел, среди всех репрессированных по социальной категории «бывшие кулаки», ранее судившиеся или находившиеся под следствием, составляли около 40 %, а среди тех, чья принадлежность к кулачеству была сфальсифицирована следователями, этот процент достигал 58 %. Однажды проявившие нелояльность к власти, они и в дальнейшем воспринимались ею как социально враждебный элемент1.

    Еще одной социальной группой риска были крестьяне-единоличники. Хотя единоличники не назывались в тексте приказа в качестве отдельной целевой группы, тем не менее они составили 7,5 % от общего числа репрессированных алтайской тройкой по целевой группе «кулаки». В ряде случаев единоличники осуждались целыми группами. Так, на заседании тройки 24 ноября 1937 г. рассматривалось дело о контрреволюционной кулацкой организации, действовавшей в селах Камышенка и Александровка Родинского района. Из 12 чел., осужденных тройкой по этому делу, 10 были единоличниками. Представители сельской администрации, подавшие на них справки в райотдел НКВД, исходили из того, что это были люди со сложившимся антиколхозным мировоззрением, чуждые колхозному строю. По определению секретаря местного сельсовета, «все эти лица считались людьми, не желавшими распроститься со старым единоличным образом жизни»2. Насильственным устранением единоличников террор способствовал ликвидации остатков нежелательных экономических структур и, следовательно, упрочению колхозного строя, окончательному завершению процесса коллективизации.

    В ходе репрессивной кампании 1937-1938 гг. объектом репрессий стали и маргинальные слои населения — лица без определенных занятий и определенного места жительства: они составили 5 % от общего числа репрессированных по категории «бывшие кулаки».

    Таким образом, можно констатировать, что помимо целевых групп, обозначенных в приказе № 00447, в ходе проведения репрессивной операции обозначились и социальные группы риска (по тер

    Правда, необходимо отметить, что сведения о прежней судимости, указанные в анкете или обвинительном заключении, тоже могли быть припиской. Так, осужденный В. в своей жалобе на имя Прокурора СССР в 1939 г. писал, что «следователь насильно мне навязывал вторую судимость, о которой мне не снилось и во сне, что я якобы был еще сужден до этого, а кем и когда так он мне и не сказал [...]» (Прошение В. Верховному прокурору СССР о пересмотре дела от 28 сентября 1939 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 17746. Л. 21). В анкету арестованного следователь действительно внес запись о том, что В. в 1930 г. был осужден на два года за саботаж хлебозаготовок

    по ст. 61 УК РСФСР. 2

    Протокол допроса бывшего секретаря Камышенского сельсовета Родинского района Щ. (1958 г.) // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 6574. Л. 197.

    минологии работников НКВД, они происходили из «социально близкой» к кулакам прослойки1), представители которых на основании фальсифицированных данных — справок и характеристик, составленных в сельсоветах и правлениях колхозов под диктовку следователей НКВД; «признаний», выбитых физическими истязаниями или угрозами пыток, — включались в целевые группы репрессий; в рассматриваемом нами случае — в категорию «бывших кулаков». Хотя окончательные выводы о том, насколько велика была эта социальная зона риска, могут дать дальнейшие исследования по другим целевым группам и другим регионам, все-таки можно предположить, что наличие социальных групп риска способствовало эскалации террора и во многом придавало ему массовый характер.

    Нередко кулацкое происхождение приписывалось и тем арестованным, которые репрессировались за то, что имели какие-то иные темные пятна в биографии (часть из них входила в другие контингенты, определявшиеся приказом как подлежавшие репрессии): состояли ранее в партиях эсеров, анархистов и других «контрреволюционных» партиях, исключались из ВКП(б) (исключенные из компартии как «социально чуждые» и за «искривление линии партии» составили 5,2 % от числа осужденных по кулацкой категории — 15 из 290 чел.), служили в белой армии (служба в колчаковской армии отмечена в анкетах 11 % осужденных по категории «бывшие кулаки» — у 32 из 290 чел.), принимали участие в крестьянских восстаниях в период военного коммунизма и коллективизации (6,9 % — 20 из 290 чел.).

    Часть отнесенных в ходе следствия к целевой группе «кулаки», таковыми в действительности не являвшихся, могла быть арестована на основании имевшихся у работников НКВД агентурных материалов, в которых могли содержаться сведения об их антисоветских и антиколхозных высказываниях, подпадающих под статью 58-10 об «антисоветской агитации». О количестве таких арестов, обоснованных агентурными разработками, трудно судить определенно, поскольку при поступлении архивно-следственных дел из ведомственного архива ФСБ на государственное хранение документы, содержащие сведения об оперативно-розыскных мероприятиях, не передавались.

    3. Экономические факторы репрессий

    Выше уже отмечалось стремление властей «списать» возникшие в годы первых пятилеток экономические трудности — срывы в выполнении плановых заданий, аварии в промышленности и на транспорте, кризис в сельском хозяйстве, дефицит товаров и продовольствия — на вреди

    Протокол допроса сотрудника Солтонского РОМ НКВД Чупина от 17 декабря 1939 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 4637. Л. 214.

    тельскую и диверсионную деятельность социально враждебных групп и элементов, против которых была развернута кампания террора.

    О том, что Большой террор был обусловлен не только социальными, но и экономическими факторами, свидетельствует массовый характер обвинений во вредительской и диверсионной деятельности, которые предъявлялись подследственным в ходе репрессивной акции, проводившейся в рамках выполнения приказа № 00447. По рассматриваемой нами категории «бывшие кулаки» это были обвинения в хищении, порче и поджоге колхозного имущества, подрыве трудовой дисциплины и разложении колхозов, злонамеренной организации падежа скота и пр. В изученных нами архивно-следственных делах обвинения во вредительстве и диверсионной деятельности (пункты 7,9, 14 ст. 58 УК) содержатся почти в 40 % обвинительных заключений. Часто они предъявлялись наряду с обвинениями в антисоветской агитации и участии в контрреволюционных организациях (пункты 2, 10, 11 ст. 58 УК). При этом чаще всего «вредительством» объявлялись упущения в хозяйственной деятельности: поломка сельскохозяйственной техники, падеж скота из-за бескормицы или эпизоотии, срыв посевной кампании из-за непогоды или нехватки семенного материала и т. п.1

    С самого начала операции работников НКВД, занимавшихся сбором компрометирующих сведений для составления списков подлежащих репрессии, руководство нацеливало на включение в них тех, кто допускал «антиколхозные проявления». Бывший начальник Алтайского райотдела НКВД Л. И. Иванов, назначенный на эту должность в конце 1937 г., а в начале операции занимавший должность помощника оперуполномоченного Бийского РО НКВД, свидетельствовал в 1956 г.: «В начале массовых арестов группе сотрудников Бийского РО НКВД [...], в которую входил и я, руководством Бийского РО НКВД было дано задание выехать в с. Плешково и собрать там данные на ранее судимых за контрреволюционные преступления, на кулаков, на лиц, плохо выполняющих госпоставки, на лиц, не вступивших в колхозы и ведущих антиколхозные и антисоветские разговоры [...]. Перед допросом свидетелей собирался актив села Плешково, в беседе с которым выяснялись те или иные факты антисоветских и особенно антиколхозных проявлений, имевших место в селе»2.

    Т. Е. Руденко, работавший во второй половине 1930-х гг. председателем Курского сельсовета Кулундинского района, будучи допрошен в 1954 г. в процессе реабилитационных мероприятий, свидетельствовал о том, что следователи в 1937 г. «спрашивали меня о всех

    1 См.: ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 5608. Л. 386-387; Д. 7218. Л. 162 об.-183,267. 2

    Протокол допроса бывшего начальника Алтайского райотдела НКВД Иванова от 12 ноября 1956г.//Тамже. Д. 7123. Л. 243-244.

    фактах падежа скота, нарушения трудовой дисциплины, убытках, понесенных за перепашку посевов, и, не интересуясь конкретными виновниками, записывали в протокол допроса, что это сделано тем или другим арестованным с целью вредительства»1. Начальник Новокиевского районного отделения НКВД Т. У. Баранов инструктировал своих подчиненных, чтобы они при составлении обвинительного заключения спрашивали у арестованных, «какие были недостатки в колхозе, как-то поломка тракторов, падеж скота, какие были пожары и т. д., а после чего писать все ему известные факты как им сделанные в контрреволюционных целях»2. О том, что руководство приказывало ему при составлении протоколов «все недостатки, имевшиеся в колхозах, подводить под вредительство», свидетельствовал и бывший сотрудник Змеиногорского райотдела милиции Ф. И. Бояринцев3.

    Стремление властей объяснить провалы в экономике и продовольственные трудности злонамеренными действиями социально враждебных элементов нашло выражение и в таком достаточно распространенном в период Большого террора явлении, как переквалификация уголовных дел, возбужденных работниками прокуратуры по хозяйственным и должностным преступлениям, в политические и передача их на этом основании из судов на рассмотрение внесудебных чрезвычайных органов — троек. В качестве примера можно привести дело председателя колхоза «Красный россиец» Благовещенского района И. Н. Мошкина, который в июне 1937 г. был привлечен прокуратурой за хозяйственные преступления — хищение колхозного имущества, должностные злоупотребления и нанесение убытка колхозу, а затем, когда началась репрессивная операция по приказу № 00447, в проведении которой работники прокуратуры по указанию Прокурора СССР А. Я. Вышинского должны были всемерно содействовать органам НКВД, дело было передано из прокуратуры в НКВД и Мошкину было предъявлено обвинение во вредительстве и подрыве колхозного животноводства по пункту 7 ст. 58 УК4. В политические были также переквалифицированы первоначально рассматривавшиеся прокуратурой и нарсудом дело счетовода колхоза имени 19-летия Октября Тогульского района А. 3. Воронина, дело о хищениях в Сол-тонском райпотребсоюзе и другие дела5.

    1 ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 4133. Т. 2. Л. 186. о

    Протокол допроса оперуполномоченного уголовного розыска Новокиевского РОМ НКВД А. И. Дмитриенко от 16 декабря 1939 г. // Там же. Д. 9097. Л. 195.

    о

    Протокол допроса сотрудника Змеиногорского райотдела милиции Бояринцева (1957 г.) // Там же. Д. 5207. Т. 4. Л. 76-76 об.

    4 Следственное дело по обвинению И. Н. Мошкина и др. (25 чел.) // Там же. Д. 5608.

    5 См.: Там же. Д. 4637, 7647, 14948.

    С вредительской деятельностью социально чуждых элементов в деревне связывалось и невыполнение планов сдачи сельскохозяйственной продукции государству. Слабая поставка зерна урожая 1937 г. из Солтонского района (к 10 ноября 1937 г. район выполнил план поставок зерна только на 25 %, а в некоторых колхозах района этот процент не достигал и десяти) послужила основанием для выводов о плохой работе местного отдела НКВД по «изъятию кулацкого элемента». В результате последовавшей за этим репрессивной акции, инициированной начальником краевого управления НКВД С. П. Поповым, в ноябре 1938 г. в районе были арестованы более 200 человек1.

    Достаточно распространенным направлением репрессий в сельскохозяйственных регионах страны, в том числе и в Алтайском крае, в 1937 г. являлись осуждения по обвинению «во вредительстве при хранении зерна». В конце августа 1937 г. партийно-хозяйственному руководству на местах — вплоть до районных уполномоченных заготовительных организаций, заведующих элеваторами, складами и мельницами — была разослана подписанная Сталиным и Молотовым директива «О борьбе с клещом», в которой от них требовалось организовать борьбу с клещом под угрозой привлечения к «уголовной ответственности как вредителей и врагов народа». Эта угроза в дальнейшем была подтверждена циркуляром Прокуратуры СССР, разосланным 2 сентября и обязавшим прокурорские органы на местах по «сигналам о неблагополучии на складах [...] немедленно проводить расследование, окончанием в 5-дневный срок, привлекая виновных по статье 58-7 [...] как вредителей, врагов народа»2. Так как надлежащие условия для хранения и очистки зерна на большинстве элеваторов из-за невыделения достаточных финансовых средств отсутствовали, это открывало следственным органам широкие возможности для фабрикации дел о вредительстве на элеваторах и пунктах «Заготзерно». В Алтайском крае в октябре 1937 — марте 1938 г. практически на всех крупных элеваторах работниками прокуратуры и НКВД были «раскрыты» контрреволюционные группы вредителей, которые составлялись, как правило, из руководителей, инженеров и нескольких рядовых работников хлебоприемных пунктов. Часть из них осуждалась в судебном порядке, в том числе и через показательные судебные процессы3, другая часть проходила через тройку4.

    1 См.: ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 14948. Л. 215. о

    Данилов В. П. Советская деревня в годы «Большого террора» // Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1. С. 43.

    Вопрос об открытых судебных процессах на Алтае еще не изучен. Мы располагаем лишь содержащимися в источниках упоминаниями о проведении таких процессов в Марушинском, Усть-Пристанском, Тальменском районах.

    4 См.: следственные дела по обвинению работников Кулундинского элеватора, Михайловской мельницы, Овчинникове кого Заготзерно и др. // ОСД УАД АК. Ф- Р. 2. Оп. 7. Д. 4127, 5285,5995 и др.

    Злонамеренным вредительством социально враждебных элементов объяснялись неудачи в организации социалистического соревнования в колхозах, неудачные попытки придать массовый и долговременный характер насаждавшемуся на Алтае так называемому ефремовскому движению1. В числе обвинений, предъявленных осужденному А. С. Кравчуку, жителю ст. Бурла Славгородского района, указывался, например, «развал стахановского звена»2. Руководитель ефремовского звена в колхозе имени Чапаева Хабаровского района Т. Удовик, который из-за нарушения технологии получил на своих опытных полях урожай даже более низкий, чем тот, который был собран на обычных полях колхоза, был арестован и предан суду тройки; среди предъявленных ему обвинений значилось и обвинение в «опошлении ефремовского движения»3.

    В ходе реализации приказа № 00447 распространенной была не только практика приписывания кулакам, их детям и выходцам из «социально близкой» среды актов хозяйственного вредительства и диверсий, в действительности ими не совершавшихся. Нередко, как показывает изучение архивно-следственных дел, обвинения во вредительстве и диверсионной деятельности предъявлялись тем, кому по своим должностным обязанностям надлежало обеспечивать сохранность социалистической собственности: сторожам — в случае пожаров, приводивших к потере хлеба или другого колхозного имущества; ветеринарам — при падежах скота в результате эпизоотии; трактористам — в случаях поломки тракторов; работникам зернохранилищ — в случаях порчи зерна из-за нехватки складских помещений или несвоевременной его переработки и т. д. Понятно, что часто они не имели никакого отношения к кулакам и кулацкое происхождение им приписывалось, с тем чтобы подвести их под самую распространенную целевую группу репрессивной акции, сама принадлежность к которой рассматривалась как основание, достаточное для ареста. Такого рода действия исполнителей репрессивной акции соответствовали и, в свою очередь, подкрепляли один из основных идеологических постулатов, пропагандировавшийся в обществе в период подготовки и проведения операции: злонамеренные диверсионные и вредительские действия кулачества и других социально чуждых элементов являются главной причиной «пробуксовки» механизма колхозного производства и кризиса сельского хозяйства.

    Движение за высокую урожайность, названное по имени его зачинателя — звеньевого колхоза «Искра» Белоглазовского района М. Е. Ефремова.

    2 Следственное дело по обвинению А. С. Кравчука // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 17717. Л. 18.

    3 Следственное дело по обвинению Л. К. Остапенко и др. (19 чел.) // Там же. Д. 7218. Л. 255-255 об., 269-269 об.

    Антисоветские социальные элементы и прежде всего бывшие кулаки, часть из которых переселилась в города и промышленные поселки, представлялись «главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений» не только в колхозах, но и на промышленных и транспортных предприятиях. По изученной нами группе дел около 20 % осужденных кулаков проживали в городах и рабочих поселках и работали на промышленных и транспортных предприятиях. Особенно часто вернувшиеся из заключения или избежавшие высылки кулаки устраивались в заготовительные организации, лесхозы, на горнорудничные предприятия, действовавшие в отдаленной труднодоступной местности, пытаясь избежать возможных новых репрессий, но и здесь их в 1937-1938 гг. находили, арестовывали и предавали суду тройки. Так, П. И. Кудрин, после того как в 1931 г. сельсоветом его хозяйство было признано кулацким и распродано, уехал с семьей в Тогульский район на золотые прииски, однако 7 октября 1937 г. был арестован и 3 ноября приговорен к расстрелу как член контрреволюционной группы, занимавшейся вредительством и антисоветской агитацией1. Такая же участь постигла и кулацкого сына И. Е. Осинцева, который проходил службу в армии, когда отца раскулачили и сослали с семьей в Нарым. После окончания службы он вернулся в родное село, но оказался бездомным. По показаниям одного из свидетелей, данным в 1965 г., он «жил очень бедно, даже не имел своего дома», поэтому завербовался на строительство Чуйского тракта. В 1937 г., являясь рабочим Бийского дорстроя, был репрессирован по обвинению в поджоге склада и антисоветской агитации2. Как показывают материалы архивно-следственных дел, среди осужденных по обвинению в диверсионной и вредительской деятельности на промышленных предприятиях также было немало тех, кто «подводился» работниками госбезопасности в ходе следствия под «кулацкий контингент», в действительности не имея кулацких социальных корней3.

    4. Террор и колхозное руководство

    Террор использовался не только партийно-государственным руководством для решения определенных политических, социальных и экономических задач — создавшейся ситуацией активно пользовались и местные хозяйственные руководители (в рассматриваемом нами случае это председатели колхозов и другие представители

    Следственное дело по обвинению П. И. Кудрина и др. (4 чел.) // ОСД УАД АК.

    Ф- Р. 2. Оп. 7. Д. 6407.

    2

    Следственное дело по обвинению И. Е. Осинцева // Там же. Д. 12249. См. следственные дела К. И. Повиляева (Там же. Д. 17938), Я. Я. Зеленина (Д. 7248), В. Я. Гарянина (Д. 8299), П. Я. Заюкова (Д. 7124) и др.

    сельского актива) для решения собственных проблем. Как показывает изучение архивно-следственных дел, обращения в органы власти писались ими на нарушителей трудовой дисциплины, колхозников, стремившихся выйти из колхоза и устроиться на работу на промышленные предприятия в райцентрах и городах и подававших тем самым «дурной пример» остальным колхозникам. Их обвиняли в «подрыве колхозов», «вредительстве» и т. п. Показателен в этом отношении пример с членом сельхозартели им. Микояна Родинского района Сапуновым, который в сентябре 1937 г., во время уборки урожая, обратился в правление колхоза и сельсовет с просьбой о выдаче ему справки на отходничество. Это привело к скандалу: прибывший в село для инспектирования хода уборки районный уполномоченный вместе с одним из членов сельсовета написали на Сапунова характеристику-донос, в которой обвиняли его в разложении трудовой дисциплины, и передали ее в местный отдел НКВД. 9 ноября 1937 г. Сапунов был арестован; к обвинительным материалам, включенным в его дело, была приложена и указанная характеристика1.

    Объектами доносительства со стороны колхозного руководства становились односельчане, не желавшие вступать в колхоз и зарабатывавшие на жизнь промысловыми занятиями. Обращения колхозных руководителей в органы НКВД (в их обязанности входил контроль за выполнением колхозами плановых заданий по ремонту техники, севу, уборке урожая и т. д.) могли использоваться и как устрашающая мера, чтобы найти управу на тех колхозников, кто часто лишь числился в колхозах и не вырабатывал даже положенного минимума трудодней. К примеру, пимокат села Шебнюха Чарышского района М. И. Гурин, хотя и вступил в местный колхоз им. Буденного, был арестован по заявлению председателя колхоза за то, что «катал пимы за деньги, а за трудодни работать не хотел»2. Об уклонении от работы или недобросовестной работе в колхозном производстве, невыполнении минимума трудодней часто упоминалось в справках и характеристиках, которые выдавались сельсоветами и правлениями колхозов, и факты эти использовались затем при формулировании обвинений. В справке-характеристике, выданной Каменским горсоветом на арестованного в январе 1938 г. члена сельхозартели имени Эйхе (базировалась в Камне-на-Оби) Д. Г. Деревянко, указывалось, что он «за 1937 год не имеет ни одного трудодня и справкой колхозника уклоняется от всех платежей [...]. Живет на средства от содержания индивидуального заезжего двора, надсмехается над колхозни

    1 ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 6574. Л. 175-176. См. также: Д. 5608, 7665 и др.

    2 Свидетельские показания председателя колхоза им. Буденного Д. от 19 июля 1937 г. по делу М. И. Турина//Там же. Д. 15714. Л. 17-17 об.

    ками, что дураков работа любит, вы работайте на большевиков, а мы поживем и так»1.

    Жертвами репрессий становились также колхозники, критиковавшие руководство на колхозных собраниях2, сельские правдолюбцы, писавшие письма и заметки в газеты о недостатках и злоупотреблениях в работе колхозного руководства. В ноябре 1937 г. был арестован селькор Я. Я. Каптуревский, проживавший в поселке Воскресеновка Ключевского района, который — так было сказано в характеристике, поданной в районный отдел НКВД директором Буденновской МТС, где он работал комбайнером, — «делал и делает неоднократные попытки компрометировать председателя колхоза». Одновременно в НКВД был передан акт о выводе Каптуревским из строя комбайна, в результате по обвинению во вредительстве он был приговорен тройкой УНКВД по Алтайскому краю к заключению в исправительно-трудовой лагерь сроком на 8 лет3.

    Приговоренный тройкой к 10-летнему заключению И. С. Попов, обращаясь в 1939 г. к прокурору Алтайского края с заявлением о пересмотре дела, писал, что он «жертва ложных доносов и сведения личных счетов» со стороны председателя колхоза, бригадира и председателя ревизионной комиссии, которые «с корыстной целью в посевную кампанию 1937 г. в одной из клеток колхозных полей оставили посередине клетки незасеянное место площадью 5 гектар, семена, видно, продали на кутеж, потому что зерно выписано на всю площадь клетки». Когда с началом косовицы незасеянное место обнаружилось, Попов как селькор колхоза написал статью в газету и показал ее председателю колхоза, «который в пьяном виде разорвал эту статью и пригрозил мне, что он это обстоятельство мне в свое время вспомнит»4.

    Частыми жертвами доносительства становились председатели колхозных ревизионных комиссий, вскрывавшие факты хищения колхозным руководством финансов или материальных ценностей. В этом случае председатель колхоза своим обращением в НКВД упреждал обращение в судебно-следственные органы председателя ревизионной комиссии5.

    Показательным является и тот факт, что из 445 свидетелей, проходивших по изученным нами архивно-следственным делам, почти

    Справка Каменского горсовета на Д. Г. Деревянко от 27 января 1938 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 4136. Т. 1. Л. 371.

    2 См.: Там же. Д. 4127. Л. 338; Д. 16260. Л. 118-118 об. Следственное дело по обвинению Я. Я. Каптуревского и др. (14 чел.) // Там же. Д. 4133. Т. 1. Л. 85-88 об.

    Жалоба осужденного И. С. Попова прокурору Алтайского края с просьбой о пересмотре дела от 15 сентября 1939 г. // Там же. Д. 5210. Т. 1. Л. 272-272 об. 5 См.: Там же. Д. 6651. Л. 123-124.

    половину (44 %) составляли председатели колхозов, директора МТС, председатели и секретари сельсоветов, бригадиры, заведующие фермами и другие представители руководства. Скорее всего, в большинстве случаев их свидетельства были вынужденными, сделанными под нажимом следователей НКВД, но они также отражают стремление сельского руководства использовать ситуацию Большого террора в своих целях — для решения насущных производственных проблем: укрепления трудовой дисциплины, обеспечения выработки минимума трудодней, сдерживания выхода из колхозов, а также укрепления собственной власти над колхозниками1.

    Некоторые из изученных архивно-следственных дел отражают имевшие место в хозяйственной практике 1930-х гг. конфликты между руководством колхозов и МТС, возникавшие из-за несвоевременного внесения колхозами натуроплаты за услуги МТС, некачественной вспашки полей и уборки урожая механизаторами МТС и т. п. Так, по свидетельству члена правления колхоза имени 1 мая Хабаровского района А. М. Рукаса, арестованного в 1937 г., предъявленное ему обвинение во вредительстве было «основано на постановлении собрания колхоза, каковое вынесено при активном участии директора Новоильинской МТС Руденко, который имел недовольство на правление колхоза за то, что в 1936 г. колхоз предъявил иск МТС за понесенные убытки по хлебоуборочной кампании и взыскал с МТС 3 700 руб. Директор МТС перевел это на личные счеты и повел агитацию против правления колхоза, добился на общем собрании 26 октября 1937 г. постановления о снятии с работы всего правления и отдачи под суд как вредителей. Собрание продолжалось в течение трех дней, так как колхозники правлением были довольны и не соглашались на указанное постановление, зная причину настойчивого требования директора МТС о снятии правления колхоза с работы»2.

    5. Доносы населения как фактор эскалации террора

    Материалы, содержащиеся в архивно-следственных делах, дают основания не только для конкретизации представлений о мотивации

    Были среди них и такие, кто пользовался властными полномочиями, предоставлявшими возможность влиять на судьбы людей, самым беспринципным образом. Секретарь Мельниковского сельсовета Знаменского района X. на допросе в 1962 г. показывал, что писал справки, содержавшие компромат на арестованных, под диктовку своего непосредственного начальника — председателя сельсовета и «боялся открыть рот против Д. и его подручных, потому что знал, что им ничего не стоит любого неугодного человека отправить туда же в НКВД» (ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 10850. Л. 210).

    Прошение осужденного А. М. Рукаса Верховному прокурору Вышинскому о пересмотре дела от 8 октября 1938 г. // Там же. Д. 7218. Л. 418 об.-419.

    террора как государственной политики, но содержат и документальные свидетельства, необходимые для изучения процесса «подпитывания» террора снизу — действиями самого населения. Обстановка организованного властями массового террора создавала условия для расширения такого явления, как доносительство в советскую политическую полицию — НКВД. Самих текстов доносов в архивно-следственных делах сохранилось немного, но в жалобах, направлявшихся осужденными на пересмотр их дел, указания на доносительство как причину ареста встречаются довольно часто. Часть доносов порождалась социальной враждой, уходящей корнями еще в дореволюционное время и период Гражданской войны, другая часть — личными конфликтами и склоками, так как обстановка массового террора создавала благоприятные возможности для сведения различного рода личных счетов. Вместе с тем следует отметить, что немалая часть личных конфликтов проистекала из производственных столкновений и противоречий, порождаемых низкой эффективностью колхозной системы, созданной насильственной ломкой прежнего уклада сельской жизни и переживавшей драматический период своего становления.

    Характерным примером доносов, отражавших противоречия в деревенской среде, — противоречия, имевшие дореволюционное происхождение и остро проявившиеся в период Гражданской войны, — являются заявления, поступившие в августе 1937 г. в Ключевский райотдел НКВД от жителей сел Зеленая Поляна и Марковка Зеле-нополянского сельсовета Ключевского района — бывших красных партизан. Они обвиняли некоторых своих односельчан в пособничестве колчаковцам, участии в антипартизанских карательных акциях, а также в антисоветской и антиколхозной агитации. Не исключено, что эти доносы были инспирированы местными работниками НКВД ради выполнения разнарядки на аресты, ведь все семь заявлений написаны почти в одно и то же время, с 25 по 29 августа 1937 г., и одним почерком. Тем не менее сам этот факт свидетельствует о том, что для рекрутирования жертв террора активно использовались конфликты и противоречия, существовавшие в деревенской среде. О том, насколько эти противоречия были острыми и носили характер социальной вражды, свидетельствует тональность текстов доносов. В одном из них говорилось: «Я партизан, участник многих боев за власть Советов, не могу терпеть такой сволочи, какая у нас живет в колхозе и разлагает колхозные основы, а эти основы завоеваны мной во многих боях О глубине этих противоречий свидетельству-

    ет и то обстоятельство, что авторы доносов, выступившие в качестве

    Заявление К. в Ключевский райотдел НКВД от 25 августа 1937 г. // ОСД УАД АК. ф. р. 2. Оп. 7. Д. 16260. Л. 113.

    свидетелей обвинения в 1937 г., подтвердили свои свидетельские показания — о службе осужденных у Колчака и в «черной банде», проведении ими антисоветской агитации — и в 1961 г., когда в рамках реабилитационных мероприятий проводились повторные допросы лиц, фигурировавших в качестве свидетелей в архивно-следственных делах периода Большого террора. В результате осужденные по данному делу (это группа из шести чел.) так и не были реабилитированы, поскольку проводившие проверку следователи УКГБ пришли к заключению, что «фактов необъективного проведения следствия получено не было» и проходившие по данному делу осуждены обоснованно.

    Рядовые колхозники обращались с доносами в НКВД на своих односельчан из-за конфликтов на бытовой почве, а также на хозяйственных руководителей — председателей колхозов и особенно часто на бригадиров, своих непосредственных производственных начальников, которые нередко наказывали их штрафами за опоздания и невыход на работу, брак при посеве и уборке, ненадлежащий уход за скотом и т. п. Характерно в этой связи свидетельство бывшего бригадира колхоза имени Шмидта Топчихинского района А. 3. Колтовских, осужденного 23 ноября 1937 г. тройкой по обвинению во вредительстве к 10-летнему лагерному заключению. В своей жалобе на имя Прокурора СССР с просьбой о пересмотре дела, датированной 12 августа 1939 г., он пишет, что был арестован по доносу двух колхозников, «которые неоднократно снимались правлением колхоза как недисциплинированные колхозники. Я как бригадир тоже за невыполнение ими порученных работ снимал с работы их. Это было вызвано необходимостью, чтобы закрепить трудовую дисциплину в колхозе. А на почве этого эти колхозники подали на меня материал кляузный»1. Сын осужденного в 1937 г. бывшего бригадира полеводческой бригады колхоза «Путь Сталина» Михайловского района М. Маренича в своем заявлении в прокуратуру Алтайского края, поданном в 1960 г., просил реабилитировать отца, ибо тот пострадал по доносу одного из колхозников, которого отец-бригадир оштрафовал за брак при уборке урожая пшеницы. Оштрафованный заявлял односельчанам: «Маренич меня оштрафовал, за это он и подохнет в тюрьме». Как справедливо указывалось в заявлении, «в 1937 году было благоприятное время мщения, у кого на это были права, т. е. возможность [...]»2.

    Бригадиры как представители низового управленческого звена в колхозах оказывались как бы «между двух огней»: с одной стороны, на них доносили рядовые колхозники, а с другой — председатели

    Жалоба А. 3. Колтовских Верховному прокурору СССР от 12 августа 1939 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 4127. Л. 334-335. 2 См.: Там же. Д. 9736. Л. 148 об.

    колхозов, с которыми они тоже нередко конфликтовали на производственной почве. Не случайно среди всех репрессированных по целевой группе «бывшие кулаки» бригадиры составили 7 %.

    Заключение

    Изучение материалов следственных дел на «бывших кулаков» показывает, что Большой террор был сложным явлением: в нем переплетались целенаправленные действия властей по ликвидации или социальной изоляции враждебных групп населения, куда входили как целевые группы, определенные еще до начала репрессивной операции в рамках приказа № 00447, так и группы риска, обозначившиеся в ходе самой репрессивной кампании, — лица, имевшие в прошлом судимость или другие темные пятна в биографии, единоличники, деклассированные элементы и пр. Именно на них партийно-государственное руководство страны перекладывало вину за экономические трудности, возникшие в процессе социалистического строительства. Обстановкой террора активно пользовались и хозяйственные руководители, решавшие свои задачи по «очищению» колхозов от тунеядцев и нарушителей трудовой дисциплины, от лиц, подававших «дурной пример» другим колхозникам своим участием в промыслах и стремлением к «отходничеству» из колхозов, а также от «неудобных» элементов — правдолюбцев, критиковавших председателей сельхозартелей на колхозных собраниях, селькоров и членов ревизионных комиссий, вскрывавших недостатки в деятельности колхозного руководства и пр. Вместе с тем террор «подпитывался» и снизу — доносительством самого населения, порождавшимся как «вековой деревенской враждой», бытовыми склоками, так во многом и производственными конфликтами, обусловленными противоречиями колхозной системы.

    В. В. Шабалин (Пермь) СЕЛЬСКОЕ НАСЕЛЕНИЕ ПРИКАМЬЯ КАК ЖЕРТВА МАССОВОЙ ОПЕРАЦИИ ПО ПРИКАЗУ № 00447

    1. Террор в прикамской деревне: цифры и тенденции

    Согласно приказу наркома внутренних дел № 00447 от 30 июля 1937 г. главным местом, где следовало искать враждебные существующей власти силы, являлась деревня. Именно здесь, по мнению руководства НКВД, действовали «бывшие кулаки», репрессированные в прошлом «церковники», бывшие участники «антисоветских вооруженных выступлений», члены «антисоветских политических партий», бывшие активные участники «бандитских восстаний», бывшие белые и т. п. Количество осевших в деревне врагов оценивалось в приказе как «значительное»1.

    Весь количественный материал, упоминаемый в данной статье, получен в результате анализа электронной базы данных, которая была составлена сотрудниками общества «Мемориал» и любезно предоставлена для исследовательской работы Государственным общественно-политическим архивом Пермской области (ГОПАПО). В базе содержится информация на 7 959 репрессированных. Доля сельского населения среди них составляет 25,7 %, или 2 049 чел. в абсолютных цифрах. Количество репрессированных сельских жителей значительно уступает количеству рабочих и кустарей и лишь ненамного превосходит количество служащих.

    Большинство из этих 2 049 чел. — рядовые и руководящие2 работники колхозов и крестьяне-единоличники. Кроме того, в итоговую цифру мы внесли работников неуставных сельхозартелей, рабочих (например, кузнецов и плотников)3, которые имели статус колхозников, наемных сельхозработников, а также людей, чья специальность с трудом включается в одну из перечисленных категорий либо по причине неясной формулировки профессии, либо из-за ее слабой распространенности (например, охотники, пастухи лесоучастков и железнодорожных разъездов). Также в итоговую цифру мы включи

    См.: Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза ССР № 00447 // Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». М., 2003. С. 84-93.

    о

    9 председателей сельских советов и один председатель поселкового совета, не менее 47 председателей колхозов и не менее 45 чел. в должности заведующих, членов правления колхозов и т. п.

    о

    Не менее 60 чел.

    ли лиц, обозначенных аббревиатурой «БОЗ» (без определенных занятий) и «БОМЖ» (без определенного места жительства). Эти категории репрессированных были включены в наш список, во-первых, потому что вошедшие в них люди проживали вне города, во-вторых, потому что в документах их социальное положение было определено как «крестьяне» («колхозники»)1.

    Анализ биографических данных сельских жителей, арестованных в первые три месяца проведения операции, показывает, что большинство репрессированных являлись членами колхозов. В августе 1937 г. было изъято не менее 523 колхозников, а 185 пострадавших в этот месяц в следственных документах обозначены как крестьяне-единоличники2. В сентябре эти показатели составили 199 и 50 чел. соответственно, в октябре — 526 и 141. Просмотренные нами архивно-следственные дела также указывают на то, что большинство жертв массовой операции — это работники колхозов.

    Национальный состав рассматриваемой группы довольно разнообразен. Среди репрессированных представители 18 национальностей: татары (3,4 % от общего количества репрессированного сельского населения), башкиры (1,8%), белорусы (1,1 %), чуваши (1,1 %) и другие. Обращает на себя внимание высокий процент репрессированных коми-пермяков (22,3 %), особенно заметный на фоне 67,2 % пострадавших русских. Подобный расклад не соответствовал существовавшему тогда национальному составу населения Прикамья.

    Сложно дать однозначный ответ о причинах указанной диспропорции. На наш взгляд, здесь возможно сочетание нескольких факторов. Во-первых, подозрительность власти по отношению к национальным меньшинствам, и в частности к восточно-финским народам. Вполне допустимо предположение, что была устная или даже письменная санкция о репрессиях против коренных жителей. По крайней мере, нам известно о подобном приказе по татарскому населению г. Краснокамска. Второй фактор — это исполнительность сотрудников НКВД Коми-Пермяцкого округа, и прежде всего руководителя окротдела лейтенанта госбезопасности Беланова.

    В базе данных содержится информация о 16 лицах БОЗ. Изучение дела одного из этих лиц (Н. М. Куляшовой) показало, что ярлык БОЗ был приклеен к крестьянке-единоличнице, которая имела несколько легальных и нелегальных источников дохода. Подробнее о деле Н. М. Куляшовой см. в подразделе «Бывшие» данной статьи. К категории БОМЖ относится один преступник-рецидивист, который на момент ареста по приказу № 00447 уже отбывал наказание за кражу и побег, до ареста за кражу проживал в деревне. (Дел других рецидивистов нами обнаружено не было.) См.: Оборин И. И. // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 27643.

    2 Остальных мы отнесли к «прочим».

    Аресты сельских жителей начались в августе 1937 г.1 Последний зафиксированный арест относится к октябрю 1938 г. Пик арестов приходится все на тот же август 1937 г.2 После относительного спада в сентябре количество арестов резко увеличивается в октябре и почти достигает августовского показателя. Фактически большая часть из 2 049 пострадавших была «изъята» в первые три месяца проведения операции — 1 791 чел.

    После октября наступает спад арестов, который продолжается до января следующего года. В феврале и марте 1938 г. наблюдается незначительный всплеск арестов, не достигающий, впрочем, даже минимальных показателей 1937 г. Всплеск сменяется резким спадом репрессивных действий в апреле — октябре (10 чел.).

    Указанная выше тенденция наблюдается и на уровне районов, в наибольшей степени пострадавших от репрессий (по рассматриваемой категории): Юрлинском, Юсьвенском, Добрянском.

    В начале мая 1938 г. Москва утвердила предложение Свердловского обкома ВКП(б) об увеличении лимитов на аресты по первой категории. Областному НКВД разрешалось репрессировать еще 1 500 чел.3 Доступные на сегодня архивные материалы не дают нам данных о какой-либо новой волне арестов на территории Прикамья в конце весны или летом 1938 г. Возможно, новые массовые изъятия происходили в других частях области или их вообще не было. Последнее вполне вероятно, если учесть, что 22 мая 1938 г. лишился своего поста начальник УНКВД Свердловской области Д. М. Дмитриев, благодаря которому «кулацкая» операция на большей части Урала приобрела такие масштабы.

    Сельские жители в общей массе репрессированных по приказу № 00447

    Дата ареста Общее кол-во арестованных (чел.) Сельские жители (чел.)

    год месяц

    1 2 3 4

    1937 август 2 062 772

    сентябрь 694 283

    октябрь 1969 736

    ноябрь 372 94

    Согласно базе данных первый арест произведен 1 августа 1937 г., т. е. еще до официального начала операции.

    2 Большая часть граждан (569 чел.), арестованных в августе 1937 г., была «изъята» в течение трех дней — с 5 по 7 августа.

    о

    Из протокола № 61 от 5 мая 1938 г. // История сталинского ГУЛАГа. Конец 1920-х — первая половина 1950-х годов. Т. 1. Массовые репрессии в СССР. М., 2004. С. 293.

    Окончание табл.

    1 2 СО 4

    декабрь 1355 55

    Итого в 1937 году 6 452 1 940 (30 %)

    1938 январь 855 15

    февраль 511 43

    март 114 41

    апрель 16 2

    май 10 4

    июнь-сентябрь 1 0

    октябрь - 4

    Итого в 1938 году 1507 109 (7,2 %)

    Всего: 7 959 2 049 (25,7 %)

    Групповые дела фиксируются в 39 районах Прикамья, где проводились аресты сельских жителей. Не обнаружены такие дела в 10 районах. В некоторых районах количество граждан, проходивших по групповым делам, было очень большим. Например, из 125 арестованных в Юрлинском районе Коми-Пермяцкого округа 99 прошли по восьми групповым делам. По всем районам Прикамья по подобным делам прошло 1 139 человек.

    Наиболее «популярной» статьей, по которой проводили аресты и осуждали обвиняемых, являлась «антисоветская агитация» (ст. 58-10 УК) - сокращенно АСА (22,3 % и 23,2 % соответственно). Следующим по частоте применения шло обвинение в «контрреволюционном повстанчестве» — КРП (12,9 % и 13,8 %). В обоих случаях наблюдается примерное совпадение частоты применения. Обратный пример дает сочетание КРП и АСА. Если при аресте подобное обвинение предъявлялась в 9,5 % случаев, то осуждены по этим статьям были лишь 2,3 % из всей рассматриваемой группы.

    Большинство арестованных (60,5 %) были приговорены к смертной казни; 38,4 % арестованных — к 10 годам лагерей. Лишь незначительное количество осужденных получили приговоры, не предусмотренные приказом № 00447, — 3, 5 или 8 лет лишения свободы, 3 года гласного надзора. Выносились подобные приговоры, судя по информации электронной базы данных, лишь в конце операции, в октябре-ноябре 1938 года.

    Первые осужденные появились уже в августе 1937 г. (3,7 %). Максимальное количество приговоров — 32,7 % (671 чел.) — падает на сентябрь 1937 г. Как и в случае с арестами, наибольшая их часть приходится на три месяца: сентябрь, октябрь, ноябрь. За это время было осуждено 83,1 % (1 704 чел.) от всей рассматриваемой группы.

    Приказ начальства о подготовке массовой операции поставил сотрудников райотделов НКВД в затруднительное положение. В достаточно короткие сроки они должны были подвергнуть репрессиям «значительное количество» «активно действующих врагов» существующей власти1. Кроме того, местное начальство в лице главы Свердловского управления НКВД Д. М. Дмитриева требовало искать среди кулаков членов повстанческих организаций. Но где после раскулачивания и других карательных акций взять требуемое количество врагов? Если бы они существовали в действительности, массовый террор начался бы раньше. В деревне, конечно, были люди, недовольные своей жизнью, ругающие местное начальство и центральную власть, однако, надо полагать, если бы всех их арестовали, колхозы бы обезлюдели.

    Перед чекистами открывалось два пути решения поставленной перед ними задачи. Первый путь более или менее привычный — допросы свидетелей, сбор информации в официальных органах.

    Несмотря на разрешение сверху вести следствие по упрощенной форме, многие сотрудники ГБ продолжали по инерции оформлять дела почти как положено. Количество свидетелей, допрошенных по тому или иному делу, могло доходить до нескольких десятков человек. В подавляющем большинстве дел находятся характеристики на арестованных, выданные сельсоветами, в которых содержится информация об имущественном положении, отношении к власти, участии в антисоветских выступлениях и т. п. Импульсом для допросов свидетелей и запросов в официальные инстанции являлись списки «контрреволюционного элемента», подготовленные еще до начала операции. Эти списки составлялись на основе «полуофициального сбора данных» и агентурных донесений, которые руководители НКВД считали достаточным основанием для арестов. Агентурные донесения есть не в каждом деле, но все-таки встречаются достаточно часто. Что

    Согласно приказу № 00447 в Свердловской области репрессиям должны были подвергнуться 10 ООО чел. Мы не располагаем плановыми цифрами по районам Прикамья, в нашем распоряжении есть лишь контрольные цифры для Коми-Пермяцкого округа. Там по первой категории должны были арестовать 700-800 чел., а по второй категории — 1 500. Позже была дана «дополнительная контрольная цифра» для арестов — «300-400 чел. поляков и др. иностранцев» (Трутников Т. А. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 12033. Л. 358).

    В Коми-Пермяцком округе в 1937 г. было 505 колхозов, в которых состояли 26 000 крестьянских хозяйств. См.: Коньшин А. Е. Исторические пути и судьбы коми-пермяцкого народа // Вопросы истории. 2005. № 4. С. 104.

    же касается «полуофициального сбора данных», то об этом можно составить представление на основе показаний колхозника Ф. А. Ма-ховикова, который по решению тройки в 1937 г. получил 10 лет лагерей. В 1959 г. он рассказал следователю о том, что стал случайным свидетелем разговора секретаря сельсовета с приезжим незнакомцем. Человек, приехавший в сельсовет, спросил: «Кто из колхозников является более зажиточным или облагался твердым заданием?»1 Председатель устно, без всяких формальностей, перечислил ряд фамилий. Эти воспоминания интересны тем, что называют источник и форму получения информации.

    Еще один источник информации для НКВД — доносы рядовых граждан. В нескольких делах это самые ранние по дате документы, и, вероятно, они также были импульсом для арестов.

    Второй путь выполнения приказа — прямая фальсификация, на которую подталкивали, с одной стороны, существующий план арестов и давление начальства, с другой стороны — ограниченность резерва врагов в колхозах и единоличных хозяйствах Прикамья.

    Рассмотрим эти пути.

    2. «Бывшие»

    На каких людей в 1937 г. у НКВД имелся компрометирующий материал? В первую очередь речь шла о бывших кулаках, священниках и церковном активе, иногда о бывших белогвардейцах или лицах, сотрудничавших с белой армией, участниках антибольшевистских восстаний и, наконец, просто о недовольных своим положением сельских жителях. Сексоты, свидетели и доносчики сообщали в НКВД о разговорах, которые вели эти люди, о различных правонарушениях, но этого, видимо, было недостаточно для арестов до приказа № 00447. Приказ подводил необходимое обоснование для изъятий, ведь в нем говорилось: «[...] все эти антисоветские элементы являются главными зачинщиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых областях промышленности»2.

    В августе 1937 г. в селе Ашап Ординского района арестовали крестьянку Н. М. Куляшову. Сотрудники НКВД собрали целый список обличительных документов, которые должны были представить 56-летнюю женщину как матерого врага советской власти. Здесь и агентурное донесение (это самый ранний документ, датированный

    1 Норин Г. Н. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13913. Л. 65. См.: Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза ССР lb 00447 // Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 84-93.

    22 июля 1937 г.), и целых три характеристики сельсовета, и доносы, и свидетельские показания односельчан. Согласно этим документам, Куляшова имела кулацкое происхождение и сама являлась «кулачкой». В 1919 г. вместе с мужем выдавала колчаковцам коммунистов, отступала с белыми. В 1920-1930-е гг. дважды лишалась избирательных прав и организовывала протест против закрытия церкви, критиковала колхозы и различные советские мероприятия.

    На допросах Куляшова отвергла обвинения в систематической контрреволюционной агитации, созналась лишь в том, что иногда допускала критические высказывания, а также в том, что в 1930 г. призывала не вступать в колхозы. Отвергла она и обвинения в противодействии закрытию церкви, заявив, что арестовывалась по подозрению в этом в 1930 г., но была отпущена. Что касается сюжета с выявлением и расстрелом коммунистов, то здесь она признала участие своего мужа, который умер в 1924 г., но не свое.

    Куляшова не убедила следователя и была расстреляна. В «Обвинительном заключении» от 4 сентября 1937 г. отразился весь набор собранного компромата. Что-то было усилено. К пункту 10 статьи 58, по которому изначально выдвигалось обвинение, добавился пункт 13 — контрреволюционная деятельность в период Гражданской войны.

    С точки зрения приказа № 00447, дело выглядело достаточно гладко. Однако сегодня при знакомстве с делом возникают вопросы. Главный: почему при таком количестве компрометирующих сведений Куляшову не арестовали раньше?

    Что мы видим в деле Куляшовой? Церковная и белогвардейская линии долгое время никого не интересуют и уже поэтому сомнительны; крепкое хозяйство — в дореволюционном прошлом. Остаются нелояльные разговоры, критика действий власти и нежелание участвовать в ее мероприятиях. Этого слишком мало для серьезного уголовного преследования, не говоря уже о ВМН. Органам явно не хватало набранного компромата. Нужны были совершенно особые политические и юридические условия для того, чтобы начали арестовывать людей, подобных Куляшовой, людей подозрительных, которые когда-то вроде в чем-то участвовали, но чья вина не могла быть должным образом обоснована. С этой точки зрения, ситуация Куляшовой типичная: подобные случаи встречаются и в других делах арестованных по приказу № 00447.

    3. Фальсификации

    Среди арестованных встречаются люди, объяснить арест которых практически невозможно. Вот дело, по которому проходила группа жителей Ворошиловского района, состоявшая из четырех колхоз-

    но

    ников и одного чернорабочего1. В «Обвинительном заключении» сообщается: «[...] следствием в достаточной степени установлена их причастность к контрреволюционной повстанческой организации, существовавшей в Ворошиловском районе»2. Это все. Присущие подобным документам подробности, вроде антисоветских разговоров, отсутствуют. По анкетам, которые заполнялись на арестованных, все они кулаки, трое еще и служили у белых, но доверия эти сведения не вызывают. Поиск оснований для ареста не дает положительных результатов. В деле нет ни агентурных донесений, ни протоколов допросов свидетелей, ни доносов, ни выписок из допросов лиц, проходивших по другим делам. Обвинение строится лишь на показаниях арестованных. Их допросы представляют собой 4-5 листов машинописного текста с признаниями в принадлежности к повстанческой организации. Все допросы выстроены по одной и той же схеме:

    «Вопрос: Вы обвиняетесь в том, что до ареста являлись активным участником контрреволюционной повстанческой организации в деревне Гунино. Подтверждаете Вы это?

    Ответ: Да, я это подтверждаю. Я действительно являлся активным участником контрреволюционной повстанческой организации в деревне Гунино»3.

    Некоторый свет на причины ареста этих людей проливают упоминавшиеся выше показания в 1959 г. кузнеца Ф. А. Маховикова. Если незнакомец, о котором говорил кузнец, действительно был сотрудником ГБ, то, скорее всего, импульсом для ареста послужил список «зажиточных» и облагавшихся твердым заданием. Однако в показаниях 1959 г. описывается и еще один вариант ареста. Когда арестованного Маховикова привели в правление колхоза, туда же пришел «нетрезвый старик». Он заявил сотруднику НКВД: «Вот вы невиновных людей арестовываете, а у нашего кладовщика Норина Сергея в кладовой гниет зерно»4. Тут же было собрано правление колхоза, приглашен С. Норин. Колхозники проверили пшеницу и сочли ее годной. Норина тем не менее арестовали и в числе прочих провели по рассматриваемому делу. Тема порченого зерна на допросе не поднималась.

    Приведенный пример показывает нам, что проблема выполнения плана по арестам решалась любыми способами. Вероятно, к ноябрю 1937 г. был исчерпан, или почти исчерпан, запас оперативных материалов, что подталкивало сотрудников районных отделов НКВД к более грубым методам работы.

    Два человека арестованы 8-9 октября 1937 г., остальные — 8 ноября 1937 г.

    2 Норин Г. Н. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13913. Л. 46.

    3 Там же. Л. 22.

    4 Там же. Л. 66.

    Помимо перечисленных категорий арестованных мы можем выделить еще одну — это сельские жители, поводом для ареста которых являлись экономические преступления (бесхозяйственность, растраты), хулиганство, неправильные связи и т. п., выявленные незадолго до начала массовых репрессий. В обычных условиях их дела разбирались бы милицией или контрольными советскими органами, но в 1937 г. им давалась политическая оценка.

    Показательно в этом смысле дело Гуляевых, по которому проходило пять колхозников Юрлинского района. Группу «обслуживали» два секретных агента, сведения от которых стали одним из оснований для начала следствия. Основная масса компрометирующего материала в этом деле посвящена троим из этой группы. Вроде бы в 1918 г. они участвовали в антисоветском восстании. Сами они на допросах это обвинение отрицали. Все трое были идентифицированы как кулаки, которые вели антисоветские разговоры и т. п. Все указывает на то, что они принадлежат к той же категории арестованных, что и Куляшова, о которой шла речь выше.

    По этому же делу проходил К. А. Анферов, бывший кулак, если верить характеристике сельсовета1. Участие в восстании ему в вину не вменялось: в 1918 г. он был еще слишком молод. Весь компромат на него относится к 1936-1937 гг. Анферов в характеристике сельсовета обвинялся в воровстве фуража, разложении трудовой дисциплины, а также в том, что «доводил лошадей до самой низкой упитанности»2. Все это интерпретировалось как вредительство. В конце сентября 1937 г. Анферов был расстрелян.

    4. Казус Морилова

    В 1936-1937 гг. Кунгурский райотдел НКВД вел агентурную разработку под кодовым названием «Суслики». Информацию по этой разработке поставляли несколько секретных сотрудников, больше всего старался «Марилов». Судя по материалам расследования 1958 г., под этим псевдонимом скрывался некто Т. С. Морилов. В августе 1937 г. лица, находившиеся в разработке, были арестованы. Главным свидетелем по делу выступил односельчанин обвиняемых — Т. С. Морилов, который чуть ранее еще и написал на некоторых из них донос.

    Со слов Морилова, во время Гражданской войны арестованные были активными белогвардейцами. Картину, нарисованную Мори-ловым, дополнили другие свидетели, и на свет появилась очередная «к-р вредительская группа кулаков». Все арестованные получили по 10 лет лагерей.

    Сведения о раскулачивании Анферова или его семьи в деле отсутствуют. 2 Гуляев Г. Е. и другие // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 28792. Л. 9.

    Самое любопытное в этой истории — личность Морилова. Он был очень беспокойным соседом: любил выпить, затевал драки. По деревне ходили слухи, что он пишет доносы. Однажды к Морилову с обыском нагрянула милиция и обнаружила у него документы, указывающие на то, что он служил в белой армии, охотился за партизанами и имел благодарность от колчаковского командования1.

    По всем признакам, Морилов, потенциальная жертва приказа № 00447, не просто служил в белой армии — он был карателем. Однако этот факт никого не заинтересовал, и Морилов остался на свободе. И дело, на наш взгляд, вовсе не в том, что он состоял сексотом, — это для ГБ не являлось препятствием для ареста. Дело в том, что с его помощью можно было создавать групповые дела, а следовательно, быстрее выполнять план.

    На разобранном выше примере мы видим, что агент мог играть в конструировании дела сразу несколько ролей: во-первых, свою роль источника, во-вторых, роль автора доносов и, в-третьих, открытую роль основного свидетеля. Подобные открытия заставляют более критично относиться к свидетельским показаниям как к источнику информации. При этом нельзя не считаться с тем, что многие свидетели в 1950-е гг. отказались от своих показаний 1930-х годов.

    5. Групповые дела

    Приказ № 00447 в Свердловской области был серьезно скорректирован местным руководителем НКВД Д. М. Дмитриевым: от подчиненных требовалось не просто обнаружить и репрессировать врагов, но еще и выявить разветвленную повстанческую организацию.

    Не все райотделы сразу смогли включиться в игру. Практиковались аресты одиночек без попыток расширить круг подозреваемых. Если группы и конструировались, то часто без доказательств связи с общеуральской повстанческой организацией, т. е. группы получались локальными.

    Как формировались локальные группы? Сотрудники НКВД старались выявить связи арестованного или намеченного к аресту. Вариантов контактов было несколько: профессиональные, родственные связи, принадлежность к церковному активу; часто в протоколах допросов встречается мотив совместного употребления спиртного.

    Высшее достижение сотрудников прикамских райотделов НКВД — превращение связанных между собой граждан в «повстанческие ячейки» и «взводы» большой общеуральской организации. Наибольших успехов в этом направлении достигли работники ГБ

    1 Гилев Н. С. и другие // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13553. Л. 239-240.

    Коми-Пермяцкого округа: они подключали к общеуральской организации как локальные группы, так и отдельных граждан.

    Делалось это несколькими путями. Во-первых, в распоряжении окружного отдела НКВД находились список Ветошева1 и «памятная книжка» Вилесова2. По версии следствия, в этих документах под видом «стахановцев» и «ударников» значились члены повстанческой организации. Достаточно было обнаружить человека, например, в «памятной книжке», — и необходимость в других документах отпадала.

    Второй путь подключения обвиняемых к уральской организации, вспомогательный, — выписки из допросов уже арестованных и признавшихся людей.

    Заключение

    Приказ № 00447 указывал на деревню как главное место, где обитают враги советской власти. Несмотря на это, в Прикамье главный удар «кулацкой операции» был нанесен совсем не по сельской местности. Лишь четверть репрессированных в этом регионе граждан являлись деревенскими жителями. При этом самой пострадавшей подгруппой были колхозники, а если смотреть по национальной принадлежности, то русские, коми-пермяки, татары и башкиры.

    С точки зрения приказа № 00447, арестовывать следовало прежде всего «бывших». Однако их поведение далеко не всегда давало повод для ареста и тем более для жестокого наказания. К тому же количества этих «бывших» не хватало для выполнения плана арестов. Первая проблема снималась относительно легко: материалы следствия подгонялись под обвинение, невзирая на нестыковки. Вторую — решить было невозможно, и работники ГБ начали арестовывать людей, принадлежавших к категориям, не указанным в приказе, т. е. колхозников различных рангов. Судя по показаниям свидетелей 1950-х гг., среди них нередко встречались люди, лояльные к власти, и ценные работники.

    В 1937-1938 гг. следователи НКВД очутились в особой ситуации, когда совсем не обязательными сделались следственные процедуры и выполнение закона. Стало возможным для статистики арестовать «бывшего» за то, что он «бывший», или подозрительного, или вообще случайно подвернувшегося человека.

    Подавляющее большинство репрессированных сельских жителей было арестовано и осуждено в течение четырех месяцев: с августа

    Ветошев Я. А. — секретарь Кудьшкарского районного комитета ВКП(б). 2 Вилесов И. С. — бывший председатель Юсьвенского РИКа, арестован в феврале 1937 г.

    по ноябрь 1937 г. Трудно с точностью установить причины резкого снижения количества арестов в сельском Прикамье. С одной стороны, возможно, сыграл свою роль климатический фактор. «Изъятия» деревенских жителей в зимних условиях не позволяли поддерживать необходимый темп выполнения и перевыполнения плана, чего требовали сверху. Гораздо рациональнее представлялось производить массовые аресты в больших городах, вроде Кизела или Перми.

    Основаниями для «изъятий» были агентурные донесения и показания свидетелей, датированные иногда 1935-1936 гг. Чаще всего арестованные обвинялись в антисоветской агитации и контрреволюционном повстанчестве, что влекло за собой расстрел или 10 лет лагерей.

    Большинство репрессированных сельских жителей обвинялись в том, что были участниками повстанческих объединений. Конструирование этих объединений следователи проводили на основе выявленных дружеских, официальных, родственных и религиозных связей арестованных. По требованию свердловского начальства обвиняемых включали в состав большой общеуральской повстанческой организации, однако не во всех районах следователи сразу начали выполнять это «пожелание». Зачастую придуманные группы имели локальный характер, т. е. их деятельность не распространялась за пределы места проживания арестованных.

    Е. Р. Юсупова (Барнаул)

    ПРЕСЛЕДОВАНИЕ УЧАСТНИКОВ СОРОКИНСКОГО ВОССТАНИЯ 1921 г. В АЛТАЙСКОМ КРАЕ

    По-настоящему детальное и беспристрастное изучение советской эпохи во многом стало возможным благодаря начавшемуся процессу рассекречивания документов партийных архивов и архивов КГБ в конце 1980-х гг. Одно из приоритетных направлений в конкретно-исторических исследованиях — изучение политических репрессий как одного из главных факторов, выражающих политическую сущность сталинизма.

    Несмотря на то что операция по репрессированию «бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов» представляла собой ядро Большого террора, до сих пор ей уделялось недостаточно внимания в исторической литературе. Возможно, вследствие того, что приказ № 00447 был направлен не против элиты советского общества, т. е. интеллигенции, партийных деятелей, военных и т.п., а преимущественно против простого населения Советского Союза.

    Актуальность темы определяется тем, что существует пробел в изучении самого механизма проведения «кулацкой» операции на местах, в том числе и в Алтайском крае. К тому же в историографии практически отсутствуют специальные исторические работы, посвященные анализу репрессивных мер, направленных против конкретных целевых групп оперативного приказа № 00447. К таковым относятся и бывшие участники антисоветских крестьянских восстаний1.

    Между тем в ходе «кулацкой» операции репрессиям подвергались не только участники крестьянских восстаний периода коллективизации, но и более ранних крестьянских мятежей, происходивших в период военного коммунизма.

    Одним из таких проявлений антикоммунистического повстанчества было Сорокинское крестьянское восстание, произошедшее в начале 1921 г. и охватившее район Причумышья — восточную часть Барнаульского и северную часть Бийского уездов. В этом восстании, участники которого выступили под лозунгами «За чистую советскую

    В литературе приводятся лишь фрагментарные данные о репрессиях в отношении участников ряда крестьянских восстаний. См.: Самосудов В. М. Большой террор в Омском Прииртышье, 1937-1938. Омск, 1998. С. 64-65; Уйманов В. Н. Репрессии. Как это было (Западная Сибирь в конце 1920-х-начале 1950-х гг.). Томск, 1995. С. 314-320; Забвению не подлежит: Книга памяти жертв политических репрессий Омской области. Т. 1. Омск, 2000. С. 51, 55, 119, 120, 139, 175 и др.; Крестьянское восстание в Тамбовской губернии 1919-1921 гг. «Антоновщина». Документы и материалы. Тамбов, 1994. С. 283-292.

    власть», «Советы без коммунистов», по разным оценкам, приняли участие от 5 до 10 тыс. человек1.

    Цель нашего исследования состоит в том, чтобы на основе изучения судебно-следственных дел выявить особенности репрессивной политики в отношении участников крестьянских восстаний, являвшихся одной из целевых групп приказа № 00447. Предполагается также определить значение архивно-следственных дел в качестве источника для изучения истории самих крестьянских восстаний.

    На основе просмотра протоколов судебной тройки УНКВД по Алтайскому краю, содержащих приговоры в отношении жителей трех районов Причумышья — Сорокинского, Краюшкинского и Залесов-ского, территория которых входила в очаг крестьянского восстания, нами выявлены архивно-следственные дела на 134 «участника Сорокинского восстания», осужденных тройкой УНКВД по Алтайскому краю, заседавшей с 30 октября 1937 г. по 15 марта 1938 г. Лица, репрессированные как бывшие участники крестьянских восстаний, составили четверть от общего числа репрессированных тройкой жителей этих районов (26 %), а в Сорокинском районе, где находился эпицентр восстания, — 56 %.

    1. Архивно-следственные дела как источник по истории Сорокинского восстания

    Как показывает изучение архивно-следственных дел, в процессе расследования выяснялись характер участия и роль, которую подследственные играли в восстании. Участники восстания подразделялись на рядовых, которые составили самую многочисленную группу — 85 % от общего числа осужденных из этой целевой группы; вторую группу составили «командиры повстанческих отрядов» — 6 % от общего числа; третью группу, во многом примыкающую ко второй, — те, чье участие было квалифицировано следователями как «агитаторы-организаторы кулацкой банды» — 9 % (табл. 1).

    Наиболее суровые приговоры выносились тем, которые в материалах следствия проходили как «командиры повстанческих отрядов»: 88 % из них были приговорены к расстрелу. В отношении бывших ря

    Абраменко И. А. Боевые действия коммунистических отрядов — частей особого назначения в Западной Сибири (1920-1923 гг.) // Сибирь и Дальний Восток в период восстановления народного хозяйства. Вып. 4. Томск, 1965. С. 83-84; Гришаев В. Ф. «За чистую советскую власть...» К истории крестьянских мятежей на Алтае, вызванных продразверсткой, раскулачиванием, насильственной коллективизацией. Барнаул, 2001. С. 72; Сибирская Вандея. Документы: В 2 т. / сост. и отв. ред. В. И. Шишкин. Т. 1 (1919-1920), Т. 2 (1920-1921). М., 2000-2001.

    довых участников восстания процент смертных приговоров составил 69, а «агитаторов-организаторов» — 60 (табл. 1).

    Таблица 1

    Группировка репрессированных по характеру участия в восстании и приговорам

    Из них приговорены

    Характер участия в восстании Чел. % к ВМН кИТЛ

    чел. % чел. %

    агитатор-организатор кулацкой банды 10 9 6 60,0 4 40,0

    командир повстанческого отряда (дивизиона, роты) 9 6 8 88,0 1 12,0

    рядовой участник 115 85 79 69,0 36 31,0

    Итого 134 100 93 70,0 41 30,0

    Определенный интерес с точки зрения выяснения состава участников восстания представляют сведения о возрасте репрессированных на момент восстания (1920-1921 гг.) (табл. 2).

    Таблица 2

    Возраст репрессированных на момент восстания (1920 г.)

    Возрастные категории Чел. %

    18-30 лет 56 46

    30-40 лет 39 29

    40-50 лет 28 20

    50-60 лет 7 5

    Итого 134 100

    Анализ возрастного состава репрессированных участников восстания показывает, что в восстании участвовала не только молодежь (лица, которым в 1920 г. было от 18 до 30 лет, составили 46 %), которую легко вовлечь в экстремистские действия, — почти половину участников восстания (49 %) составили крестьяне в возрасте от 30 до 50 лет, т. е. те, кто в большинстве своем были уже самостоятельными домохозяевами, сознательно сделавшими нелегкий выбор в пользу вооруженной конфронтации с властью, которая своей налоговой политикой фактически подрывала экономическую основу существования крестьянских хозяйств. Процент «возрастных» участников восстания в действительности был еще более значительным, если учесть, что многие из них к 1937-1938 гг. уже умерли.

    В целом в материалах расследований, проводившихся в 1937-1938 гг., практически не содержится информации, которая могла бы внести уточнения в конкретные события, связанные с самим ходом крестьянских восстаний. Следователи не ставили перед собой задачу подробного выяснения действий повстанцев в период восстания, поскольку основу предъявляемых им обвинений в антисоветской деятельности составляли факты контрреволюционной деятельности, мнимые или реальные, относящиеся к 1936-1937 гг. Гораздо больше архивно-следственные дела содержат информации, способной пролить свет на историю политических репрессий 1937-1938 годов.

    2. Анализ базы данных репрессированных участников восстания

    На основе изучения материалов архивно-следственных дел нами была создана база данных, включающая такие сведения, как Ф.И.О, год рождения, место рождения, место жительства, место работы, должность, род занятий, профессия, национальность, партийность, образование, состав семьи, сведения о социальном положении на момент ареста, социальном происхождении, лишении избирательных прав, судимости, службе в царской и белой армиях, участии в бандах и антисоветских восстаниях, а также сведения о датах ареста, составления обвинительного заключения и вынесения приговора, о мере наказания, вынесенного тройкой, и пунктах 58-й статьи, на основании которых вынесено обвинение.

    Таблица 3

    Соотношение групповых и одиночных дел на участников Сорокинского восстания

    Дела Кол-во %

    групповые со 8

    одиночные 104 92

    Итого: 113 100

    Как видно из табл. 3, подавляющее большинство дел на репрессированных участников Сорокинского восстания (92 %) были оформлены как одиночные, однако в большинстве протоколов допросов обвиняемых и свидетелей по таким делам фигурируют фамилии соучастников, а в обвинительных заключениях, как правило, содержатся обвинения в участии в контрреволюционной группе или организации. Довольно часто участников Сорокинского восстания обвиняли в принадлежности к контрреволюционной повстанческой эсеро-монархической организации, многочисленные филиалы которой алтайские чекисты в 1937-1938 гг. «вскрывали» во многих районах края. Участники восстаний рассматривались как потенциально важный контингент для фабрикации такого рода дел. По свидетельству бывшего начальника Кытмановского районного отдела НКВД В. Н. Шабалина на допросе в 1958 г., когда на места поступила директива переходить к формированию групповых дел, начальник 4-го отдела краевого управления НКВД П. Р. Перминов дал ему указание о широком развертывании следствия, «так как район Кытмановский имеет богатую базу как в прошлом повстанческий район»1.

    О том, что следственные действия в отношении данной целевой группы приказа были ориентированы на выявление «организованной контрреволюции», свидетельствует более широкое применение к участникам восстаний, по сравнению с другими категориями репрессированных, пункта 11 статьи 58 УК, устанавливающего наказание за организационную деятельность, направленную на подготовку и совершение контрреволюционных преступлений, или участие в организации, образованной для подготовки и совершения таких преступлений: ко всем осужденным алтайской тройкой этот пункт статьи 58 применялся в 73 % случаев2, а в отношении участников восстаний — в 82 % (табл. 4). Нередко обвинение в «организованной контрреволюции» основывалось на самом факте участия в Сорокин-ском восстании.

    Таблица 4

    Применение статьи 58 УК

    Пункты ст. 58 УК РСФСР Число осужденных %

    58-2 68 51

    58-4 2 1,5

    58-7 6 4,5

    58-8 11 8,2

    58-9 22 16,4

    58-10 101 76

    58-11 110 82

    Всего 134

    Отмеченное выше формальное преобладание в следственном делопроизводстве одиночных дел над групповыми по отношению к участникам восстания в значительной мере объясняется тем обстоятельством, что отнесенные к данной целевой группе репрессировались на первом

    Протокол допроса бывшего начальника Кытмановского районного отдела НКВД В. Н. Шабалина от 1 сентября 1958 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 6070. Л. 198. 2 См. статью Г. Д. Ждановой в настоящем сборнике.

    этапе проведения операции, когда еще не была принята установка на формирование групповых дел. Распределение по месяцам проведения операции данных об арестах и приговорах, вынесенных тройкой участникам Сорокинского восстания (табл. 5 и 6), показывает, что более 70 % от их общего числа арестованы на первом этапе проведения операции — в июле-ноябре 1937 г., а 60 % приговоров приходятся на первый месяц работы алтайской тройки — с 30 октября по 30 ноября 1937 года.

    Участники антисоветских восстаний, как правило, включались в число репрессируемых по первой категории, к которой относились наиболее социально враждебные элементы, подлежащие репрессии в первоочередном порядке. О том, что участники восстаний рассматривались в качестве наиболее враждебного элемента, свидетельствуют и данные о мерах наказания, вынесенных тройкой участникам Сорокинского восстания: почти 70 % из них были приговорены к расстрелу, тогда как соответствующий средний показатель, включающий приговоры по всем категориям репрессированных, составил по Алтайскому краю 46 Xі.

    Таблица 5

    Динамика арестов участников Сорокинского восстания (по месяцам)

    Даты ареста Число арестованных %

    июль 1937 г. 12 8

    август 1937 г. 1 0,3

    сентябрь 1937 г. 2 1,5

    октябрь 1937 г. 38 28

    ноябрь 1937 г. 44 35

    декабрь 1937 г. 3 2,2

    февраль 1938 г. 29 21

    март 1938 г. 5 4

    Итого 134 100

    Таблица 6

    Вынесение приговоров участникам Сорокинского восстания (по месяцам)

    Даты вынесения приговоров Кол-во приговоров %

    октябрь 1937 г. 29 21

    ноябрь 1937 г. 50 38

    декабрь 1937 г. 22 17

    март 1938 г. 33 24

    Итого 134 100

    См. статью Г. Д. Ждановой в настоящем сборнике.

    Чтобы составить более определенное представление о том, как проводилась операция по репрессированию антисоветских элементов на территории очага Сорокинского «кулацкого» восстания 1920-1921 гг., мы попытались выявить, существовала ли зависимость между мерой наказания и различными показателями, включенными в базу данных: социальное происхождение, социальное положение, судимость, партийность, служба и чин в белой армии, состав семьи.

    Если рассматривать зависимость меры наказания от социального происхождения, то можно констатировать, что процент смертных приговоров, вынесенных осужденным, имевшим социальное происхождение из священников, составил 100 %, из торговцев — 50 %, из кулаков — 70 %, из середняков — 45 % (табл. 7). Некоторая логичность картины нарушается тем обстоятельством, что процент приговоренных к ВМН бедняков был больше, чем кулаков и середняков, а именно 92 %. Видимо, фактор происхождения не играл определяющей роли при вынесении приговора по рассматриваемой целевой группе приказа.

    Таблица 7

    Зависимость между социальным происхождением и мерой наказания

    Кулаки: Чел. %

    к ВМН 54 70

    кИТЛ 23 30

    всего 77 100

    Зажиточные-твердозаданцы1:

    к ВМН 6 50

    кИТЛ 6 50

    всего 12 100

    Середняки:

    к ВМН 10 45

    кИТЛ 12 55

    всего 22 100

    Бедняки:

    к ВМН со 92

    кИТЛ 1 8

    всего 14 100

    Крепкие хозяйства, обложенные наибольшим налогом, т. н. твердым заданием.

    Окончание табл. 7

    Служащие:

    к ВМН 6 100

    кИТЛ 0 0

    всего 6 100

    Торговцы:

    к ВМН 1 50

    к ИГЛ 1 50

    всего 2 100

    Церковнослужители:

    к ВМН 2 100

    кИТЛ 0 0

    всего 2 100

    Анализ социального положения на момент репрессий показал, что 60 % из осужденных составляли колхозники и рабочие совхозов, 31,5 % — крестьяне-единоличники, 7 % — служащие, 1,5 % — рабочие промышленных предприятий. Обращает на себя внимание большое количество единоличников среди осужденных по рассматриваемой нами группе, скорее всего, это было связано с тем, что единоличники являлись одной из основных групп риска в ходе репрессивной операции. Так как в приказе № 00447 они не были названы в качестве целевой группы репрессий, их осуждали, подводя под другие подлежавшие репрессии контингенты: в районах бывших крестьянских восстаний довольно часто они проводились по целевой группе, обозначенной в приказе как «участники повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формирований». Причем 84 % из числа единоличников, которые рассматривались как носители чуждого социально-экономического уклада, были приговорены к ВМН, тогда как среди колхозников процент приговоренных к расстрелу составил только 49 % (табл. 8).

    Таблица 8

    Сопряжение между социальным положением осужденных и мерой наказания

    Социальное положение Чел. % Из них приговорены

    кВМН,% к заключению в лагерь, %

    1 2 3 4 5

    колхозники 80 60 49 51

    крестьяне-единоличники 44 31,5 84 со

    Окончание табл. 8

    1 2 3 4 5

    служащие 10 7 100 0

    рабочие 2 Сп 50 50

    Итого 134 100 70 30

    Анализ следственных дел бывших участников Сорокинского восстания подтверждает тезис о том, что одной из основных групп риска в рамках репрессивной кампании, проводившейся по оперативному приказу № 00447, были лица, ранее судимые. Таковые составили 66 % от общего числа репрессированных участников восстания — 88 из 134 чел. (табл. 9).

    Таблица 9

    Судимость репрессированных

    Распределение репрессированных по факту судимости Кол-во %

    всего ранее судимых 88 66

    несудимых 46 34

    Итого 134 100

    Среди них те, кто арестовывался или осуждался за бандитизм в 1921-1923 гг., т. е. за участие в восстании, составляли 39,2 %; по статье 58, за контрреволюционную деятельность и агитацию в период коллективизации, — 14,0 %; самую большую группу (46,8 %) представляли судимые по другим статьям УК (в основном по статье 61 — за «саботаж при выполнении своих государственных обязанностей: уплата налогов pi т. д.» и по закону от 7 августа 1932 г.) (табл. 10).

    Таблица 10

    Распределение ранее судимых по содержанию статей УК

    Статьи УК Чел. % от общего числа ранее судимых % от числа репрессированных в 1937-1938 гг.

    за бандитизм в 1921-1923 гг. 31 39,2 22,4

    по ст. 58 в период коллективизации 11 14,0 8,3

    по другим статьям УК 37 46,8 27,6

    Итого 79 100,0

    Тот факт, что лишь 22,4 % из числа осужденных в 1937-1938 гг. как участники Сорокинского восстания судились в начале 1920-х гг.

    за бандитизм, дает основания предположить, что далеко не все, кто репрессировался в 1937-1938 гг. как участники восстаний, таковыми в действительности являлись. Хотя известно, что не все участники массовых крестьянских восстаний арестовывались после их подавления. Так, на вопрос следователя, почему их не арестовали сразу же после восстания, многие на допросах в 1937-1938 гг. отвечали, что они разошлись по домам после подавления восстания и поэтому информация об их непосредственном участии осталась неизвестной для чекистов1. Часть арестованных участников восстания после разбирательства были отпущены на свободу как действовавшие «несознательно», обманутые своими руководителями.

    О том, что обвинение в участии в Сорокинском восстании в отношении многих из осужденных было сфальсифицировано следователями, свидетельствуют жалобы осужденных на пересмотр дел, подаваемые в 1939-1941 гг., и показания, данные на допросах в период реабилитационных мероприятий, проводившихся во второй половине 1950-х-первой половине 1960-х гг. По этим свидетельствам, из общего числа осужденных в 1920-1921 гг. за участие в Сорокинском восстании 12 чел. служили по мобилизации в РККА, 3 чел. временно отсутствовали — выезжали из района по хозяйственным и другим делам, одному из осужденных на момент восстания было лишь 11 лет2, еще один из осужденных, согласно свидетельским показаниям в 1956 г., участвовал в подавлении Сорокинского «кулацкого восстания» как боец ЧОН3. На основе изучения отложившихся в следственных делах материалов: жалоб осужденных, свидетельских показаний, справок и других реабилитационных документов4 — можно утверждать, что по крайней мере 31 из 134 чел. (22 %), осужденных в 1937-1938 гг. как участники Сорокинского восстания, в действительности не принимали участия в восстании5.

    1 См.: ОСД УАД АК Ф. Р. 2. Оп. 7. Д. 12203. Л. 7-8; Д. 12214. Л. 8-9; Д. 6876.

    Л. 15-16. о

    Постановление ст. оперуполномоченного 2-го отд. УГБ С. М. Беловинцева от 25 ноября 1939 г. о пересмотре приговора, вынесенного Е. А. Колегину // Там же. Д. 11474. Л. 49.

    о

    Согласно показаниям свидетеля, данным на допросе в 1956 г., Ванин в 1920-е гг. был советским активистом: состоял в коммуне, был членом ВКП(б), участвовал в подавлении Сорокинского восстания. См.: Там же. Д. 10347. Л. 30,42.

    4 См.: Там же. Д. 6407. Л. 31; Д. 6584. Л. 473; Д. 12336. Л. 60-62; Д. 16106. Л. 68-69; Д. 8647. Л. 34; Д. 5846. Л. 22; Д. 25806. Л. 123; Д. 8652. Л. 34-38; Д. 10845. Л. 21; Д. 7254. Л. 27-28; Д. 8955. Л. 18-20; Д. 12171. Л. 50; Д. 12251. Л. 32-37; Д. 9438. Л. 139; Д. 6575. Л. 208-212; Д. 9757. Л. 123-140.

    5 Таковых, видимо, было больше, поскольку часть осужденных была реабилитирована уже в конце 1980-х — 1990-е гг., когда реабилитация фактически проводилась лишь на основании установления самого факта осуждения по политической 58-й статье.

    Участие в восстании, кроме того, приписывалось как отягощающее обвинение лицам, которые привлекались по другим целевым группам, в частности кулакам. Среди осужденных бывших участников Сорокинского восстания те, чье социальное происхождение было определено как кулацкое, составляли 60 %. Как уже отмечалось выше, под данную целевую группу репрессий в рассматриваемых районах подводились и единоличники. Можно предположить также, что некоторую часть осужденных в 1937-1938 гг. по этой категории составили не участники Сорокинского крестьянского восстания, а те, кто в период Гражданской войны принимал участие в восстании под руководством партизанских командиров Г. Ф. Рогова и И. П. Новоселова в мае 1920 года.

    Таблица 11

    Зависимость меры наказания от прежней судимости

    Статьи УК Чел. %

    За бандитизм 1921-1923 гг.

    к ВМН 19 61

    кИТЛ 12 39

    всего 31 100

    По ст. 58 в 1927-1936 гг.

    к ВМН 11 100

    кИТЛ 0 0

    всего 11 100

    По другим статьям УК

    к ВМН 27 73

    кИТЛ 10 27

    всего 46 100

    Зависимость между мерой наказания и прежней судимостью репрессированных выразилась в том, что самые суровые приговоры получили лица, судившиеся по статье 58 в период коллективизации, а также по другим статьям УК, тогда как те, кто был судим ревтрибуналами за участие в Сорокинском восстании, в 1937-1938 гг. были наказаны менее сурово. Видимо, по сравнению с участниками крестьянских мятежей начала 1930-х гг. они рассматривались властями в качестве менее социально опасных элементов за истечением длительного времени (табл. И).

    Факты из биографий осуждаемых, связанные со службой в белой армии, сказывались на суровости выносимого приговора лишь в отношении лиц, имевших младшие офицерские чины (все они были приговорены к расстрелу), а среди рядовых участников Белого движения процент приговоренных к ВМН был даже меньше, чем в целом по рассматриваемой целевой группе, — 52 % (табл. 12).

    Таблица 12

    Зависимость меры наказания от службы в белой армии

    Служившие в белой армии Чел. %

    к ВМН 21 64

    к заключению в лагерь 13 36

    всего 34 100

    В том числе младший офицерский состав 7 100

    к ВМН 7 100

    к заключению в лагерь 0 0

    Рядовые 27 100

    к ВМН 14 52

    к заключению в лагерь 13 48

    Не служившие в белой армии

    к ВМН 69 68

    к заключению в лагерь 31 32

    всего 100 100

    Таблица 13

    Партийная принадлежность репрессированных и мера наказания

    Партийность Чел. % Из них приговорены, %

    к ВМН к заключению в лагерь

    беспартийные 124 92,5 70 30

    бывшие члены РКП(б)-ВКП(б) 8 со 50 50

    бывшие члены партии эсеров 2 1,5 100 0

    Итого 134 100 70 30

    Абсолютное большинство репрессированных участников Сорокинского восстания, как того следовало ожидать, являлись беспартийными (92,5 %), 6 % проходили по следственным делам как исключенные из партии за искажение линии партии, развал комячейки, связь с кулацкими элементами, пьянство и т. п. и 1,5 % — как бывшие члены партии эсеров (табл. 13).

    Зависимость между мерой наказания и партийностью репрессированных выразилась в том, что к расстрелу в итоге были приговорены все бывшие представители партии эсеров (100 %). Процент приговоренных к высшей мере наказания среди беспартийных был выше, чем среди бывших членов партии (соответственно 70 и 50 %).

    Таблица 14

    Состав семьи осужденного и мера наказания

    Состав семьи осужденных Число %

    одиночки

    к ВМН 2 66

    кИТЛ 1 34

    всего 3 100

    2-3 чел.

    к ВМН 37 77

    кИТЛ 11 23

    всего 48 100

    4-6 чел.

    к ВМН 38 64

    кИТЛ 21 36

    всего 59 100

    7-9 чел.

    к ВМН 17 63

    кИТЛ 10 37

    всего 27 100

    Анализ зависимости меры наказания от численности семьи осужденного показал, что явно выраженной связи здесь нет, можно предположить, что гуманистический аспект практически не принимался в расчет при вынесении приговоров, т. е., даже если у арестованного была многодетная семья, это обстоятельство почти никак не влияло на меру наказания. Хотя некоторое снижение процента смертных приговоров в отношении лиц, имевших многодетные семьи, все же прослеживается (77 % среди осужденных, имевших в семье от 2 до 3 чел., 64 % — в семье от 4 до 6 чел., 63 % — в семье от 7 до 9 чел.) (табл. 14).

    3. Участие в восстании 1921 г. как причина ареста

    Проследить, какую роль играло обвинение в участии в Сорокинском восстании в ряду других предъявлявшихся осужденным обвинений, можно на примере архивно-следственного дела по обвинению Листкова Елистара (Аристарха) Петровича1, 1892 года рождения, уроженца с. Залесово Томской губернии, русского, гражданина СССР, беспартийного, арестованного 16 февраля 1938 г. До ареста Листков проживал в с. Шмаково Залесовского района и с 1929 г. работал на Залесовском льнозаводе (это подтверждалось свидетелями, хорошо знавшими Листкова, и было зафиксировано в заключении по архивно-следственному делу репрессированного в марте 1965 г.)2. В анкете арестованного, составленной в феврале 1938 г. оперуполномоченным Залесовского РО НКВД, Листков проходил как крестьянин-единоличник без определенных занятий, имел семью из четырех человек. С 1914 по 1917 г. служил в царской армии рядовым, а на момент ареста имел середняцкое хозяйство, к суду не привлекался. Графы «Политическое прошлое» и «Участие в мятежах и восстаниях» заполнены клишированными фразами, использовавшимися и другими следователями: «бандит-каратель», «активный участник кулацкого восстания 1921 г.»3. В характеристике сельсовета в первую очередь назывался факт участия подследственного в восстании, с указанием должности: Листков участвовал в Сорокинском восстании в должности командира взвода. Эта фраза была подчеркнута цветным карандашом, тем же карандашом позже подписывалось обвинительное заключение. На этом факте из жизни арестованного следователи особо заостряли внимание для того, видимо, чтобы учесть его при вынесении приговора4. Протокол допроса обвиняемых, как правило, начинался с вопроса: «Вы принимали участие в Сорокинском кулацком восстании 1921 г. и в чем конкретно выразилось ваше участие? Расскажите подробно». Так было и в случае с Е. П. Листковым: ему задали именно этот вопрос. Вывод напрашивается сам собой: такое признание арестованного было одним из главных и необходимых признаний, которое хотели услышать следователи. Обвиняемый якобы дал следующий ответ: «Мое участие выразилось в том, что, находясь в банде, я командовал

    Следственное дело по обвинению Листкова Е. П. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп. 7.

    Д. 12203.

    2

    Заключение по архивному уголовному делу № 28576 ст. следователя УКГБ по Алтайскому краю Черновалова от 1 марта 1965 г. // Там же. Л. 75-76.

    Анкета арестованного Е. П. Листкова от 13 февраля 1938 г. // Там же. Л. 3. 4 Характеристика Шмаковского сельсовета Залесовского района на Е. П. Листкова от 16 февраля 1938 г. // Там же. Л. 5.

    взводом. Принимал ряд боев с красными партизанами, участвовал в расстрелах коммунистов и красных партизан»1.

    К этому протоколу подшиты протоколы допросов других обвиняемых, являвшихся соучастниками Листкова по восстанию. Схема обвинения была проста: обвиняемые, участвовавшие в «кулацком» восстании 1921 г., автоматически становились и участниками «контрреволюционной эсеровско-повстанческой организации», возникшей в 1936-1938 гг. на территории Залесовского района с целью свержения советской власти. Рассказы соучастников об их конкретных действиях в момент мятежа ни на слово не отличались друг от друга, по сути это был один грамотно и четко составленный рассказ: «В начале 1921 г. ряд сел Залесовского района были охвачены Сорокинским кулацким восстанием, в том числе и наше село. В указанном восстании принимала участие кулацко-зажиточная часть крестьянства. В результате восстания в нашем селе организовалась банда из кулаков, которая повела активную вооруженную борьбу с Советской властью. В организации этой банды мы с отцом принимали активное участие, когда банда была сформирована, то я был назначен командиром взвода и до ликвидации ее продолжал быть командиром. Когда же банда была разгромлена, то я скрылся, боясь репрессий со стороны красных партизан и регулярных войск РККА»2.

    Первое, что вменялось в вину в обвинительном заключении, — это участие в антикоммунистическом восстании 1921 г., а уже потом — принадлежность к «контрреволюционной эсеровско-повстанческой организации» в 1936-1938 гг.3 Даже в выписке из протокола заседания тройки УНКВД по Алтайскому краю от 24 марта 1938 г. в графе «Слушали» на первое место ставилось обвинение в бандитизме и другие характерные обвинения, а далее — участие в «контрреволюционной эсеровско-повстанческой организации»4.

    По окончании следствия Листков Елистар Петрович по постановлению тройки УНКВД по Алтайскому краю от 24 марта 1938 г. был осужден к высшей мере наказания, приговор приведен в исполнение 29 марта 1938 г. в Барнауле.

    Заключение

    Анализ архивно-следственных дел 1937-1938 гг. показал, что среди обвинений, предъявляемых участникам крестьянских восстаний,

    1 Протокол допроса Е. П. Листкова от 2 марта 1938 г. // ОСД УАД АК. Ф. Р. 2. Оп.7.Д. 12203. Л. 7.

    2 Протокол допроса обвиняемого Т. от 2 марта 1938 г. // Там же. Л. 15.

    3 Обвинительное заключение по делу Е. П. Листкова от 2 марта 1938 г. // Там же. Л.31.

    4 Там же. Л. 32.

    обвинение в бандитизме в 1921 г. являлось исходным, к нему затем добавлялись обвинения, связанные с «антисоветской деятельностью» репрессируемых в 1936-1938 гг.: участием в антисоветской агитации и особенно в контрреволюционных группах и организациях, за что по «законам» Большого террора полагалась высшая мера наказания.

    В ходе следствия выяснялись роль и характер участия в восстании, поэтому судебно-следственные дела могут служить и в качестве источника по истории самих восстаний. Кроме того, можно составить возрастную характеристику участников восстания, которая дает основания для вывода о вполне осознанном выступлении большинства участников восстания против советской власти, проводившейся ею экономической и налоговой политики.

    Изучение архивно-следственных дел участников Сорокинского восстания показывает, что участники восстаний рассматривались инициаторами и проводниками репрессивной акции, реализовавшейся в рамках приказа № 00447, в качестве одного из наиболее социально враждебных контингентов, о чем свидетельствует то обстоятельство, что они были в основном арестованы и репрессированы на первом этапе проведения операции. Об этом же говорит высокий процент смертных приговоров, принятых в отношении осужденных, отнесенных к данному контингенту репрессий: 70 % против 46 % в среднем по всем приговорам, вынесенным алтайской тройкой. Особенно суровым преследованиям подвергались лица, судившиеся ранее по 58-й статье УК РСФСР. Суровость приговора определялась также социальным происхождением осужденных из враждебных классов, принадлежностью в прошлом к партии эсеров, участием в офицерском корпусе Белого движения.

    А. Б. Суслов (Пермь)

    ТРУДПОСЕЛЕНЦЫ - ЖЕРТВЫ

    «КУЛАЦКОЙ ОПЕРАЦИИ» НКВД

    В ПЕРМСКОМ РАЙОНЕ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ

    1. Постановка проблемы и методы исследования

    «Великий перелом» породил такую категорию зависимого населения, как спецпереселенцы. Так стали называть тех, кого в ходе массовой коллективизации раскулачили и выселили в малоосвоенные районы. Впоследствии их называли «трудпоселенцами», потом — «спецпоселенцами — бывшими кулаками».

    Приступая к организации спецпереселения, политическое руководство страны пыталось одновременно решить несколько задач, способствовавших формированию цельной социально-политической системы: покончить с экономической самостоятельностью наиболее многочисленного социального слоя — крестьянства и ликвидировать его, огосударствить сельское хозяйство, уничтожить потенциальную оппозицию в лице зажиточных крестьян и всех недовольных советской властью на селе, мобилизовать необходимую рабочую силу на стройки первых пятилеток, освоить хозяйственно значимые территории для разработки лесных массивов, добычи полезных ископаемых и т. д.

    Спецпоселенцы становятся одной из наиболее дискриминированных категорий зависимого населения Советского Союза. В их отношении действовали ограничения свободы собраний, передвижения, неприкосновенности частной жизни, принуждение к труду.

    Кроме того, спецпоселенцы ощущали негативное отношение к себе со стороны власти и общества. Это отношение часто было не замаскировано, а иногда и нарочито подчеркнуто. Советская идеологическая машина немало постаралась, конструируя «образ врага», который, в частности, представал как «кулак», наделяемый a priori антисоветским и антинародным нутром. Необходимость справедливого возмездия становилась одним из моральных оправданий репрессий в отношении спецпоселенцев.

    Гипотеза исследования в том, что идеологические конструкции сталинского режима с необходимостью делали трудпоселенцев объектом карательных операций НКВД во время Большого террора 1937-1938 гг. В особенности это касается «кулацкой операции»1 НКВД, поскольку

    Репрессивная операция, проведенная НКВД на основании приказа № 00447 от 5 августа 1937 г. достаточно давно маркируется в исторической литературе как «кулацкая», поэтому этот достаточно устоявшийся термин здесь будет использоваться без дополнительных разъяснений.

    приказ № 00447 прямо называл кулаков в качестве контингента, подлежащего репрессиям. Задачей исследования является выяснение на основе имеющихся документов1 степени нацеленности массовых операций НКВД на трудпоселенцев, а также методов проведения в их отношении «кулацкой операции» на территории Пермского края. В частности определение доли трудпоселенцев в числе репрессированных в ходе секретных операций НКВД 1937-1938 гг., а также выявление «личной вины» жертв — с точки зрения карательных органов — будет способствовать выяснению направленности Большого террора. Определение зависимости мотивов обвинения от времени ареста поможет решению вопроса о предопределенности обвинений жертв репрессий в тех или иных «контрреволюционных» преступлениях в соответствии со сценариями операций, заданными высшими должностными лицами. Будут также изучены технологии фальсификации уголовных дел сотрудниками НКВД, использованные ими в отношении трудпоселенцев, что поможет уточнить наши представления о роли НКВД в проведении политики Большого террора, а также исследовать общее и особенное в фальсификаторской деятельности чекистов по отношению к исследуемой социальной группе.

    Имевшиеся в нашем распоряжении архивно-следственные дела жертв политических репрессий Пермского края содержат более двадцати типов разнообразных документов: приговоры, обвинительные заключения, протоколы допросов обвиняемых и свидетелей и т. п. Поскольку их источниковедческий анализ не является задачей данного исследования, ограничимся кратким замечанием по поводу лишь одного, важного и специфичного для него источника: протоколов допросов сотрудников НКВД, причастных к проведению секретных операций НКВД 1937-1938 гг. Такие допросы региональными органами НКВД — КГБ в достаточно массовом масштабе проводились дважды: в процессе «показательной порки» наиболее одиозных фальсификаторов НКВД в 1939-1940 гг. и в ходе частичной реабилитации жертв сталинского террора в 1955-1961 гг. Ряд сотрудников НКВД допрашивался в качестве обвиняемых, но большая часть — в качестве свидетелей. В показаниях чекистов бросается в глаза их стремление переложить свою личную вину на начальников регио-

    К сожалению, в нашем распоряжении нет особо значимых для такого типа исследований приказов и переписки местных органов НКВД об исполнении приказа № 00447. Поэтому в основном приходится опираться на материалы архивно-следственных дел НКВД, отложившиеся в Государственном общественно-политическом архиве Пермской области (далее — ГОПАПО). Важным инструментом исследования является использование базы данных жертв политических репрессий Пермской области, созданной Пермским отделением общества «Мемориал» совместно с архивом на основе этих дел.

    нальных управлений или городских отделов, следственных бригад и т. п., представив себя введенными в заблуждение и подневольными исполнителями, убежденными в верности генерального курса на искоренение «врагов народа». Степень достоверности этих показаний следует признать весьма высокой, с одной стороны, поскольку они подтверждаются свидетельствами жертв репрессий и рядом документов, имеющихся в делах. С другой стороны, чекисты не были заинтересованы в раскрытии своих противоправных действий и делали это вынужденно, «покупая» свою свободу или минимизируя наказание сотрудничеством со следствием.

    В исследовании трудпоселенцев в качестве объекта карательных операций НКВД был использован ряд методов количественного анализа. При обработке баз данных эффективным оказалось применение метода группировок1. Применение этого метода позволило составить социальный портрет трудпоселенца, арестованного в ходе массовых операций НКВД в августе 1937 — ноябре 1938 года.

    Наличие базы данных позволило не только составить социальный портрет трудпоселенца, но и провести реляционный количественный анализ, который дает возможность взглянуть на проблему политических репрессий под несколько измененным углом зрения, отследить такие взаимозависимости различных факторов, которые в ином случае конструируются только умозрительно. Проделанный количественный анализ базировался на установлении парных корреляций признаков, между которыми гипотетически возможна существенная зависимость. Такой анализ позволяет нам точно определить, имелась ли достаточная зависимость двух качественно различных признаков, что дает возможность делать выводы о некоторых чертах

    Группировкой называют процесс образования однородных групп на основе расчленения статистической совокупности на части. По определению Т. И. Славко, «метод группировок заключается в расчленении совокупности данных на группы, каждая из которых объединена общими показателями. При помощи группировок, подчиненных решению задачи на типологию, происходит процесс расчленения разнородных совокупностей на качественные, однородные группы, на определенные социально-экономические типы. Имеют место структурные группировки, которые позволяют качественно однородную совокупность представить в виде количественных групп. Т. е. делят на части и подвергают детальному изучению каждую из них» (см.: Славко Т. И. Математические методы в изучении истории советского рабочего класса. М., 1991. С. 56). Группировка позволяет обобщить данные, представить их в удобном для изучения виде, проанализировать взаимосвязи признаков. К примеру, в данном исследовании группировка признаков «социальное положение», «образование», «партийность», «профессия» помогает анализировать социальную структуру изучаемых категорий спецконтингента. А изучение их возрастных характеристик было бы затруднено без группировки по количественному признаку с определенным интервалом.

    репрессивной политики, опираясь на данные об объективно существовавших зависимостях1.

    Следует подчеркнуть, что вычисление коэффициента корреляции дает нам наглядную и измеримую точку отсчета при оценке значимости зависимости. В ином случае, при отсутствии возможности или желания применять статистические методы анализа, наши оценки можно было бы характеризовать как гипотетические. В данной работе исследовались зависимости ареста и национальности, характера обвинения, национальности и приговора.

    В целом количественный анализ базы данных жертв политических репрессий в Прикамье позволил с весьма высокой точностью скорректировать наши представления о «кулацкой операции» НКВД в Пермском крае.

    2. Трудпоселенцы как объект «кулацкой операции» НКВД

    В 1937-1938 гг. в Пермском крае проживало около 80 тыс. трудпоселенцев2 — так в это время называли переселенных в отдаленные

    Для понимания результатов этого исследования необходимо знать следующее. В теории статистики существует целый ряд методов расчета парных корреляций. Многие из них подводят к вычислению различных коэффициентов корреляции. Как правило, величина коэффициента колеблется от 1 до —1. Отрицательное значение коэффициента означает обратную зависимость. Значение коэффициента, близкое к 0, означает отсутствие связи, равное 1 — функциональную связь, меньшее 0,3 — слабую связь, от 0,3 до 0,7 — среднюю или значимую, более 0,7 — сильную (см.: Статистика. М., 1997. С. 132). В основу нашего анализа положен расчет коэффициента ассоциации (Ка) и коэффициента Пирсона (С).

    Коэффициент ассоциации вычислялся по формуле:

    _ а ((I - 1х) - (1у - а)) - (£х - а)(Ху - а)

    а ((I - Z,) - (1у - а)) - (1Х - а)(1у - а)

    где а — количество записей, удовлетворяющих как признаку х, так и признаку у (х и у — признаки, между которыми рассчитывается корреляция); I — сумма всех записей, входящих в выборку; £х — сумма всех записей по признаку х\ Ху — сумма всех записей по признаку у. Коэффициент Пирсона считается по следующей формуле:

    1 + Ф2

    где Ф2 — показатель средней квадратичной сопряженности, определенный путем вычитания единицы из суммы отношений квадратов частот каждой комбинации значений признаков к произведению частот соответствующего признака (см.: Статистика.

    С. 140-142). 2

    Точные сведения установить не представляется возможным. Т. к. Прикамье в то время входило в состав Свердловской области, сведения по пермскому региону отдельно не фиксировались; Пермская область в качестве самостоятельной административной

    районы кулаков, большая часть которых концентрировалась в так называемых трудпоселках с особым режимом. Как было установлено в рамках специального исследования1, снабжение, условия труда и быта трудпоселенцев в значительной степени зависели от предприятий, где они были обязаны трудиться.

    Труд спецпереселенцев в Пермском крае использовался главным образом на предприятиях лесной и угольной промышленности. Доля спецпоселенцев на многих предприятиях Западного Урала, прежде всего в лесной и угольной промышленности, оставалась высокой на всем протяжении 1930-х гг. Вот, например, сведения о доле спецпоселенцев в различных подразделениях Губа-хинского коксохимического завода на сентябрь 1937 г. В ОКСе из 507 рабочих, ИТР и служащих насчитывалось 177 трудпоселенцев (34,9 %), на углефабрике из 298 — 70 (23,5 %), в коксовом цехе из 260 — 54 (20,8 %), в химцехе из 56 — 5 (9 %), в отделе главного механика из 123 — 39 (31,7 %), в отделе главного электрика из 52 — 15 (28,9 %), в железнодорожном цехе из 163 — 23 (14,1 %), на конном дворе из 56 — 18 (32,1 %), в автогараже из 23 — 3 (13 %), на центральном складе из 6 — 2 (33,3 %), в заводоуправлении из 95 — 7 (7,4 %), в ЖКО из 95 - 21 (22,1 %)2.

    Вполне естественно, что поиск «кулаков», подлежавших репрессиям по приказу № 00447, весьма интенсивно развернулся в трудпоселках. Об этом впоследствии свидетельствовали бывшие сотрудники НКВД, принимавшие участие в операциях. Так, Г. Ф. Черняков показал, что районным отделам НКВД было отведено несколько недель на подготовку «кулацкой операции», в ходе которой «были арестованы в основном кулаки-поселенцы и местные бывшие кулаки». Подготовка включала в себя в первую очередь составление списка жертв из числа трудпоселенцев, на которых имелись компрометирующие материалы3. О том же говорил Н. П. Тягунов, участвовавший в просмотре формуляров и агентурных дел на лиц, подлежавших опера

    единицы появляется в октябре 1938 г. На 1 июля 1939 г. на территории Пермской области насчитывалось 76 331 трудпоселенец. См.: Сводка Пермского УНКВД о дислокации трудпоселенцев. 1 июля 1939 г. // Архив УВД Пермской области. Ф. 39. Оп. 3. Д. 4. Л. 31-36.

    1 См.: Суслов А. Б. Спецконтингент в Пермском крае (1929-1953 гг.). УрГУ, ПШУ. Екатеринбург; Пермь, 2003.

    2 Докладная записка директора Губахинского коксохимзавода Бубликова начальнику Главкокса П. А. Юдину 13 ноября 1937 г. // ЦДОО СО. Ф. 4. Оп. 15. Д. 106. Л. 6-7.

    3 Протокол допроса свидетеля Г. Ф. Чернякова 27 апреля 1955 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 7645. Л. 86.

    тивному учету, в число которых входили и трудпоселенцы. При этом, как свидетельствовал И. Н. Муллов, компрометирующие сведения заносились в формуляры весьма небрежно, к ним, например, относились такие проступки, как самовольные отлучки в город, невыход на работу ит. п.1

    Часто обходились и без сбора компромата, благо клеймо «раскулаченный» уже было «черной меткой». В качестве подтверждения приведем слова бывшего следователя НКВД Зырянова, допрошенного по поводу арестов в Добрянском районе: «Наиболее упрощенные методы применялись в отношении трудпоселенцев. В большинстве своем аресты производились по списку, без ордера и только лишь после ареста производили соответствующее оформление»2.

    Заметим, что ряд сотрудников НКВД свидетельствует о том, что на начальном этапе проведения массовых операций многие чекисты стремились проводить аресты, опираясь на накопленные оперативные данные, указывающие на личную вину репрессируемых3. Очень быстро стало ясно, что аресты на основе этих данных позволяют «выбрать» лишь небольшую часть затребованного количества «врагов народа». Чекисты осознали, что жестко спрашиваемые с них «свыше» плановые показатели можно выполнить только при проведении массовых арестов по каким-либо формальным компрометирующим признакам, без предварительного расследования «преступных действий»

    См. опубликованную в настоящем сборнике статью О. Л. Лейбовича «"Кулацкая" операция на территории Прикамья в 1937-1938 гг.», в которой имеются отсылки к протоколам допросов Г. Ф. Чернякова, Н. П. Тягунова и И. Н. Муллова. Заметим, что показания следователей-«липачей» о подготовке компрометирующих материалов для проведения операций документально подтверждаются показаниями отдельных свидетелей, например комендантов трудпоселков, наличием приказов Наркомата внутренних дел о подготовке операций, а также отдельными ссылками на оперативно-агентурные данные, случайно сохранившиеся в некоторых делах. Подчеркнем, что материалы по подготовке арестов, как правило, уничтожались, о чем говорят, в частности свидетельства некоторых сотрудников НКВД, в том числе приводимые далее в данной

    публикации. 2

    Справка по архивно-следственному делу по обвинению бывших сотрудников Пермского ГО НКВД Былкина В. И., Зырянова И. Т. и др. 27 июля 1954 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11293. Т. 2. Л. 73-74.

    См., например, показания бывшего оперуполномоченного Пермского ГО НКВД И. Т. Зырянова: Справка к делу по обвинению бывших сотрудников Пермского ГО НКВД Былкина В. И., Зырянова И. Т., Каменского А. М. и др. 27 июля 1954 г. // Там же. Д. 11293. Т. 2. Л. 73; Протокол допроса свидетеля Лебедева Александра Николаевича. 10 декабря 1939 г. // Там же. Д. 11640. Т. 2. Л. 255.

    каждого обвиняемого1. В этих обстоятельствах трудпоселенцы становятся очень удобной мишенью репрессий: «кулацкое» прошлое само по себе свидетельствует о враждебности, а компактное проживание и трудоустройство большинства трудпоселенцев позволяло и арестовывать большое количество людей в сжатые сроки, и представлять большие группы знакомых друг с другом людей как «контрреволюционные организации».

    Как показывает анализ базы данных арестованных по политическим мотивам на территории Пермского края, трудпоселенцы действительно стали одной из целевых категорий репрессивной политики НКВД. В числе арестованных НКВД в августе 1937 — ноябре 1938 г., впоследствии осужденных тройками НКВД, каждый третий — трудпо-селенец2. Выявлена сильная зависимость ареста в ходе массовых операций НКВД 1937-1938 гг. от трудпоселенческого статуса (Ка = 0,8).

    Арестовывались в основном трудпоселенцы трудоспособного возраста: от 18 до 30 лет - 32 %, от 31 до 40-25 %, от 41 до 50-21 %, от 51 до 60—15 %, от 61 и старше — 7 % выборочной совокупности. 96 % из них — мужчины.

    В этом отношении показательны свидетельства бывшего сержанта госбезопасности С. Н. Окулова: «Арест определялся не количеством компрометирующего материала, а цифрой, преподнесенной свыше, и предлагали брать всех кулаков, белогвардейцев, актив церковников и др. участников без наличия ком. материалов. Операция августовская прошла нормально, т. к. брали с наличием агентурных донесений. Арестовывались по делам-формулярам и агентурным делам. К концу 1937 г., примерно в декабре, материалы агентуры иссякли, с агентурой перестали работать все, новых аг. материалов не поступало, но приказы со стороны б/нач. ГО НКВД Левоцкого о новых арестах продолжали поступать [...]» (Рапорт Bp. нач. 2 отд. IV Отд. УНКВД сержанта госбезопасности С. Н. Окулова Особоуполномоченному УНКВД по Пермской обл. лейтенанту гос. безопасности т. Мешкову. Май 1939 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 9108. Т. 3. Л. 194). О том же говорит бывший оперуполномоченный отдела УГБ ГО Кизеловского НКВД С. Б. Герчиков: «По первой операции, если не ошибаюсь от 6-го августа, были хорошие аг. разработки, д/ф и документация, а потому работа шла хорошо и правильно» (Протокол допроса свидетеля Герчикова Самуила Борисовича. 10 декабря 1939 г. // Там же. Д. 12558. Л. 112). Это подтверждает и выборочный анализ архивно-следственных дел: если дела за август-октябрь 1937 г., как правило, содержали протоколы допросов свидетелей, то дела на арестованных в декабре 1937 г. — январе 1938 г. часто не содержат свидетельских показаний.

    2 Для анализа из общей совокупности записей базы данных были сначала выбраны 7 600 записей на арестованных в августе 1937 — ноябре 1938 г. и осужденных тройками НКВД. Из них были выбраны 2 644 записи на трудпоселенецев. К сожалению, при анализе базы данных не представляется возможным отделить арестованных в ходе операций по приказам № 00447 от 30 июля 1937 г. и № 00485 от 11 августа 1937 г., так как время проведения операций во многом совпадало; приговоры же арестованным в ходе «польской» операции сначала выносились «двойкой» на основании «альбомных» списков, а потом — Особой тройкой НКВД. Поэтому отделить жертв этих операций, анализируя только базу данных, невозможно: для уточнения требуется изучать дела.

    Среди трудпоселенцев свыше 20 национальностей более половины были русскими (56 %). Украинцев насчитывалось 19 %, белорусов — 11%, поляков — 4 %, татар — 3 %, немцев — 2 %, латышей — 1 %. Представители других национальностей составили менее 1 % выборочной совокупности. 79 % арестованных по политическим мотивам трудпоселенцев записаны как рабочие, 12 % отнесено к служащим и только 5 % — к крестьянам (в том числе 14 чел. названы «кулаками»); остальные составили менее 1 % выборки. Такое распределение вполне понятно: подавляющее большинство трудоспособного населения уральских трудпоселков работало на стройках, шахтах и других промышленных предприятиях. Заметим, что все они, за небольшим исключением, ранее были раскулачены1. Подавляющее большинство трудпоселенцев — люди малообразованные: не имели образования — 18 %, получили начальное образование — 74 %, неполное среднее, среднее и среднее специальное — 8 %, высшее и неполное высшее — 0,2 % (5 чел.).

    По месяцам аресты распределяются следующим образом. В августе 1937 г. было арестовано более 500 трудпоселенцев, пик арестов пришелся на декабрь 1937 — январь 1938 г., когда было арестовано более половины репрессированных в ходе массовых операций НКВД, с апреля 1938 г. аресты среди трудпоселенцев практически не велись — операции в трудпоселках завершились (см. табл. 1).

    Таблица 1

    Аресты трудпоселенцев с августа 1937 г. по ноябрь 1938 г.

    1937 г. кол-во, % 1938 г. кол-во, %

    август 503(19%) январь 621 (23 %)

    сентябрь 102 (4 %) февраль 103 (4 %)

    октябрь 358(14%) март 14 (0,5 %)

    ноябрь 58 (2 %) апрель 3

    декабрь 881 (33 %) май 0

    июнь 0

    июль 0

    август 0

    сентябрь 0

    октябрь 1

    ноябрь 0

    Всего 1902 Всего 742

    Во всяком случае, сведения о раскулачивании имеются в 89 % учетных записей.

    Треть арестованных в ходе операций трудпоселенцев (34 %) обвиняли в шпионаже, это было самое распространенное обвинение. Любопытно, что 22 % арестованных в ходе операции обвинялась в антисоветской (или контрреволюционной) агитации и пропаганде, причем для 10 % это было единственное обвинение, т. е. мотив этих арестов не вполне соответствовал целеполаганию приказов № 00447 и № 00485. Обвинительные заключения 10 % трудпоселенцев содержали запись о «контрреволюционной деятельности»; в повстанческой деятельности обвинялись — 19 %, в диверсионной деятельности — 27 %, в шпионаже — 34 %, во вредительстве — 13 %, в терроризме, в том числе в «террористических намерениях», — 5 %; доля других обвинений не превышала 1 %. Заметим, что в приговорах доля обвинений в шпионаже существенно снизилась — до 22 % (доля обвинений во вредительстве уменьшилась до 9 %; по другим обвинениям изменения несущественны — в пределах 2%).

    Среди репрессированных в ходе операций была велика доля приговоренных к высшей мере наказания — 61 %, причем для 46 % это наказание было сопряжено с конфискацией имущества. При этом имущество конфисковывали только у приговоренных к смертной казни.

    Значительная часть приговоров связана с различными сроками лишения свободы. Самым «популярным» сроком была «десятка» — десять лет лишения свободы, чаще всего в исправительно-трудовых лагерях. Такой срок получил каждый пятый (20 %) арестованный. К 5 годам лишения свободы были приговорены 8 % арестованных, к 8 годам — 6 %; другие сроки тройка не давала. Кроме того, двум процентам арестованных в качестве наказания был назначен «гласный надзор», как правило, на три года.

    103 трудпоселенца (4 %) были освобождены по разным причинам («отсутствие преступления», «недоказанность», «истечение срока наказания» и т. п.), причем освобожденные «по отбытии срока» вышли на волю только в 1940-х годах.

    Использование методов реляционного количественного анализа позволило вывести ряд любопытных зависимостей.

    В частности, представляют несомненный интерес зависимости между временем ареста трудпоселенцев и характером обвинения. Выясняется, что в августе-ноябре 1937 г. самым распространенным обвинением была антисоветская агитация; зависимость обвинения и времени ареста очень существенная (Ка = 0,9). Характерна также высокая степень зависимости августовских арестов 1937 г. и обвинений в терроризме и террористических намерениях (Ка- 0,82).

    В декабре в антисоветской агитации обвиняют уже редко; зафиксирована слабая обратная зависимость между арестом в декабре и таким обвинением (Ка = -0,39). В декабре органы, в рамках выполнения указанных приказов, арестовывают «вредителей» и «диверсантов», в том числе среди трудпоселенцев; зависимость ареста в декабре и обвинения во вредительстве или в диверсионной деятельности значимая (Ка = 0,62 и 0,59 соответственно)1.

    Арестованные в 1937 г. редко обвинялись в шпионаже (Ка = -0,82). А в январе 1938 г., наоборот, шпионаж чаще всего инкриминировался арестованным трудпоселенцам (Ка = 0,86). В другие месяцы 1938 г. существенной зависимости не обнаружено.

    С февраля 1938 г. исчезают обвинения во вредительстве, арестованных изредка обвиняют в диверсиях, антисоветской агитации. Большая часть арестованных в этом месяце (65 чел.) обвинялась в повстанческой деятельности (Ка = 0,80).

    Обнаруженные зависимости времени ареста и характера обвинений демонстрируют кампанейщину в работе органов НКВД.

    Анализ связи национальности арестованных трудпоселенцев и предъявленных им обвинений позволил установить следующие закономерности. Поляки чаще всего обвинялись в шпионаже; степень зависимости очень высокая (Ка = 0,77). Естественно, другие обвинения им предъявлялись редко. Слабая зависимость установлена между принадлежностью к русской национальности и обвинением во вредительстве (Ка = 0,31).

    Тяжесть приговора не зависела от возраста (С = 0,1). В основном приговор мало зависел от национальности арестованного (С = 0,1). Однако зависимость применения высшей меры наказания от принадлежности к польской национальности оказалась значимой (К = 0,6); значимой зависимости вынесения смертного приговора от принадлежности к остальным национальностям не прослеживается (Ка < 0,3). Скорее всего, высокая доля расстрелянных трудпоселенцев-поляков, по сравнению с трудпоселенцами других национальностей, связана с «польской» операцией НКВД 1937-1938 гг., основной целевой группой которой были «польские шпионы». Тем более что выше уже отмечалась высокая вероятность обвинений арестованных поляков в шпионаже: четверо из пяти взятых в ходе операции поляков предстали перед тройкой как шпионы. Расстрел, скорее всего, представлялся тройке должной карой для «польского шпиона», поляка по этнической принадлежности.

    Применение высшей меры наказания могло быть связано с характером обвинения. Наличие обвинения в шпионаже, даже в совокупности с другими преступлениями, как это ни странно, чаще все-

    Существенных зависимостей между арестами среди трудпоселенцев в декабре г. и другими мотивами обвинения не установлено.

    го означало, что приговор до «вышки» не дотянет (Ка = -0,52)'. То же самое означала запись о контрреволюционной деятельности (Ка = -0,72). Почему тройка по таким обвинениям в большинстве случаев не выносила смертный приговор (исключением, как отмечалось выше, были поляки), можно только догадываться. Может быть, причина тому — сомнения в достоверности признаний малограмотных трудпоселенцев в работе на иностранную разведку? Во всяком случае, установленная закономерность требует дальнейшего осмысления.

    Некоторые обвинения, наоборот, означали достаточно высокую вероятность попасть под расстрел. В их числе «вредительство» (Ка = 0,74), «террористическая деятельность» или «террористические намерения» (Ка = 0,48), участие в подготовке восстаний или в повстанческих организациях (Ка = 0,40). Существенной зависимости других обвинений и применения высшей меры наказания не выявлено (Ка < 0,3).

    3. Технологии выполнения «кулацкой операции» сотрудниками НКВД

    В ходе выполнения «кулацкой операции» был отработан ряд технологий фальсификации уголовных дел. Часть дел касалась отдельных лиц. Но следователи стремились сфабриковать дела о контрреволюционных организациях. В таких случаях, как отмечал бывший помощник оперуполномоченного Кизеловского горотдела НКВД В. Н. Няшин, сначала на лиц, уже попавших в списки подлежащих аресту, оперативными работниками собирались какие-либо компрометирующие сведения: антисоветские высказывания, свидетельства о случившихся авариях и т. п.2 Затем следовали аресты. Далее фабриковались материалы дела в соответствии с заготовленным руководителем следственной группы сценарием. Протоколы допросов тех, кого представляли как «руководящих участников организации», обычно составлялись руководителями следственных групп или опытными оперативными работниками. Рядовым следователям выдавались их признательные показания, акты об авариях, доносы и т. п., на основании чего они должны были добиваться признаний подследственных в совершении диверсий, повлекших реальные происшествия: аварии,

    Заметим, что такая зависимость наблюдается только в отношении трудпоселенцев, осужденных тройками в ходе массовых операций 1937-1938 гг.; для всей совокупности арестованных по этому приказу существенной связи обвинения в шпионаже и смертного приговора не выявлено (Ка < 0,3).

    2 Протокол допроса свидетеля Няшина В. Н. 21 мая 1956 г.//ГОПАПО. Ф. 641/1. Оп. 1.Д. 10499. Т. 3. Л. 109.

    пожары и др., в реальной или вымышленной антисоветской агитации, в создании фантастических повстанческих организаций и т. д.

    Бывший оперуполномоченный Ворошиловского районного отдела НКВД М. А. Дьяконов впоследствии признался, что «существовал своего рода конвейер, то есть такой порядок, при котором по одному следственному делу работало несколько сотрудников РО, выполняя почти механически какое-то одно следственное действие. Так, одни сотрудники производили арест и обыск, другие [...] заполняли анкеты, третьи принимали от арестованных заявления, четвертые писали протоколы допроса арестованных, пятые корректировали эти протоколы в нужном для следствия духе и отдавали их для печатания на машинке и, наконец, последние — давали отпечатанные протоколы на подпись арестованным»1. «Обычно перед допросом арестованных руководителем следственной группы мне лично давался протокол допроса руководящего участника той или другой контрреволюционной организации, в котором как участники этой же организации были вписаны те арестованные, которых я должен был допрашивать, — вспоминает В. Н. Няшин. — При этом давались указания добиваться признательных показаний. Кроме того, в отношении некоторых арестованных имелись показания свидетелей о их антисоветских высказываниях. Материалами первичной документации также являлись акты различного рода аварий»2. Ему вторит бывший помощник оперуполномоченного В. О. Кужман: «Перед допросом того или другого обвиняемого мне давались выписки из показаний уже допрошенных арестованных, в которых было указано, что арестованный, которого должен допрашивать я, является участником контрреволюционной организации. Кроме того, давались акты или справки о якобы совершенных этим арестованным авариях по месту его работы [...]. Обычно такие протоколы составлялись опытными оперативными работниками или руководителями следственных групп»3. Бывший уполномоченный У СО Кизеловского горотдела Г. Г. Ермакова свидетельствует: «Работая в качестве следователя в бригаде Годенко и др., я от Годенко получала установки вести допросы арестованных без материалов, т. е. протокол допроса составлялся вымышленный из головы — по стандартной форме для всех следователей. В этом протоколе предлагалось записывать, что обвиняемый является членом к-р организации, руководимой определенным лицом (фамилию называл сам Годенко), производил разные диверсионные акты (вымышленные из головы)

    Протокол допроса свидетеля Дьяконова М. А. 13 сентября 1957 г. // ГОПАПО.

    Ф- 641/1. On. 1. Д. 12621. Л. 38-39. 2

    Протокол допроса свидетеля Няшина В. Н. 21 мая 1956 г. // Там же. Д. 10499.

    т. з.л.по.

    з

    Протокол допроса свидетеля В. О. Кужмана. Май 1956 г. // Там же. Л. 115.

    и знает ряд членов к-р организации, где записывались его знакомые и другие арестованные из группового дела»1.

    В результате контрреволюционные организации, в которые входили трудпоселенцы, были «обнаружены» практически во всех районах размещения «раскулаченных». В качестве примера приведем выписку из обвинительного заключения по делу восемнадцати трудпоселенцев — «членов контрреволюционно-повстанческой организации, существовавшей среди трудссылки Добрянского района Свердловской области». Из нее видно, в каком направлении работала фантазия следователей, приписывавших несуществующей организации следующие задачи:

    «1. Оказание организованного сопротивления советской власти в период военного нападения на Советский Союз.

    2. Вести разлагательскую работу среди трудпереселенцев.

    3. Организация массового побега трудпоселенцев из ссылки.

    4. Вести вредительства на строительствах и лесоразработках.

    5. Подрыв мощи сельхозартелей с совершением вредительских актов, тем самым дискредитировать политику коллективизации и вызвать недовольства у трудпоселенцев политикой партии и советской властью»2.

    Руководители НКВД стремились нарисовать картину широкомасштабного заговора, нити которого идут из центра и дотягиваются до всех трудпоселков. В частности из обвинительного заключения по делу восьми трудпоселенцев поселка Янчер следовало, что в Коми-Пермяцком округе разоблачена контрреволюционная повстанческая организация «под руководством уральского повстанческого штаба, находящегося в г. Свердловске». «Контрреволюционная повстанческая организация на трудпоселке Янчер перестроена по военному принципу, первичной повстанческой единицей является взвод, формируемый по отдельным колхозам и трудпоселкам, четыре взвода объединяются в повстанческий отряд, который непосредственно подчинен в своей практической деятельности начальнику всех по

    Протокол допроса свидетеля Г. Г. Ермаковой. Май 1956 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. Оп. 1.Д. 10499. Л. 120.

    2 Обвинительное заключение по делу И. О. Сварвали и др. (18 чел.). Октябрь 1937 г.//Тамже. Д. 11293. Т. 1. Л. 168. Проведенная в 1954 г. УКГБ Молотовской области проверка показала, что обвинение было построено только на основе неконкретных и непроверенных свидетельских показаний; при перепроверке допрошенные свидетели и обвиняемые своих показаний не подтвердили; все осужденные были реабилитированы (см.: Справки УКГБ Молотовской области по уголовно-следственным делам 1937 г., протоколы допросов свидетелей и т. п. Сентябрь-октябрь 1954 г. // Там же. Т. 2).

    встанческих отрядов в Коми-Пермяцком округе»1, — зафиксировано в обвинительном заключении.

    Чтобы замаскировать следы фальсификации, первичная документация, которая легла в основу обвинения, обычно уничтожалась. «По всем делам, направляемым по справкам на тройку, материалы первичной документации изымались, а впоследствии все они были уничтожены. В их уничтожении по указанию начальника горотдела я лично сам принимал участие»2, — показал В. О. Кужман. То же подтверждает Г. Г. Ермакова: «Я лично присутствовала при сжигании в печах в здании ГО НКВД разных материалов и документов после производства обысков и арестов. В этом принимали участие все сотрудники ГО НКВД. Я лично это делала по указанию секретаря Щелева»3.

    Чаще всего обвиняемые допрашивались по одному разу. Иногда допрос проводился уже после составления обвинительного заключения4. Следователю обычно удавалось добиться от подследственных признания вины. Имеется немало свидетельств склонения подследственных к самооговорам. При этом следователи иногда пытались апеллировать к чувству советского патриотизма. Например, И. С. Клочко пишет: «При первом допросе следователь НКВД (по фамилии мне неизвестный) предложил подписать ложное заявление лично от себя, о том, что я якобы участник подготовки вооруженного восстания против советской власти [...] если Вы, т. Клочко, хотите быть советским гражданином и понимаете, для чего это нам нужно, то Вам следовало бы подписать. Вы этим принесете Советской власти большую пользу»5. Бывший следователь К. И. Матвеевский во время расследования 1939 г. признался, что следователи убеждали того или иного трудпоселенца, что, «как только он подпишет такой документ, поедет работать в другой район»6.

    Если убеждение не помогало, в ход шли угрозы и принуждение. Так, И. С. Клочко в жалобе областному прокурору от 7 января 1940 г.

    Обвинительное заключение по делу П. И. Конина и др., 23 октября 1937 г. //

    ГОПАПО. Ф. 641/1. Оп. 1. Д. 12766. Л. 142-143.

    2 Протокол допроса свидетеля В. О. Кужмана. Май 1956 г. // Там же. Д. 10499. Т. 3.

    Л. 116. 3

    Протокол допроса свидетеля Г. Г. Ермаковой. Май 1956 г. // Там же. Л. 120. 4 См.: Протокол допроса И. Л. Храмова от 12 ноября 1937 г. и обвинительное заключение по делу И. Л. Храмова и др. от 12 ноября 1937 г. // Там же. Д. 6326; Протоколы допроса свидетелей по делу А. О. Китаєва от 19 августа 1937 г. и обвинительное заключение по делу А. О. Китаєва от 17 августа 1937 г. // Там же. Д. 12029.

    Жалоба И. С. Клочко генеральному прокурору А. Я. Вышинскому от 6 апреля 1938 г. // Там же. Д. 6326. Л. 181-182.

    Протокол допроса свидетеля К. И. Матвеевского, 14 декабря 1939 г. // Там же. Д- П640. Т. 2. Л. 249-250.

    указывал, что следователь «под угрозами и всякими действиями насилия заставил подписывать не зная что [...] редакция от моих глаз закрывалась промокательной бумагой как сверху, так и снизу, следователь только показывал мне место моей росписи, где я, под насилием держа в руках перо, подписывал не зная что»1.

    Получить признательные показания помогала также «камерная обработка»: подсаживание в камеру к подследственному завербованных органами агентов, чаще всего тоже заключенных, которые с помощью различных аргументов (убеждение в скорейшем освобождении в случае признания, запугивание в случае отказа мучениями, угрозами, избиением и т. п.) подталкивали несчастных к выполнению требований следователя. Впоследствии, при пересмотре дел, многие отказывались от своих показаний. Так, Ф. Ф. Вяткин заявил, что подписал показания «под влиянием камерной агитации и увещеваний следователя»2. Бывший оперуполномоченный В. О. Кужман на допросе признался, что «в то время в Кизеловском горотделе широко применялся провокационный метод обработки арестованных в камерах, где они определенной группой лиц склонялись к даче признательных показаний. И вот после такой обработки арестованный, приходя на допрос, говорил, что он является участником организации, и иногда по подсказке следователя, а некоторые сами называли вербовщика. Некоторые арестованные, после камерной обработки, приходя на допрос, говорили следователю, чтобы он писал все, что ему нужно, и подписывали протокол [...]. Никакой проверки показаний обвиняемых не проводилось»3.

    Распространенным способом получения нужных признаний являлось доведение жертвы до изнурения. «Под сильными угрозами следователя я вынуждена была подписать, — писала в своей жалобе Л. Ф. Краснокутская, — так как я стояла на стойке 10 часов, согласилась подписать, но не имела понятия, что подписывала»4.

    Наконец, в арсенале следователей-фальсификаторов имелись пытки, к которым они довольно часто прибегали. «Ко мне во время следствия применялись физические меры воздействия — избивали, применяли стойки, оставляли без пищи», — свидетельствовал П. Н. Дядык5. А. Г. Яремко в своей жалобе писал, что после его отказа подписать заранее составленный следователями протокол допроса

    Жалоба И. С. Клочко прокурору Пермской области от7января1940г.//ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 6326. Л. 180.

    Протокол допроса Ф. Ф. Вяткина от 31 декабря 1938 г. // Там же. Д. 9850. Л. 8.

    3 Протокол допроса свидетеля В. О. Кужмана, май 1956 г. // Там же. Д. 10499. Т. 3. Л. 116.

    4 Жалоба Л. Ф. Краснокутской от 23 марта 1940 г. // Там же. Д. 6326. Л. 181-182. Протокол допроса П. Н. Дядыка, июль 1956 г. // Там же. Д. 10276. Л. 115.

    к нему «стали применять разные недопустимые меры физического воздействия — избиения, плевали в глаза, жгли бумагу на голове и т. п.»1. Материалы проведенных в 1939 г. расследований подтверждают показания подследственных. Например, в заключении по делу бывшего следователя А. А. Годенко зафиксировано, что он «совместно с быв. начальником горотдела Вайнштейном (арестован) систематически принимал участие в избиении арестованных»2.

    Необходимость закончить дела в кратчайшие сроки почти не оставляла следователям времени на сбор показаний свидетелей. Чаще всего в делах фигурируют 1-2 свидетеля, нередко из числа обвиняемых по этому или другому делу. Достаточно часто свидетельских показаний в деле не содержалось, обвинение строилось только на признании подследственного3. Иногда в свидетельские показания перекочевывали донесения от осведомителей. Так, показания свидетеля Ф. Е. Мальцева от 8 августа 1937 г., на основании которых был осужден и расстрелян трудпоселенец И. К. Чиркин, дословно совпадают с ноябрьской (1936 г.) оперсводкой от осведомителя, выступавшего под псевдонимом «Малышев»4.

    Стремление обеспечить необходимые по приказу показатели подталкивало следователей к максимальному упрощению процедуры с помощью простого подлога", никаких следственных действий не предпринималось; свидетели и обвиняемые не допрашивались, для написания «вымышленных» протоколов их присутствия не требовалось. В объяснении и. о. нач. Суксунского РО НКВД Горшкова от 17 апреля 1939 г. указывалось, что трудпоселенец Т. П. Варавкин был арестован «по кулацкой операции Чусовским РО НКВД без наличия на него компрометирующих данных»5. В постановлении о прекращении следственного дела отмечается, что показаний свидетелей и других подтверждающих документов не имеется, «показания составлялись без участия обвиняемого, вымышленно, о чем в своем объяснении подтвердил следователь, составлявший этот протокол»6.

    1 Жалоба А. Г. Яремко от 8 апреля 1940 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11256.

    Т. 1. Л. 253 об. 2

    Обвинительное заключение по делу А. А. Годенко, 20 октября 1939 г. // Там же. Д. 11640. Т. 2. Л. 263.

    о

    См., например, следующие дела: Архивно-следственное дело М. Е. Завершин-ского // Там же. Ф. 643/2. On. 1. Д. 6500; Архивно-следственное дело И. О. Сварва-ли и др. // Там же. Ф. 641/1- On. 1. Д. 11293.

    4 См.: Оперсводка от источника «Малышев», ноябрь 1936 г. // Там же. Ф. 643/2. On- 1- Д. 29343. Л. 3; Протокол допроса свидетеля Ф. Е. Мальцева, 8 августа 1937 г. // Там же. Л. 6.

    0 Объяснение и. о. нач. Суксунского РО НКВД Горшкова от 17 апреля 1939 г. по Делу Т. П. Варавкина // Там же. Ф. 641/1. On. 1. Д. 7115. Л. 36.

    Постановление о прекращении следственного дела Т. П. Варавкина. Апрель 1939 г.//Там же. Т. 1. Л. 37.

    Часто следователь «помогал» обвиняемым вспомнить соучастников контрреволюционных преступлений, подбрасывая нужные фамилии. Об этом свидетельствует ряд очевидцев. Следы таких «прозрений» иногда можно увидеть и в архивных делах. Так, согласно протоколу допроса трудпоселенца С. М. Кабака он попросил следователя предъявить ему списки всех кулаков шахты имени Крупской, чтобы «восстановить в памяти всех лиц, которые мною были вовлечены в состав диверсионной группы», и «по просьбе обвиняемого ему эти списки предъявляются» (!!! — А. С). Далее подследственный назвал 35 членов созданной им группы1.

    Следователи часто требовали от подследственных и свидетелей подписать документы не читая. Поэтому в показаниях во время перепроверок дел, проводившихся в 1950-х гг., довольно часто можно встретить свидетельства о том, что следователь «составил протокол допроса и дал мне, не читая, подписать, что в этом протоколе было написано, я не знаю, т. к. сам его не читал»2 и т. п.

    Иногда следователи получали нужные им подписи обманом: подсовывали на подпись не те документы, которые собирались подписать свидетели или подследственные. В результате, например, десять передопрошенных в 1956 г. свидетелей по делу П. Н. Дядыка, И. М. Ви-лачева и других (всего 8 чел.) подтвердили подлинность их подписи под показаниями 1937 г., но никто не мог понять, как в протоколах оказались показания, которых они не давали3.

    Следователи часто прибегали к подтасовкам, которые создавали видимость объективности. Бывший помощник оперуполномоченного В. О. Кужман описывал эту процедуру так: «У арестованного спрашивали, где и кем он работал, а потом через него же выяснялось, имели ли место на этом участке в его смену какие-либо аварии. И если арестованный говорил, что аварии были, то ему эти аварии вписывались как диверсионные акты. Впоследствии согласно таких показаний арестованного на предприятии брали справку, где указывалось, что такие аварии действительно имели место. Какой-либо другой документации, в частности технических экспертиз по авариям, не проводилось»4. О том же свидетельствует проверка, проведенная

    1 Протокол допроса С. М. Кабака, 19 декабря 1937 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11640. Т. 1. Л. 1-6. В 1957 г. после проверки, выявившей многочисленные фальсификации, приговор по этому делу был отменен. См.: Там же. Т. 2.

    2 Показания свидетеля А. Ф. Черноусоваподелу Кабака и др., 22 декабря 1956 г. // Там же. Л. 221.

    3 Протоколы допросов свидетелей по делу П. Н. Дядыка, И. М. Вилачева и др. Июль 1956 г. // Там же. Д. 10276. Л. 118-160.

    4 Протокол допроса свидетеля В. О. Кужмана, май 1956 г.//Там же. Д. 10499. Т. 3. Л. 117.

    в 1957 г. по делу 36 трудпоселенцев, якобы занимавшихся диверсионной работой на шахте имени Крупской: «Проверкой установлено, что некоторые факты, например выход из строя лебедки, воздушных труб и другого шахтного оборудования и инструментов действительно имели место, но это происходило не в результате умышленных и преступных действий кого-либо, а по техническим причинам. Случаев поджога лесопилки вообще не было»1.

    Сопоставление методов фальсификации уголовных дел в отношении трудпоселенцев и других социальных групп жертв Большого террора не позволило выявить существенных отличий: способы фабрикации дел были весьма схожими, различия в большей степени зависели от фантазии сотрудников НКВД, усвоенных ими приемов и т. п.2

    4. Свидетели

    Всего изучены данные на 64 свидетелей в 18 делах — на 62 мужчин и 2 женщин.

    Возраст: от 18 до 30 лет - 28 %, от 31 до 40 - 25 %, от 41 до 50 -23 %, от 51 до 60 - 16 %, от 61 и старше - 8 %.

    Национальность: русские — 53 %, украинцы — 23 %, белорусы — 13 %, поляки — 2%, татары — 3 %, коми-пермяки — 2%, немцы — 1 %, латыши — 1 %, евреи — 1 %; представители других национальностей составили менее 1 %.

    Место рождения: большая часть — с Украины и из Белоруссии.

    Образование: не имели образования — 17 %, получили начальное образование — 76 %, неполное среднее, среднее и среднее специальное - 7 %.

    Таким образом, отличия от среднестатистической картины не наблюдается.

    Социальное происхождение: как «кулаки» фигурируют 22 чел., «сын кулака» — 8 чел., «бедняки» — 3 чел., «крестьяне» (скорее всего, из середняков) — 23 чел.; несколько человек — не обозначено. Таким образом, более половины свидетелей — из кулаков. Это тем более очевидно, что 39 чел. фигурируют как трудпоселенцы (подавляющее большинство их было выслано в ходе раскулачивания), и еще 3 чел. значатся как тылоополченцы (ими становились, как правило, дети трудпоселенцев). Если учесть, что среди свидетелей имелось еще трое административно-высланных из крестьян и семеро, имевших

    Заключение по архивно-следственному делу Кабака и др., 30 декабря 1956 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11640. Т. 2. Л. 326.

    О фальсификаторских методиках, использованных в ходе массовых операций НКВД в 1937-1938 гг. по отношению к разным социальным группам, см. в других статьях этого сборника.

    ранее судимости (причем только один из них — трудпоселенец, осужденный за побег), можно утверждать, что подавляющее большинство свидетелей имело какие-либо темные пятна в биографии, что, вероятно, позволяло следователям ими манипулировать. Более серьезные компрометирующие данные о прошлом имеются лишь у одного свидетеля (участие в восстании).

    Лишение избирательных прав зафиксировано в трех случаях, поэтому не является каким-либо значимым показателем: известно, что большая часть раскулаченных была лишена избирательных прав.

    В основном у всех рабочие, в том числе сельскохозяйственные, профессии — слесарь, плотник, лесоруб, рабочий тракторной бригады, рабочий сельхозартели. Иногда встречаются профессии: мастер, счетовод, продавец, избач. Один из свидетелей — староста поселка, одна — жена коменданта поселка.

    Заключение

    Таким образом, можно утверждать, что трудпоселенцы, по крайней мере в Пермском крае, стали одной из значимых социальных групп, против которых были направлены репрессивные действия НКВД в 1937-1938 гг., в частности операция по приказу № 00447. При этом целенаправленные поиски и аресты «врагов» в среде трудпоселенцев проводились не только в рамках «кулацкой», но и в рамках других операций НКВД августа 1937 — ноября 1938 г.1 Можно заметить, что первыми жертвами становятся обнаружившие хотя бы малейшие признаки нелояльности — обругавшие вождей в частной беседе, уехавшие на денек в город без разрешения коменданта, имеющие «темное пятно» в анкете и т. п., а затем уже случайные представители «целевой группы», арестованные для достижения требуемых количественных показателей.

    Органы НКВД применяли по отношению к трудпоселенцам такие же репрессивные методы, как и по отношению к другим социальным группам. Главной чертой этих методов была подмена объективного расследования фальсификациями, основанными на подлоге, насилии и т. д.

    В целом исследование репрессий в отношении к трудпоселенцам продвигает нас к более глубокому пониманию политики Большого террора, расширяя наши представления о выборе конкретных жертв секретных операций НКВД и методах фальсификации уголовных дел при их проведении.

    Заметим, что смысл, направленность и результаты этих операций рельефнее высвечиваются при комплексном рассмотрении.

    И. Г. Серегина (Тверь)

    КРЕСТЬЯНСТВО КАЛИНИНСКОЙ ОБЛАСТИ В БОЛЬШОМ ТЕРРОРЕ:

    СЛЕДСТВЕННЫЕ ДЕЛА БЫВШИХ КУЛАКОВ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ ИСТОЧНИК

    1. Актуальность проблемы

    История российского крестьянства является одним из примеров трагичности исторического процесса. На протяжении всей истории российской государственности крестьянство являлось, в широком смысле этого слова, российским кормильцем и вместе с тем наиболее бесправным и угнетенным слоем населения. И даже тогда, когда проводились реформы аграрной направленности, крестьянство в силу различных обстоятельств не могло в полной мере воспользоваться их результатами. В этом плане очень показательна история крестьянства советского периода, когда государство осуществляло радикальную перестройку аграрных отношений и когда сельское хозяйство и крестьянство, по сути дела, потеряли свою самоценность и превратились в средство достижения государственных целей. В этот период различные слои крестьянства неоднократно подвергались преследованию, насилию, репрессиям.

    В советской историографии государственная репрессивная политика по отношению к крестьянству практически мало изучалась. Советская аграрная политика рассматривалась как одна из закономерностей социалистического строительства, которая была вызвана специфической классовой сущностью крестьянства, организованного по старинке, являющегося носителем традиционного менталитета и дедовских представлений о жизни и нуждающегося в силу этого в воспитании, контроле, шефской помощи со стороны передового рабочего класса, а аграрные отношения — в соответствующей перестройке.

    Правда, в отдельные моменты истории, такие, как хрущевская оттепель и перестройка, для исследователей в большей или меньшей мере оказывалась возможной попытка рассмотреть аграрную политику и аграрные отношения несколько под иным, более объективным углом зрения и выдвинуть для изучения новые аспекты темы, например тему истории кулачества1. Вместе с тем Н. А. Ивницкий

    Ивницкий Н. А. Классовая борьба в деревне и ликвидация кулачества как класса (1929-1932 гг.). М, 1972; Гущин Н. Я. Классовая борьба и ликвидация кулачества как класса в сибирской деревне (1926-1933 гг.). Новосибирск, 1972.

    в полной мере испытал недовольство власти за то, что взялся за изучение столь щекотливой темы и ввел в научный оборот огромное количество архивных источников, недоступных ученым и общественности прежде.

    Период перестройки и постперестроечное время оказались гораздо более благоприятными для исторической науки в плане изучения закрытых прежде тем советской истории, хотя и здесь были определенные трудности: неполная архивная обработка отдельных фондов, разбросанность материалов по архивам различной принадлежности, а следовательно, и различный уровень доступности архивных материалов исследователям. Хотя нельзя не отметить, например, и того, что начинается массовая реабилитация репрессированных в годы советской власти и часть материалов из архивов КГБ передается в более доступные в новых условиях партийные архивы. Это привело к актуализации проблемы репрессий в целом и темы Большого террора 1937-1938 гг. в частности изучение которого начинается на материалах различных регионов1. После развала Советского Союза эта работа активизировалась. Начинается издание Книг памяти жертв политических репрессий, посредством которых не только становятся известны имена репрессированных, но и складывается представление о масштабах репрессий2. Более открытой становится и история органов госбезопасности3.

    Значительный вклад в изучение истории политических репрессий в СССР внесли зарубежные исследователи, которые приступили к ее изучению значительно раньше и в меньшей мере ощущали на себе давление различных политических обстоятельств4. Взгляд зарубежных историков на любую конкретную проблему, тем более такую, как политические репрессии, является интересным и полезным в силу своей уникальности и наработанности принципов и подходов к изучению подобных тем.

    Белковец Л. П. «Большой террор» и судьбы немецкой деревни в Сибири (конец 1920-х — 1930-е годы). М., 1995; Вылцан М.А. Репрессии против крестьян. 30-е годы // Власть и общество в СССР: Политика репрессий (20-40-е гг.): Сб. ст. / ред. кол.: В. П. Дмитренко, Г. Б. Куликова, Л. В. Якушина. М., 1999; Маннинг Р. Массовая операция против «кулаков и преступных элементов»: Апогей Великой Чистки на Смоленщине // Сталинизм в российской провинции: Смоленские архивные документы в прочтении зарубежных и российских историков: Сб. ст. / под общ. ред. Е. В. Кодина. Смоленск, 1999.

    2 См.: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». М., 2003. С. 329-331.

    3 От ЧК до ФСБ. 1918-1998: Документы и материалы по истории органов госбезопасности Тверской области / сост. В. А. Смирнов, А. В. Борисов, М. В. Цветкова. Тверь, 1998.

    4 См.: Юнге М„ Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 343-347.

    Неординарной и, думается, плодотворной является настоящая попытка объединить в рамках одного проекта усилия российских и зарубежных ученых, принадлежащих к различным научным школам, в изучении одной проблемы, что может позволить ей открыться новыми гранями.

    В целом различные аспекты истории крестьянства в Большом терроре получили освещение в российской и зарубежной историографии1. Это и неудивительно: крестьянство (в лице «бывшего кулачества», раскулаченного, лишенного своих корней из-за высылки, подвергшегося так называемому трудовому перевоспитанию, лишенного политических прав) продолжало составлять, несмотря на осуществлявшуюся модернизацию, основную массу населения СССР и являлось одной из целевых групп оперативного приказа народного комиссара внутренних дел СССР № 00447 от 30 июля 1937 г. (первой в приказе по определению контингентов, подлежащих репрессиям)2. Бывшее «кулачество» составляло наибольшую долю из общего количества репрессированных по приказу.

    В Калининской области за период с 1 января 1937 г. по 1 июля 1938 г., по данным УНКВД, было осуждено 12 169 чел., в том числе приговорено к высшей мере наказания (1-я категория по приказу № 00447) 5 063 чел. (42 %), к 10 и более годам ИТЛ (исправительно-трудовых лагерей) и тюремного заключения (2-я категория) — 6 446 чел. (53 %), 158 чел. были освобождены (1,2 %), 3,8 % были приговорены к менее значительным мерам наказания: ИТЛ и тюремному заключению на меньший срок, ссылке, высылке и т. д. Для сравнения приведем данные по годам. С 1 января 1937 г. по 1 января 1938 г. в Калининской области было осуждено 9 423 чел., в том числе приговорено к высшей мере наказания 3 386 чел. (35 %), к 10 и более годам ИТЛ и тюремного заключения — 5 514 чел. (59 %), 134 чел. (1,4 %) были освобождены, 4,6 % приговорены к другим, менее значительным, мерам наказания. В первом полугодии 1938 г. картина складывалась следующим образом: всего было осуждено 2 746 чел., к высшей мере наказания приговорено 1 677 чел. (61 %), к 10 и более годам ИТЛ и тюремного заключения — 932 чел. (34 %), освобождено — 24 чел. (0,9 %), приговорено к другим, более легким, мерам наказания — 4,1 % осужденных.

    Рассмотрим, как складывалась аналогичная статистика в отношении «бывшего кулачества». В 1937-1938 гг. в Калининской области по приказу № 00447 было осуждено 6 949 «бывших кулаков», что составляло 57 % от общего количества осужденных, из них к высшей мере наказания было приговорено 2 922 чел. (42 %), к 10 годам

    См.: Юнге М, Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 329-331, 343-347. 2 См.: Там же. С. 84-93.

    ИТЛ — 3 925 чел. (58 %). Другие меры наказания к «бывшим кулакам» не применялись. Из общего количества приговоренных к высшей мере наказания по Калининской области «бывшие кулаки» составляли 58 %, а из общего количества приговоренных к 10 и более годам ИТЛ и тюремного заключения — 61 %. Проведем сравнение по годам. С августа по декабрь 1937 г. было осуждено 5 293 «бывших кулака» (56 % от общего количества осужденных за 1937 г.), из них к высшей мере наказания было приговорено 1 874 чел. (35 %), к 10 годам ИТЛ — 3 417 чел. (65 %). Из общего количества приговоренных к высшей мере наказания по Калининской области в 1937 г. «бывшие кулаки» составляли 55 %, а из общего количества приговоренных к 10 и более годам ИТЛ и тюремного заключения — 62 %. В первой половине 1938 г. ситуация складывалась следующим образом: репрессировано 1 656 «бывших кулаков», что составляло 60 % от общего количества осужденных, в том числе к 1-й категории было отнесено 1 148 чел. (69 %), ко 2-й категории — 508 чел. (31 %). В это время «бывшие кулаки» составляли 68 % от общего количества приговоренных к высшей мере наказания и 55 % приговоренных к 10 и более годам ИТЛ и тюремного заключения1.

    Таким образом, в первой половине 1938 г. в Калининской области произошло некоторое сокращение масштаба репрессий в целом и в отношении «кулачества» в частности по сравнению с 1937 г., но при этом нарастал их накал: в 1937 г. к 1-й категории было отнесено 35 %, а ко 2-й категории — 59 % репрессированного населения; в первой половине 1938 г. соответственно — 61 % и 34 %.

    2. Следственные дела «бывших кулаков». Структура и информативные возможности

    Массовым и наиболее доступным для исследователей источником по истории политических репрессий, наравне с данными Книг памяти жертв политических репрессий, являются следственные дела арестованных, которые уже начали вовлекаться в научный оборот2. Как по

    Юнге М, Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 128; От ЧК до ФСБ. Листы-вкладыши.

    2 Белоконь С. И. Следственные дела ЧК — ОГПУ — НКВД — КГБ как исторический источник //Тоталитаризм в России (СССР). 1917-1991: оппозиция и репрессии. Материалы научно-практической конференции. Пермь, 1998. С. 38-42; Кипров И. А. Следственное дело Смоленской террористической группы Объединенного бюро П.С.Р., 1937-1938 гг. (уголовно-процессуальный аспект) // Сталинизм в российской провинции. С. 264-276; Виноградова Е. Ю. Судьбы крестьянства в документах следственных дел // Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Мартиролог 1937-1938. Тверь, 2000. С. 563-574.

    называет изучение, они несут уникальную информацию о Большом терроре: о судьбах людей, подвергшихся репрессиям и лишенных жизни, о механизмах ведения следствия и их соответствии условиям приказа № 00447; о становлении и развитии общественных и личных отношений между людьми.

    Вместе с тем при введении следственных дел в научный оборот возникает вопрос: насколько мы можем доверять им при изучении столь важной и сложной темы, как репрессивная политика советского государства в отношении различных групп населения в ходе Большого террора? Многие источники советского периода обоснованно критикуются как подвергавшиеся произвольной коррекции (статистика, плановые и отчетные материалы различных органов и организаций, воспоминания и др.). Учитывая методы ведения следствия, а также количественные показатели подлежащих репрессии, определяемые в приказе № 00447, вполне можно предположить, что материалы следственных дел являются не просто субъективизированными, как и любой другой письменный источник, но вполне могли подвергаться преднамеренной фальсификации, в силу чего они не заслуживают доверия и внимания исследователей. Для определения репрезентативности следственных дел их необходимо подвергнуть тщательному изучению. Как и любой источник, следственные дела нужно рассматривать с позиций внутренней и внешней критики. Такой подход будет способствовать извлечению максимальной информации о самом источнике и о жестоком времени 1937-1938 гг., которую он несет.

    Практически все изученные следственные дела сохранили внешний вид конца 1930-х гг. Единого подхода в обозначении дел на обложках не прослеживается, видимо, это не требовалось правилами делопроизводства того времени. Встречаются следующие заголовки: Дело№ [...] по обвинению [...] по статье [...]; Дело № [...] по обвинению [...] в контрреволюционной деятельности (с указанием районного отдела); Дело № [...] по обвинению [...] (с указанием места рождения и проживания); Дело № [...] на бывшего кулака [...] (слово «бывшего» дописано карандашом); Дело № [...] по обвинению гражданина J...]1. Видимо, каждый следователь опирался на свой собственный опыт оформления следственных дел, никаких установок в приказе на этот счет не существовало. На обложках большинства дел фиксируется время начала и окончания ведения следствия. В приказе № 00447

    Дело № 7791 по обвинению Аболихина Василия Кузьмича. 22.12.37-24.12.37 // Тверской центр документации новейшей истории (ТЦДНИ). Ф. 7849. Д. 21729-с; Дело № 13527 по обвинению Козлова Ивана Дементьевича. 28.10.37-27.12.37 // Там же. Д. 24070-с; Дело по обвинению гр. Козлова Петра Дементьевича. 16.02.38 // Там же. Д. 6035-с; Дело на бывш. кулака Агафонова Ивана Агафоновича. 5.08.37 // Там же. Д-21539-сидр.

    в разделе «Порядок ведения следствия» отмечается, что следствие необходимо проводить в ускоренном порядке1. Изученные нами материалы свидетельствуют, что в Калининской области длительность следствия по делам бывших кулаков существенно различалась: от трех дней до двух месяцев, в среднем оно занимало от полутора до двух недель. Сроки, указанные на обложках, зачастую не совпадают с датировкой документов, вошедших в состав дел. То, что не совпадают конечные даты, объясняется тем, что выписки из протоколов тройки УНКВД о вынесении приговоров и выписки из актов о приведении приговоров в исполнение подшивались к делу позднее и потому не включались в опись и датировку на обложке. Несовпадение в ряде случаев начальных дат на обложках дел с датами первых документов, вошедших в их состав, можно объяснить либо невнимательностью следователей, либо спешкой в ходе следствия и оформления дел, результатом которой также являлась хаотичность расположения (не в хронологической последовательности) документов в некоторых делах2. Не на всех титулах есть даты начала и окончания следствия. В таких случаях хронология определяется по датам документов, вошедших в дело.

    На передачу дела обвиняемого на рассмотрение тройки УНКВД, вынесение приговора и приведение его в исполнение уходило от четырех дней до двух недель, в большинстве случаев около двух недель3. На приведение приговора в исполнение — от двух до пяти дней. При этом практически невозможно выявить какую-либо закономерность продолжительности следствия и быстроты вынесения приговора и приведения его в исполнение в зависимости от этапа осуществления операции в целом. Вместе с тем можно отметить, что с конца декабря 1937 г. ход следствия несколько убыстряется.

    Объем материалов изученных следственных дел различен, но в основном колеблется в пределах от полутора до двух десятков листов, редко — 40-60 и более листов. Очевидно, глубокого следствия не было, все совершалось быстро, как и было запланировано. Следствие производилось ускоренно и в упрощенном порядке. В соответствии с приказом № 00447 к делу должны были приобщаться ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учетный материал, про

    См.: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 91.

    2 Дело № 4061 на Абрамова Ивана Абрамовича. 28.07.37-10.08.37 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21541-с; Дело по обвинению Аболихина Василия Кузьмича. 22.12.37— 24.12.37// Там же. Д. 21729-с; Дело по обвинению Иванова Василия Ивановича. 8.10.37-1.11.37 // Там же. Д. 25657-с; Дело по обвинению Удальцова Семена Гавриловича. 23.12.37-27.12.37 // Там же. Д. 23019-с.

    3 Вычислено на основании изучения 50 следственных дел бывших кулаков.

    токол допроса и краткое обвинительное заключение. Документы об исполнении приговора должны были приобщаться в отдельном конверте к следственному делу каждого осужденного1.

    Описи документов следственных дел

    Следственные дела начинаются с описей документов, входящих в них. Описи составлялись следователями, ведущими дела, либо одним из следователей по делу. Документальный состав следственных дел достаточно однообразен, за небольшим исключением. Как правило, следственные дела состоят из следующих документов: ордера на арест обвиняемого, протокола обыска, произведенного у обвиняемого, анкеты арестованного, характеристики на подследственного (обвиняемого), протокола допроса подследственного (обвиняемого), протоколов допросов свидетелей (зачастую трех), обвинительного заключения, выписки из протокола тройки УНКВД Калининской области, выписки из акта о приведении наказания в исполнение — всего около 11 документов, то есть столько, сколько и требовалось в приказе. Вместе с тем в следственных делах встречаются и другие документы: справки районных исполнительных комитетов (РИКов) или сельсоветов о социальном положении обвиняемых, выписки из протоколов заседаний РИКов об исключении хозяйств из списков зажиточной части деревни, справки районных отделов или выписки об имеющихся судимостях, справки о состоянии здоровья обвиняемых, их семейном положении, об отбытии срока наказания, о выполняемых работах, заявления обвиняемых, справки об имущественном положении обвиняемых, выписки из протоколов заседаний тройки ОГПУ по предшествующим обвинениям, постановления о принятии дел к рассмотрению, постановления об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения, протоколы об отказе от дачи показаний обвиняемыми, протоколы об объявлении окончания расследования. Некоторые из перечисленных документов, которые в основном встречаются в делах, начатых в начале — середине июля 1937 г., позволяют увидеть разницу протекания следствия до приказа № 00447 и после его получения. В описях встречаются исправления. Так, в опись одного из следственных дел после ее составления было внесено дополнение в позицию под № 8 — агентурное донесение на обвиняемого на одном листе, которое в деле отсутствует. В другом следственном деле за описью документов следует полутитульный лист «Материалы учетных данных (агентурные донесения, заявления, справки сельсоветов, протоколы допросов свидетелей и прочее)». В данном деле в наличии все виды перечисленных документов, за исключением аген

    См.: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 91-92.

    турных донесений. Видимо, агентурные донесения могли изыматься из дел при их рассекречивании в момент передачи в ТЦДНИ1.

    Вместе с тем есть следственные дела, которые по составу документов очень сильно отличаются от основной их массы. В качестве примера можно привести следственное дело по обвинению Козлова Ивана Дементьевича, которое велось в течение одного месяца, с 28 ноября по 27 декабря 1937 г.2 В его составе 31 документ, в том числе 9 протоколов допросов свидетелей (некоторых из них допрашивали по два раза), а также целый комплекс различных справок (от Оленинской МТС, Озерецкого мясокомбината), квитанций, сообщений и других документов, подтверждающих различные обстоятельства жизни обвиняемого.

    В качестве еще одного примера можно привести следственное дело брата Козлова И. Д., Козлова Петра Дементьевича, состоящее из 40 документов, из которых 12 имеют непосредственное отношение к следствию 1937 г., а 28 документов — к периоду с июля 1954 г. по июнь 1998 г.: заявление Поляковой А. П. (дочери обвиняемого), протоколы допросов свидетелей (повторенные через много лет), различные справки, копия свидетельства о смерти и др. Вторая часть документов данного следственного дела сложилась в связи с заявлением Поляковой А. П. и Козлова М. П. (детей Козлова П. Д.) на имя Председателя Президиума Верховного Совета СССР К. Е. Ворошилова от 9 мая 1954 г., в котором они выражали просьбу пересмотреть дело их отца и дать ему возможность приехать к ним на жительство. Они не знали, что он был приговорен в 1937 г. к высшей мере наказания3.

    Отличается от других и следственное дело Табакова Александра Антоновича, которое начинается с документов 1934 — 1935 гг., связанных с убийством колхозного активиста Ширяева Ф. Н., по которому Табаков привлекался в качестве одного из обвиняемых. Его вина не была доказана, из-под стражи он был освобожден, дело было прекращено и сдано в архив в 1935 г.4 Однако некоторые материалы предыдущего обвинения вновь появляются в следственном деле Табакова А. А. в период Большого террора. Документы 1934-1935 гг. и 1937 г.

    Дело по обвинению гражданина села Семеновское Левушинского сельсовета Кашинского района Калининской области Железнова Алексея Александровича // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 20381-с. Опись; Дело по обвинению гражданина Харчевникова Николая Григорьевича. 8.08.37 - 11.08.37 // Там же. Д. 21502-с. Л. 1а.

    2 Дело по обвинению Козлова Ивана Дементьевича. 28.11.37 — 27.12.37 // Там же. Д. 24070-с.

    3 Дело по обвинению гр. Козлова Петра Дементьевича. 16.02.37 // Там же. Д. 6035-с.

    4 Дело по обвинению Табакова Александра Антоновича и Табакова Георгия Дмитриевича по ст. 58 п. 8 УК // Там же. Д. 5248-с.

    располагаются с нарушением хронологической последовательности. Из материалов 1935 г. представлены протоколы допросов свидетелей, а также два донесения под псевдонимами «Масленка» и «Соловьев», в которых имеются показания о причастности Табакова А. А. к убийству Ширяева Ф. Н. и о его контрреволюционных настроениях1.

    Ордера на обыск и арест, протоколы обысков

    Далее рассмотрим ход следствия на примере конкретных документов и их информативных возможностей. Как правило, первым документом следственных дел является ордер на обыск и арест, который выдается на бланке, но не имеет строгих правил заполнения. Ордер имеет номер, число, информацию о том, какому сотруднику УНКВД по Калининской области или УРКМ УНКВД по Калининской области он выдан, имя гражданина, подлежащего обыску и аресту, его адрес. Ордер имеет примечание, в котором говорится о том, что все должностные лица и граждане обязаны оказывать обладателю ордера полное содействие. Ордер предъявляется обвиняемому, который после ознакомления с ним должен расписаться на нем. Иногда на ордере указывается срок его действия (одни сутки) и обозначается, в каких целях он выдан (например, на предмет обнаружения огнестрельного оружия), указывается дата производства обыска, что позволяет определить, допускались ли нарушения процессуальных норм при осуществлении обыска и ареста2. Анализ ордеров показывает, что нарушения допускались.

    Например, ордер на обыск и арест Абакшина Василия Васильевича был выдан 18 декабря 1937 г. сроком на одни сутки, а произведен обыск был 24 декабря 1937 г., т. е. с опозданием на несколько суток. В ордере указаны понятые, а также что при обыске ничего не было обнаружено. При предъявлении ордера и ознакомлении с ним за неграмотного Абакшина В. В. расписался его сын. Остается неизвестным, вызвал ли просроченный ордер возражения со стороны обвиняемого и его родственников или они не обратили на это никакого внимания, полностью подчиняясь государственной бумаге3. В ордере на обыск и арест Желез-нова А. А. было внесено неизвестно кем исправление в дату осуществления обыска и ареста: 5 октября переправлено на 6 октября 1937 г.4

    Дело по обвинению Табакова Александра Антоновича // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д.20519-С

    Дело по обвинению Абакшина Василия Васильевича. 18.12.37 — 26.12.37 // Там же. Д. 24186-с.

    3 Там же. Л. 1,2.

    4 Дело по обвинению гражданина села Семеновское Левушинского сельсовета Кашинского района Калининской области Железнова Алексея Александровича // Там же. Д.20381-С.Л. 1.

    Еще один пример, гораздо более разительный. В следственном деле Александрова Василия Глебовича в ордере, выданном 5 августа 1937 г. сотруднику УНКВД СССР по Калининской области Сучкову, допущена ошибка: «[...] на производство обыска в жилых и холодных стройках и независимо от результата подлежит аресту гр-н Глебов Василий Александрович» (курсив мой. — И. С). В ордере указывается адрес, по которому следует произвести обыск и арест. На обороте листа значится: «Ордер мне предъявлен 5.VIII-37» и стоит подпись Александрова В.1 В соответствии с анкетой арестованного у Александрова В. Г. низшее образование. В силу его малограмотности вполне возможно, что ордер был ему не предъявлен, а объявлен, как это и значится в документе, поэтому он вполне мог и не увидеть, что ордер выписан на обыск и арест Глебова В. А., а не Александрова В. Г. Тем не менее такая неточность, и то, что в ордер не были внесены соответствующие исправления, свидетельствует, с одной стороны, о спешке, в которой работали органы, а с другой стороны — что они практически ничего не опасались, так как были уверены, что проверки не будет. Ошибки в данном деле на этом не закончились. Комиссар опер-отдела, заполняя протокол обыска, осуществленного 5 августа 1937 г., продолжает допускать ошибки: в частности, он пишет, что обыск произведен у гражданина Глепова Василия Александровича (не Глебова и не Александрова), адрес в протоколе указывается Александрова В. Г. — колхоз «Новая жизнь». В качестве понятого при обыске присутствовал житель того же колхоза Тушкин В. И. В протоколе отмечается, что в ходе обыска задержан гражданин Глепов В. А. и при обыске у него было изъято шесть писем и восемь фотографий (в деле ничего из изъятого обнаружено не было) и что при обыске жалоб не было высказано2. И только в анкете арестованного появляется исправление ошибки в фамилии: Глебов на Александров. В этой же анкете в графе «социальное происхождение» «середняк» исправлено на «кулак». В конце анкеты имеется заверение исправлений, но не фиксируется, каких и сколько3. Не на всех ордерах имеются подписи арестованных о том, что ордера были им предъявлены.

    В одних случаях результаты обыска фиксировались в ордере и протокол обыска и ареста не велся, в других — велся протокол. Из протоколов обыска и ареста видно, что при обыске и аресте достаточно часто присутствовали представители власти (председатель сельсовета, секретарь сельсовета, председатель колхоза, член сельсовета), они же

    Дело по обвинению Александрова Василия Глебовича. 5.08.37 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 22803-с. Л. 1. 2 Там же. Л. 2. Там же. Л. 3.

    нередко выступали свидетелями по делу. Как правило, в протоколах обыска отмечалось, что при обыске ничего не обнаружено и жалоб нет. Вместе с тем встречаются протоколы обыска, в которых перечисляются изъятые при обыске предметы: письма, книги, некоторые документы. В делах даже имеются конверты, в которых, видимо, эти вещи хранились, но в настоящее время они в большинстве случаев отсутствуют1. В некоторых конвертах имеются отдельные документы. Так, в конверте в деле Забелина В. А. хранятся следующие материалы: различные справки; переписка Забелина В. А. с М. С. Зеленцо-вым 1934 и 1937 гг. по вопросу о возможности его устройства на работу в Ленинграде; документы 1940 г., связанные с ходатайством жены Забелина В. А. о принесении протеста на решение тройки УНКВД Калининской области по делу ее мужа; переписка 1-го Спецотдела УНКВД Калининской области с 1-м Спецотделом НКВД СССР по делу Забелина В. А. Жене Забелина В. А. в ее ходатайстве в 1940 г. было отказано2.

    Таким образом, требования о производстве обыска выполнялись. Вместе с тем в приказе отмечалась обязательность изъятия оружия, боеприпасов, военного снаряжения, взрывчатых, отравляющих и ядовитых веществ, контрреволюционной литературы, драгоценных металлов в монетах, слитках и изделиях, иностранной валюты, множительных приборов и переписки3. Ничего из перечисленного, за исключением переписки и некоторых документов, не указанных в приказе, при обысках не обнаруживалось, и это фиксируется в ордерах и протоколах обысков изученных следственных дел.

    Анкеты арестованных

    В большинстве случаев следующим документом в следственных делах является анкета арестованного. Она представляет собой чрезвычайно информативный источник. С одной стороны, анкета свидетельствует о том, какие именно вопросы о жизни арестованных более всего интересовали власть. С другой стороны, содержание ответов на эти вопросы показывает, кого власть считала своим врагом. Кроме того, имеется возможность сравнить ответы арестованных с определениями контингентов, подлежащих репрессии, данными

    Дело по обвинению Габлина Никиты Ивановича по ст. 58 п. 10 УК РСФСР. 17.07.37-28.07.37 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21588-с; Дело по обвинению Фадеева Андрея Константиновича. 15.09.37-1.11.37 // Там же. Д. 20453-с; Дело по обвинению Минина Осипа Васильевича. 14.11.37-26.11.37//Тамже. Д. 22512-с; Дело по обвинению Суворова Михаила Ивановича. 12.12.37-29.12.37 // Там же. Д. 21157-с.

    Дело по обвинению Забелина Василия Антоновича. 19.08.37-31.08.37 // Там же.

    Д-21302-с. Л. 18.

    з

    См.: Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 90.

    в приказе № 00447. В частности в соответствии с приказом репрессии подлежали бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжавшие вести активную антисоветскую подрывную деятельность, а также бежавшие из лагерей или трудпоселков, скрывавшиеся от раскулачивания, ведущие антисоветскую деятельность, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях1. Вопросы анкеты были направлены на получение об арестованном следующей информации: профессия, служебное положение, имущественное положение на момент заполнения анкеты и до 1929 г. (т. е. до начала массовой коллективизации), социальное положение в момент ареста, служба в царской, белой и красной армиях, социальное происхождение, национальность, гражданство, партийность, образование, наличие судимости и характер наказания, состояние здоровья и состав семьи.

    Анкеты арестованных свидетельствуют о том, что жизнь каждого человека была неповторима. Вместе с тем на основе анализа анкет можно выделить некоторые общие черты, характерные для многих арестованных. На вопрос о месте работы наиболее частые ответы — в колхозе, временная работа в колхозе, реже называются другие места, например железнодорожная станция. Самая распространенная из называемых профессий — крестьянин-хлебопашец; единично упоминаются: булочник-бараночник, плотник, фельдшер, кузнец, хлебороб.

    Данные изученных анкет показывают, что до 1929 г. арестованные по преимуществу имели крепкое хозяйство с хорошим домом, надворными постройками, рабочим и продуктивным скотом, были хорошо обеспечены землей, сельскохозяйственным инвентарем, а нередко и сельскохозяйственными машинами. Иные владели небольшими предприятиями для переработки сельскохозяйственной продукции (заводами) с наемной рабочей силой. После раскулачивания у них оставалась очень незначительная часть прежнего хозяйства: дом, двор, корова или лошадь, сад; у некоторых хозяйство полностью было ликвидировано, значит, с экономической точки зрения они не представляли угрозы для государства, так как ничем не отличались от других селян.

    На вопрос анкеты о социальном положении на 1937 г. даются различные ответы: «колхозник», «раскулаченный кулак», «кулак», «кулак-торговец-спекулянт», «хозяйство ликвидировано», «ничего нет», «из крестьян-кулаков», «рабочий» и т. д. Ответы арестованных свидетельствуют о том, что в народе не было четкого представления об определении социального положения, об этом также говорят и ответы свидетелей на анкетные вопросы протоколов.

    Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 85.

    Аналогичная ситуация складывалась с определением социального происхождения. Арестованные характеризовали его следующим образом: «из крестьян», «крестьянин-кустарь», «раскулаченный кулак», «все имущество было изъято в 1930 г.», «с семьей выслан на Урал, оттуда бежал, семья возвращена обратно». Таким образом, для арестованных графа «социальное положение в момент ареста» сильно перекликалась с графой «социальное происхождение», и они давали на эти вопросы идентичные ответы.

    Большинство арестованных служили в царской армии, их служба приходилась на период Первой мировой войны, некоторые служили в Красной армии в период Гражданской войны рядовыми или специалистами (фельдшер), что, однако, не спасло их от преследования властью. Арестованные в основном были малограмотными (с образованием от одного до пяти классов сельской школы), некоторые — неграмотными.

    Как показывают изученные анкеты, как правило, арестованные подвергались арестам первый раз в период с 1929 по 1934 г., судимы были тройкой ОГПУ по статье 58 п. 10-11 и по статье 107 УК РСФСР за контрреволюционную деятельность и агитацию против советской власти, срок наказания от 3 до 5 лет ИТЛ, высылка в Архангельск, Северный край, Казахстан, отдаленные края СССР1. Некоторые обвиняемые подвергались арестам с конца 1920-х гг. до 1937 г. неоднократно. В качестве примера можно привести Кабанова Н. П., который арестовывался пять раз — в 1919, 1923, 1929,1934 и 1935 гг. При этом наказания 1929 и 1934 гг. позже были отменены2. В некоторых анкетах отмечается, что срок отбывался не полностью из-за плохого здоровья либо сокращался за хорошую работу.

    В 1937-1938 гг. арестовывались люди различных возрастов. Как свидетельствуют изученные анкетные данные, арестованные в возрасте от 30 до 50 лет составляли 33 %, от 50 до 60 лет — 29 %, от 60 лет и старше — 38 %. Таким образом, доля людей старше 60 лет, находившихся в неработоспособном возрасте, была значительной. Большинство арестованных крестьян считали себя здоровыми людьми, они имели семьи и от двух до шести детей разного возраста (от одного месяца до 40 лет).

    Дело по обвинению Мининых Терентия и Осипа Васильевичей. 10.01.32-26.01.33// ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 13116-с; Дело по обвинению Суворова Ивана Фро-ловича, Суворова Михаила Ивановича, Волкова Архипа Федотовича, Волкова Михаила Архиповича, Кудрявцева Михаила Сергеевича, Колосова Федора Михайловича. 12.12.32-2.02.33 //Там же. Д. 20958-с; Дело по обвинению Яковлева Дмитрия Яковлевича. 1932 // Там же. Д. 4191-с.

    Дело на Кабанова Николая Петровича, деревня Чурилово того же сельсовета Овинищенского района. 14.11.37-20.11.37 // Там же. Д. 21739-с. Л. 4.

    В некоторых следственных делах встречаются справки о состоянии здоровья арестованных. В отдельных случаях экспертиза, видимо, была достаточно объективной в плане освидетельствования состояния здоровья. Так, арестованный Аболихин В. К. (61 год), по собственным показаниям, считал себя вполне здоровым, в то время как проведенный медицинский осмотр выявил у него ряд заболеваний: ограничение движения в правом локтевом суставе, хроническое воспаление сердечной мышцы, в силу чего он был способен только к легкому физическому труду. Зато в другом случае, несмотря на боли в области сердца, которые квалифицировались как миокар-диопатия, делалось медицинское заключение о годности арестованного к физическому труду без ограничений1.

    Характеристики сельских советов на арестованных

    и другие документы, содержащие элементы характеристик

    Практически во всех следственных делах имеются характеристики сельсоветов на граждан, подвергшихся аресту, с описанием экономического состояния хозяйств на момент раскулачивания. В них также сообщается о наказаниях, которым арестованные и их семьи подвергались в первой половине 1930-х гг., далее следуют характеристики действий арестованных после возвращения из мест лишения свободы. При этом всячески подчеркивалось, что люди не исправились и продолжают занимать прежнюю позицию по отношению к советской власти2.

    Вместо отсутствующих характеристик арестованных в следственных делах имеются справки сельсоветов и районных исполнительных комитетов об их имущественном положении и предшествующих арестах, которые по сути выполняют функции характеристик и по

    Дело по обвинению Аболихина Василия Кузьмича. 22.12.37-24.12.37 //ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21729-с. Л. 4; Дело по обвинению Аксакова Дмитрия Харитоновича. 7.10.37 // Там же. Д. 25656-с. Л. 4.

    2 Дело по обвинению Абрамова Василия Абрамовича. 9.02.38-12.02.38 // Там же. Д. 22324-с. Л. 6; Дело по обвинению Абрамова Ивана Абрамовича. 28.07.37-10.08.37 // Там же. Д. 21541-е. Л. 4; Дело по обвинению Александрова Василия Глебовича. 5.08.37 // Там же. Д. 22803-е. Л. 4; Дело по обвинению Агафонова Ивана Агафоновича. 5.08.37 // Там же. Д. 21539-е. Л. 4; Дело по обвинению Аболихина Василия Кузьмича. 22.12.37-24.12.37 // Там же. Д. 21729-е. Л. 5; Дело по обвинению Чадова Михаила Сергеевича. 7.10.37-1.11.37 // Там же. Д. 20441-е. Л. 5; Дело по обвинению Шебанова Николая Александровича. 22.12.37-27.12.37 // Там же. Номер дела отсутствует. Л. 4; Дело по обвинению Эльвельта Юлиуса Михайловича. 22.12.37 — 28.12.37//Тамже. Д. 25629-е. Л. 4; Дело по обвинению Югансона Ивана Тимофеевича. 17.11.37-24.12.37 // Там же. Д. 17714. Л. 5 и др.

    содержанию напоминают их. Таким образом, органы власти предоставляли следственным органам информацию, которая в тех условиях вполне могла послужить основанием для повторного ареста. Некоторые документы следственных дел косвенно это подтверждают. В следственном деле Габлина Н. И. имеется постановление о начале следственного дела, основанием для которого, как отмечается, послужил имеющийся на Габлина Н. И. материал о ведущейся им антисоветской деятельности. Такой материал можно было почерпнуть из характеристик и справок сельсоветов и РИКов, доносов, допросов свидетелей, предшествующих допросам обвиняемых.

    Иногда в следственных делах встречаются заявления обвиняемых с просьбой опросить конкретных людей, которые могли бы положительно охарактеризовать их. В частности Александров В. Г. просил допросить председателя колхоза «Новая жизь» Туманова С. С. и бригадира Лебедева Р., которые тем не менее не были привлечены к следствию1. Габлин Н. И. также просил допросить по его делу председателя и бригадира колхоза «Крестьянин». Допросы этих свидетелей были произведены, но они подтвердили, что Габлин Н. И. проводил антисоветскую агитацию2. Очевидно, что обвиняемые пытались привлечь в свою защиту наиболее авторитетных для власти людей.

    Протоколы допросов обвиняемых

    Важной составной частью следственных дел являются протоколы допросов обвиняемых. Опираясь на изученные протоколы, можно предположить, что допросы велись спокойно, в корректной форме, следователи (служащие органов госбезопасности) обращались к обвиняемым на «вы». Но при этом вопросы, которые задавались обвиняемым, могли оказывать на них очень сильное психологическое давление, так как фактически это были вопросы-утверждения: «вы обвиняетесь в антисоветской агитации, в распространении провокационных слухов, направленных на срыв мероприятий партии и правительства [...]»; «следствию известно, что вы вели разлагатель-ную работу»; «из свидетельских показаний известно, что вы [...]»; «зачитываю выдержку из свидетельских показаний о вашей контрреволюционной агитации» и т. д. Допросы обвиняемых, видимо, продолжались 30-40 минут. В некоторых протоколах указывается время начала и окончания допросов: 20 час. 35 мин. — 21 час. 05 мин.,

    Дело по обвинению Александрова Василия Глебовича. 5.08.37 // ТЦДНИ.

    ф- 7849. Д. 22803-с. Л. 7. 2

    Дело по обвинению Габлина Никиты Ивановича по ст. 58 п. 10 УК РСФСР. 17.07.37-28.07.37 // Там же. Д. 21588-с. Л. 20, 22.

    11 час. 30 мин. — 12 час. 00 мин.1 Никаких угроз обвиняемым со стороны следователей в изученных протоколах не прослеживается. Можно привести наиболее жесткие высказывания следователей в адрес обвиняемых по протоколам допросов. При допросе Александрова В. Г. следователем было заявлено, что обвиняемый дает ложные показания, в то время как следствие требует правдивых2. Допрашивая Цапурина С. П., следователь заявил: «Следствие располагает достаточными данными о вашей антисоветской деятельности, требую правдивых показаний о вашей антисоветской агитации»3. В целом язык протоколов допросов обвиняемых свидетельствует о том, что в них зафиксирована устная речь конкретных людей с присущими ей нюансами, специфическими оборотами, речевыми ошибками. Практически во всех протоколах допросов обвиняемых фиксируется непризнание ими вины4. Как правило, обвиняемые подписывали протоколы допросов на каждой странице. Но встречаются случаи, когда они от этого отказывались, видимо, опасаясь, что протоколы могут не соответствовать действительности. Так, например, Габлин Н. И. отказался подписать предъявленное ему постановление об избрании меры пресечения, протокол допроса, протокол, фиксирующий отказ обвиняемого подписать протокол допроса, но подписал ордер на производство обыска и ареста, протокол обыска, анкету арестованного5.

    Дело по обвинению Агафонова Ивана Агафоновича. 5.08.37 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21539-с. Л. 6, 8; Дело по обвинению Александрова Василия Глебовича. 5.08.37 // Там же. Д. 22803-с. Л. 9; Дело по обвинению Яковлева Дмитрия Яковлевича. 22.12.37-27.12.37 // Там же. Д. 22632-с. Л. 8; Дело по обвинению Александрова Ивана Семеновича. 18.11.37-24.11.37 //Там же. Д. 24183-с. Л. 7; Дело по обвинению Афонина Ивана Афанасьевича. 8.10.37 — 30.10.37 // Там же. Д. 20446-с. Л. 6; Дело по обвинению Бал-дина Якова Савельевича. 5.08.37-11.09.37 // Там же. Д. 21505-с. Л. 9; Дело по обвинению Балтина Андрея Карповича. 27.07.37-12.08.37 // Там же. Д. 24204-с. Л. 8.

    2 Дело по обвинению Александрова Василия Глебовича. 5.08.37 // Там же. Д. 22803-с. Л. 9.

    3 Дело по обвинению Цапурина Семена Панфиловича Нерльского района Калининской области // Там же. Д. 21563-с. Л. 5.

    4 Дело по обвинению Евдокимова Семена Евдокимовича. 13.08.37-31.08.37 // Там же. Д. 21329-с. Л. 7; Дело по обвинению Васильева Андрея Григорьевича. 22.12.37-25.12.37 // Там же. Д. 23013-е. Л. 8; Дело по обвинению Васильева Василия Яковлевича. 22.12.37-24.12.37 // Там же. Д. 21995-е. Л. 10; Дело по обвинению Гаврилова Дмитрия Гавриловича. 20.09.37-29.09.37 // Там же. Д. 24733-е. Л. 9; Дело по обвинению Гаранина Федора Федоровича. 20.09.37-29.09.37 // Там же. Д. 25668-е. Л. 7; Дело по обвинению Дементьева Андрея Федоровича. 27.09.37-30.09.37 // Там же. Д. 20430-е. Л. 10; Дело по обвинению Дмитриева Ивана Дмитриевича. 6.08.37-18.09.37 // Там же. Д. 25633-е. Л. 8.

    5 Дело по обвинению Габлина Никиты Ивановича по ст. 58 п. 10 УК РСФСР. 17.07.37-28.07.37 // Там же. Д. 21588-е. Л. 2-5,9,11.

    Отказы обвиняемых подписывать документы фиксировались соответствующим образом (в конце протокола допроса, в специальном протоколе или акте) и заверялись подписями следователей, осуществлявших допрос, и некоторых других официальных лиц1. Создается впечатление, что перед следователями и не стояла задача получить обвинительные признания подследственных. Об этом ничего не говорится и в приказе № 00447.

    Встречаются случаи, когда обвиняемых допрашивали дважды2. Повторные допросы обвиняемых осуществлялись, в частности когда аресты и первые допросы прошли до принятия приказа № 00447. Таким образом, часть дел, которые находились в производстве с конца июля 1937 г., органы госбезопасности пустили потом в ход уже в рамках новой кампании, проведя дополнительные допросы после 5 августа 1937 г. Иногда это делалось в упрощенном порядке, как в случае с Абрамовым И. И. Первый допрос обвиняемого был произведен 28 июля 1937 г., позже на обороте последнего листа протокола допроса было зафиксировано несколько дополнительных вопросов к обвиняемому и записаны показания Абрамова И. И., что никакой вины за собой он не признает, и стоит подпись другого сотрудника — начальника Емелья-новского РО УНКВД Калининской области3. Иногда в таких случаях вместо дополнительных допросов в документах встречаются два обвинительных заключения. В качестве примера можно привести начатое 17 июля 1937 г. следственное дело Габлина Н. И. 31 июля 1937 г. было составлено обвинительное заключение, в соответствии с которым следственное дело Габлина Н. И. было направлено в 4-й отдел УГБ УНКВД по Калининской области «для заключения и передачи по подсудности». 13 сентября 1937 г. было составлено второе обвинительное заключение, по которому следственное дело Габлина Н. И. направлялось на рассмотрение тройки УНКВД по Калининской области. 20 сентября 1937 г. тройка приняла решение Габлина Н. И. расстрелять4.

    Дело по обвинению Табакова Александра Антоновича // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 20519-с. Л. 32; Дело по обвинению Евдокимова Федора Васильевича. 27.09.37-13.10.37 // Там же. Д. 21562-с. Л. 11; Дело по обвинению Егорова Григория Егоровича. 5.08.37-11.10.37 // Там же. Д. 21506-с. Л. 15; Дело по обвинению Жильцова Ивана Петровича. 21.12.37-29.12.37 // Там же. Д. 25604-с. Л. 13; Дело по обвинению Заводова Сергея Васильевича. 5.08.37-25.09.37 // Там же. Д. 20291-с. Л. 19; Дело по обвинению Завьялова Назара Тимофеевича. 23.12.37-25.12.37 // Там же. Д. 21679-с. Л. 23.

    Дело по обвинению Агафонова Ивана Агафоновича. 5.08.37 // Там же. Д. 21539-с.

    Дело по обвинению Агеева Федора Агеевича. 30.07.37-10.08.37 // Там же. Д-22907-с. Л. 16, 18; Дело по обвинению Абрамова Ивана Абрамовича. 28.07.37-10.08.37 // Там же. Д. 21541-с. Л. 8.

    4 Дело по обвинению Габлина Никиты Ивановича по ст. 58 п. 10 УК РСФСР. 17.07.37-28.07.37 // Там же. Д. 21588-с. Л. 24, 26-27.

    В протоколах допросов обвиняемых встречаются случаи, когда обвиняемые не только все отрицают и отказываются подписывать документы, но и пытаются объяснить свою позицию, которую, по их мнению, свидетели неправильно поняли. Так, обвиняемый Табаков А. А., которому вменяли в вину пораженческие настроения, на допросе пояснял, что он часто читал газеты, которые вывешивались рядом с колхозной конторой, и вел разговоры о войне в присутствии некоторых колхозников, которым объяснял, что если на Советский Союз нападет одна Германия, то победа Советского Союза будет обеспечена, а если на него нападет ряд капиталистических стран, то СССР потерпит поражение. Таким образом, он не считал свои настроения пораженческими и продолжал их отстаивать1. Можно привести аналогичный пример из следственного дела Цапурина С. П., который отвечал следователю, что в одном из разговоров он действительно сказал, что, «говорят, на Украине не стали пахать и сеять, и там будто бы умерло с голода несколько миллионов человек, так надо бы работать — и больше я ничего по этому вопросу не говорил, и в этом, я считаю, ничего антисоветского нет». Цапурин С. П. четко проговаривал слова, которые ему зачитывал следователь из свидетельских показаний, и отказывался от них: «антисоветского высказывания с моей стороны со словами — хотя бы скорее была бы война и т. д. — я не говорил, и это не признаю», «я никогда не говорил слов о том, что в колхозе замучали на работе, все берут в государство и т. д.»2 Харчевников Н. Г. так пояснял свою позицию: «С бывшими кулаками в редких случаях встречался. Разговоры вели на разные темы: о хозяйстве, о колхозном строе, были разговоры и о трудностях жизни, — но это я вел исключительно в кругу своих людей, не вынося эти разговоры в массу колхозников». И лишь в конце допроса Харчевников Н. Г. частично согласился с предъявляемым ему обвинением — целенаправленным сбором серебряной монеты советского образца (около одного пуда): «Да, сейчас сознаюсь, что, собирая серебряную валюту, я подрывал мощь СССР и нарушал вращение денег». Следствием это рассматривалось как частичное признание вины3.

    В тех случаях, когда первый вопрос следователя к обвиняемому ставился обобщенно: «Расскажите, чем вы занимались до революции, за что вы были раскулачены и высланы в 1931 г., как жили после возвращения из ссылки?» — в протоколах допросов встречаются достаточно подробные ответы о жизни арестованных и их семей в первые

    Дело по обвинению Табакова Александра Антоновича // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 20519-с.Л. 30.

    2 Дело по обвинению Цапурина Семена Панфиловича Нерльского района Калининской области // Там же. Д. 21563-с. Л. 5-6.

    3 Дело по обвинению гражданина Харчевникова Николая Григорьевича. 8.08.37-11.08.37 // Там же. Д. 21502-с. Л. 12-14.

    двадцать лет советской власти, видно, как особенно сильно менялась их жизнь после раскулачивания и высылки, как полностью нарушался традиционный жизненный уклад, люди теряли практически все привычные доходы1. Некоторые семьи разваливались из-за ареста главы семейства, имели место разводы, детей отдавали родственникам; другие — наоборот, держались вместе, глава семьи после отбытия наказания и возвращения, как правило, для поддержки семьи искал заработки на стороне, там, где его мало знали или не знали вообще — в других селениях и городах, одновременно желая скрыться от властей. Но в целом из протоколов допросов обвиняемых видно, что люди держались достойно. В протоколах также встречается информация о взаимоотношениях между знакомыми, односельчанами. Так, Кабанов Н. П., рассказывая на допросе об аресте 1919 г. за скупку краденой мануфактуры, отмечает, что был освобожден благодаря знакомству с работником местной ЧК из деревни Мышкино2.

    Протоколы допросов свидетелей

    Следующую группу документов следственных дел составляют протоколы допросов свидетелей, в качестве которых, как правило, выступали крестьяне-середняки, а также активисты советской и колхозной работы, в основном беспартийные. Перечислим их должности и занятия: колхозники, председатели колхозов, председатели сельсоветов, члены правлений колхозов, бригадиры, зав. складами, кладовщики, счетоводы колхозов, избачи, заведующие различных районных отделов, начальник пожарной охраны поселка, сапожник, каменщик. В качестве свидетелей привлекались и те, кто лично был связан с обвиняемыми в прошлые годы, например, работал в их хозяйствах, мог иметь различного рода обиды на них. Некоторые свидетели выступали сразу по нескольким делам, при этом в один день их могли подвергать допросам неоднократно. Так было со свидетелем по делу Двоешкина А. Ф., который одновременно являлся свидетелем по делу Птичкина П. С, при этом информация из его показаний по делу Птичкина П. С. использовалась против Двоешкина А. Ф.3

    Практически всем свидетелям следователи задавали одинаковые вопросы, допуская лишь незначительные вариации в их формулировке: «Что вам известно о социальном происхождении обвиняемого

    Дело по обвинению Забелина Василия Антоновича. 19.08.37 — 31.08.37 //

    ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21302. Л. 5.

    2

    Дело на Кабанова Николая Петровича. Деревня Чурилово того же сельсовета Овинищенского района. 14.11.37-20.11.37 // Там же. Д. 21739-с. Л. 6.

    3 Дело по обвинению Двоешкина А. Ф. 11.08.37-17.08.37 // Там же. Д. 21263-с. Л. Ю, 14.

    и чем он занимается в настоящее время?»; «Введет ли обвиняемый контрреволюционную агитацию среди колхозников?»; «Знаете ли обвиняемого и какие у вас с ним взаимоотношения?»; «Какие факты контрреволюционной и антисоветской деятельности со стороны обвиняемого вам известны?»; «Кто может подтвердить факты антисоветской деятельности обвиняемого, о которых вы говорили?». И на эти определенной направленности вопросы давались соответствующие конкретные ответы. Свидетели давали экономические характеристики хозяйств обвиняемых зачастую в мельчайших подробностях, практически как в справках сельсоветов и анкетах арестованных. В качестве вины арестованным вменяли следующее: настроения против советской власти и партии, недовольство колхозным строем, призывы не принимать участия в выборах, неучастие в общих собраниях, спекуляция, агитация против выполнения государственных обязательств, антизаймовая агитация, угрозы в адрес работников Советов, поддержка церкви, попытки вернуть прежнюю собственность (дом, сад, хозяйство), восхваление политики Троцкого, антисталинские и пораженческие настроения, спаивание представителей местной власти, участие в антисоветских выступлениях в первые годы советской власти (например, «в савинковском кулацко-эсеровском восстании» 1918 г. в Чамеровской волости Весьегонского уезда) и т.д.1 Одному из обвиняемых вменялась скрытость поведения, замкнутость, необщительность, стремление на людях показать себя лучше, чем есть на самом деле, т. е. ведение скрытой антисоветской агитации2.

    Некоторые свидетели давали не только обвинительные показания против подследственных, но и называли тех, кто может подтвердить их слова. В частности Габлин Г. С, допрашиваемый в качестве свидетеля по делу Габлина Н. И., сказал, что антисоветские высказывания Габлина Н. И. слышали помимо него еще несколько колхозников, но он помнит только Брызгана К. Ф., который через

    Дело по обвинению Абакшина Василия Васильевича. 18.12.37-26.12.37 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 24186-с. Л. 10,13; Дело по обвинению Агафонова Ивана Агафоновича. 5.08.37 //Там же. Д. 21539-с. Л. И; Дело по обвинению Агеева Федора Агеевича. 30.07.37-10.08.37 // Там же. Д. 22907-с. Л. 8; Дело по обвинению Габлина Никиты Ивановича. 17.07.37-28.07.37 // Там же. Д. 21588-с. Л. 20, 22; Дело на Кабанова Николая Петровича, деревня Чурилово того же сельсовета Овинищенского района. 14.11.37-20.11.37 // Там же. Д. 21739-с. Л. 10; Дело по обвинению Иванова Дормидонта Леоно-вича. 17.11.37-26.11.37 // Там же. Д. 22973-с. Л. 13; Дело по обвинению Иванова Михаила Андреевича. 21.09.37-29.09.37 // Там же. Д. 25665-с. Л. 17; Дело по обвинению Козырева Ивана Минаевича. 22.12.37-28.12.37 // Там же. Д. 25632-с. Л. 12.

    2 Дело по обвинению гражданина села Семеновское Левушинского сельсовета Кашинского района Калининской области Железнова Алексея Александровича // Там же. Д. 20381 -с. Л. 5, 7,9,11.

    несколько дней также был привлечен к следствию в качестве свидетеля по делу Габлина Н. И.1

    Не все свидетели давали обвинительные показания, и это нашло отражение в протоколах их допросов. Так, Юрасов В. П., работавший плотником в Лихославле, на вопрос, какие ему известны факты контрреволюционной и антисоветской деятельности Аболихина, ответил, что ему такие факты неизвестны, что ему никто и ничего об этом не говорил, хотя с 1933 г. по 1936 г. он работал председателем колхоза. Он также подтвердил, что не является родственником Аболихина, т. е. не намерен его защищать без причины2. Аналогично, хотя и более осторожно, вел себя на следствии колхозник колхоза «Крестьянин» Брызган К. Ф., выступавший свидетелем по делу Габлина Н. И., который сказал, что никогда не слышал антисоветских высказываний со стороны обвиняемого, хотя тот на такие высказывания и способен. В некоторых показаниях свидетелей прослеживается попытка представить высказывания обвиняемых не как контрреволюционные, а как непонимание ими сути обсуждаемого вопроса. В частности бригадир колхоза «Крестьянин» Габлин И. С, выступавший свидетелем по делу Габлина Н. И., говорил, что, когда была выпущена новая сталинская Конституция, Габлин Н. И. считал, что теперь можно говорить что хочешь даже против существующего строя. Габлин И. С. пытался разъяснить Габлину Н. И., что при новой Конституции бдительность должна быть еще большей и тех, кто будет выступать против существующего строя, наказывать будут еще строже3. Конечно же, следствие не обращало внимания на такие показания при вынесении решения по делу.

    В некоторых случаях, когда свидетелей по одному и тому же делу допрашивал один оперуполномоченный, который сам вел протокол, можно встретить совершенно одинаковые показания, принадлежавшие разным людям. Так, в следственном деле Баккиса Роберта Ивановича полностью совпадают, вплоть до написания, показания Мотонова К. Ф. и Климова И. М.: «В июле м-це с. г. Боккес (вместо Баккис. — И. С.) в пос. Старая Торопа около столовой СПО (сельское потребительское общество. — И. С), будучи в пьяном виде, в к-р (контрреволюционной. — И. С.) похабной оскорбительной форме высказывался по адресу вождей ВКП(б) и советского правительства»4.

    Дело по обвинению Габлина Никиты Ивановича по ст. 58 п. 10 УК РСФСР.

    17.07.37-28.07.37 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21588-с. Л. 13. 2

    Дело по обвинению Аболихина Василия Кузьмича. 22.12.37-24.12.37 // Там же.

    Д- 21729-с. Л. 11.

    з

    Дело по обвинению Габлина Никиты Ивановича по ст. 58 п. 10 УК РСФСР. 17.07.37-28.07.37 // Там же. Д. 21588-с. Л. 17, 22.

    Дело по обвинению Баккиса Роберта Ивановича. 23.12.37 — [...] декабрь 1937 // Там же. Д. 24062-с. Л. 8-9.

    Оба свидетеля допрашивались 24 декабря 1937 г., в то время как обвиняемого Баккиса И. Р. допрашивали на следующий день, 25 декабря, при этом оперуполномоченный задавал ему вопросы в формулировках высказываний, зафиксированных в протоколах допросов свидетелей1.

    Иногда практически полное совпадение текстов показаний свидетелей встречается и тогда, когда их допрашивали разные следователи. Так, в протоколе допроса председателя Дельского сельсовета Карасова А. А. от 29 декабря 1937 г. по делу Барина М. И. значится: «Помню в 1934 г. летом он говорил: В колхозе заставляют работать день и ночь, там все чувствуют себя подневольными. Все свое имущество отдали в колхоз и теперь им уже не пользоваться. Все, что сдано в колхоз, пропадет прахом.

    В марте или апреле сего года говорил: Раскулачили нас, оставили без средств к существованию. Власть довела до того, что сидим все голодные, даже картошки и то нет»2. В протоколе допроса председателя колхоза имени Буденного Дубинина В. С. от 30 декабря 1937 г. по делу Барина М. И. находим: «Для меня известно, что летом в 1934 г. Варин М. И. говорил: В колхозе заставляют работать день и ночь, имущество все отдай в колхоз и больше его не увидишь, в колхозе работают подневольно, в колхоз входить не надо.

    В марте или апреле сего года говорил: Раскулачили нас, оставили без средств к существованию. Власть нас довела до того, что все сидим голодные, а хлеб Советская власть отправляет испанцам»3.

    Анализируя данные тексты, вполне можно предположить, что следователи могли заполнять протоколы допросов свиделей по своему усмотрению либо переписывать показания из одного протокола в другой, пользуясь малограмотностью свидетелей, которые не могли заметить или не обращали внимания на неточности в протоколе. Опираясь на протоколы повторных допросов свидетелей по делам периода Большого террора, проводившихся во второй половине 1950-х гг., можно предположить, что были случаи, когда протоколы допросов свидетелей в 1937-1938 гг. заполнялись следователями без их вызова на допрос, хотя подписи свидетелей в протоколах есть4. Также можно предположить, что некоторые свидетели (председатели сельсоветов, председатели колхозов, бригадиры и др.), которым по должности часто приходилось выступать с обвинительными

    Дело по обвинению Баккиса Роберта Ивановича. 23.12.37 — [...] декабрь 1937 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 24062-с. Л. 6.

    2 Дело по обвинению Варина Михаила Ивановича. 21.12.37 // Там же. Д. 23085-с. Л. 14.

    3 Там же. Л. 16.

    4 Дело по обвинению гр. Козлова Петра Дементьевича // Там же. Д. 6035-с. Л. 25-26. 172

    показаниями, могли договариваться друг с другом об их содержании. Некоторые следователи или другие работники органов НКВД, видимо, подвергали протоколы свидетелей корректировке, особенно в тех случаях, когда обвинения в адрес арестованного звучали не очень убедительно. Так, в конце протокола допроса в качестве свидетеля по делу Железнова А. А. председателя сельсовета Одинцова Г. А. позже, другими чернилами и более убористым почерком, была внесена запись к словам Одинцова Г. А.: «[...] что неоднократно мне самому приходилось слышать». При этом в протоколах допросов еще двух свидетелей по этому же делу показания против обвиняемого выглядят столь же голословными, как и показания Одинцова Г. А. Вот Ма-курин А. А. говорит о Железнове А. А.: «Меня он всегда сторонился, считая доносчиком на него» (следовательно, с Макуриным А. А. Железное А. А. откровенно не разговаривал), а Гусев И. М. на предложение следователя: «Назовите конкретные факты антисоветской агитации со стороны Железнова» отвечает: «Лично я от Железнова антисоветской агитации не слышал». Вполне возможно, что именно эти обстоятельства подтолкнули следствие к внесению дополнения в протокол допроса свидетеля Одинцова Г. А., о котором говорилось выше1. Вместе с тем встречаются протоколы допросов свидетелей, в которых четко прописано со слов допрашиваемых: «привожу факты»; «могу назвать следующие факты антисоветских высказываний обвиняемого» и т. д.2

    Однако мы не можем сказать такое буквально обо всех протоколах допросов свидетелей. Некоторые следователи подходили к ведению протоколов достаточно тщательно, придерживаясь определенных правил даже в условиях Большого террора или создавали видимость этого. Так, при допросе свидетеля Малолеткова И. В. по делу Двоешкина А. Ф. следователь допускает в протоколе два исправления и оба заверяет на полях. При этом во втором случае при замене одного слова другим смысл фразы кардинально не меняется3.

    В протоколах допросов свидетелей встречаются ошибки, которые, видимо, свидетельствуют о спешке и невнимательности сотрудников органов госбезопасности, которые их вели. Из следственного дела Агеева Федора Агеевича, например, видно, что еще до его ареста был допрошен один из свидетелей по будущему делу. В ходе допроса сле

    Дело по обвинению гражданина села Семеновское Левушинского сельсовета Кашинского района Калининской области Железнова Алексея Александровича //

    ТЦДНИ. ф. 7849. Д. 20381-с. Л. 7,9.11.

    2

    Дело по обвинению Цапурина Семена Панфиловича Нерльского района Калининской области // Там же. Д. 21563-с. Л. 8, 10.

    Дело по обвинению Двоешкина Александра Филипповича. 11.08.37-17.08.37 // Там же. Д.21263-С.Л. 10-11.

    дователь, задавая свидетелю вопрос о фигуранте, путает его фамилию, называя его Агеенковым Ф. А. Называет Агеева Агеенковым и свидетель, и это вполне может говорить о том, что свидетель недостаточно хорошо знал человека, о котором давал обвинительные показания1.

    Достаточно часто встречаются случаи, когда свидетелей допрашивали раньше, чем обвиняемых, используя потом их показания при допросах обвиняемых2. Так, четырех свидетелей по делу Табакова А. А. допрашивали с 25 по 29 августа 1937 г. Допрос всех свидетелей велся одним и тем же сотрудником Бежецкого РО НКВД, и показания их очень похожи. Ордер на арест Табакова А. А. был получен 20 сентября 1937 г., а допросы его были осуществлены 24 и 27 сентября 1937 г. — через месяц после допросов свидетелей. При этом материалы допросов свидетелей использовались при допросе обвиняемого. В таких случаях показания свидетелей фактически выполняли функцию доносов3. Можно привести еще пример. В ходе допроса одного из свидетелей следователь использует обращение «товарищ», что встречается крайне редко в следственных документах, самое распространенное обращение в них — «гражданин». Думается, что обращение «товарищ» в данном случае вполне может свидетельствовать о наличии у органов определенных контактов с данным человеком4.

    Документы обвинения и исполнения наказания

    Обвинительные заключения очень короткие, в них в сжатой форме группируются сведения компрометирующего характера на обвиняемого из всех документов следственного дела, но чаще всего из протоколов допросов свидетелей, справок сельсоветов, характеристик обвиняемых, анкет арестованных. Их составляли следователи, которые вели дела; видимо, именно они выделяли подчеркиванием компрометирующие обвиняемых факты. За редким исключением, в обвинительных заключениях констатируется, что обвиняемые своей вины не признают, но она в полной мере доказывается показаниями свидетелей. Иногда допускались ошибки и в обвинительных заключениях. Так, обвинительное заключение по делу Евдокимова С. Е.

    1 Дело по обвинению Агеева Федора Агеевича. 30.07.37-10.08.37 // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 22907-с. Л. 6.

    2 Дело по обвинению Евдокимова Семена Евдокимовича. 13.08.37-31.08.37 // Там же. Д. 21329-с. Л. 6, 8, 10; Дело по обвинению Колосова Арсения Николаевича. 7.08.37-11.09.37 //Там же. Д. 21423-с. Л. 7,9; Дело по обвинению Михайлова Григория Фомича. 28.09.37-29.10.37 // Там же. Д. 20372-с. Л. 6, 10.

    3 Дело по обвинению Табакова Александра Антоновича // Там же. Д. 20519-с. Л. 16-24, 28,31.

    4 Дело по обвинению гражданина Харчевникова Николая Григорьевича. 8.08.37-11.08.37 // Там же. Д. 21502-с. Л. 1.

    было датировано 26 августа 1937 г., в то время как допрос одного из свидетелей проходил 27 августа, а допрос обвиняемого — 28 августа 1937 г.1 Конечно, это могла быть и ошибка, но это может свидетельствовать в какой-то мере и о том, что иногда обвинительные заключения готовились заранее, до окончания следствия.

    По окончании следствия дело передавалось на расмотрение тройке УНКВД по Калининской области. Выписки из протоколов тройки практически полностью повторяли, хотя и в более сжатой форме, текст обвинительных заключений. Затем следовало постановление. Во всех изученных следственных делах тройка принимала постановление: расстрелять. Исполнения постановлений тройки фиксировались выписками из актов. В ходе работы со следственными делами бывших кулаков встретилось одно дело, в котором отсутствует выписка из акта об исполнении постановления тройки УНКВД по Калининской области2.

    3. Следственные дела бывших кулаков как исторический источник

    Итак, анализ следственных дел бывших кулаков показывает, что они являются важным и одним из наиболее доступных источников для изучения такого явления, как Большой террор в СССР. При работе со следственными делами встречаются свидетельства того, что отдельные документы или их части (в значительной мере протоколы допросов свидетелей) могли корректироваться следователями, которые вели допросы и протоколировали их, либо показания свидетелей могли предварительно режиссироваться. Вместе с тем протоколы допросов свидетелей содержат информацию, в которой следствие не было заинтересовано (факты, не только не подтверждающие вину арестованных, но и в какой-то мере опровергающие ее), что вполне может свидетельствовать о фиксировании в протоколах допросов в том числе и реальных показаний независимых свидетелей. Таким образом, на наш взгляд, нельзя однозначно сказать, что все следственные дела являются документами, подвергавшимися тотальной корректировке и фальсификации. Они должны вовлекаться в исследовательский процесс при использовании соответствующих методов работы с ними.

    Материалы следственных дел бывших кулаков — помимо информации о масштабах Большого террора, методах ведения следствия

    Дело по обвинению Евдокимова Семена Евдокимовича. 13.08.37-31.08.37 // ТЦДНИ. ф. 7849. Д. 21329-с. Л. 12.

    Дело по обвинению Цапурина Семена Панфиловича Нерльского района Калининской области // Там же. Д. 21563-с.

    против одной из целевых групп приказа № 00447, роли, которую играли местные органы власти в ходе следствия, о восприятии политики власти частью населения — в какой-то мере свидетельствуют о взаимоотношениях внутри крестьянского мира и крестьянской семьи в момент их разрушения. Данные о том, что приходилось переживать крестьянским семьям, как они выживали в трудных ситуациях, можно почерпнуть из протоколов допросов обвиняемых: семьи зажиточных крестьян лишались хозяйства, дома, скарба, средств к существованию; невысланные члены раскулаченных семей либо вступали в колхозы, либо искали заработка в других местностях, стремились скрыться в городах. Так же поступали вернувшиеся из ссылки главы репрессированных семей. В такой ситуации люди могли расчитывать только на себя и на поддержку родственников и близких. Материалы следственных дел свидетельствуют, что некоторые родственники пытались узнать о судьбе дорогих им людей и в конце 1930-х гг., и на рубеже 1950-1960-х гг., а также на рубеже 1980-1990-х гг. Показания свидетелей, несмотря на их тенденциозность (из-за страха подвергнуться аресту, желания свести личные счеты с обвиняемыми) и возможную фальсификацию со стороны следствия, в определенной мере несут информацию о взаимоотношениях в деревне: зажиточные были у всех на виду, отношение к ним в целом было недоброжелательным, хотя и не все свидетели давали обвинительные показания против них; в деревне существовало напряжение, разжигаемое властью.

    Вместе с тем необходимо отметить, что информативная насыщенность следственных дел неодинакова. Следственные дела бывших кулаков периода Большого террора, несмотря на их тенденциозность, субъективизированность, фальсифицированность и информационную ограниченность, являются памятниками культуры своего времени, в силу чего они несут объективную информацию о своем происхождении и о времени, которому принадлежат. Для проверки подлинности информации следственных дел их необходимо использовать в комплексе с другими источниками: официальными документами, статистикой, периодической печатью, материалами личного происхождения.

    РАБОЧИЕ И СЛУЖАЩИЕ

    А. Н. Кабацков (Пермь)

    РЕПРЕССИИ 1937-1938 гг. ПРОТИВ РАБОЧИХ ПРИКАМЬЯ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ В РАМКАХ ПРИКАЗА № 00447

    На основании изучения 63 архивно-следственных дел1, находящихся в Государственном общественно-политическом архиве Пермской области (ГОПАПО), выявлены характерные черты проведения массовой операции на территории современного Пермского края2 применительно к рабочим. При отборе следственных дел автор опирался на материалы, содержащиеся в базе данных ГОПАПО. Она включает сведения на 7 959 чел., репрессированных в ходе выполнения приказа № 00447 «Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и др. антисоветских элементов»3. Отбор дел в этой базе велся по одному признаку — репрессии, проводимые тройкой при УНКВД Свердловской области в 1937-1938 годах.

    Обратим внимание на то, что в приказе № 00447 контингент, подлежащий репрессированию, не включает в себя рабочих. Указание, что часть антисоветских элементов осела в городах и проводит диверсии на заводах, вряд ли можно считать прямым обвинением рабочих

    В конечном счете работа с материалами ГОПАПО позволила автору просмотреть следственные дела, содержащие информацию о репрессировании более 400 чел. из различных районов Прикамья (Пермского края).

    Отметим, что в 1937-1938 гг. современный Пермский край был составной частью Свердловской области, поэтому местные районные и городские отделы НКВД согласно установленной иерархии подчинялись Управлению НКВД по Свердловской области.

    База данных на репрессированных в Прикамье в 1937-1938 гг. была составлена ГОПАПО и включает в себя следующие сведения: фамилию, национальность, социальное положение арестованного, его профессию и место работы, место проживания до ареста, дату ареста и осуждения, обвинения при аресте и при осуждении, кем арестован и кем осужден, а также приговор и информацию о прекращении дела. Исходные данные этого массива были обработаны автором при помощи программы SPSS.

    в социальной чуждости советской власти1. Тем не менее из осужденных в Прикамье в 1937-1938 гг. тройкой при УНКВД Свердловской области почти половина — 44,8 % (3 565 чел.) — по роду своей деятельности являются рабочими. Род занятий еще около 300 чел. можно определить так: скорее рабочий, чем крестьянин. Рассогласованность практики репрессий с текстом инициировавшего их документа весьма заметна и не может быть сведена к ошибкам местных следователей.

    По нашему мнению, состав лиц, подвергшихся репрессиям, указывает на реальную социальную природу операции, говорит нам о ее действительной природе и направленности.

    1. Источники исследования

    Основным источником выступают документы из архивно-следственных дел, подготовленных работниками НКВД в 1937-1938 гг. В одном деле часто объединены материалы следствия на 5-10 чел., оформленных в ходе операции как «повстанческое отделение». В делах, состоящих из 3-4 томов, представлены следственные документы в отношении нескольких десятков человек.

    Исследование архивно-следственных дел позволяет утверждать, что следователи НКВД использовали социальные достижения и жизненные коллизии арестованных как набор деталей, из которых происходило конструирование обвинительного заключения в диверсионной деятельности, участии в повстанческой контрреволюционной организации, шпионаже, на крайний случай — в антисоветской агитации. В связи с невозможностью установить какие-либо рамки следовательского произвола вряд ли стоит особенно доверять компрометирующим сведениям, внесенным следователем в анкету или протокол допроса арестованного.

    Массовость арестов заставляла следователей работать на пределе сил. Кадров не хватало. Наверное, поэтому к проведению массовой операции по приказу № 00447 стали привлекаться «работники милиции и пожарной охраны и военнослужащие строевых частей НКВД»2. Они становились элементами конвейера по аресту—допросу—фальсификации дел на уральских рабочих, организованного в 1937-1938 гг. для выполнения новых и новых обязательств Свердловского УНКВД по репрессирова

    См.: Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза ССР №00447 // Книга памяти жертв политических репрессий. Т. 1. Ульяновск, 1996. С. 766.

    2 См.: Протокол допроса Гаврилова Г. Н. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 12141. Л. 63.

    нию советских граждан1. Отсутствие опыта у таких следователей сказывалось на качестве оформления документов. Массовость арестов заставляла даже опытных работников НКВД допускать ошибки в оформлении дел на арестованных. В делах заметны рассогласованность даты ареста и допроса, отсутствие некоторых бумаг и т. п.

    В целом можно сказать, что основными документами следственного дела были: постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения (или два постановления — об избрании меры пресечения и о привлечении к следствию в качестве обвиняемого); ордер на производство обыска и арест граждан; протокол обыска; опись имущества арестованного; паспорт и другие удостоверения личности, а также фотокарточки, изъятые при обыске; анкета арестованного; его заявление о желании дать признательные показания; протокол допроса арестованного; протоколы допроса (или выписки из них) лиц, упоминавших подследственного в своих показаниях; протоколы очных ставок; обвинительное заключение; выписка из протокола заседания тройки при УНКВД Свердловской области. Иногда в деле встречались меморандумы секретных сотрудников НКВД, сообщавших своему куратору о настроениях среди рабочих или об антисоветских высказываниях отдельных лиц. Не всегда это касалось подследственных. Позже следственное дело пополнялось документами, свидетельствовавшими о дальнейшей судьбе осужденного: перепиской родственников с органами НКВД (МГБ), документами о реабилитации, справками об арестованном, направляемыми администрацией ИТЛ по запросу органов НКВД, и т. п.

    Вышеперечисленный набор документов показывает разнообразие и масштабы документооборота при проведении репрессивной кампании по приказу № 00447. Исследователь истории описываемых репрессий, Марк Юнге, выдвигает гипотезу, что главным документом при осуждении арестованного по приказу № 00447 являлась «справка из сельсовета», составленная его председателем или секретарем. И уже на основе изложенных в справке сведений проводились и сами аресты, и дальнейшее оформление обвинения2. При анализе следст

    В документах, вошедших в многотомный сборник «Трагедия советской деревни», есть подтверждения, что свердловское начальство постоянно просило центр о повышении лимитов по аресту и осуждению. В том же сборнике документов упоминаются запросы из Иркутска, из Ростова и т. д. См.: Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939. Документы и материалы: В 5 т. Т. 5: 1937-1939.

    Кн- 1: 1937. М, 2004. С. 108-120. 2

    Данная гипотеза отстаивалась М. Юнге на международной конференции «Сталинизм в советской провинции, 1937-1938. Массовая операция на основе приказа № 00447» (Москва. Германский исторический институт. 12-15 октября 2006 г.). См. по этому поводу статью Рольфа Биннера и Марка Юнге в настоящем сборнике «Справки сельсовета как фактор в осуждении крестьян».

    венных дел репрессированных рабочих, осужденных тройкой при УНКВД Свердловской области в 1937-1938 гг. по приказу № 00447, невозможно выделить основного документа, ставшего импульсом для ареста или фундаментом обвинения. Ни одной справки из сельсоветов в изученных нами следственных делах обнаружено не было.

    Более того, на основании материалов, имеющихся в следственных делах Пермского архива (ГОПАПО), сложно обнаружить какие бы то ни было свидетельства о том, что арест был следствием социальной деятельности репрессированных.

    Даже анкету арестованного или протокол допроса сложно считать сколько-нибудь объективным фундаментом обвинения. Анкеты и протоколы написаны почерком следователя, иногда отпечатаны на машинке, подпись арестованного присутствовала не всегда. А позднейшие показания самих следователей, после ареста их в 1938-1939 гг., свидетельствуют о том, что арестованных принуждали к подписанию заранее приготовленных текстов самыми разными способами и методами, включая физическое принуждение1.

    Следственное дело, касающееся большой группы арестованных, может содержать протоколы допроса арестованных в 1938-1940 гг. работников НКВД. Иногда их заменяет выписка, обычно составленная сотрудником КГБ СССР в 1955-1957 гг. по материалам протоколов допросов. В этих документах бывшие сотрудники НКВД, оправдываясь, рассказывали о методах ведения следствия и технологиях получения признательных показаний. Справки, так же как и протоколы допроса бывших работников НКВД, были выдержаны в разоблачительном стиле и характеризовали следствие 1937-1938 гг. как основанное на фальсификациях и принуждении.

    Можно отметить следующую зависимость: чем больше была группа арестованных рабочих, оформленная как подразделение повстанческой организации, тем больше документов самого разного свойства хранится в деле, которое может насчитывать несколько томов. В одиночных следственных делах документов немного.

    Наиболее полный набор документов, оформлявшихся при аресте, содержится в делах августа 1937 г., декабря 1937 г. и января 1938 г. Судя по предъявленным обвинениям, выписки из которых сохранились в следственных делах, в это время органы НКВД стали массово «разоблачать» среди арестованных инобазу: диверсантов, шпионов, разведчиков из сопредельных государств.

    См.: Докладная записка о наличии искажения методов следствия, допускаемых сотрудниками Ворошиловского РО НКВД за 1937-1938 гг. 25 мая 1939 // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 7662. Л. 77-80; Справка по архивно-следственному делу № 796219 по обвинению Былкина В. И., Королева М. П. и др. в количестве 16 чел. 14 мая 1956 года//Там же. Д. 11957. Л. 101-105.

    В ноябре 1937 г. в делах появляется масса написанных от руки личных заявлений арестованных на имя следователя с выражением желания дать признательные показания о контрреволюционной деятельности. Такое заявление имело стереотипную форму, оно в обязательном порядке содержало информацию о повстанческой организации: фамилию ее руководителя, вовлекшего заявителя в антисоветскую деятельность, и список остальных членов контрреволюционной группы. В это же время протоколы допросов начинают оформляться в виде машинописного текста, в котором могла быть, а могла и отсутствовать личная подпись арестованного.

    2. Социально-политический статус рабочего и трудпоселенца в 1937 г.

    Рабочие, в отличие от крестьян, в сталинскую эпоху считались основной опорой партии и советской власти. Рост численности этой категории происходил за счет бывших крестьян. А крестьяне считались подозрительным социальным классом. Так формировалась двойная система координат в идентификационной структуре советского общества. Вчерашний крестьянин или рабочий мог стать «кулаком», «сыном кулака», «подкулачником», «твердозаданцем»1, и тогда он автоматически входил в лагерь классовых врагов советской власти. Если же выходец из деревни определялся как «колхозник», то он получал статус с положительными идеологическими коннотациями. Таким образом, при оформлении личного дела арестованного следователь получал возможность сразу определить классовую «чуждость» рабочего, интерпретировав его сельское прошлое в системе негативных номинаций.

    Особенно легко было сделать классовую реидентификацию в отношении «трудпоселенцев». К 1937 г. еще сохранялась двойственность их социального и правового положения. Они были насильственно высланы и прикреплены к заводу в ходе массовой кампании по раскулачиванию 1929-1930-х гг. И хотя по новой конституции, как казалось, по правовым основаниям они превращались в обычных граждан, представляется возможным утверждать, что фактического правового их освобождения не произошло. Вполне возможно, что это прошлое играло какую-то роль при их аресте. Но на технологии следствия, на обвинениях, на контрреволюционных связях, которые «обнаруживались» следователем, этого не отражалось. Отличий от рабочих обнаружить не удалось. Конечно, в обвинительных документах встречаются постоянно ссылки на трудпоселенческое прошлое

    Речь идет о крепких хозяйствах, которые облагались наибольшим налогом, т. н. твердым заданием.

    обвиняемого, а также указания на конкретную деятельность против партии и советской власти1.

    Вместе с тем видеть в трудпоселенческом прошлом репрессированных рабочих генерализующие основания для включения этих людей в списки для арестов будет опрометчивым решением. Изучение архивно-следственных дел, проведенное автором, показывает, что репрессированные рабочие — это не только бывшие трудпоселенцы и выходцы из крестьян. Среди арестованных и осужденных рабочих встречаются выходцы из бедняков, из бедного крестьянства и даже из рабочей среды2.

    Вероятнее всего, для следователя не был важным реальный социальный статус арестованного. В зависимости от конъюнктуры приказов он с одинаковой легкостью превращал рабочих в кулаков, а бедняков — в квалифицированных рабочих. Так, по документам дела И. Аюпов стал кулаком и работал электромонтером, чтобы без помех проводить диверсии на бумкомбинате3. В реальности И. Аюпов был ассенизатором на собственной лошади, грамоту знал мало, с трудом читал по-русски, поэтому не мог разобрать, что написал следователь в анкете и протоколе, да ему никто читать и не позволил. Статус профессионального рабочего в анкете Аюпова, как и все остальные показания, был сфабрикован следователем.

    Подобные «ошибки» не были единичными. Поэтому изучение репрессий с опорой на классовую идеологию и буквальное понимание текста приказа № 00447 представляются автору стратегией, ведущей к ошибочным результатам4. Конечно же, органы НКВД в отчетах о выполнении приказа № 00447, направляемых в столицу, в отношении арестованных должны были использовать номинации «кулак», «уголовник», «контрреволюционный элемент». Это диктовали бюрократические правила оформления подобных отчетов. Они сформи

    См.: Выписки из протоколов заседаний тройки при УНКВД Свердловской области // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11641. Л. 107-112.

    2 См.: Анкета арестованного // Там же. Ф. 543/2. On. 1. Д. 26824. Л. 4.; Протокол допроса Лукиных П. И. // Там же. Л. 6; Анкета арестованного 27.10.1937 г. Сидорова Степана Ивановича // Там же. Ф. 641/1. On. 1. Д. 12428. Л. 25; Обвинительное заключение // Там же. Л. 86.

    3 Архивно-следственное дело Аюпова Идриса // Там же. Д. 14871. Л. 7.

    4 Следует отметить, что такая авторская позиция сформировалась в результате многочисленных обсуждений материалов архивно-следственных дел, обнаруженных не только автором, но и его коллегами по реализации данного проекта в г. Перми. Сопоставление документов, собранных в следственных делах, хранящихся в фондах ГОПАПО и оформленных на крестьян, служащих, священников, партийных руководителей местными следователями в 1937-1938 гг., позволило считать приведенный тезис отражающим общую картину репрессий, развернутых органами НКВД для выполнения приказа № 00447.

    ровались задолго до изучаемой операции. Согласно этим неформальным правилам вчерашний большевик мог стать классовым врагом, и его уже следовало называть «троцкистом», «зиновьевцем» и т. п. Поэтому историки должны адекватно воспринимать документальное оформление репрессивных практик, представленное в виде отчетов, сводок и телеграмм, направлявшихся руководству Наркомата внутренних дел свердловскими начальниками УНКВД, и собственно механизмы, практики и техники осуществления операции.

    Несмотря на недостатки, следственные дела позволили увидеть за сводками цифр о контрреволюционных организациях, разоблаченных НКВД, вполне реальные социальные группы, из которых состояло советское общество в эпоху 1930-х гг. И эти группы с трудом могли быть подогнаны под идеологически упрощенное мировоззрение. Отсюда и противоречивость между отчетами/сводками Наркомата внутренних дел и социальной структурой общества, вскрываемая историком, ведущим изучение первичных документов.

    Роль приказа № 00447 в том, что документ придал импульс масштабной и весьма сложно организованной репрессивной кампании. Приказ обозначил рамки кампании. По стечению ли обстоятельств, а может, и по более рациональным основаниям, но для Свердловского УНКВД количественная разверстка проведенных арестов и вынесенных приговоров была самым основным показателем успешности операции.

    Именно эти рассуждения позволяют автору утверждать: независимо от того, кем были репрессированные до прихода на завод, в 1937 г. они уже были настоящими рабочими с пяти- или шестилетним стажем. В бригадах и на участках они работали вместе с кадровыми и вольнонаемными рабочими. Даже бывшие трудпоселенцы к 1937 г. стали частью рабочего класса и по образу жизни, и по кругу общения, и по своему социально-экономическому положению.

    3. Динамика арестов рабочих в 1937-1938 гг.

    Зафиксированные даты арестов и осуждения репрессированных позволяют выделить некоторые ритмы кампании против рабочих. В августе 1937 г. было арестовано 709 рабочих (19,9 % от всего массива арестованных рабочих). В сентябре — заметно меньше: 176 чел. (4,9 %). В октябре снова всплеск арестов — 608 чел. (17,1 %), а в ноябре следователи заняты оформлением дел на ранее арестованных, и опять спад — 126 чел. (3,5 %). В декабре-январе мы наблюдаем масштабный всплеск арестов - 981 чел. (27,5 %) и 681 чел. (19,1 %) соответственно. Примечательно, что в декабре-январе 1937-1938 гг. трое из четырех арестованных органами НКВД были рабочими1. С февраля 1938 г., когда арестован был еще 251 рабочий (7,1 %), начинается постепенное затухание операции, и в марте арестовано лишь 25 чел.; далее аресты рабочих в рамках кампании по приказу № 00447 превращаются в единичные случаи.

    Динамика репрессий рабочих по приказу № 00447

    Месяц Кол-во арестованных рабочих (чел.) % от общего количества арестованных рабочих % от общего количества арестованных в указанный месяц Общее кол-во арестованных (чел.)

    август 1937 г. 709 19,9 34,4 2 062

    сентябрь 1937 г. 176 4,9 25,4 694

    октябрь 1937 г. 608 17,1 30,1 1969

    ноябрь 1937 г. 126 3,5 33,8 372

    декабрь 1937 г. 981 27,5 72,4 1 355

    январь 1938 г. 681 19,1 79,6 855

    февраль 1938 г. 251 7,1 49,1 511

    март 1938 г. 25 0,7 21,9 114

    апрель 1938 г. 5 0,1 31,2 16

    другие месяцы 1938 г. 3 0,1 27,3 11

    Всего 3 565 100 7 959

    Из данных таблицы видно, что общая кампания репрессий соблюдала двухшаговый ритм: один месяц арестовывали — следующий месяц оформляли дела. Поэтому число арестованных в августе больше, чем число арестованных в сентябре, число арестованных в октябре больше, чем в последующий месяц, да и в декабре 1937 г. все равно было больше арестованных, чем в следующем за ним январе 1938 г. В феврале-марте — та же картина, хотя по абсолютным цифрам видно, что кампания с осени 1937 г. пошла на спад.

    На первый взгляд, этот же ритм характерен для разворачивавшейся кампании против рабочих. Август — октябрь — декабрь — февраль сохраняют преимущество в числе арестованных по отношению к сле-

    На основании того, как были оформлены дела, можно предполагать, что в действительности часть людей, арестованных в декабре, была оформлена только в январе, т. к. органы НКВД не справлялись с потоком арестованных, не успевали заводить на них формуляры и т. п. Поэтому реальная цифра фактических арестов в декабре вполне может быть выше расчетной.

    дующему месяцу. Совпадение в ритме арестов рабочих и других граждан органами НКВД означает, что арест рабочих не был случайным явлением с самого начала, а для работников районных и городских отделов НКВД являлся естественным действием, направленным на выполнение распоряжений вышестоящего начальства. В то же время привлекают внимание расхождения относительно удельной доли арестованных рабочих по отношению к общему массиву арестованных в текущем месяце, в самом начале операции и в декабре 1937 г. — январе 1938 г.

    До ноября 1937 г. число арестов рабочих колеблется от четверти до трети всех арестованных. В конце года, когда согласно первоначальному плану операция уже должна была завершиться, ее продлили при помощи дополнительных приказов и сделали идеологический акцент на «изъятии инобазы», т. е. шпионов иностранных разведок1. Можно предположить, что необходимость быстро выполнять новые планы по «разоблачению врагов» проявилась в увеличении доли рабочих в общем контингенте репрессированных.

    4. Территориальное распределение репрессий против рабочих

    Три четверти репрессированных рабочих были из шести районов Прикамья (а всего районов было более пятидесяти): г. Пермь — 8,4 % от всех арестованных; Кизеловский район — 29,1 %; Ворошиловский район — 8,4 %; Краснокамский район с небольшим г. Краснокам-ском — 7,7 %; Чердынский район с г. Чердынь — 9,1 % и Чусовской район с г. Чусовым — 14,3 %. Такое распределение совпадает с местами концентрации дореволюционных промышленных производств и новых строек.

    Интенсивное развитие тяжелой промышленности в годы первых пятилеток сказалось на социальном составе репрессированных рабочих. Почти половина из них работала в тяжелой промышленности. Еще почти треть была занята в лесной промышленности или обслуживала сельское хозяйство. В последнем случае чаще всего это были МТС, которые располагали техническим парком для сельского хозяйства.

    Интересны цифры, касающиеся местной промышленности и промартелей. Если проанализировать зависимость ареста рабочих из местной/артельной отрасли промышленности от их территориального распределения, то в числе лидеров будут те же самые регионы, что и в целом

    Для районных следователей НКВД не было особой разницы, кого арестовывать и за что арестовывать. В декабре-январе 1937-1938 гг. дела по разоблачению шпионов тесно переплетаются с разоблачением диверсионной деятельности арестованных. По материалам изученных нами следственных дел «разоблаченных врагов» старались включить в состав контрреволюционной повстанческой организации.

    среди рабочих. Иными словами, для тех, кто осуществлял арест, политической разницы между работником большого государственного предприятия и мелкого хозяйствующего субъекта, скорее всего, не было.

    5. Профессиональный состав репрессированных рабочих

    По общим данным, 25 % среди арестованных рабочих составляли люди, выполнявшие сложные трудовые операции при помощи техники или обслуживающие технику, — токари, слесари, машинисты, электромеханики, электромонтеры и т. п. Три четверти репрессированных рабочих (75 %) — чернорабочие, плотники, лесорубы, сплавщики и т. п., т. е. выполняющие работы, где в основном были востребованы навыки ручного труда.

    Доля квалифицированных рабочих среди репрессированных выше, чем их доля в промышленности в целом. Рабочие высокой квалификации независимо от месяца ареста составляли от 20 до 30 % среди общей совокупности репрессированных в это время. Это позволяет сделать вывод, что профессиональную подготовку рабочего, его ценность для народного хозяйства страны органы НКВД не принимали во внимание.

    6. Осуждение рабочих в ходе операции 1937-1938 гг.

    Две трети арестованных рабочих, 2 252 чел., были приговорены к высшей мере наказания, т. е. расстрелу, остальные — к различным срокам в исправительно-трудовых лагерях: 10 лет лагерных работ — 820 чел., 8 лет — 151 чел. и 5 лет — 278 чел. Несколько десятков рабочих получили в качестве приговора «гласный надзор», а одного отправили в ссылку. Особо отметим, что приказ № 00447, помимо высшей меры, предусматривал лишь два варианта ИТЛ или тюрьмы — осуждение на 10 или 8 лет. Остается предположить, что остальные сроки были самостоятельно добавлены в виде вариантов приговора тройкой при УНКВД Свердловской области.

    Внутренняя дифференциация этих приговоров свидетельствует: работник более высокой квалификации мог получить более суровый приговор. Его обвинения носили обычно более тяжелый характер.

    Указания приказа № 00447 по зачистке самых опасных антисоветских элементов было реализовано как суровое репрессирование наиболее квалифицированных рабочих.

    7. Контрреволюционные организации в среде рабочих

    Выявленную при помощи статистического анализа массива данных зависимость, что рабочий, обладающий высокими профессиональными навыками, обвинялся в более серьезных преступлениях и диверсиях, следует рассмотреть более подробно. Исходя из архивных материалов, нет оснований приписывать эту направленность в кампании рационально осмысленной атаке органов НКВД на профессионально подготовленный рабочий класс. Скорее, нам при помощи статистической обработки данных удалось обнаружить один из компонентов технологии ведения следствия по делу арестованного рабочего.

    Необходимо учитывать, что следователю райотдела НКВД было необходимо подготовить дело, которое вышестоящее начальство сочтет соответствующим ряду требований. При этом времени на оформление материала отводилось немного, что накладывало определенный отпечаток на методы следствия, на стиль допроса (если он проводился) и на появление новаций в виде «конвейера» и «камерной обработки» подследственных с целью получить от них желаемые показания. Здесь — речь не о подобных нарушениях, допускаемых следователями, а о том, что именно они «вписывали» в фальсифицируемые дела рабочих, и в этом было их отличие от остальных социальных категорий арестованных.

    8. Августовское дело яйвинских повстанцев

    В качестве примера рассмотрим материалы архивно-следственного дела № 12567 по обвинению Ефименко Ивана Кирилловича и других, всего 36 чел. В деле — четыре тома материалов. Вели следствие сотрудники Кизеловского ГО НКВД, помощник оперуполномоченного Герчиков и сотрудник УНКВД по Свердловской области Гар-шин. В деле объединены две группы повстанцев. Ядро одной сформировано из рабочих карьера «Известняк», а другая — из работников леспромхоза. Общее для них — проживание в Яйвинском труд-поселке, так как кроме работников упомянутых производств в список вошли и работники местной промартели. Последние не были труд-поселенцами, но это не мешало следователю объединить их с рабочими в одну контрреволюционную группу.

    Документация по оформлению дела очень обширна, к тому же она аккуратно, можно даже сказать, образцовым образом оформлена. Есть свидетельские показания, обличающие врагов соввласти, подшиты ордера на обыск и арест граждан и постановление об избрании меры пресечения и предъявлении обвинения со всеми положенными визами и даже подписью арестованного. Содержатся описи имущества, составленные при обыске. Как положено составлены анкеты арестованных. Причем все это оформлено в хронологическом порядке. В отличие от более поздних дел Кизеловского ГО УНКВД, нет впечатления, что подготовка документов происходила в условиях спешки, за один день или прямо на допросе. Такое доказательно оформленное дело, разросшееся в ходе сбора следователем прямых и косвенных сведений об антисоветских настроениях обвиняемых до двух томов (3-й и 4-й тома относятся к последующей судьбе осужденных), позволяет увидеть исходную модель конструирования следователем схемы разоблачений.

    Важным документом дела является заявление старосты Ливийского трудпоселка А. Я. Толока, датированное 2 августа 1937 г., в котором он сообщает, что в трудпоселке из антисоветски настроенных лиц организовалась контрреволюционная группировка. Толок собственноручно составил список этих лиц. Помимо фамилий, в списке содержится краткая характеристика антисоветских высказываний и настроений1. Всего в списке 15 чел. Две трети из числа людей, упомянутых в списке, осуждены по описываемому делу № 12567 о контрреволюционной повстанческой организации. Спустя двадцать лет, на допросе по факту этого заявления и протоколов допроса, Толок говорил, что «это было написано по просьбе сотрудника НКВД (фамилию не помню) с журнала всех замечаний и докладных на трудпоселенцев, работающих на пос. Яйва. Журнал этот хранился в спецкомендатуре, и замечания в него вносились разными лицами»2.

    Кроме этого заявления, 4 и 5 августа Толок А. Я. подписал 15 протоколов допроса, в которых сообщал сведения об антисоветских высказываниях лиц, упомянутых в заявлении. На допросе в 1957 г. относительно своих показаний он пояснял, что «ни один из подписанных мной протоколов допроса при мне не писался, и, как правило, уже готовый составленный он мне давался на подпись сотрудником НКВД. [...] сотрудник НКВД только устно заявлял мне, что на такое-то лицо мне нужно подписать протокол допроса»3. Примерно то же сообщали на допросах в 1957 г. Головко X. Я. и Коледа П. М., подобно Толоку выполнявшие роль свидетелей по этому делу4. Отметим, что эти и другие свидетели (всего их 8 чел.5) были соседями обвиняемых или же их коллегами по работе. Некоторые из них занимали административные должности — старосты/коменданта поселка или работ

    Заявление от т/п Толока Андрея Яковлевича в гор. отдел НКВД Кизеловского района Свердловской области от 2 августа 1937 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 12567. Т. 1.Л. 16-17.

    2 Протокол допроса Толока А. Я. от 25 июня 1957 г. // Там же. Т. 3. Л. 63.

    3 Там же.

    4 См.: Протокол допроса Коледа П. М. от 26 июня 1957 г. // Там же. Л. 68-69; Протокол допроса Головко X. Я. от 26 июня 1957 г. // Там же. Л. 65-67.

    5 В дальнейшем автору не встретилось больше ни одного следственного дела, где бы следователь строил свою доказательную базу при помощи такого количества свидетелей. В сентябре-октябре 1937 г. еще встречаются дела, в которых содержатся один-два, редко больше протоколов допросов одного или двух свидетелей.

    ника отдела кадров и потому знали широкий круг людей, живших в поселке или работавших на лесозаводе.

    В отличие от других изученных нами дел, здесь можно утверждать, что подписанный яйвинским старостой список стал одним из опорных элементов, позволивших следователю сконструировать из мирных обитателей рабочего поселка повстанческую группу1. Обширные свидетельские показания формируют основания для привлечения новых фигурантов по делу. Состав повстанческой группы дополняется новыми фамилиями знакомых и коллег по работе «повстанцев».

    В этих ответах видна следственная схема, используемая для оформления компрометирующей информации. Вначале обозначался круг знакомых того либо иного подозреваемого или арестованного. «Штатный свидетель» мог рассказать о нем сам — сразу, подробно отвечая на вопрос: «Знаете ли вы такого-то?» Именно так поступал Воробьев А. А., дававший многочисленные показания против семьи Ефановых. На допросе 31 июля 1937 г. он рассказал про знакомство Ивана Ефанова с Федором Михайловичем Истоминым, описал круг его знакомств и вспомнил, как тот «на работе заявил, что в управлении государством находятся люди, которые издеваются над народом, устанавливают большие нормы выработки, а платят за работу мало»2.

    Если допрашиваемый сразу не понимал, о чем надо рассказывать, то следователь готов был задать дополнительный вопрос: «Расскажите, с кем Ефанов Николай в близких взаимоотношениях на работе и в быту?», а затем, продолжая «помогать» свидетелю, уточнял полученные данные: «Кто из перечисленных вами лиц ведет антисоветскую агитацию или антисоветски настроен?»3

    В протоколах допроса яйвинских свидетелей, а затем в признательных протоколах арестованных остались следы — выделение важной для следователя информации о доказательствах антисоветских настроений или контрреволюционной деятельности. Подчеркнутые предложения — это воспоминания о бывших когда-то разговорах и произнесенных в них критических высказываниях в адрес власти и начальства.

    Есть искушение увидеть в этом заявлении ливийского старосты подтверждение гипотезы М. Юнге о «справках из сельсовета». Но «дело яйвинских повстанцев» оказалось единственным архивно-следственным делом из 63-х просмотренных автором, в котором присутствовал подобный документ.

    Протокол допроса свидетеля Воробьева А. А. от 31 июля 1937 г. // ГОПАПО. Ф- 641/1. On. 1. Д. 12567. Т. 2. Л. 53.

    Протокол допроса свидетеля Веденикова Н. Д. от 30 июля 1937 г. // Там же.

    Л. 71.

    Недостатки вышеописанной схемы сбора материала проявились почти сразу. Следователь должен был вести скрупулезный сбор самой различной информации и лишь на ее основе формулировать итоговое обвинение. Собственно допросы участников контрреволюционной группы в рамках этой схемы не имеют особого значения, так как их признание подтверждает уже доказанную вину, а отказ свидетельствует о естественном запирательстве виновного. Еще одним недостатком и, пожалуй, самым крупным для той ситуации было медленное развитие событий по этой модели. За полтора месяца работы два следователя смогли «вскрыть» повстанческую сеть из 36 чел. Эти темпы не устраивали свердловское руководство, которое стремилось не просто в срок выполнить план по арестам 10 ООО чел., но и перекрыть нормативы1.

    Следуя первоначальной схеме подготовки материалов следственного дела, помощник оперуполномоченного 4-го отделения УГБ Кизеловского горотдела Герчиков подготовил обвинительное заключение на 36 чел. лишь к 10 сентября. В нем было указано, «что в пос. Карьер Известняка и Яйвинского Лесозавода, Кизеловского р-на, существовали контрреволюционные повстанческие вредительские группы, имеющие между собой организационную связь и возглавляемые активными членами повстанческой вредительской организации "правых" на Урале, директором карьера Известняк Волковым Василием Андреевичем и директором Яйвинского Лесозавода Сысоев Алексей Михайлович»2. Данная связь локальной контрреволюционной группы, составленной из рабочих, с арестованными руководителями местных предприятий свидетельствует о масштабах проводимой операции. Арест и осуждение рядовых участников повстанческой организации не ставили точку в работе следователя. Его задачей было создать основания для «разоблачения» руководителей конструируемой повстанческой сети и включить местный повстанческий взвод в общеуральскую повстанческую организацию.

    Спустя три дня после подготовки Герчиковым обвинительного заключения против рабочих, 13 сентября 1937 г., был арестован директор предприятия, на котором они трудились. Волков В. А. после

    Для следователей до августа 1937 г. обычным считался сбор доказательств на группу в течение полугода и даже дольше. Следствие, завершенное за полтора месяца, — такими были ускоренные темпы работы, выполненной при этом добросовестно и в том виде, как ее вначале поняли следователи.

    2 Обвинительное заключение от 10 сентября 1937 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 12567. Т. 2. Л. 320. Уместно отметить, что хотя директор карьера «Известняк» был арестован спустя три дня после подготовки обвинительного заключения, но в силу должности он был «оформлен» органами НКВД по другой линии, т. е. осуждался уже не тройкой при УНКВД Свердловской области.

    ареста оказался включен в «разоблаченную» повстанческую сеть, которая объединяла руководителей различных предприятий и некоторых партийных работников районного уровня. Он до ноября отказывался признавать себя виновным, но затем все же подписал показания, сообщив, что был завербован в контрреволюционную организацию в 1936 г. бывшим секретарем Кизеловского ГК ВЛКСМ — Калининым. В списке людей, завербованных в повстанцы под его руководством, было указано 23 чел., причем большинство из них проходили по описываемому августовскому делу. На суде от данных следователю показаний он отказался, но выездная сессия Военной коллегии Верховного суда СССР 19 января 1938 г. осудила Волкова В. А. к расстрелу. О Сысоеве А. М. в деле недостаточно материалов, лишь замечено, что в ходе допросов Волкова он упоминался как известный тому, «со слов Калинина», член контрреволюционной повстанческой организации — наряду с бывшим секретарем Кизеловского РК ВКП(б) Борисовым, бывшим секретарем РК ВЛКСМ Гарником, бывшим председателем районного совета Осоавиахима Шерстобитовым, директором Александровского завода Голубевым и другими1.

    В целом задачи операции «яйвинское дело» выполнило. В единую сеть были объединены и директора промышленных предприятий, и работники этих предприятий, и просто жители заводских поселков. Но все протекало слишком медленно, в условиях, когда за месяц следователи должны были оформить дела на сотни и тысячи человек. Поэтому в будущем следователи НКВД модернизируют первоначальную модель подготовки обвинительных материалов, введут «конвейер» и прочие технологии оптимизации получения признаний.

    9. Рабочие-вредители в кампании 1937-1938 гт.

    Для завершения комплексного образа кампании, развернувшейся против рабочих, обратим внимание на анализ обвинений рабочих, вписанных следователями в повстанческие организации. Помимо рассмотренной в предыдущем разделе антисоветской агитации, обвинительный материал против рабочих содержал многочисленные упоминания о конкретных актах вредительства и диверсионной деятельности.

    Проблемы в работе советских промышленных предприятий наблюдались постоянно. В феврале 1936 г. начальник Лысьвенского горотдела УНКВД по Свердловской области Давыдов информировал секретаря горкома ВКП(б) о многочисленных фактах аварий и происшествий, наблюдавшихся в январе-феврале 1936 г. на Лысьвенском

    Обзорная справка по архивно-следственному делу № 958460 от 28 мая 1957 г. // ГОПАПО. Ф. 641/1. Оп. 1.Д. 12567. Т.З.Л. 16-19.

    металлургическом заводе. Причинами неполадок объявлялись «погоня за рекордами» и «некачественный ремонт», что ставило под угрозу срыва работу по стахановскому методу1.

    Начальник горотдела УНКВД в 1936 г. причину производственных аварий видел в неправильной организации труда. Виновниками объявляются специалисты заводоуправления, которые заставляют простых рабочих трудиться до изнеможения. Резюме в справке звучит как обвинение корыстолюбивых специалистов: «Стахановское движение, прежде всего, материально выгодно для специалистов, поэтому каждый стремится к максимальной производительности своего участка, но декада проходит в напряженных условиях, напряжение слишком велико, и выдержать такой темп работы едва ли можно в течение продолжительного времени»2. Производственные травмы рабочих также считаются признаком работы специалистов-вредителей3.

    В рамках операции по приказу № 00447 ситуация предстает иной. Практика реализации плановых показателей приказа № 00447 по разоблачению классовых врагов в 1937 г. делает рабочего социальным врагом, каким был ранее инженер, служащий — словом, образованный технический специалист. Именно рабочие объявляются непосредственными виновниками аварий и сбоев работы на предприятии. Им приписывают диверсии, создание организованных диверсионных групп и масштабное вредительство. Специалисту-служащему, судя по следственным материалам, следователи отводят более важные роли. Его социальная роль в «разоблачаемых» повсеместно повстанческих группах — в том, что его можно «сделать» связным между отдельными ячейками повстанцев и тем самым превратить локальные диверсионные группы в масштабную контрреволюционную сеть4.

    Новое распределение ролей довольно устойчиво и воспроизводится разными следователями в 1937-1938 г. постоянно. Инженер стал организатором повстанческой сети, а рабочий превратился в рядового члена антисоветской организации. Квалифицированный рабочий — это прежде всего исполнитель сложных диверсий. Мастер

    Справка «О ненормальностях в работе завода, тормозящих стахановское движение». Составлена 27.02.1936 г. // ГОПАПО. Ф. 85. Оп. 18. Д. 6. Л. 5. 2 Там же. Л. 6.

    о

    См.: «Из информационной сводки по итогам проведения партийных собраний 28.01.37 г. в парторганизациях металлургического куста». Итоги 9-го пленума Свердловского обкома ВКП(б) и облисполкома // Там же. Ф. 620. Оп. 17. Д. 64. Л. 12-17.

    4 Подробное описание роли служащих и специалистов в «разоблачениях», сделанных местными работниками НКВД при выполнении приказа № 00447, см.: Кимерлинг А. С. Репрессии против служащих Прикамья в 1937-1938 гг. по приказу № 00447 // Включен в операцию. Пермь, 2006. С. 125-150.

    или квалифицированный рабочий часто возглавляет местную повстанческую ячейку.

    Когда репрессии ослабли, арестованный, бывший начальник Пермского отделения железной дороги имени Л. М. Кагановича Павлов М. А. смог отказаться от своих прежних показаний. Среди причин самооговора он назвал влияние со стороны сокамерников: «Корчагин (бывший начальник службы пути. — А. К.) и Тихонов (бывший начальник планового отдела дороги. — А. К.) мне доказывали, что у меня другого выхода нет, как только давать показания, хотя и выдуманные, указав вербовщика и якобы завербованных мною лиц [...] Кроме того, Тихонов, учившийся в школе красной профессуры, политически развитый, доказывал, что сейчас существует особая политика по борьбе с действительными врагами народа и что наши показания в деле борьбы с действительными врагами будут играть решающее значение, нас направят куда-нибудь на работу, а действительных врагов будут уничтожать. Доводы Тихонова активно поддерживал и Корчагин, заявляя, что наши показания, хотя они и ложные, нужны для партии и правительства. Я поверил Тихонову и Корчагину и начал давать вымышленные показания [...] убедившись в том, что мои ложные показания никому не нужны, я категорически отказываюсь от всех мной данных показаний, как в первый раз, так и на очных ставках со Станинным и Суетиным»1.

    Выписка из докладной записки следователя, который вел дело Павлова, позволяет подробнее понять механизм формирования следствием из специалиста-инженера махрового контрреволюционера и организатора повстанческой сети:

    «[...] Для того, чтобы Павлов дал показания, мы поместили его в камеру № 13 [...] к Корчагину и Тихонову, которые Павлова быстро обработали. По приходе на допрос Павлов советовался со мной, как начинать давать показания, что, собственно говоря, нужно писать, и просил моей помощи [...] В процессе ведения следствия, вернее, после подписания Павловым протокола были получены показания двух машинистов ст. Чусовская — Поздеева, Шихарева, которые показали, что в контрреволюционную организацию они завербованы Павловым, но, так как они в показаниях не фигурировали, я уговорил Павлова дать дополнительные показания. На что Павлов согласился, сказав "раз это следствию нужно, то Я не возражаю". Даты вербовки согласованные с датами из протокола допроса Поздеева, Шихарева [••■] Приблизительно в июне с. г. оперуполномоченный 2-го отделения Габов неоднократно обращался ко мне и просил, чтобы Павлов

    Это произошло на допросе 22 сентября 1938 г. См.: Обзорная справка по делу Павлова Михаила Андреевича // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 15008. Л. 153.

    дал показания на Суетина (для закрепления дела Суетина) и чтобы Павлов подтвердил свои показания на очной ставке с Суетиным. Я вызвал Павлова и предложил ему дать нужные Габову показания и подтвердил бы свои показания на очной ставке с Суетиным. Павлов согласился, сказав "Раз сказал "А", нужно сказать "Б"»1.

    Новое распределение ролей оказалось очень удобным и практичным. Оно позволило объединить в единое целое разрозненные элементы социальной амальгамы, которую представляли собой арестованные. Вместе с тем иерархически организованная повстанческая организация приобретала размах и масштаб. Вредительская деятельность рядовых «повстанцев» становилась опорой обвинительных материалов на всех вписанных в контрреволюционную сеть.

    Примечательна ситуация с разоблачением деятельности контрреволюционной диверсионной кулацкой группы на шахте имени Ленина (г. Кизел).

    Меркулов В. П. по социальным характеристикам в анкете арестованного обозначен как трудпоселенец, навалоотбойщик шахты. 5 января 1938 г. в отношении его подписано постановление об избрании меры пресечения в виде ареста. 18 января — первый протокол допроса Меркулова В. П. Он сразу соглашается с тем, что являлся участником контрреволюционной диверсионной группы, существующей на шахте имени Ленина, и по заданию этой группы срывал угледобычу, для чего вывел из строя мотор2.

    С иными членами группы Меркулов объединен при помощи показаний других арестованных. А используя показания других членов диверсионной группы, следователь включил Меркулова в общий список разоблаченного повстанческого отделения, занимавшегося диверсионной деятельностью по указанию немецких разведывательных органов3.

    Что-то не получилось, материалы по этой группе задержались у следователя до мая 1938 г. Можно лишь предположить, что руководство потребовало от подчиненных более обоснованного оформления документов. Иначе сложно объяснить, зачем в уже подготовленные материалы дела, содержащие «показания» свидетелей, вдруг потребовалось добавить справку о том, что на предприятии наблюдались проблемы в работе оборудования. Таким образом, в мае 1938 г. к делу оказался приобщен документ, не написанный под диктовку следователя, — справка о неполадках в работе шахты имени Ленина треста «Кизелуголь». В ней можно прочитать о некоторых конкретных неполадках на шахте:

    1 ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 15008. Л. 160.

    о

    Протокол допроса Меркулова В. П. 18 января 1938 г. //Там же. Д. 12604. Л. 6. См.: Дело Меркулова В. П. Протоколы допросов // Там же. Л. 7-9.

    «В начале ноября мес. 1937 г. был выведен из строя конвейерный привод путем заложения железного болта. В августе мес. 1937 г. был выведен из строя электромотор путем короткого замыкания с помощью постороннего предмета. В результате чего была сорвана нормальная работа участка».

    На справке стоит оригинальный штамп: «Управление Государственного Кизеловского Каменно-угольного Треста контора Шахта им. Ленина»1.

    Тем не менее Меркулова продержали под следствием еще несколько месяцев. В сентябре 1938 г. в ходе повторных допросов было запротоколировано признание в кулацком прошлом. И только после 17 сентября 1938 г. обвинительное заключение от 16 мая дополняется заключением о его участии в контрреволюционной шпионской организации: принадлежность Меркулова к повстанцам «в процессе следствия подтвердилось шестью показаниями других обвиняемых, а диверсионная деятельность — соответствующим документом, находящимся в следственном деле [...]»2.

    Приговоренному к 10 годам ИТЛ Меркулову повезло: в 1939 г. он был освобожден. Но окончательно вопрос о причастности его коллег по работе в шахте к поломке врубовых машин был разрешен только в 1955-1957 годах.

    В справке, полученной из треста «Кизелуголь», сообщалось:

    «1. Данные о фактическом выполнении плана добычи угля по тресту: в 1935 году план выполнен на 81,6 %, в 1936 году на 79 %, причины невыполнения плана добычи угля сообщить не представляется возможным, так как архивные документы не сохранились.

    Выполнение производственной программы по шахтам треста в 1937 году следующее:

    Шахта им. Ленина — 67,6 %, им. Володарского — 88,8 %, Комсомолец — 62,6 %, 9-Делянка — 69,3 %, им. Крупской — 66,7 %, им. Калинина — 94,7 %, им. Урицкого — 84,4 %, Усьва — 72,1 %, Объединенная № 4 - 87,2 % (с. 69). [...]

    5. В 1937 году на шахтах треста применялось несколько типов врубовых машин, в том числе фирмы Эйгофф, Мевор-Коульсон, Самсон и отечественные Горловского завода — ДТ, ДТ2.

    Для машин иностранных фирм запасных частей не поступало, поэтому машины работали на износ и ремонтировались деталями, изготовляемыми несовершенными способами в шахтных мастерских.

    Справка Управления Государственного Кизеловского Каменно-угольного Треста контора Шахта им. Ленина. От 13 мая 1938 года. № 1305 // ГОПАПО. Ф. 641/1. Оп. 1.Д. 12604. Л. 13.

    См.: Дело Меркулова В. П. // Там же. Л. 17.

    Машины ДТ, ДТ2 для подрубки крепких углей на шахтах треста с большими включениями пирита были маломощны. Такое положение, безусловно, приводило к авариям и поломкам машин».

    Два года спустя один из бывших репрессированных за эти же поломки на допросе в Кизеловском УКГБ пояснял: «Факты порыва режущих цепей врубовой машины происходили. Но рвались эти цепи по чисто техническим причинам: или попадалась твердая порода, или от чрезмерного ослабления самой цепи». Его слова подтверждались показаниями Душлид Федора Дмитриевича от 26 августа 1957 г., забойщика шахты: «[...] аварии имели место, но объяснялись они чисто техническими причинами. Я помню, что в тот период времени в шахте проходили очень трудоемкую лаву, да и сама организация работ была не совсем правильной»1.

    Таким образом, естественные сбои производства, работающего на изношенном стахановскими перегрузками 1936-1937 гг. оборудовании, да к тому же в условиях дефицита запасных частей, оказались еще одним поводом для арестов и обвинений рабочих в ходе репрессий по приказу № 00447. Подчеркнем, что обнаружить связь между теми, кто был репрессирован за эти поломки, и собственно поломками нам не удалось. Вина рабочих, вошедших в группу, была, скорее всего, в том, что они работали на предприятии, где эти поломки имели место. Для следователя в 1938 г. такого совпадения оказалось вполне достаточно.

    10. Итоги операции против рабочих

    Подведем итоги операции органов НКВД в Прикамье по приказу № 00447 против рабочих. Кампания против рабочих опиралась на весьма расплывчатые формулировки приказа: «Часть перечисленных выше элементов (бывших кулаков [...] в прошлом репрессированных церковников и сектантов [...] бывших активных участников антисоветских вооруженных выступлений, кадров антисоветских политических партий — эсеров, грузмеков, дашнаков, мусаватистов, ит-техадистов — и др.) [...] уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорт и на строительства»2.

    На время операции работники НКВД забыли о классовой близости рабочих социалистическому государству. Тех, кто строил индустриальные гиганты, добывал для них сталь и уголь, т. е. обеспечивал работу самого развивающегося сектора советской экономики, пре-

    1 См.: Дело Меркулова В. П. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 12604. Л. 70-78.

    2 Оперативный приказ народного комиссара внутренних дел Союза ССР № 00447. С. 766.

    вратили в толпу, состоящую из заговорщиков. Их лишили достижений и социальных завоеваний, наделив обликом «врага», ведущего непримиримую борьбу против Советского государства.

    Более того: рабочие стали ядром толпы армии контрреволюционеров. Они оказались скомпрометированы тем, что приняли в свою среду вчерашних классовых врагов — кулаков. Для следователя и органов НКВД антисоветская агитация сделала рабочего противником социализма. Вербальный протест против тяжелых условий труда привел их в диверсанты. Подчинение приказам руководства сделало их частью повстанческой сети. Кампания сделала частные разговоры политическим заговором. Соседи превратились в осведомителей. Коллеги по работе стали провокаторами, шпионами и диверсантами. Социальные связи, сформированные общей производственной жизнью, преодолением трудностей и невзгод, оказались разрушены. У рабочих усилилось социальное отчуждение как от социальной, так и от производственной среды. В конечном счете кампания приостановила и повернула вспять процессы социальной интеграции бывших крестьян в рабочий класс. Масштабные репрессии разобщили людей и сделали их беспомощными по отношению к всесильной власти.

    А. С. Кимерлинг (Пермь)

    РЕПРЕССИИ 1937-1938 гг. ПРОТИВ СЛУЖАЩИХ ПРИКАМЬЯ СВЕРДЛОВСКОЙ ОБЛАСТИ В РАМКАХ ПРИКАЗА № 00447

    Репрессии против служащих по приказу № 00447 исследуются в данной статье на основании материалов, хранящихся в Государственном общественно-политическом архиве Пермской области (ГОПАПО). Во-первых, это следственные и надзорные дела арестованных (более 50 единиц хранения, некоторые дела объемом до 5 томов). Во-вторых, база данных на репрессированных в Прикамье, составленная работниками архива. В базе имеется краткое описание всех дел по ключевым пунктам. В качестве значимых для данного исследования были выбраны следующие данные: имя, отчество и фамилия, партийность, социальное положение, образование, профессия и место работы, характер предыдущих репрессий и компрометирующие данные, место проживания до ареста, дата ареста и осуждения, обвинение при аресте и при осуждении, кем арестован и кем осужден, приговор и информация о прекращении дела. Анализ статистических данных производился при помощи программы SPSS.

    Однако эти данные нельзя считать совершенно точными в связи с некоторыми особенностями имеющейся базы: 1) не у всех репрессированных, перечисленных в базе, указан осуждающий орган, то есть тройка УНКВД; 2) графы «социальное положение» и «место работы» не всегда были заполнены; 3) в базе были обнаружены неточности, например, в графе «социальное положение» некоторые служащие оказались в категории крестьян или рабочих, а некоторые крестьяне, рабочие или служители культа были названы служащими. Последнюю проблему удалось решить путем тщательного просмотра графы «место работы» и отсева «не служащих».

    По базе репрессированных обнаружено, что из 7 959 чел., осужденных тройкой при УНКВД за период проведения массовой операции по приказу № 00447, был 1 151 служащий, что составляет 15,5 % от общего количества. Судя по всему, появление категории служащих среди репрессированных по приказу № 00447 определялось заговорщицким сценарием операции. Чтобы придать достоверность вскрытым заговорам, необходимы были толковые руководители. Именно их роль зачастую играли служащие, что опять же не говорит в пользу «кулацкого» характера операции.

    По букве приказа № 00447 органы НКВД должны были искать антисоветские элементы в первую очередь в деревне, именно поэтому операция получила название «кулацкой». Но в приказе также отмечалось, что часть перечисленных элементов, «уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорта и на строительство». О служащих как о подозрительной категории в приказе не говорилось, но можно предположить, что среди них могли «окопаться» подозрительные элементы, жившие ранее в деревне, служившие в царской или белой армии, бывшие члены различных партий. Однако не следует забывать, что чистка советского хозяйственного аппарата от чуждого классового элемента велась постоянно с конца 1920-х гг. Поэтому служащие — это, пожалуй, последнее звено, где следовало искать окопавшихся кулаков.

    На самом деле перечисленные в приказе категории были лишь отправной точкой для массовых арестов, обоснованием их необходимости. На практике следственные органы НКВД фабриковали принадлежность к той или иной категории, хотя и на это далеко не всегда тратили время. Как показал анализ имеющихся в Пермском архиве дел, компрометирующие данные (в качестве таковых могли быть принадлежность к одной из категорий приказа, участие в Белом движении, служба в царской армии, любая судимость, бывшая партийность), соответствующие букве приказа, были далеко не у всех. Да, в приказе упоминаются церковники, но там нет ни слова об их детях. Однако клеймо «сын священнослужителя» оказывается достаточным основанием для ареста по «кулацкому» приказу1. При этом из 1 151 служащего, попавшего в базу репрессированных, 414 вообще не были ранее судимы и не принадлежали ни к одной из возможных категорий «социально чуждых элементов». В деле контрреволюционной повстанческой белогвардейской организации среди «бывших» есть имя военрука Пермского индустриального рабфака В. С. Абрамова. Он служил в РККА с 1922 по 1930 г., имел неоконченное высшее образование, его отец был крестьянином-бедняком. На допросах своей вины не признавал, но в «Обвинительном заключении» написано, что признал (приговорен к 10 годам лагерей). Это — лишь один из примеров, что многие компрометирующие данные целенаправленно фабриковались в ходе следствия. Вот другой пример. Главный бухгалтер треста «Коми-Пермлес» значится в анкете арестованного как «сын кустаря», однако в «Обвинительном заключении» он уже превратился в «сына кулака и белогвардейца»2.

    Даже в отчетах от множества категорий из приказа остались только «кулаки». В телеграмме УНКВД Свердловской области наркому

    Педагог детского отделения психлечебницы г. Перми Г. С. Старцев был приговорен к ВМН. Его причислили к членам контрреволюционной повстанческой группы церковников только потому, что был сыном священника. См.: Дело по обвинению Стар-Цева Г. С, Славнина П. И., Старикова М. К. и Дроздовского К. Я. 5.08.37-11.9.37 // ГОПАПО Ф. 641/1. On. 1. Д. 10429. Л. 20.

    2 Дело по обвинению Порсева П. Ф., Катаева И. К. // Там же. Д. 6933. Л. 132.

    Ежову мы видим отчет о количестве осужденных «кулаков», «уголовников» и «прочего контрреволюционного элемента»1.

    Дела надо было доводить до тройки быстро, времени на приведение документов в соответствие явно не хватало. Потому ошибок и несостыковок в следственных делах по приказу № 00447 довольно много. Например, в протоколе заседания тройки от 30 декабря 1937 г. у приговоренного к ВМН забыли напечатать: «Расстрелять»2.

    В приказе № 00447 говорится, что «семьи приговоренных по первой и второй категории, как правило, не репрессируются», исключение составляют члены семей, которые «способны к активным антисоветским действиям». Однако начальник Ныробского РО НКВД Н. П. Тигунов в 1955 г. свидетельствовал, что «Коми-Пермяцким отделом НКВД в 1937 г. были подвергнуты аресту жены ряда лиц, арестованных в период массовой операции [...] компрометирующих материалов [...] не было [...] арестованы они были только за то, что арестованы были их мужья [...] Была арестована жена бывшего окружного прокурора Юркина, арестованного как троцкиста (фамилия жены Кузнецова)»3. Кстати, троцкисты в приказе не упоминаются, тем более жены троцкистов.

    Тем не менее следователи и для жен троцкистов находили более веские причины для осуждения, хотя при этом и не были излишне добросовестными. Показательно дело учительницы русского языка школы № 25 г. Перми М. В. Комаровой. В ее «Обвинительное заключение» вписано все, что нужно, но сделано несколько серьезных ошибок. Там сказано, что она изобличена документами, имеющимися в деле, в скобках указаны пять разных страниц дела, на которых

    Телеграмма УНКВД Свердловской области руководству НКВД СССР. 1 октября 1937 г. // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы: В 5 т. 1927-1939. Т. 5. Кн. 1. М., 2004. С. 375.

    2 Дело по обвинению Томского И. А., Петренко М. А. и др., всего 77 чел. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11671. Л. 292. Томский И. А., учитель взрослых по математике при фабрике Гознак, до 1933 г. был членом ВКП(б). За декабрь 1937 г. он превратился в руководителя «разветвленной контрреволюционной диверсионной организации кулаков — трудпоселенцев, бывших участников кулацких восстаний», раскинувшей свои сети по Камскому бумкомбинату, Гознаку и заводу № 98. Из 77 подследственных была одна женщина, дочь торговца, жена белого офицера, регистратор 3-й поликлиники г. Краснокамска. Все были расстреляны.

    3 Протокол допроса Тигунова Н. П., начальника штаба МВО Александровского механического завода, в 1936-1938 гг. работал начальником Ныробского РО НКВД, от 6.04.55 // Дело по обвинению граждан Ремизова А. М., Соколовского В. А., Фари-но Ф. Е. и др. в числе 25 человек. 19.12.37 - 24.12.37 // Там же. Д. 10397. Т. 1. Л. 382.

    нет никаких документов, а есть протоколы допросов Комаровой1. Далее — все как положено, выписка из протокола тройки гласит: Комарова «обвиняется в том, что является активным участником ликвидированной контрреволюционной троцкистской организации ж. д. транспорта, ставившей своей целью свержение Соввласти. По заданию контрреволюционной организации вела террористическую пропаганду, призывая к совершению террактов над руководителями Партии и членами Совправительства»2. В деле есть письмо Марии Владимировны Комаровой (ее осудили на 10 лет), в котором она рассказывает о методах ведения допросов: «Следующим вопросом было: что моими близкими друзьями были зав. Гороно Нетупская и Зубов [...] который я должна была подписать, а я его зачеркнула, но все не успела, Кашин (следователь. — А. К.) очень рассердился и не велел безобразничать. Зав. Гороно Зубов и Нетупская для меня было только начальство, от которых я кроме неприятностей ничего не имела [...] Между написанным следователем и моей подписью оставались большие расстояния [...] Не слушая меня, не давая мне говорить, он тем самым дал страшное освещение фактам»3. Просматривая протоколы допросов, в которых Комарова не признает своей вины, можно обнаружить, что никаких расстояний между текстом и подписью не осталось, они полностью заполнены следователем.

    Согласно букве приказа, можно репрессировать в рамках массовой операции граждан, уже находившихся под следствием, но арестованных до приказа № 00447. Однако березниковские следователи сумели провести упрощенное следствие с уже осужденной женщиной. История трагичная и исключительная для этой массовой операции произошла с Анной Николаевной Тупициной, работницей березни-ковской больницы. Первый раз ее арестовали 1 февраля 1937 г. По показаниям свидетелей, соседей по бараку, она «крыла нецензурными словами конституцию Сталина», говорила о безработице в СССР, среди работников Химкомбината дискредитировала вождя, дискредитировала закон о запрещении абортов4. Подследственная, пройдя через четыре допроса и очные ставки, признала лишь то, что, когда ее выселяли из квартиры, «послала» коменданта вместе с конституцией. Спецколлегия Свердловского облсуда приговорила ее 7 июня 1937 г. к 3 годам без поражения в правах. Казалось бы, это дело не име

    Обвинительное заключение. Дело Комаровой М. В. 8.12.37 — 31.12.37 // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 12863. Л. 18-19.

    2 Выписка из протокола заседания тройки при УНКВД Свердловской области от 3 марта 38 г. Дело Комаровой М. В. // Там же. Л. 20.

    Письмо Комаровой М. В. в Верховный Суд СССР от 16.03.39. Дело Комаровой М. В. 8.12.37-31.12.37 // Там же. Л. 22-22 об.

    4 Следственное дело Тупициной Анны Николаевны // Там же. Д. 2210. Л. 2.

    ет отношения к массовой операции, но это не так. У дела есть продолжение. В Соликамской тюрьме А. Тупицина не была образцовой заключенной. Она «в общей женской камере нарушала правила внутреннего распорядка, кричала в окна похабные песни, систематически выражалась нецензурными словами, оскорбляла женщин [...] лиц надзора, называла их жандармами, сопровождая свои слова нецензурной бранью с контрреволюционными выкриками в адрес Советской Власти»1, а на старшину Мальцева набросилась с кирпичом, заблокировала дверь ногой и ударила по рукам. Вначале ее изолировали в одиночную камеру с более строгим содержанием, а потом 11 августа 1937 г. ходатайствовали о возбуждении против нее уголовного дела, называя ее неисправимым бандитом и террористом. 7 октября 1937 г. ее допрашивали уже в рамках приказа № 00447, обвиняли в контрреволюционной агитации и высказывании террористических намерений. Она все отрицала, но это не помогло. Два свидетельских показания — и 22 сентября 1937 г. тройка приговорила ее к ВМН.

    Национальный состав репрессированных служащих довольно разнообразный, есть даже один голландец, по два марийца, мордвина, серба, болгарина, венгра, удмурта, чеха. Можно предположить, что среди раскулаченных, высланных на территорию Прикамья, большинство должны быть украинцами и белорусами, однако по базе мы этого не наблюдаем. Большинство репрессированных служащих — русские (793 чел., 68,7 %). Кроме того, таблица в очередной раз свидетельствует о том, что следователи НКВД не делали различий между особыми приказами. Среди множества национальностей мы можем наблюдать и немцев (26 чел.), и прибалтов (43 чел.), против которых были направлены другие секретные приказы. Но судила их местная тройка НКВД, что свидетельствует об их принадлежности к приказу № 00447. Здесь еще не следует забывать, что изъятие инобазы сопровождалось приписыванием национальной принадлежности, когда поляками (по базе их слишком уж много — 51 чел.) становились, например, белорусы. В отчетах, как всегда, все выглядит правильно, инобаза выделена отдельно. Дмитриев писал по поводу всей Свердловской области: «По полякам репрессировано 2 022 человека [...] по немцам репрессировано 140 человек, из них германских подданных 42 человека и совграждан 98»2.

    Постановление дежурного помощника н-ка Соликамской тюрьмы Зебзеева И. И. 23.5.37. Дело по обвинению Тупициной А. Н. // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 28770. Л. 2.

    2 Докладная записка УНКВД Свердловской области в НКВД СССР об окончании операции по антисоветским элементам, харбинцам, немцам и др. Дмитриев наркому внутренних дел СССР т. Ежову. 11 декабря 1937 г. // История сталинского ГУЛ АГа. Т. 1. Массовые репрессии. М., 2004. С. 298.

    Наибольшее количество репрессированных служащих было в Перми — 251 чел., в г. Кизеле и Кизеловском районе — 127, Кудымкаре и Кудымкарском районе — 93, в г. Березниках — 76, в Ворошиловском районе — 66, Чердынском районе — 48, в г. Краснокамске — 40 человек.

    1. Профессиональная принадлежность служащих, репрессированных по приказу № 00447

    Особого внимания заслуживают квалификация служащих и отрасль хозяйства, в которой работали репрессированные. Ведь очень важно понять, могли ли руководящие или высококвалифицированные кадры, играющие важную роль в народном хозяйстве, пройти по упрощенному следствию и быть приговоренными к высшей мере наказания.

    Среди репрессированных служащих преобладали наиболее социально близкие к рабочим служащие-специалисты (63,8 % от общего количества пострадавших в операции служащих), да и руководители чаще всего были мелкого уровня, например, завмаги, начальники цехов, мастерских и промартелей. Их образ жизни практически не отличался от образа жизни рабочих в городе или колхозников на селе. По-видимому, эти служащие стали частью большой чистки внутри рабочей и колхозной среды, играли роль скрепляющих звеньев в большом заговоре, реальной социальной базой которого были советские рабочие и крестьяне.

    9,2 % репрессированных служащих работали в сельском хозяйстве. Здесь специалистов — 63 %, руководителей — 33 %. Количество довольно значительное, поскольку к категории служащих в колхозах можно отнести очень немногие профессии. Это агрономы, агротехники, ветеринары, бухгалтеры, счетоводы, учетчики, уполномоченные сельхозартели.

    На транспорте было репрессировано больше руководителей (57 % от общего количества репрессированных транспортных служащих), чем специалистов (42 %). Речь идет о начальниках на железной дороге, в сплавных рейдах.

    В леспромхозах работало до ареста 12,3 % репрессированных служащих, а еще 11,3 % работало в торговле, например, завмагами или начальниками потребкооперации.

    Были среди репрессированных и государственные служащие: судья народного суда г. Березники, судебный исполнитель нарсуда г. Усолье, начальник команды служебного собаководства 188-го полка НКВД, зав. архивным бюро Юрлинского райисполкома, секретарь Чердынского горсовета, делопроизводитель Кудымкарского райвоенкомата, участковый инспектор милиции.

    От науки и культуры были метеорологи, лаборанты, цирковые актеры и музыканты духового оркестра. Семеро из 28 занимали начальственные должности.

    С высшим и неоконченным высшим образованием в Прикамье был репрессирован 41 чел. И это довольно большая цифра: люди с высшим образованием встречались редко. Даже самой квалифицированной работой порой занимались работники со средним образованием или даже низшим. Например, бухгалтер Пермпромбанка, приговоренный тройкой за контрреволюционную повстанческую деятельность к расстрелу, имел лишь начальное образование. Служащие с высоким уровнем образования занимали должности, требующие соответствующей квалификации, важные для народного хозяйства. Среди арестованных есть руководители разных уровней и инженеры (главный инженер отдела капитального строительства Березниковского химкомбината имел высшее образование1, всего было репрессировано 7 инженеров). Наиболее значительные руководящие должности — это технический директор фабрики Гознак, коммерческий директор завода «Коммунар», директор лесозавода, главные бухгалтеры и их заместители, заведующий отделом снабжения Пермского пединститута, руководитель духового оркестра. Есть два завуча, один директор школы и директор педучилища.

    2. Динамика арестов и осуждения служащих по приказу № 00447

    Операция официально началась 5 августа 1937 г., однако некоторые подследственные оказались арестованными до этого. Например, Березниковский РО НКВД арестовал начальника пожарной охраны сплавконторы Я. Д. Франтика 2 августа 1937 г.2 По приказу к одной из категорий принадлежали «содержащиеся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены». Толкуя этот пункт расширительно, можно было репрессировать и тех, кто просто арестован до вступления приказа в силу, но «изобличен следственными материалами».

    Очень редко, но несоответствие даты ареста и выхода приказа, видимо, казалось следователям неправильным. В деле счетовода Полина П. Ф. на ордере на обыск все написано одной ручкой и одним почерком и стоит дата — 28 июля 1937 г., но она зачеркнута и другими чернилами исправлена на дату начала действия прика

    1 Дело по обвинению Гибнера Г. Г., Катаева И. К. // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 29792.

    2 Дело по обвинению Франтика Я. Д. // Там же. Ф. 641/1. On. 1. Д. 14297. Его обвинили в шпионаже и приговорили к расстрелу.

    за № 00447 — 5.8.37 г.1 Почему появилось это исправление? Могли и так отдать его на суд тройки, но, скорее всего, решили следовать букве приказа.

    В первый месяц так называемой кулацкой операции из 2 062 арестованных 257 были служащими. В следующем месяце последовал спад арестов, объясняющийся, видимо, тем, что органы НКВД не успевали оформлять дела арестованных. Еще три пика арестов служащих приходятся на октябрь и декабрь 1937 г. и февраль 1938 г. Наибольшее количество служащих были арестованы в октябре 1937 г. — 284 чел., это 27 % от общего количества арестованных в процессе операции.

    А в феврале 1938 г. арестовали 511 чел. и больше трети арестованных были служащими (126 чел.). Аналогичная ситуация сложилась и в следующем месяце, хотя количество арестов затем резко пошло на спад: 114 арестов в марте, 16 — в апреле и 10 — в мае 1938 года.

    Наибольшее число осужденных служащих приходится на четвертый месяц массовой операции: в ноябре 1937 г. осуждено 228 чел. Примерно такое же количество арестов наблюдалось в сентябре, октябре и декабре. Наиболее активные аресты и осуждения продолжались восемь месяцев — до марта 1938 г., когда было осуждено 84 служащих.

    Чаще всего процесс оформления документов на арестованного длился около месяца, иными словами, более половины арестованных в текущем месяце осуждались в следующем месяце. Но были случаи, когда следователи укладывались и в один календарный месяц. Конструктора КБ 1-го калийного рудника г. Соликамска В. Н. Безуклад-никова успели приговорить к 10 годам лишения свободы всего за 10 дней2, хотя случалось и более быстрое оформление дел, если человека присоединяли к группе в конце «расследования». Причем в ходе развития операции темпы работы НКВД увеличивались. Если за август 1937 г. успели довести до конца 9 дел на служащих, то в октябре осудили 45 арестованных в течение календарного месяца, а в декабре — 84. Похоже, работа с арестованными была уже поставлена на поток, и оформление документов занимало значительно меньше времени.

    3. В чем обвиняли служащих

    Наиболее часто служащих обвиняли в самых тяжких преступлениях: их легко было поставить во главе любой контрреволюционной организации. Обвинения редко были связаны только с одним видом

    Дело по обвинению Полина Петра Фроловича // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 14564.

    Арест Безукладникова — 5 ноября 1937 г. Обвинительное заключение — 12 ноября 1937 г. Приговор тройки от 15 ноября 1937 г. См.: Дело по обвинению Безукладникова Владимира Николаевича // Там же. Д. 13721.

    преступления. 229 чел. были осуждены за шпионаж по совокупности с другими преступлениями, с повстанческой и диверсионной деятельностью и т. д., 189 обвинялись только в одном шпионаже (96,3 % из них были расстреляны). Исключительно за антисоветскую агитацию (АСА) репрессировали 125 служащих (из них приговорили к расстрелу 49 %, к 10 годам — 51 %), однако по совокупности с АСА — в 470 случаях. В повстанческой деятельности в качестве довеска к другим преступлениям обвинили 330 чел., вредительство добавили 136 служащим, в диверсионной деятельности обвинили 208 чел., в террористической деятельности — 51 чел. Получается, что вменяемое в вину преступление не имело решающего значения для выбора степени тяжести приговора. Ведь даже при обвинении в шпионаже 3 чел. получили в наказание три года гласного надзора, а одному был зачтен срок заключения.

    Ситуация с получением в качестве наказания более легких приговоров заслуживает особого внимания. Гласный надзор на три года получили всего лишь 11 служащих (среди них осужденный за диверсионную, шпионскую и повстанческую деятельность), еще одному зачли срок предварительного заключения. Почему так случилось? Эти люди были приговорены в октябре — ноябре 1938 г., когда операция сходила на нет (однако другие 36 чел., осужденные в это же время, получили: ВМН — 2 чел., 10 лет — 10, 8 лет — 8, 5 лет — 13, 3 года — 1 чел.). Например, Анна Богомолова была калькулятором столовой опторга п. Сараны Чусовского района Пермской области. По делу 2202 она проходила одна. Была арестована за шпионаж в январе 1938 г., но ее не осудили сразу. Заседание тройки состоялось только в ноябре, и в нем значится только антисоветская деятельность1. С товароведом обл-потребсоюза Александром Гутырчиком почти та же история: 2 марта 1938 г. — арест, обвинение в шпионаже в пользу Польши, 20 марта на него сфабрикованы показания других подследственных, затем странная задержка, all октября он отказывается от прежних показаний и 19 октября получает от тройки три года гласного надзора2. И так — со всеми, получившими в конце 1938 г. сроки ниже 10 лет3. По составу вменяемого в вину преступления разительно отличается дело Миримовой А. И.

    См.: Дело по обвинению Богомоловой Анны Петровны // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 2202.

    2 См.: Дело по обвинению Гутырчика Александра Степановича // Там же. Д. 10540.

    3 Например, дело «немецкого разведчика» Мартыненко Ф. Е., культурного работника трудпоселка Колчим Чердынского района, приговоренного к восьми годам лагерей, — но уже не за шпионаж, а за антисоветскую деятельность и социальную опасность: Дело по обвинению Мартыненко Федора Емельяновича /'/ Там же. Д. 11221.

    В протоколе тройки, приговорившей ее к трем годам гласного надзора, написано: «Подозревалась в том, что являлась агентом польской разведки, что следствием не подтвердилось»1. И все!

    Никаких отличий в соотношении по уровню занимаемой должности и тяжести приговора не наблюдалось. Около 72 % всех служащих были приговорены к расстрелу, примерно 24 % — к самому длительному сроку заключения, 10 годам.

    Все обвинения и при аресте, и при осуждении фабриковались следователями НКВД. Причина ареста и содержание обвинительного заключения совпадали в большинстве случаев. Часто к одному обвинению добавлялось другое. Например, 125 служащих были арестованы за антисоветскую агитацию. 75 % из них были осуждены за АСА, а 3,1 % — за АСА и контрреволюционную повстанческую деятельность, 1,9 % — за АСА и контрреволюционную деятельность.

    Иногда были и достаточно редкие обвинения при аресте. Например, хранение оружия, бандитизм, злостное уклонение от уплаты алиментов, хранение мелкой разменной валюты, массовые обсчеты в зарплате, подрыв стахановского движения, служба в белогвардейском карательном отряде, троцкизм, недонесение о контрреволюционном преступлении, террористические намерения, организация подпольных собраний, разглашение сведений, нарушение правил прописки паспорта. Они обычно прибавлялись к другим обвинениям при аресте.

    Однако все обвинительные формулировки в протоколах тройки были более традиционными и формальными. Из редких осталось только хранение оружия, террористические намерения, призыв к совершению террористических актов.

    Служащие проходили по делам либо в одиночку, либо были частью сфабрикованной группы, в которую входили также другие социальные категории — рабочие, крестьяне, священнослужители. От двух до четырех служащих проходили по 109 делам, 5-8 чел. — по 35 делам, 9-13 чел. — по 6 делам. Были и особо крупные группы служащих, целые повстанческие диверсионные организации, состоявшие в большинстве из служащих: от 19 до 27 чел. проходили по 5 делам, и одно дело объединило 46 служащих (дело бывших белых офицеров № 17092, хранится в фонде 641/1).

    4. Сеть контрреволюционных повстанческих организаций

    Именно служащие становились руководителями и главными действующими лицами наиболее крупных, сфабрикованных следова

    Протокол заседания тройки УНКВД от 27 октября 1938. Дело по обвинению Миримовой Антонины Ивановны // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 2402. Л. 24.

    телями НКВД, контрреволюционных организаций. Все они якобы готовили вооруженное восстание. Наращивая количество антисоветских элементов, следователи строили сеть из связанных друг с другом организаций, проходивших по разным следственным делам. Здесь были дела на 50-75 чел. и одиночные дела, в которых связи подтверждались копиями протоколов допросов подследственных по совершенно другим делам. Среди них имеются дела организаций, практически полностью состоявших из служащих.

    1) Весьма разветвленной была придуманная НКВД контрреволюционная повстанческая белогвардейская организация, которую в Перми возглавлял статистик промысловой артели «Звезда» В. И. Ушаков1. Связи этой организации распространялись на Уральский областной повстанческий штаб в г. Свердловске, харбинский филиал РОВСа2, Уральскую организацию троцкистов и правых (И. Д. Кабаков3, Головин, К. Ф. Пшеницын и др.), на секретаря Ку-дымкарского райкома ВКП(б) Ветошева и секретаря Кагановиче-ского райкома ВКП(б) Балтгалва. То есть дело по приказу № 00447 соединялось с другими, не связанными с приказом делами. Был придуман Пермский повстанческий округ из шести боевых отделений4, разделенных на 12 или 13 взводов, базировавшихся на оборонных заводах, на крупных строительствах и просто в поселках5 (причем в этом деле тоже есть нестыковка: в «Обвинительном заключении» взводов осталось 11 и появился один батальон с общим количеством 235 чел., большинство из которых были осуждены ранее6). Кроме белых офицеров по делу проходили бывшие кулаки и священнослужители, при этом 46 из них были служащими.

    Следственное дело Ушакова В. И., Азбукина А. Я., Анисимова М. В. и др. в числе 53 чел. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 17092. В 4 т.

    2 РОВС — Русский общевоинский союз; воинская организация, созданная 1 сентября 1924 г. Врангелем.

    3 Здесь и ниже речь идет о Кабакове Иване Дмитриевиче (1891-1937). Почти 10 лет Кабаков возглавлял один из самых важных регионов страны: с 1929 г. — 1-й секретарь Уральского (с 1934 Свердловского) обкома ВКП(б). В 1937 г. репрессирован.

    4 Протокол допроса Кривощекова Я. А. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11242. Л. 32. Сам председатель совета окружного Осоавиахима Кривощеков был приговорен тройкой к расстрелу 7 сентября 1937 г. как руководитель контрреволюционной повстанческой организации, разработавший план вооруженного восстания.

    5 См.: Протокол допроса Азбукина А. Я. от 1.10.37 // Там же. Д. 17092. Т. 1. Л. 16-18. Азбукин был счетоводом Пермской промысловой артели «Кама», бывшим офицером армии Колчака в чине подпоручика. Арестован еще до начала массовой операции по приказу № 00447 — 3 августа 1937 г. и приговорен к ВМН 14 октября 1937 г.

    6 Обвинительное заключение по делу Ушакова, Азбукина и др., в числе 53 чел. // Там же. Т. З.Л. 182-183.

    К делу «белых офицеров» подходили очень тщательно. От первого ареста 3 августа (в этот день, еще до начала операции, был арестован счетовод промартели «Кама» А. Я. Азбукин) до «Обвинительного заключения» 14 октября 1937 г. прошло два с половиной месяца. Было составлено три тома документов, около 500 листов, большинство с оборотами; одних протоколов допросов набралось примерно на 800 страниц. По делу проходили 53 чел., из них 49 служащих. На первом коротком допросе всем задавали четыре примерно одинаковых вопроса: «Назовите ваших знакомых по г. Перми и другим городам СССР»; «Назовите ваших знакомых по службе в царской армии (белых офицеров)»; «Кто из ваших знакомых и родственников проживает за границей?»; «Кто из ваших родственников был репрессирован?» Потом подследственных уговорили написать собственноручное заявление о желании признать свою вину. И на втором допросе главные фигуранты дали признательные показания, которые были напечатаны следователями заранее. С остальными время тратить не стали. Из 53 чел. виновными себя не признали 35.

    Никакой связи между признанием вины и возможностью сохранить свою жизнь не было. Из 47 приговоренных к расстрелу не признали себя виновными 32 чел., а из 6 приговоренных к 10 годам лишения свободы таких было трое. Скорее всего, определяющее значение для избрания меры пресечения имела пометка о первой или второй категории, приписанной данному лицу. Однако обнаружить списки с информацией о категории не представляется возможным.

    2) Одновременно шла ликвидация другой сфабрикованной бе-лоофицерской повстанческой организации, к участникам которой были приписаны диспетчер завода № 172 Мокшин М. И., заведующий домом отдыха Пермского горздравотдела Тараканов М. М. и еще 36 чел., из них 22 служащих. Их руководителями были названы все те же Ушаков и Азбукин (в деле использованы их показания). Первым 5 августа 1937 г. был арестован Михаил Тараканов, и аресты продолжались до конца октября. 5 декабря состоялось заседание тройки: 21 чел. получил ВМН1.

    3) Дело польской националистической организации, якобы руководимой ксендзом Будрисом, насчитывает пять 5 томов. В деле нет самого Будриса, но есть содержательница его квартиры Я. К. Чеховская, ревизор завода № 172 имени Молотова Ц. В. Новицкий2, лаборантка стоматологического института г. Перми М. В. Беганская, кассир клинической больницы И. П. Столович, машинистка оборонного

    Дело по обвинению Мокшина М. И., Тараканова М. М., Авдеева К. Н., Холодня-

    кова М. А. и др. в числе 38 чел. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 10366.

    2

    Показания Новицкого от 9.10.37 г. имеются в «Деле Ушакова, Азбукина и др.». В деле самого Новицкого этих показаний нет. См.: Там же. Д. 17092. Т. 1. Л. 130-137.

    завода № 98 К. Г. Сачковская, управделами мединститута О. А. Виль-чинская, начальник отдела финансирования Пермского коммунального банка И. И. Аухимик: всего 41 чел. — 14 служащих, 8 студентов педрабфака, 12 рабочих, 4 пенсионера, 3 без определенных занятий1. Двое были членами ВКП(б). Им приписывали подготовку вооруженного восстания в союзе с повстанческой организацией белых офицеров, связали их через все того же Азбукина. Арестованы в течение августа, когда кампании против инобазы еще не было. Осуждены тройкой 1 октября 1937 г. 36 чел. получили ВМН, а один из студентов умер в тюрьме.

    4) Группой следователей во главе с Боярским в Коми-Пермяцком округе были подготовлены материалы на, пожалуй, самую сложную и разветвленную сеть репрессированных. Здесь не было крупных многотомных дел. В ГОПАПО автором были просмотрены 10 одиночных дел на служащих (все они изобличались сфабрикованными показаниями одних и тех же людей); среди них Благонравов А. И. (первый секретарь Коми-Пермяцкого окружкома ВКП(б) до ареста в июне 1937 г., в его отпечатанных на машинке показаниях от 22 июля 1937 г. названы более 40 чел., опять же — связь с Кабаковым), Ветошев Я. А. (секретарь Кудымкарского райкома ВКП(б)), Зубов А. Н.2 (преподаватель педучилища, коми-пермяцкий писатель, приговорен тройкой к ВМН), Зубов С. И. (зав. педагогическим техникумом, помощник технического секретаря Коми-Пермяцкого окружкома ВКП(б), приговорен тройкой к 10 годам лишения свободы), Кривощеков Я. А. (председатель окружного совета Осоавиахима г. Кудымкар, приговорен тройкой к ВМН). Всех обвиняли в причастности к контрреволюционной националистической повстанческой организации, существовавшей в Коми-Пермяцком округе. Здесь можно выделить дело коми-пермяцкого писателя Тупицина Ф. А.3 и дело заведующе

    См.: Дело по обвинению Чеховской Я. К., Столович И. П., Завадского И. М., Новицкого Ц. В. и др., всего 41 чел. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11903. В 5 т.

    2 Первый допрос 28 августа 1937 г. напечатан на 34 страницах. В нем список руководителей националистической организации на 28 чел. См.: Дело по обвинению Зубова А. Н. // Там же. Д. 7029.

    3 Преподавателя коми языка в педагогическом училище Кудымкара, работника Комииздательства Тупицина Ф. А. арестовали до начала операции, 13 июня 1937 г. Он происходил из крестьян-бедняков, до 1919 г. был членом РКП(б), но служил в белой армии по мобилизации рядовым. Почти месяц его просто продержали в камере без допросов. На первом допросе от 2 июля он подтвердил знакомство с уже арестованными местными писателями Лихачевым и Зубовым, с Дерябиным, арестованным в 1932 г. (осужден Коллегией ОГПУ по делу контрреволюционной финской организации «Софии»), с профессором Лыткиным В. И. (арестован в 1933 г.) и с Чечулиным (арестован за участие в контрреволюционной националистической организации в 1933 г.). Ему припомнили запрещенную книгу стихов «Гора-зюль» (Громкий шар) на коми языке

    го Кудымкарским окружным отделом народного образования Щукина А. М.1 как наиболее тщательно подготовленные и интересные в связи с профессиональной принадлежностью подследственных. В этих делах встречалось множество имен тех, кто уже был арестован ранее или кого собирались арестовать в ближайшее время.

    5) Дело контрреволюционной повстанческой организации, возглавляемой преподавателем математики в школе фабрики Гознак И. А. Томским (17 декабря его арестовали, а 30 декабря было постановление тройки, большинство других арестовали 23 декабря 1937 г.). Организация была создана в г. Краснокамске якобы по указанию бывшего председателя Свердловского облисполкома Головина, связанного с делом Кабакова. Им приписывали подготовку вооруженного восстания. По делу проходили 75 чел., среди них одна женщина — дочь торговца, жена белого офицера, регистратор 3-й поликлиники. Опять наблюдалось стандартное деление организации на части в соответствии с местом работы: с Камского бумком-бината — 4 ячейки, с Гознака — 2 ячейки, с завода № 98 — 1 ячейка. Все приговорены к расстрелу. По этому делу видно, что следственные мероприятия уже поставлены на поток, между арестом главного фигуранта и приговором — 13 дней, для остальных подследственных хватило 7 дней.

    6) Не менее активно плели сети в Кизеловском НКВД. Там выдумка со списком членов повстанческой диверсионной организации, подделанным под список стахановцев, была поддержана. Список якобы был написан рукой главного инженера Кизелшахтстроя

    1927 г., в которой были и его стихи: «Прекрасный Удмурт! От одного корня мы с тобой родились, с одной ложки пили и ели, на одном языке говорили. Потом нас русские прогнали из-за моря, где мы раньше жили и оставили имя своей нации той земле. Русский, пришедший с Запада, нас победил. Много убил, на земле нас оставил мало. В топких болотах мы тонули, в темном лесу умирали. [...] Один народ, а стал называться по-разному, который коми, который удмурт, который мари, который чудь. Мы, коми-народ, все старались к русским пролезть и за это дорого поплатились. [...] Если мы объединимся, то свой народ на светлый путь мы выведем». Его обвинили в том, что он создал местный кружок национальных писателей, в состав которого входили Тараканов, Зубов, Лихачев и другие, что желал отделения финно-угорских племен от Москвы, был членом контрреволюционной повстанческой организации, связанной с финским посольством. О нем написали, что он происходит из кулаков, эсер, колчаковец. Тройка приговорила его к расстрелу. См.: Дело Тупицина Ф. А. // ГОПАПО. Ф- 641/1. On. 1. Д. 10298. Л. 48-53.

    1 Щукин А. М. — член ВКП(б) с 1919 по 1921 г., вышел из партии в связи с непониманием нэпа, вновь вступил в 1925 г. Никакого компромата. Чистое происхождение — сын середняка. Служил в Красной армии. Арестован 16 августа 1937 г. Приговорен тройкой к ВМН 21 сентября. См.: Дело по обвинению Щукина Андрея Матвеевича // Там же. Д. 12252.

    Г. Э. Гасмана. Были использованы как боевые единицы те же стандартные диверсионные группы из ссыльных кулаков и белогвардейцев. По делу проходили 52 чел., но служащих среди них трое, все бухгалтеры. По этому делу можно проследить, как по-разному работали следователи. Двух главных фигурантов — Соколова и Ве-селова — допрашивал опытный сержант Годенко, он печатал протоколы, добивался признаний. А третье лицо в деле — бухгалтера Иванова К. Н. — допрашивал помощник оперуполномоченного Няшин. 21 мая 1956 г. Няшин В. Н. давал показания о своей работе в НКВД в период массовой операции: «Обычно перед допросом арестованных руководителем следственной группы (это и был Годенко. — А. К.) мне лично давался протокол допроса руководящего участника той или иной контрреволюционной организации, в котором как участники этой организации были вписаны те арестованные, которых я должен был допрашивать. При этом давались указания добиваться признательных показаний»1. Нос Ивановым у следователя не получилось признания вины, однако это не помешало вынести самый строгий приговор, ведь его «изобличили» другие 12 чел. 30 декабря всех приговорили к расстрелу.

    Важную роль для доказательства существования повстанческих групп, готовивших вооруженное восстание, играли служащие Осо-авиахима, работники райвоенкомата, военруки техникумов, начальники отделов взрывных работ на шахтах. Ведь для правдоподобности у повстанцев должны были находить оружие, а военный подход к организации диверсионных групп могли обеспечить только действующие или бывшие военные: Яковкин М. А. — начальник боевой подготовки дорожно-транспортного совета Осоавиахима железной дороги имени Кагановича (см.: ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11260), Косых И. П. -зав. складом тары рабторгпита ст. Пермь-2 и работник Осоавиахима (см.: ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 15399), Васильев М. А. - начальник автотранспортного военно-учебного пункта Пермского городского Осоавиахима, Анисимов А. А. — начальник отдела боевой подготовки Осоавиахима Пермского горсовета (см.: ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13082). Всех их связали с Кабаковым и Пшенициным, хотя они проходили по разным повстанческим делам. Все были приговорены к расстрелу.

    В работе по выполнению приказа № 00447 по отношению к служащим использовался стандартный для массовой операции в Прикамье подход. Предпочтение отдавалось формированию амальгамы взаимосвязанных между собой дел — как с большим количеством

    Протокол допроса В. Н. Няшина от 21.05.56 // Дело по обвинению Богданова М. Ф., Соколова Г. А., Веселова М. А., Иванова К. Н. и др. в количестве 52 чел. 17.12.37 - 26.12.37. В 3 т. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 11908.

    подследственных, так и дел на одного чел.1 Но даже одиночное дело вплеталось в общую картину заговора. Дела по приказу № 00447 сразу тесно соединились с изъятием инобазы. Управление НКВД фабриковало дела националистических и шпионских организаций параллельно с делами контрреволюционных повстанческих организаций, готовивших вооруженное восстание. И между ними порой тоже образовывались связки.

    Итоги

    В приказе № 00447 нет такой категории, как служащие, но их в Прикамье было репрессировано более тысячи человек. Под действие приказа подпали разные категории служащих, руководители и специалисты, они были людьми со связями, а это помогало следователям фабриковать дела о повстанческих организациях, связанные через отдельных наиболее высокопоставленных представителей в единую сеть.

    «Изъятие» мелких и средних служащих, высококвалифицированных специалистов, оказавшихся жертвами массовой операции, могло повлиять на развитие промышленности. Проблемы и так существовали, задания пятилетки не выполнялись, в сельском хозяйстве был кризис хлебозаготовок. И свалить вину на вредительство было одним из возможных выходов. Однако знающих работников и так было недостаточно, а массовая операция еще больше сокращала их количество.

    Пик арестов служащих приходится на октябрь 1937 г. В течение месяца проходит оформление дел, и на ноябрь падает наибольшее количество осуждений. Самыми распространенными обвинениями становились шпионаж и антисоветская агитация. Приговаривали чаще всего к расстрелу. И признания хоть и были желательны, но почти не влияли на исход дела. Ведение следствия было последовательным, но не всегда добросовестным.

    Можно вывести типологию дел на служащих, которая, скорее всего, совпадает с типологией дел по другим социальным категориям.

    1) Дела, объединяющие группу подследственных. Они могут быть многотомными. Показания пишутся следователями и изобличают других арестованных по этому и другим делам. Признание обязательно только для главных фигурантов. На приговор это не влияет, несмотря на форсирование скорости выведения дел на тройку. Даже

    Начальник отдела боевой подготовки Осоавиахима Анисимов был завербован троцкистом Карлом Андреевичем Болтгалвом, председателем Пермского городского Осоавиахима. Приговорен в ВМН. См.: Дело по обвинению Анисимова А. А. // ГОПАПО. Ф. 641/1. On. 1. Д. 13082.

    в декабрьских делах 1937 г. имеются доносы и сводки сексотов. Пример: в деле о контрреволюционной диверсионной вредительской организации в системе Пермского городского коммунального хозяйства имеются выписки из нескольких статей областной газеты «Звезда» о враче Семеновой, в начале дела — два доноса на комплектовщика фабрики «Пермодежда» Каменева от 13 мая 1937 г. и от 2 июня 1937 г., написанные рабочими в горотдел НКВД, а также рукописные сводки агента «Ударник» от 28 октября 1937 г. о зав. коммунальным отделом Кагановического райсовета Колчине — о том, что он «за свою "работу" берет маслом, Мясокомбинат продавал Колчину мясо только по 2 р. 50 коп. килограмм [...] содействовал какой-то семье приобрести дом, у этих граждан живет в Сочи дочь... должна его бесплатно содержать Арестовали всех десять человек в один день — 18 декабря 1937 г. В деле есть связь с ранее арестованным Пелевиным — начальником Пермского горкомхоза и зам. директора мединститута. Приговор тройки к ВМН был вынесен 30 декабря 1937 года.

    2) Дела с показаниями свидетелей, меморандумами агентов или доносами. Эти дела обычно были на одного человека, и его редко связывали с какой-либо организацией. Не арестованные свидетели рассказывали об антисоветских высказываниях подследственных. Эти показания в период массовой операции брали в один день — сразу после ареста, свидетелей редко было больше трех. Вот дело Пыстогова Николая Алексеевича (ГОПАПО. Ф. 641/1. Д. 13393), учителя Кудымкар-ского педагогического училища. В деле три допроса свидетелей — все от 17 сентября 1937 г. Этим же числом датируются арест и обыск. Тогда же допросили самого подследственного, задали два вопроса, он вину не признал. 18 сентября — обвинительное заключение: «за систематическую контрреволюционную пропаганду, антисоветские анекдоты» и слова «газеты врут и восхваляют жизнь в СССР [...]», а 13 октября 1937 г. тройка приговорила его к 10 годам заключения.

    3) Дела с показаниями других обвиняемых. В деле только те материалы, которые перечислены в оперативном приказе № 00447 в разделе «Порядок ведения следствия», п. 2., и изобличающие показания. Признание обвиняемого значения не имеет. Например, кассир-инкассатор пермского дегазационного отдела Осоавиахима была арестована 17 декабря 1937 г., не призналась в участии в шпионской организации. Все, кто дал на нее показания, были передопрошены (они якобы ранее скрыли Базилевич от следствия). 15 января 1938 г. тройка приговорила ее к ВМН2.

    Дело по обвинению Каменева Т. Д., Оборина Н. Т., Булютина А. Р. и др., всего 10 чел. // ГОПАПО. Ф. 643/2. On. 1. Д. 27814. Л. 25-25 об.

    2 Дело по обвинению Базилевич Серафимы Алексеевны // Там же. Д. 30879.

    Репрессии среди служащих не были чисткой от классово чуждых элементов и беглых кулаков. Это было «изъятие» случайных людей в стремлении НКВД выполнить план и наилучшим образом оформить дела в рамках программы всеобщего заговора. Действия по приказу № 00447 соединились в единый процесс с чисткой среди партийных и хозяйственных руководителей и привели к частичному разрушению советских аппаратов власти и управления.

    ДРУГИЕ «КОНТРРЕВОЛЮЦИОННЫЕ ЭЛЕМЕНТЫ»

    Т. Г. Леонтьева (Тверь) ПОПЫ, ЦЕРКОВНИКИ И СЕКТАНТЫ В «БОЛЬШЕВИСТСКОЙ ПЕРЕСТРОЙКЕ» В КАЛИНИНСКОЙ ОБЛАСТИ 1937-1938 гг.

    Исходное насилие захвата власти умножалось большевиками множество раз, по мере того как власть постоянным принуждением кроила непослушную российскую действительность по своему лекалу.

    М. Малиа1

    1. Цель исследования, литература, источники, понятийный аппарат

    Репрессированному в 1937 г. священнику Федору Благовещенскому принадлежит меткая метафора. Он сравнил советскую власть с 40-летним странствием евреев по пустыне2, отождествив таким образом страдания ветхозаветного народа со страданиями служителей культа в СССР. Действительно, к тому времени священники почти двадцать лет существовали фактически вне закона, постоянно испытывали социально-политическое давление, но сохраняли при этом свою профессиональную и духовную идентичность. Общий курс в отношении церкви, жестко прочерченный Лениным и Троцким, продолжил более осторожный Сталин, вознамерившийся планомерно избавить страну «победившего социализма» от попов всех мастей. Не стоит думать, что коммунистические вожди всегда боролись только с чуждой идеологией: изначально они видели в институте церкви самовоспроизводящий-

    Malia М. The Soviet Tragedy: A History of Socialism in Russia, 1917-1991. New York, 1994. P. 4.

    Уголовно-следственное дело no обвинению Благовещенского Ф. P. (24.07-30.07.1937) // Тверской центр документации новейшей истории (Далее — ТЦДНИ). Ф. 7849. Д. 18062с. Л. 8 об.

    ся источник и организационный центр политического диссидентства. Именно так можно объяснить тот факт, что в 1937 г. священники и церковный актив из мирян попали в разряд «врагов народа». В рамках данного исследования речь пойдет только о православных, пострадавших в годы так называемого Большого террора.

    На сегодняшний день комплексных исследований, посвященных истории репрессий в отношении православных служителей культа и мирян, практически нет, но отдельные аспекты проблемы довольно подробно проанализированы1. Они будут откомментированы в тексте статьи. Нынешняя историография несет в себе очевидное противоречие: одни специалисты аргументированно доказывают наличие политизированного церковного подполья в СССР, другие признают репрессии в отношении служителей культа безосновательными. Когнитивная интрига определяет исследовательские задачи: выявить истоки и мотивы, механизм и масштабы процесса, чтобы уловить наконец общий смысл и возможности большевистской репрессивности в отношении православных служителей культа, и не только их. Представляется, что не менее важным (но на сегодняшний день слабо учтенным) для исследования проблемы является социальный фактор: церковный социум находился в состоянии канонических противоречий, что порождало желательную для власти иллюзию об умирании церкви как института. Чтобы подтвердить или опровергнуть его значение в противостоянии власти и верующих, следует «погрузиться» в перипетии событий прежде всего на региональном уровне. В данном случае речь пойдет о Калининской области.

    Основные источники, привлеченные к исследованию, — Книги памяти по Калининской (Тверской), Курской, Горьковской (Нижегородской) областям, уголовно-следственные дела, где содержатся ордера на арест, анкеты арестованных, протоколы допросов обвиняемого и свидетелей, характеристики и справки местных органов власти. Проанализированы материалы 80 следственных дел, хранящихся в Тверском центре документации новейшей истории (далее — ТЦДНИ). Их содержание достаточно репрезентативно отражает сложившуюся ситуацию. Более того, в иных делах даже после не-

    Цыпин В., протоиерей. История русской Церкви (1917-1997). М., 1997; Шкаров-ский М. В. Русская церковь при Сталине и Хрущеве. Государственно-церковные отношения в СССР в 1939-1964 гг.: http://biblioteka.narod.ru/history.htm; Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». Секретный приказ № 00447 и технология его исполнения. М, 2003; Freeze G. L. The Stalinist Assault on the Parish, 1929-1941 // Stalinismus vor dem Zweiten Weltkrieg. Neue Wege der Forschung. Schriften des Historischen Kollegs. Kolloquien 43 / hg. von M. Hildermeier. Oldenburg, 1998. P. 209-323; Peris D. Storming the Heavens. The Soviet League of the Militant Godless. 1998; Андреев А. Руската православна църква първата половина на XX век. Велико Търново, 2006 и др.

    однократных изъятий сохранились «нежелательные фрагменты»: агентурные донесения, переписка информаторов с вербовщиками, личная переписка, так называемая производственная информация, отражающая перипетии внутрицерковной жизни Калининской епархии в рассматриваемый период.

    Не менее содержательную информацию дают справки о смерти репрессированных, переписка родственников с органами прокуратуры, протоколы дополнительных расследований по отдельным эпизодам следствия, которые проводились в 1950-х гг. в ходе первой волны реабилитаций.

    Безусловно, все перечисленные группы источников содержат многоаспектную информацию о репрессированных, но при этом, как не раз подмечали исследователи1, для документов этого периода характерно большое количество неточностей (искажений имен, духовных санов и званий), грамматических ошибок (что затрудняет определение мест рождения и служения), описок и исправлений. Совершенно очевидными являются изъятия из дел отдельных страниц, что порой даже нарушает общую нумерацию.

    Более аутентичными следует признать сведения, полученные из протоколов закрытых партийных собраний и стенограмм областной партийной конференции. Эти документы раскрывают психоэмоциональную атмосферу того времени, в котором доминировало состояние массового психоза на почве шпиономании и тотального страха. Эта группа документов содержится в фонде Калининского обкома ВКП(б)2 и по мере необходимости использовалась в данном исследовании.

    Язык изученных документов, как, впрочем, и текст приказа № 00447, определяет границы репрессируемой категории на первый взгляд весьма категорично — «церковники и сектанты». Но по определению те и другие составляют самостоятельные социальные и конфессиональные группы. Очевидно, создатели приказа, как и следователи, пренебрегали (или не располагали) знанием тонкостей церковного титулования и подразумевали под «емким» лексическим архаизмом «церковники»3 всех служителей церкви и мирян — членов «двадцатки»4. Не случайно в следственных делах

    См., например: Романова С. Н. Источники персональной информации о православном духовенстве XX века в государственных архивах России // Материалы по истории русской иерархии. Статьи и документы / науч. ред. протоиерей В. Асмус, сост. П. Н. Грюнберг. М., 2002. С. 234.

    2 См.: ТЦДНИ. Ф. 147 (Калининский областной комитет ВКП(б)).

    3 Термин использовался в официальных документах до XIX в., далее, особенно в советское время, приобрел пренебрежительный оттенок.

    4 Двадцатка — объединение верующих, необходимое для регистрации церковного прихода в СССР.

    использовались, как синонимы, термины «поп», «священник», «священнослужитель», что совершенно некорректно: в числе последних оказывались и младшие члены причта — псаломщики. Следует заметить, что самой многочисленной группой репрессированных оказались священники (98 Упоминания о сектантах встречаются лишь в нескольких следственных делах и «Книге памяти», где фигурируют «организатор секты», «сектант» без каких-либо дополнительных пояснений2. Из содержания справки УНКВД Калининской области «О вредительско-диверсионной деятельности в сельском хозяйстве» от 12 марта 1938 г. следует, что в январе 1937 г. было закончено следственное дело на контрреволюционную сектантскую организацию (баптистов-евангелистов) антивоенников с привлечением к наказанию 44 чел.3 Очевидно, что к началу операции в рамках приказа № 00447 верующие неправославной ориентации (в бытовой и официальной терминологии — сектанты) были рассеяны и малозаметны для власти.

    2. «Партия твердо стоит на своей принципиальной позиции, враждебной всякой религии»: предыстория и хроника вопроса

    «Большевистская перестройка» 1937-1938 гг., как любой исторический процесс, вызревала в предшествующий период. Следует согласиться с исследователями, что в случае с духовенством началом нового витка репрессивной политики партии стал 1928 г.4 Кроме игнорирования юридических прав верующих и массовых немотивированных отказов в регистрации религиозных объединений в это время последовала серия дискриминационных мер социально-экономического характера: непомерное завышение квартплаты, а то и выселение из муниципальных квартир «лишенцев»5, увеличение

    Подсчитано по: Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Мартиролог 1937-1938 / ред. кол. Е. Н. Кравцова, Г. П. Цветков и др. Тверь, 2000.

    См.: Уголовно-следственное дело по обвинению Трошанова В. И. (без даты) // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21605.

    Из справки УНКВД Калининской области «О вредительско-диверсионной Деятельности в сельском хозяйстве». 12 марта 1938 г. // Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. 1927-1939. Документы и материалы: В 5 т. Т. 5: 1937-1939. Кн. 2: 1938-1939. М., 2006. С. 65.

    4 С этого же времени начинается ограничение прав сектантов. См.: Савин А. И. Антирелигиозная комиссия при ЦК РКП(б) — ВКП(б) и евангельские церкви в 1922-1929 гг. // Государство и личность в истории России. Новосибирск, 2004. С. 101-102.

    5 Лишенцы — лица, не обладавшие политическими правами или ограниченные в них.

    налога на «нетрудовые доходы» до 75 Во всем этом таилось трагическое предзнаменование: не зарегистрированный как глава церковной общины священник попадал в разряд «частных предпринимателей» (!), что автоматически превращало его в жертву последующей репрессивной кампании. Анализ следственных дел 1937-1938 гг. по Калининской области показывает, что именно на этих основаниях (неуплата налогов и нетрудовая деятельность) часть священников «заработала» первую судимость2.

    Следует учитывать и косвенные средства борьбы с религией: вытеснение церковных праздников с помощью «непрерывной рабочей недели [...] изъятие колоколов на нужды индустриализации»3.

    Уголовному преследованию, как обычно, предшествовали «разъяснительные» мероприятия. В резолюциях XV съезда ВКП(б), IX пленума Исполкома Коминтерна и VI конгресса Коминтерна говорилось о «нарастании классовых противоречий», что «неминуемо требует перестройки всех общественных отношений»4. В конце 1928 г. Л. М. Каганович и Е. М. Ярославский подготовили документ, который 24 января 1929 г. был утвержден ЦК ВКП(б) и разослан по всем административно-партийным учреждениям СССР — «О мерах по усилению антирелигиозной работы». В широко растиражированном тексте напрямую увязывались «религиозные настроения массы» и «медленные темпы социалистического строительства». Сохранившиеся церковные «двадцатки» квалифицировались при этом как «единственно легальные контрреволюционные организации», которые действовали по всей стране и «имели влияние на массы». По сути дела, этот указ положил начало не только массовым арестам священнослужителей и мирян в 1929-1932 гг.5, но и сыграл роковую роль в ходе последующих репрессий: в 1937-1938 гг. былая судимость станет главной «рекомендацией» для включения в расстрельный список.

    Одновременно с «чисткой» личного состава церковного ведомства специальной Антирелигиозной комиссией при ЦК ВКП(б)

    Русская православная церковь и коммунистическое государство. 1917-1941. Документы и фотоматериалы / А. С. Масальская, И. Н. Селезнева, М. Е. Алексашина. М., 1996. С. 245,268-270.

    По данным уголовно-следственных дел (ТЦДНИ. Ф. 7849) и Книги памяти жертв политических репрессий Калининской области (т. 1).

    3 Freeze G. L. The Stalinist Assault on the Parish. P. 214-219.

    4 ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть П. 1925-1939 / отв. ред. М. Б. Митин, А. И. Поскребышев, П. Н. Поспелов. М., 1941. С. 793-797.

    5 Дамаскин (Орловский), иеромонах. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Жизнеописания и материалы к ним. Кн. 3. Тверь, 1999. С. 12.

    (АРК) прорабатывались вопросы, связанные с ограничением права советских граждан на свободу совести. В итоге были «подправлены» два пункта Конституции РСФСР, выявлено точное количество действующих культовых зданий. Тогда был взят курс на осторожное сокращение числа приходов и ограничение издательских возможностей всех существовавших в стране конфессий. Но в конце 1929 г. деятельность АРК была признана неэффективной1, ее функции были переданы в секретариат ЦК. Безусловно, это открывало новые возможности в деле ликвидации церковных структур: появившаяся Комиссия по вопросам культов при Президиуме ЦИК СССР обладала конкретными властными полномочиями. Так противостояние двух идеологий перешло в стадию открытого преследования.

    Для активизации борьбы с религией подключаются пресса, школа, общественные организации. «Очередной задачей» советской власти становилась тотальная и быстрая идеологизация, а затем и качественная «переработка» института семьи. При этом власть учитывала традиционную склонность населения к ритуалистике и умело использовала ее. Коммунисты проявили изрядную изобретательность в создании новых обрядов, обычаев, праздников (детских и взрослых), которые сочетались с игровыми элементами и, несомненно, оказывали сильное воздействие на детскую ментальность. Это общеизвестные факты. Здесь они следовали не только опыту Великой французской революции, но и «творчески» переплавляли православные традиции.

    Итоги массовой антирелигиозной кампании 1929-1933 гг. были подведены в 1935 г.2 Обнаружилось, что по сравнению с данными на 1914 г. численность молитвенных зданий, как и служителей культа, сократилась вдвое: сохранилось не более 25 тыс. храмов и 20 тыс. действующих священников, в то время как «воинствующих безбожников» (по официальным и явно раздутым данным) насчитывалось

    Иная причина акцентирована в статье В. В. Жижкова. См.: Жижков В. В. Формирование партийно-государственной номенклатуры и внутрипартийная борьба в СССР во второй половине 1920-х гг. (на примере Антирелигиозной Комиссии при ЦК ВКП(б)) // Государство и личность в истории России. С. 106-116.

    2 Заметим, что данное мероприятие совпало с «наведением большевистского порядка в собственном партийном доме» в 1935-1936 гг., когда только в Москве не получили новые партийные билеты 7,5 % общего числа проверенных коммунистов, а в Калининской области чистка рядов продолжалась и в 1937 г. См.: Пономарев А. Н. С. Хрущев и репрессии 30-х годов // Россия. XXI. 1996. № 1-2. С. 163; Стенограмма II Калининской областной партийной конференции (4-5 июня 1937 г.)// ТЦДНИ. Ф. 147 (Калининский областной комитет ВКП(б)). On. 1. Д. 526. Л. 4, 15, 98 и др.

    около 5,7 млн1. Эта статистика в совокупности с другими данными позволяла представителям власти делать заявления о том, что в стране «происходит великая переделка людей»2. Казалось, потребуется еще немного времени, и в СССР «имя Бога будет забыто».

    В Калининской области, однако, как, впрочем, и в других местах, сохранили свою устойчивость и популярность церковные обряды, не только разрушающие «советскую мораль», но и противостоящие «социалистическому строительству». Аресты 1920 — начала 1930-х гг. не истребили ни церковных «двадцаток», ни тем более потребности в отправлении привычных ритуалов. Партийные активисты и «сознательные» журналисты сокрушались, что не только старики, но и молодежь по-прежнему посещает немногочисленные храмы. В ряде центральных областей действовало церковное подполье — Истинно-православная церковь и т. п.3 После самоликвидации обновленческого Синода в 1935 г. вышли из-под контроля большевиков обновленцы, которые, несмотря на неудачу борьбы с «тихоновцами», продолжали «борьбу за души» людей. Это означало, что в СССР сохранялись своеобразные «анклавы веры», где служители культа могли регулировать не только индивидуальное, но и групповое поведение граждан. Бдительные руководители даже небольших производственных коллективов, опасаясь прослыть «политически близорукими», не упускали из виду всех, кто так или иначе был связан с церковью. Регулярно отчитываясь перед вышестоящим начальством, они указывали имена «бывших» в перечне классово враждебных элементов4. Из ВЛКСМ и партячеек изгонялись все замеченные в выполнении церковных обрядов5.

    Время от времени проводились точечные аресты, в Калининской области были выявлены даже крупные «церковно-монархические группы». Так, «Старицкую КРГр» во главе с игуменьей Анной (Ан-тонией) «обнаружили» в городе Старица в середине 1929 г., контр

    Цыпин В., протоиерей. История русской Церкви. С. 197. 2 См.: Резолюция VII конгресса Коминтерна о победе социализма в СССР // ВКП(б) в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Часть II. С. 800-803.

    о

    См.: Шкаровский М. В. Русская церковь при Сталине и Хрущеве. М., 1999. Факт «активного сопротивления» советской системе сейчас признают и другие историки. См.: Коровин Н. Р. Из истории Русской Православной Церкви. Иваново, 2004. С. 36.

    4 См., например: Сообщения и сведения о контрреволюционных высказываниях отдельных лиц, самоубийствах в Вышневолоцком районе (5 февраля — 22 марта 1935) // ТЦДНИ. Ф. 147 (Калининский областной комитет ВКП(б)). On. 1. Д. 78. Л. 1.

    5 Информация об исключениях из партии, случаях самоубийств, контрреволюционных настроениях в Завидовском районе (1935) // Там же. Д. 99. Л. 9.

    революционная группа «Молодая Россия» в 1930 г. «действовала» в Кашинском и Бежецком уездах. Примечательно, что самые суровые приговоры по этим делам предусматривали «всего» 5 лет ссылки1. В конце 1936 г. чекисты «обезвредили» упомянутую выше антисоветскую сектантскую организацию, объединявшую баптистов-евангелистов Вышневолоцкого, Сандовского, Максатихинского, Но-воторжского, Спировского и Пеновского районов2.

    Установлено также, что некоторые священники после освобождения из заключения или поселения находились в оперативной разработке. Эти данные, а также выводы В. А. Алексеева и М. В. Шкаров-ского3, исследования, проведенные в Ивановской, Нижегородской и Курской областях4, ставят под серьезные сомнения предположения Р. Биннера и М. Юнге о том, что «напряженность между местными органами власти и региональными религиозными органами и религиозными объединениями» в «межрепрессионный» период преувеличена. Более релевантными для их характеристики названными авторами представляются «согласие и переплетение интересов» с 1934 до начала 1937 г.5 На деле карательные акции продолжались, но без явного демонстрационного эффекта, что подтверждает и увеличение числа жалоб на притеснения служителей культа и верующих6. Таким образом, «Большая чистка» 1937 г. началась в атмосфере растущего

    1 Уголовно-следственные дела УМВД КО // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21182-д (по обвинению Голикова А. Н. и др.); Д. 22994-с (по обвинению Куракина В. Ф. и др.).

    2 Из справки УНКВД Калининской области «О вредительско-диверсионной деятельности в сельском хозяйстве». 12 марта 1938 г. // Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. С. 65.

    о

    См.: Алексеев В. А. Иллюзии и догмы. М., 1991; Шкаровский М. В. Русская церковь при Сталине и Хрущеве; Он же. Обновленческое движение в Русской Православной Церкви XX века. СПб., 1999.

    4 См.: Федотов А. А. Святые земли Ивановской. Иваново, 1997; Федотов А. А. История Ивановской епархии. Иваново, 1998; Друговская А. Ю., Капинос С. В. Куряне — священнослужители — жертвы политических репрессий 30-40-х гг. (По материалам «Книги памяти жертв политических репрессий») //Из истории монастырей и храмов Курского края. Курск, 1998. С. 116-125; Штукина Л. Н. Святомученик Онуфрий — епископ Курский // Там же. С. 129. О примерах пристального внимания власти к отдельным представителям епископата см. также: Шкаровский М. В. Епископ Сергий (Дружинин) // Вестник Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. История Русской Православной Церкви. Синодальный период / гл. ред. протоиерей В. Воробьев. М., 2005. С. 134; Книга памяти жертв политических репрессий в Нижегородской области / ред. кол. В. И. Жильцов, А. П. Арефьев, А. В. Беляков и ДР. Т. 2. Нижний Новгород, 2001.

    Юнге М., Биннер Р. Как террор стал «Большим». С. 170.

    См.: Дамаскин (Орловский), иеромонах. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. С. 19.

    социального стресса, что обусловило ее темпы, размах и неконтролируемые последствия.

    В январе 1937 г. в центральной и местной прессе было опубликовано «Постановление Чрезвычайного XVII Всероссийского съезда Советов об утверждении Конституции РСФСР»1. Глава XI «Основные права и обязанности граждан» гарантировала право на труд и отдых, образование и социальную поддержку всему (выделено мною. — Т. Л.) советскому народу. Статья 136 напоминала о патриотическом долге в виде обязательной воинской повинности, а статья 139 провозглашала всеобщее избирательное право независимо (среди прочего) и от вероисповедания. Получалось, что недобитые «бывшие люди», затаившиеся троцкисты-зиновьевцы и прочая враждебная братия оказывались на равных с преданными партии советскими людьми. Правда, в тексте проекта Основного закона было несколько «разъяснений» относительно затаившихся «врагов народа», которые могли нанести ущерб социалистической собственности или военной мощи государства (ст. 135 и 136). В переводе с бюрократического языка на язык «классовой борьбы» это означало, что в стране «победившего социализма» нет места тем, кто «не вписывался» в новую стратификационную триаду «рабочий класс — трудовое крестьянство — советская интеллигенция». Получалось, что настало время расправиться с «омерзительной шайкой» и «вырвать с корнем троцкистскую мразь» во всех ее проявлениях. Но нанесение «последнего удара» по служителям церкви требовало тщательной подготовки.

    3. Начало: «...оживились меньшевики, эсеры, церковники, кулачье, троцкисты и всякая сволочь»

    Большевики действовали по отрепетированному сценарию. На февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) при рассмотрении вопроса о подготовке избирательной кампании недвусмысленно говорилось о «чуждых влияниях», которые исходили от «всяких религиозников»2. Весной 1937 г. стала набирать обороты пропагандистская кампания в прессе. Следует заметить, что читающая публика в регионах психологически была уже подготовлена к тому, чтобы проглотить очередную порцию яда, не заметив его горечи. Первые полосы центральных и местных газет давно заполняли подробные отчеты о ходе политических процессов в столице, здесь же печатались протоколы допросов выявленных в партаппарате троцкистов и

    Сталинская молодежь. 1937. 24 янв. С. 3-4.

    9

    См.: Текст выступления С. В. Косиора от 27 февраля 1937 г. // Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 1:1937. М., 2004. С. 159-160.

    гневные письма трудящихся, требующих «сурово наказать предателей Родины».

    В Калининской области антирелигиозная кампания началась в апреле 1937 г. Поскольку в этом году праздник Пасхи совпадал с 1 мая, на заседании бюро обкома ВКП(б) было решено задействовать все рычаги для отвлечения населения от посещения храмов: СМИ, партячейки, комсомол, школы и клубы1. В газете «Сталинская молодежь» появилась статья «Против поповской пасхи», автор которой, некий Н. Ларихин, после «разъяснения», откуда пошел этот нелепый праздник, поведал, что попы вместе с немецкими, итальянскими и испанскими фашистами «ведут кровавую бойню против испанского народа», сотрудничают с фашистскими генералами, а кое-где сами возглавляют отряды фашистской молодежи2. В тексте, наполненном ядовитым вздором, по сути дела, обвинялись в антисоветизме не только служители культа, но и их «пособники» — прихожане.

    14 мая в той же газете сообщалось, что комсомольцы колхоза имени ОГПУ Новоржевского района решили провести цикл антирелигиозных лекций и создать ячейку воинствующих безбожников3. 18 мая журналист из Торжка (районный центр) в статье «Проповедники контрреволюции» с тревогой предупреждал, что в городе, где ранее было 36 церквей и монастырей, а теперь «редко встретишь попа», окопались сектанты, которые не только исподтишка крестят молодежь, но и способствуют развалу колхозов4. «Церковники распоясались, — вторили из Кушалинского района. — В связи с предстоящими выборами в Советы по новой Сталинской Конституции за последнее время особенно оживили свою деятельность попы церковники, сектанты и контрреволюционные элементы всех мастей». Их «грязные антисоветские дела», как разъяснялось, состояли в привлечении «учеников, пионеров и даже учителей» к церкви. Автор напрямую увязывал успешность предстоящих выборов с масштабами антирелигиозной пропаганды5. Подобные публикации следовали практически из номера в номер. На страницы местной прессы помещались также наиболее острые статьи из центральных изданий6. В сущности, населению был навязан язык обвинительных приговоров до их

    Протокол заседания бюро Калининского обкома ВКП(б) с материалами (7 апреля - 3 мая 1937) // ТЦДНИ. Ф. 147 (Калининский областной комитет ВКП(б)).

    Оп. 1.Д. 532. Л. 71. 2

    Сталинская молодежь. 1937. 28 апр. С. 3. Там же. 14 мая. С. 4.

    4 Там же. 18 мая. С. 2.

    5 Там же. 26 мая. С. 3.

    Например: Юрин А. Церковники и сектанты на службе фашизма // Пролетарская правда. 1937. № 269 (из «Известий»).

    появления. Умело спланированная пропагандистская риторика указывала на прямую связь внешней опасности, внутриполитических и экономических трудностей с наличием в СССР части населения из бывших приспешников царского режима. Областная (июньская) партконференция «подсказывала»: «Мы должны найти корни вредительства и удалить их до конца»1. До появления приказа № 00447 оставалось чуть больше месяца.

    4. «Оперативный приказ» наркома внутренних дел Ежова № 00447: «выкорчевка всех мерзавцев»

    Документ, датированный 31 июля 1937 г., можно рассматривать как юридическое оформление репрессивной политики, сформулированной в предшествующий период. Его содержание предписывало с 5 августа 1937 г. во всех республиках, краях и областях начать репрессивную операцию против бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников2. Это был акт тотальной зачистки социального пространства. Намечались и конкретные сроки ликвидации «врагов народа». Критерии для зачисления в их состав — участие в буржуазных партиях, Белом движении, судимость, принадлежность к кулачеству, данные, указывавшие на причастность к антигосударственной и преступной деятельности в настоящем. Среди обширного перечня потенциальных жертв фигурировали «церковники и сектанты». Наиболее активные из них «подлежали немедленному аресту и по рассмотрению дел на тройках — расстрелу». Для других предусматривался срок заключения до 10 лет3. По Калининской области согласно приказу по первой категории подлежали наказанию 1 000 чел., по второй — 3 ООО4. Превышение нормативов допускалось с личного разрешения Ежова при наличии мотивированного обоснования. Особо оговаривалась судьба членов семей: пока они исключались из контингента потенциальных жертв.

    На проведение операции отводился четырехмесячный срок. Определялась и последовательность действий: начать предстояло с жертв

    Протокол заседания бюро Калининского обкома ВКП(б) с материалами (27 апреля — 21 июня 1937) // ТЦДНИ. Ф. 147 (Калининский областной комитет ВКП(б)). On. 1. Д. 532. Л. 270.

    2 Об операции по репрессированию бывших кулаков, уголовников и других антисоветских элементов. — Из проекта оперативного приказа народного комиссара внутренних дел Союза ССР // От ЧК до ФСБ. 1918-1998: Сб. документов и материалов по истории органов государственной безопасности Тверского края / отв. сост. В. А. Смирнов, А. В. Борисов, М. В. Цветкова. Тверь, 1998. С. 139-142.

    3 Там же. С. 140.

    4 Там же.

    первой категории «врагов народа». Служители культа по опреде-пению находились в «группе риска» как классово чуждый элемент. Численность «поповской армии» в Калининской области к этому времени существенно сократилась1, а в силу специфики профессии концентрация по административно-географическому признаку была предельно низкой.

    По социальному происхождению, уровню образования и имущественному положению духовенство к середине 1930-х гг. было весьма разнородным. Уже после первой волны репрессий большевистские «кураторы» церкви отмечали, что «тихоновское» духовенство пополняется за счет бывших учителей, юристов, офицеров; это служило косвенным подтверждением и общей «реакционности»2. Наряду с «тихо-новцами» в области сохраняли свои позиции обновленцы.

    Следует подчеркнуть, что калининские чекисты словно «отрепетировали» свои действия по приказу еще весной, проведя серию арестов «церковников». Так, в апреле была раскрыта крупная фашистско-монархическая организация (ФМО) из 50 чел.3 Центр ее находился в районном центре Кашине, но, как выяснилось в ходе следствия, «церковники и монархисты» настолько широко раскинули свои сети, что туда попали их приспешники из прилегающих районов — Краснохолмского, Калязинского, Молоковского и даже Мышкинского из соседней Ярославской области, всего пять групп4. Считалось, что «главарям» из Кашинской ФМО удалось наладить связь с активистами «Истинно-православной церкви», ставившей задачу «свержения советской власти»5.

    В июле по доносу односельчан был арестован священник из Бежецкого района Ф. Р. Благовещенский6, а в районном центре Торопце священники-обновленцы обвинили в контрреволюционных настроениях «епископа тихоновской церкви» И. Е. Троянского7. Перечень

    Точные данные на сегодняшний день не выявлены. 2 Резолюции партийных совещаний по антирелигиозной пропаганде. 1927 (без даты) // ТЦДНИ. Ф. 433 (Тверской губернский комитет ВЛКСМ). On. 1. Д. 488. Л. 2.

    В справке УНКВД Калининской области «О вредительско-диверсионной деятельности в сельском хозяйстве» от 12 марта 1938 г. эта организация называется «контрреволюционная церковно-белогвардейская фашистско-монархическая». См.: Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. С. 66.

    4 Уголовно-следственное дело по обвинению Лебедева А. А. и др. (без даты) // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 24937-с. Т. 5. Л. 173-179.

    5 Там же. Л. 181.

    См.: Уголовно-следственное дело по обвинению Благовещенского Ф. Р. (24.07-30.07.1937)//Там же. Д. 18062-с.

    См.: Уголовно-следственное дело по обвинению гражданина Троянского И. Е. (без даты) // Там же. Д. 24198-с.

    подобных случаев можно продолжать. Примечательно, что приговоры по названным делам выносились уже после появления приказа.

    С августа карательные действия распространились на всю область и приобрели массовый характер. Это обеспечивалось не только служебным рвением сотрудников УНКВД, но и «посильным участием» местной власти и населения. В случае с преследованием духовенства основные события разворачивались в сельской местности: за время операции в городах было арестовано 80 чел., в провинции — 2181 (см. Приложения, табл. 2). Попробуем восстановить общую картину событий, следуя хронологии.

    Получив санкцию на ликвидацию «церковников и сектантов», исполнителям предстояло прежде всего определиться с контингентом жертв. В принципе со служителями культа мудрствовать не приходилось: в каждом населенном пункте их было немного, и все они оставались на виду. Ситуация несколько осложнялась тем, что к середине 1930-х гг. в области наблюдался явный переизбыток проживающих, хотя и не всегда служащих священников. Многие находились здесь в поисках места, другие проживали у родственников, некоторые перебивались временными заработками, не имея постоянного места жительства (таких, по данным Книги памяти, было арестовано 15 чел.)2. Возникала проблема отбора жертв.

    Нет сомнения в том, что первыми привлекали внимание те, кто ранее находился в оперативной разработке. Судя по документам, некоторые информаторы работали столь добросовестно, что следователи могли обескураживать арестованных напоминанием об их поступках двух-трехлетней давности, о подозрительных встречах и даже интимных связях. Так, одному из арестованных следователь сразу же заявил, что располагает сведениями, полученными от квартирной хозяйки и односельчан-свидетелей. Более того, из запротоколированного диалога следует, что письма священника перлюстрировались3.

    Но большинству следователей приходилось руководствоваться иными критериями: источники позволяют выстроить «шкалу» их преступной релевантности. Представляется, что на первый план выступала прежняя судимость: подавляющее большинство подследственных уже успели отбыть ссылку или прошли лагеря, иные отбывали наказание дважды и трижды.

    Немаловажным являлся возраст: пожилые священники оставались наиболее стойкими в своих убеждениях и потому оказывались

    Подсчитано по: Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Т. 1.

    2 Подсчитано по: Там же.

    3 Уголовно-следственное дело по обвинению Будкина Н. Н. (12.11-18.11.1937) // ТЩЩИ. Ф. 7849. Д. 21770-с. Л. 9-10.

    наиболее уязвимыми. По Калининской области было репрессировано священников:

    ■ 67 и более лет — 48 чел., 14,2 %;

    ■ от 56 до 66 лет — 139 чел., 41,4 %;

    ■ от 46 до 55 лет — 99 чел., 30 %;

    ■ от 37 до 45 лет — 43 чел., 13,5 %;

    ■ моложе 36 лет — 7 чел., 0,02 Xі (см. Приложения, табл. З)2.

    Полученные данные практически совпадают с итогами подсчетов по Курской и Нижегородской областям. Понятно, что священники почтенного возраста преобладали в церковной среде, но сокращение их численности практически разрушало все еще «живое» сословие и давало возможность мотивированно (из-за отсутствия настоятеля) закрывать храмы.

    Легко попасть в разряд жертв было и за подозрительное прошлое. Массовые анкетирования прошлых лет точно указали на тех, кто когда-то служил в царской или белой армии, родился или бывал за границей, оказался и в Красной армии, что, однако, не спасло их от нападок власти3. Впрочем, последние насчитывались единицами среди репрессированных.

    Малочисленной, но заметной оказалась группа жалобщиков — авторов «писем во власть». Так, священник Золотарев 8 июня 1937 г. обратился в Калининский облисполком с сообщением о недостатках снабжения колхозников хлебом; в ходе операции он был арестован4. Иные жаловались на неканоническое поведение своих сослуживцев — страдали и те и другие. Церковный актив сетовал на нарушение конституционных прав верующих, что также рассматривалось как преступление. Только за 1936 г. из Калининской области в Комиссию культов ЦИК СССР поступило 311 подобных жалоб5. Недовольные пополняли состав арестантов.

    Сложнее было с теми, кто прямо не подходил «под статью»: от исполнителей приказа власть требовала следовать «социалистической

    Подсчитано по: Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Т. 1.

    См.: Книга памяти жертв политических репрессий в Нижегородской области. Т. 2; Друговская А. Ю., Капинос С. В. Куряне — священнослужители — жертвы политических репрессий 30-40-х гг. С. 119-126.

    См.: Уголовно-следственные дела по обвинению Милова Ф. Ф. (17-20 ноября 1937), Дамаскина А. Н. (26 сентября — 10 октября 1937), Благовещенского Ф. Р. (24.07-30.07.1937) и др. // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21145-с; 8862-с; 24198-с; 18062-с.

    Уголовно-следственное дело по обвинению Золотарева П. А. (17-28 июля 1937) // Там же. Д. 20811-е. Л. 9-9 об.

    Русская православная церковь и коммунистическое государство. С. 308.

    законности». В предыдущий период возникло противоречие между бездумным рвением снизу и стремлением к планомерному подавлению «церковников» сверху. Теперь антирелигиозные активисты получили некоторый простор для самовыражения: так, в орбиту карательной политики вовлекались представители местной власти и атеистически настроенные рядовые граждане. С первыми установить продуктивное сотрудничество было несложно: это подтверждается обилием характеристик и справок, подписанных председателями сельсоветов, которые напоминали обыкновенные доносы1. Так, характеристика на попа Тальцевской церкви Рамешковского района указывает, что он «проводил антигосударственную политику [...] затягивая церковную службу до обеда в дни уборки урожая и потому с/совет отставал в темпах»2. Характеристика на священника села Никандровское Зубцовского района представляет его как кулака, восхвалявшего царское правительство и фашистский строй и разлагавшего трудовую дисциплину. Кроме того, подчеркивалось, что поп — пьяница, «шатается по домам» и ведет агитационную работу3.

    Что побуждало людей, облеченных властью, к таким поступкам? Из материалов «разоблачительных» закрытых партсобраний 1939 г. видно, что на местное руководство зачастую оказывалось давление, применялись угрозы и шантаж4. Несомненно и другое — активизация совфункционеров, убежденных в необходимости расправы с «вредителями». К тому же представлялся уникальный случай расправиться с просто неугодными, не говоря уже о возможности переложить на них ответственность за неудачи колхозного строительства. В одном из колхозов Максатихинского района ответственность за срыв посевной председатели сельсовета и колхоза дружно переложили на попа и обратились к органам милиции с просьбой «убрать попа как зловредного агитатора и срывщика колхозно-трудовой дисциплины»5.

    По такой же схеме провоцировалась и общественность. Калининские вагоностроители, к примеру, отреагировали на разоблачи

    См.: Уголовно-следственные дела по обвинению Введенского В. Д. (8-11 октября 1937), Будкина Н. Н. (12-18 ноября 1937), Голубева В. Д. (1-4 марта 1938), Быстрова А. П. и др. (без даты) // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 20439-с; Д. 21770-с; Д. 23114-с; Д. 23855-с.

    Уголовно-следственное дело по обвинению Агафонова М. А. (21.12-24.12.1937) // Там же. Д.21726-С.Л.4.

    Уголовно-следственное дело по обвинению Беззубикова Н. А. 28.12.1937 // Там же.Д.26139-с.Л.5.

    4 См.: Протокол № 1 закрытого партийного собрания (4 января 1939) // Там же. Ф. 722 (Первичная организация КПСС УКГБ по Калининской области). On. 1. Д. 46. Л. 18.

    5 Уголовно-следственное дело по обвинению Васильевского П. И. (без даты) // Там же. Ф. 7849. Д. 19996-с. Л. 16-18.

    тельную кампанию, направив начальнику Калининского отделения НКВД IV октября 1937 г. почтовую карточку следующего содержания: «Товарищ начальник! В связи с перевыборами в Верховный Совет не мешало бы вам обратить внимание на подпольную работу попов заволжской Единоверческой церкви, особенно попа Морошки-на Ивана, который совершает религиозные обряды в общественных местах (Вагонзавод), был задержан заволжской милицией, но она его отпустила (по-видимому, начальник милиции с ним заодно). Просим дело выяснить и виновных наказать. Рабочие Вагонзавода Иванов, Петров и др.»1. Заведующий отделом народного образования одного из райцентров области от имени школьных работников писал в УНКВД: «Поп спаивает учеников 7 класса, дает им папиросы и зазывает в церковь»2.

    Активно сотрудничали с властью и бывшие обновленцы, которые охотно обращали внимание органов безопасности на антисоветски настроенных священников-тихоновцев. Из материалов реабилитаций 1950-х гг. видно, что несколько священников-обновленцев из Калинина и Торопца числились своего рода «штатными» свидетелями и их использовали при разработке и арестах важных персон3. В любом случае сотрудники НКВД сумели быстро набрать себе контингент подследственных.

    Процедура ареста и следствия над «церковниками» проходила по следующей схеме. По ордеру, порой подписанному задним числом, на квартирах жертв проводились обыск, изъятие документов, ценностей и подозрительных предметов. Характерно, что в рассмотренных случаях только однажды удалось обнаружить «серьезную улику» — крупную сумму денег. Зачастую в качестве «улик» изымались богослужебные книги и предметы, облачение и документы. После ареста составлялась анкета и проводился первый (нередко — единственный) допрос, показания арестованных не всегда подписывались ими по окончании записи, как требовала процедура4.

    Как правило, разговор начинался с предложения подследственному рассказать о своей антисоветской (или контрреволюционной) деятельности. Из протокола первого допроса священника И. И. Бе-неманского: «Вы арестованы как активный участник церковно-мо-нархической организации в городе Калинине, которая проводит

    Уголовно-следственное дело по обвинению Морошкина И. Н., Богданова А. П.

    (22 декабря 1937 - 19 февраля 1938) // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 15787-с. Л. 71в.

    2

    Уголовно-следственное дело по обвинению Белюстина М. Н. (без даты) // Там же.Д.21785-с.Л.З.

    См., например: Уголовно-следственное дело по обвинению Громогласова И. М. (без даты) // Там же. Д. 15785-с.

    Единичные допросы преобладают в числе рассмотренных дел.

    агитацию среди духовенства и населения»1. С аналогичным вопросом обратился лейтенант НКВД к священнику А. И. Ботвинникову: «Следствию точно известно о проводимой вами контрреволюционной деятельности, расскажите сами об этом подробно»2. При этом следователи особенно не настаивали на признательных показаниях. Как уже отмечалось, большинство из них уже располагало показаниями свидетелей, в качестве которых часто выступали ранее завербованные осведомители, в том числе и служители культа, представители местной власти (председатели сельского совета или колхоза, секретари партийных и комсомольских ячеек), сослуживцы-священники, члены церковного актива, соседи3. Многие охотно свидетельствовали против попов. Следует помнить, что репрессивная кампания совпала с процессом самоутверждения новой власти на местах. Председатель колхоза, председатель сельсовета, парторг, секретарь комячейки — все они обычно не признавались значительной частью населения в качестве «начальников». Теперь им представлялся шанс избавиться от традиционных старорежимных «конкурентов», в том числе от попов и хозяйственно крепких мужиков. Нечто подобное происходило и в городе.

    К тому же менялось сознание людей: лица от 1900 года рождения и моложе всерьез считали попов «пережитком» капитализма. В силу этого «войну с религией» многие партийные и комсомольские работники считали чуть ли не основной своей задачей4. Иные из них даже на очных ставках в ходе реабилитационной кампании 1950-х гг. не отказывались от своих былых убеждений. Однако случались и курьезы. Из показаний бывшего оперработника: «В начале операции по Калинину было приказано [...] изъять [...] 30 чел. попов и подготовить на тройку». Но такого количества людей, «подработанных агентурно», не нашлось. И вот тогда стали «...пачками вызывать свидетелей без соответствующей подработки [...] а только лишь по признакам того, что они близко проживают от арестованных или ходят в церковь, где проводили службу эти попы. В связи с такой постановкой следствия имелись случаи, когда свидетели, давшие кое-какие показания, при очной ставке с обвиняемым бросались ему

    Уголовно-следственное дело по обвинению Бенеманского И. И. (без даты) // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21020-с. Л. 6.

    2 Уголовно-следственное дело по обвинению Ботвинникова А. И. (4.11-1.12.1937) //Тамже. Д. 21702-с. Л. 6.

    3 Уголовно-следственные дела по обвинению ГоленкинаТ. И. (6-19 ноября 1937), Богоявленского А. Л. (9-11 октября 1937) // Там же. Д. 21794-с; Д. 24187-с и др.

    4 Расев А., иерей. На периферии большого взрыва. Эссе // Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Т. 1. С. 597.

    в ноги и целовали рясу»1. Но случалось и другое: в ходе многочасовых допросов и подследственные и свидетели проникались чувством «вины», постепенно переходя на язык репрессивных органов. Психологически сломленные самой масштабностью репрессий, подозреваемые втягивались в их механизм в качестве безвольной жертвы.

    Из реабилитационных материалов 1950-х гг. видно, что иные свидетели были едва знакомы с обвиняемыми, но под страхом ответственности или в силу представления, что «так надо», давали нужные для следователя показания. Порой шпиономания приобретала характер соцсоревнования: требовалось быстро распознать врага, обнаружить «протянувшиеся от него нити», арестовать его, выбить показания, уничтожить и, наконец, оперативно доложить об исполнении. Иные следователи старались так, что от получения ордера на арест до расстрела проходило всего три-четыре дня. Документы показывают, что процедура следствия в 1937 г. существенно отличалась от того, что происходило в начале 1930-х гг. Изменилось содержание анкеты подследственного, были формализованы процесс дознания, допрос потенциальной жертвы и свидетелей. Арестованный фактически сразу приобретал статус обвиняемого.

    Примечательно, что особого разномыслия в подходе к арестованному у следователей не было. Следственные дела, составленные в Калининской области разными следователями, обнаруживают однотипную настроенность — каждого арестованного побыстрее «подвести под статью». Такая установка определялась самим механизмом репрессий: в поле зрения карательных органов оказывались, как было упомянуто, в первую очередь уже «разработанные», остальных «подбирали» из числа неугодных. Попадались и случайные люди, которых старались превратить в «полноценных» антисоветчиков, дабы не портить отчетность. Таким образом, следственный процесс изначально представлял собой репрессивно-бюрократическую операцию, в которой интересы центра и периферии совпадали. Верхи решали стратегические задачи, на местах избавлялись от диссидентов-одиночек.

    Нетрудно выявить и типичные процессуальные нарушения: несанкционированный арест (ордер выписан задним числом), привлечение «штатных» свидетелей, отсутствие мотивированных доказательств. Простое сопоставление текстов обнаруживает практически абсолютное совпадение вопросов и фрагментов показаний. Очень часто заведомо вымышленные факты признавались жертвами как подтверждение вины перед властью. Как появлялись эти признания?

    Протокол № 1 закрытого партийного собрания (4 января 1939) // ТЦДНИ. Ф. 722 (Первичная организация КПСС УКГБ по Калининской области). On. 1. Д. 46. Л. 61.

    Прямых или косвенных свидетельств применения пыток в отношении служителей культа в изученных официальных документах не обнаружено. Но в протоколах одного из закрытых партийных собраний в УНКВД по факту нарушения «соцзаконности» в 1939 г. открыто говорилось о способах получения признаний: «допрашивали круглые сутки одного арестованного», «ставили столбом и лупили», «лупили палками, резиновыми дубинками, кололи», «раскалывали черепа», «приходил с опроса черный, как голенище». Особенно зверствовали при расследовании групповых дел1. Из жалобы на имя наркома внутренних дел СССР от 1 июля 1940 г. одного из фигурантов «Кашинской церковно-монархической группы» школьного учителя И. И. Кузнецова, осужденного на 8 лет ИТЛ, следует, что он долго сопротивлялся уговорам следователя подписать «нужное» признание, а затем согласился. «Можно ли вынести ужасы следствия, простаивая без пищи и воды по 5 суток, избиваемый и обливаемый потоком брани [...] Можно ли вынести побои?»2 — пояснял он свое решение. В заявлении на имя Ворошилова уже в 1953 г. он указывал конкретнее: «Показания вымогались насильно с применением физической силы и всякого рода угроз»3. Все это позволяет предположить, что и к другим «церковникам и сектантам» также применялись издевательства и побои.

    С санкции приказа следователь формулировал обвинительное заключение. Казалось бы, проще всего служителей культа было привлекать за религиозную пропаганду. Но для организаторов репрессий профессиональная деятельность попов и ее издержки были лишь формальным поводом для более серьезных обвинений. Местные власти ловко устанавливали зависимость собственных провалов в хозяйственной деятельности от «подрывной» практики попов: поскольку старух отвлекли от полевых работ в престольный праздник, план не был выполнен. Повторяемость этой незатейливой импликации в следственных делах поразительно велика.

    Анализ протоколов допросов показывает, как не без помощи оперработников проявилось в ходе дознания «творчество масс». Среди особенно часто повторяющихся показаний свидетелей фигурируют:

    ■ контрреволюционная агитация (группировка контрреволюционных элементов, членство в контрреволюционных организациях, вербовка в контрреволюционные организации, переписка);

    ТЦДНИ. Ф. 722 (Первичная организация КПСС УКГБ по Калининской области). Оп. 1. Д. 46. Л. 4.8, 14,21,43, 64, 70 и др.

    2 Уголовно-следственное дело по обвинению Кузнецова И. И. 31.03-18.04.1950 // Там же. Ф. 7849. Д. 24937-с. Т. 8. Л. 29.

    3 См.: Уголовно-следственное дело по обвинению Лебедева А. А. и др. (без даты) // Там же. Т. 5. Л. 373.

    ■ антисоветская агитация (призывы к неподчинению власти, срыв выполнения заданий правительства);

    ■ различные виды антисоветской клеветы (на советский/колхозный строй, членов правительства, дискредитация выборов в Верховный Совет);

    ■ срыв сельхозработ;

    ■ провокационные слухи (о голоде, войне, гибели вождей);

    ■ высмеивание Конституции;

    ■ оскорбление вождей;

    ■ дискредитация СССР;

    ■ пораженческие настроения;

    ■ пропаганда войны, ожидание начала интервенции;

    ■ сочувственное отношение к «врагам народа»;

    ■ террористические намерения;

    ■ восхваление фашизма.

    Встречались и редкие инвективы:

    ■ белогвардейская личность;

    ■ восхваление жизни за границей;

    ■ распространение антисоветских листовок;

    ■ попытки создать секту1;

    ■ мошеннические операции (с деньгами, мощами);

    ■ подозрение в поджоге колхозного имущества;

    ■ организация литературного философско-богословского кружка;

    ■ величание Гитлера «святым чел.ом»;

    ■ отождествление советской власти с 40-летним странствием евреев в пустыне;

    ■ антисемитизм;

    ■ асоциальное поведение (пьянство, мужеложество, грубость, драки с колхозниками).

    В общей сложности выявлено около трех десятков «инкриминирующих» формулировок, они звучали уже в день ареста.

    В обвинительных заключениях враждебная деятельность, связанная с выполнением прямых богослужебных функций, обозначается куда реже и, как правило, в характерных инверсиях2:

    ■ агитация «о признании духовной власти как высшей власти над чел.ом»;

    ■ «использование религиозных убеждений против советской власти»;

    См.: Уголовно-следственные дела // ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 15785-с; Д. 1734-с; Д- 18062-с; Д. 20447-с; Д. 21561-с; Д. 21582-с и др.

    2 См.: Уголовно-следственные дела // Там же. Д. 25567-с; Д. 20414-с; Д. 20383-с; Д- 21785-с; Д. 22092-с; Д. 24187-с.

    ■ «сопротивление изъятию и закрытию церкви»;

    ■ «слухи о религии»;

    ■ оказание «противодействия коммунистическому воспитанию детей»;

    ■ «религиозные предрассудки»;

    ■ «сбор средств на тайный монастырь»;

    ■ «ходит по деревням, проповедует сохранение храма».

    «Язык» заключения тройки — последней инстанции в следственном производстве — более лаконичен. Иерархия преступлений, судя по отчетным документам, выстраивалась так: измена Родине, террор, вредительство, повстанческая контрреволюционная деятельность, контрреволюционная агитация.

    Итоги

    Каковы же результаты проведенной кампании? Официальные данные, отражающие численность жертв политических репрессий 1937-1938 гг., тем более в рамках действия приказа № 00447 по Калининской области, довольно противоречивы. Из справки УНКВД по Калининской области «О вредительско-диверсионной деятельности в сельском хозяйстве» от 12 марта 1938 г. следует, что «Управлением НКВД по Калининской области в проводимую операцию по изъятию кулацко-белогвардейского и церковно-сектантского элемента привлечено к уголовной ответственности: епископов — 2 чел.; попов — 276 чел.; монахов — 20 чел.; церковно-кулацкого ак[тива] — 227 чел.; сектантских проповедников — 13. Всего — 538 чел.»1. В сводной таблице о социальном составе репрессированных за 1937 г. в графе «служители религиозного культа» числится 728 чел.2 Из материалов Книги памяти Калининской области следует, что в рамках приказа № 00447 пострадали 322 чел. (с учетом так называемого церковного актива), что составляет около 9 % от числа всех репрессированных в этой кампании (см.: Приложения, табл. 1). Окончательно прояснить картину могут данные протоколов троек, но на сегодняшний день последние не введены в научный оборот.

    Анализ следственных дел показал, что в Калининской области в рамках действия приказа № 00447 были выявлены3:

    Из справки УНКВД Калининской области «О вредительско-диверсионной деятельности в сельском хозяйстве». 12 марта 1938 г. //Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. С. 67.

    2 Сведения о количестве арестованных по НКВД (УНКВД) Калининской области на время с 1/1-1937 по 1/1-1938 // От ЧК до ФСБ. Приложения.

    3 ТПДНИ. Ф. 7849. Д. 21045-с; Д. 20650-с; Д. 23855-с; Д. 22994-с; Д. 24937-с; Д. 21732-с. идр.

    ■ «контрреволюционная группировка духовенства» в Бежецком районе (8 священников);

    ■ «контрреволюционная группировка торговцев и духовенства» в г. Старица (27 чел., 1 священник);

    ■ «фашистско-монархическая группа» епископа Фаддея (Успенского)» в областном центре Калинине;

    ■ «церковно-монархическая организация», действовавшая на территории пограничных районов области (Опочецкий, Пушкинский и Кудеверский);

    ■ «фашистско-монархическая организация» (Кашинский, Краснохолмский, Калязинский, Мышкинский (Ярославская область) районы, 26 чел., 3 священника);

    ■ «фашистско-монархическая группа церковников» в Карельском национальном округе (Ново-Карельский, Козловский и Максатихинский районы, 8 священников);

    ■ «группа кулаков», возглавленная священником (Осташковский район, 1 священник).

    Кроме того, как следует из отчетности карателей, в ряде районов (Кировском, Вышневолоцком, Вельском, Ржевском, Макса-тихинском, Новокарельском национальном округе и др.) вскрыты «церковно-сектантские» и «повстанческие» группы (по преимуществу из 2-3 чел. — Т. Л.), которые вели «активную антисоветскую, вредительско-подрывную деятельность»i.

    «География» репрессий свидетельствует: «реакционное духовенство» неравномерно распределялось по области. Аресты были проведены в 20 райцентрах и 41 районе. В 10 эпизодах район не указан. Наиболее густонаселенными «врагами народа» оказались районы Бежецкий — 21 арест, Кашинский — 19, Вышневолоцкий — 16, Калининский и Ржевский — по 15, Кимрский, Кесовогорский, Краснохолмский, Старицкий, Торопецкий — по 10 арестов (см. Приложения, табл. 2). Очевидно, что в области основательно «подчистили» ряды служителей культа. Между тем калининские чекисты находили, что «удар по церковникам, монашкам и другим религиозным формированиям» был недостаточно сильным, т. к. «враги народа», проникшие в ряды чекистов, оказывали им тайное покровительство2.

    Приговоры «церковникам и сектантам» в Калининской области выносились расстрельные — до 99 %, ссылка в исправительно

    1 От ЧК до ФСБ. 1918-1998. С. 153; ТЦДНИ. Ф. 7849. Д. 21743-с; Д. 16844-с;

    Д.24123-с; Д.21392-сидр. 9

    Протокол № 1 закрытого партийного собрания (4 января 1939) // ТЦДНИ. Ф- 722 (Первичная организация КПСС УКГБ по Калининской области). On. 1. Д. 46. Л. 144,146.

    трудовые лагеря составляла редкое исключение1. Подобная статистика обнаруживается в мартирологах по Горьковской (Нижегородской) и Вологодской областям2.

    Уместно озадачиться вопросом: насколько реальной для советской власти была угроза со стороны православного духовенства? Показательна в этой связи мысль нашего современника иерея А. Расева (Тверская епархия): «Спору нет, конфронтационно настроенное духовенство вело и антисоветскую борьбу, не примирившись с советской властью. Но чаще всего их "антисоветизм" не выходил за рамки осуждения тех мероприятий официальной власти, которые дискриминировали, ущемляли их права, унижали человеческое достоинство в процессе разных "безбожных" кампаний и других антицерковных беззаконий. Их "контрреволюционность" — не более как осуждение насилия, творимого властью над крестьянством, духовенством в период той же коллективизации»3.

    Итак, репрессивная кампания 1937-1938 гг. «успешно» завершила «пятилетку безверия». Приказ № 00447 оказался «своевременным» в том смысле, что по отношению к служителям церкви повсеместно (в партийных и властных структурах, а также среди части населения) сложилось устойчиво неприязненное отношение. Обеспечить «большевистские темпы» расправ могли только жесткие карательные меры: врагов уничтожали быстро, грубо и безжалостно.

    Ко времени появления приказа № 00447 в советском обществе накопился значительный опыт борьбы с Православной Церковью и религией. Поначалу атеистическая государственность не решалась разворачивать широкомасштабную борьбу против религии, опасаясь протестов «трудящихся масс», она предпочитала действовать руками богоборцев-энтузиастов. Усилия карательных органов сосредоточились на подавлении «контрреволюционеров в рясах» — священников, так или иначе выражающих недовольство новой властью. Вместе с тем к середине 1930-х гг. сложились условия для

    См.: Дамаскин (Орловский), иеромонах. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской Православной Церкви XX столетия. Кн. 3. С. 134; Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Т. 1. В справке УНКВД Калининской области «О вредительско-диверсионной деятельности в сельском хозяйстве» от 12 марта 1938 г. данные по ВМН составляют 67 %, но они представляют весь календарный год. См.: Трагедия советской деревни. Т. 5. Кн. 2. С. 67.

    2 См.: Книга памяти жертв политических репрессий в Нижегородской области. Т. 2. Нижний Новгород, 2001; Цветков С. Н. Политические репрессии против Вологодской православной в 1937-1938 гг. // Архивной службе России — 80 лет. Материалы научно-практической конференции / отв. ред. А. В. Камкин. Вологда, 2000.

    3 Расев А., иерей. На периферии большого взрыва. С. 595.

    планомерного подавления не только церкви, но и веры: теперь неприязненное отношение к религии сложилось не только в городской среде, но и у части колхозников. Соответственно задачам тотальной зачистки социального пространства былые антирелигиозные кампании уступили место планомерному уничтожению не только рядовых священников, но и наиболее активных представителей их паствы. Характерно вместе с тем то, что те и другие искоренялись в качестве «классово чуждых» и «антисоветских» элементов, а не как носители веры.

    В предыдущий период государство в борьбе с церковью и религией не смогло найти оптимального соотношения между «планом» и «инициативой снизу». Теперь завершить разгром РПЦ должны были карательные органы. Достичь главной цели — заставить «забыть имя Бога на всей территории СССР», — конечно, не удалось, но результаты террора были впечатляющими. Сотни закрытых храмов, тысячи уничтоженных православных служителей культа, сотни тысяч перепуганных верующих — таковы были итоги борьбы с религией. То, что доставляло самую большую радость верующим — коллективное моление в храме — было вытеснено из общественной жизни.

    Итоги репрессивно-бюрократической акции не оказались бы столь впечатляющими, если бы РПЦ не находилась в состоянии кризиса, связанного с утратой опоры на государственность и обострением канонических противоречий. Приказ № 00447, формально не выдвигавший особой задачи искоренения неугодной религии, явился серьезным ударом в длительном противоборстве «новой» и «старой» веры.

    Приложения

    Таблица 1

    Распределение жертв по социальным группам

    Социальные группы Кол-во чел. %

    крестьяне 1651 44,17

    рабочие 857 22,93

    служащие 310 8,29

    «церковники» 322 8,61

    без определенных занятий 435 11,64

    социальная принадлежность не указана 163 4,36

    Всего 3 738 100

    Источник: Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Мартиролог 1937-1938 / ред. кол. Е. Н. Кравцова, Г. П. Цветков и др. Т. 1. Тверь, 2000.

    Таблица 2

    Статистика репрессий «церковников и сектантов» по районам Калининской области в рамках приказа № 00447,1937-1938 гг.

    № Название района По райцентру По району Всего

    1 2 3 4 5

    1 Андреапольский 1 1

    2 Бежецкий 12 9 21

    3 Вельский 3 3

    4 Бологовский 2 6 8

    5 Брусовский 4 4

    6 Весьегонский 1 2 3

    7 Высоковский 8 8

    8 Вышневолоцкий 6 7(+3) 16

    9 Горицкий 3(+1) 4

    10 Емельяновский 3 3

    11 Есенов(ич)ский 2 2

    12 Завидовский 2 2

    оо Зубцовский 4 4

    14 Калининский 10 5 15

    15 Калязинский 4 6 10

    со Каменский 3 3

    17 Кашинский 12 7 19

    18 Кимрский 3 7 10

    19 Кировский 4 4

    20 Кесовогорский 10 10

    21 Козловский (НКарОк) 1 1

    22 Конаковский 2 4 6

    23 Краснохолмский 2 13 15

    24 Кушалинский 2 2

    25 Ленинский 3 3

    26 Лихославльский 1 5 6

    27 Локнянский 1 1

    28 Луковниковский 2 2

    29 Максатихинский 1 8(+1) 9

    30 Медновский 3 3

    31 Молодотудский 1 1

    32 Молоковский 9 (+2) 9

    Окончание табл. 2

    1 2 3 4 5

    33 Нелидовский 2 2

    34 Нерльский 4(+1) 4

    35 Новокарельский 5(+3) 5

    36 Новоторжский 1 7 8

    37 Овинищский 3(+4) 3

    38 Октябрьский 1 1

    39 Оленинский 2 2

    40 Оршинский 1 1

    41 Осташковский 4(+1) со 7

    42 Пеновский 1 1

    43 Плоскошский 3 3

    44 Погорельский 4 4

    45 Пустошкинский 1 1

    46 Рамешковский 1 7 8

    47 Ржевский 9 6 15

    48 Сандовский 1 1 2

    49 Сережинский 2 2

    50 Сонковский 4 4

    51 Спировский 1 1

    52 Старицкий 3 7 10

    53 Теблешский 9 9

    54 Торопецкий 5 5(+1) 10

    55 Тургиновский 1 1

    56 Удомельский 8 8

    57 Фировский 3 3

    Итого: 81 238 319

    Район не указан 10

    БОМЖ 1

    ЗК 2

    Из других областей 4

    Всего: 336

    Источник: Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Мартиролог 1937-1938 / ред. кол. Е. Н. Кравцова, Г. П. Цветков и др. Тверь, 2000. В скобках указаны данные, полученные из 80 следственных дел, изученных автором в ТЦДНИ (ф. 7849).

    Таблица З

    Возрастной состав репрессированных «церковников» в Калининской области по приказу № 00447,1937-1938 гг.

    № Район Годы рождения

    до 1870 1871-1880 1881-1890 1891-1900 1901-1920 всего

    1 2 3 4 5 6 7 8

    1 Андреапольский 1 1

    2 Бежецкий 5 7 5 4 21

    3 Вельский 2 1 3

    4 Бологовский 2 4 2 8

    5 Брусовский 1 2 1 4

    6 Весьегонский 1 2 3

    7 Высоковский 6 2 8

    8 Вышневолоцкий 2 8 3 13

    9 Горицкий 1 1 1 3

    10 Емельяновский 2 1 3

    11 Есенов(ич)ский 1 1 2

    12 Завидовский 1 1 2

    13 Зубцовский 2 1 1 4

    14 Калининский 2 3 8 2 15

    15 Калязинский 2 5 3 10

    16 Каменский 3 3

    17 Кашинский 1 6 8 3 1 19

    18 Кимрский 3 4 3 10

    19 Кировский 1 1 2 4

    20 Кесовогорский 6 1 1 10

    21 Козловский 1 1

    22 Конаковский 1 4 1 6

    23 Краснохолмский 1 8 4 2 15

    24 Кушалинский 2 2

    25 Ленинский 1 1 1 3

    26 Лихославльский 1 2 1 2 6

    27 Локнянский 1 1

    28 Луковниковский 2 2

    29 Максатихинский 2 4 2 1 9

    30 Медновский 2 1 3

    Окончание табл. 3

    1 2 со 4 5 6 7 8

    со Молодотудский 1 1

    32 Молоковский 1 3 2 2 1 9

    33 Нелидовский 1 1 2

    34 Нерльский 1 2 1 4

    35 Новокарельский 2 1 1 1 5

    36 Новоторжский 1 5 2 8

    37 Овинищский 2 1 3

    38 Октябрьский 1 1

    39 Оленинский 1 1 1

    40 Оршинский 1 1

    41 Осташковский 2 3 1 1 7

    42 Пеновский 1 1

    43 Плоскошский 2 1 3

    44 Погорельский 2 2 4

    45 Пустошкинский 1 1

    46 Рамешковский 3 2 3 8

    47 Ржевский 1 8 5 1 15

    48 Сандовский 1 1 2

    49 Сережинский 2 2

    50 Сонковский 1 2 1 4

    51 Спировский 1 1

    52 Старицкий 6 3 1 10

    53 Теблешский 2 3 1 3 9

    54 Торопецкий 5 4 2 10

    55 Тургиновский 1 1

    56 Удомельский 1 4 3 8

    57 Фировский 2 1 3

    Район не указан 3 2 2 1 2 10

    БОМЖ 1 1

    ЗК 2 2

    Др. область 2 2 4

    Всего: 48 139 99 43 7 336

    Источник: Книга памяти жертв политических репрессий Калининской области. Мартиролог 1937-1938 / ред. кол. Е. Н. Кравцова, Г. П. Цветков и др. Тверь, 2000. С учетом данных, полученных из следственных дел (ТЦДНИ. Ф. 7849).

    М. Г. Нечаев, С. В. Уткин (Пермь)

    ИСПОЛНЕНИЕ ПРИКАЗА № 00447

    В СРЕДЕ ПРАВОСЛАВНЫХ ПЕРМСКОЙ ЕПАРХИИ

    Если кратко оценить состояние изученности истории репрессий против церкви и духовенства, то необходимо согласится с Т. Г. Леонтьевой: «К сожалению, на сегодняшний день мы не найдем обстоятельных исследований светских историков на эту тему. Наиболее уязвимой выглядит статистика жертв»1. По мнению советских исследователей, в годы войны завершился процесс «нормализации отношений между церковью и Советским государством», начавшийся с послания митрополита Сергия (1927 г.). Результатом этого процесса стало «укрепление лояльности по отношению к Советскому государству»2. Современные оценки происходящего в государственно-церковных отношениях более многообразны и неоднозначны. Вот мнение немецкого исследователя Герда Шриккера: «Чистки 1937-1938 годов еще раз потребовали и от членов Русской Церкви огромного количества жертв — точное число тех, кто умер мученической смертью, видимо, никогда не будет известно. После 1937 года РПЦ как организация фактически не существовала»3. Однако специально причины, ход и последствия «чисток» 1937-1938 гг., или исполнения приказа № 00447, в отечественной литературе практически не рассматривались. Оценка их чрезвычайно разнообразна, противоречива и, к сожалению, умозрительна. Так, А. С. Ахиезер пишет, что «ответственность за события во время правления Сталина невозможно свалить на одно или несколько лиц, на оборотней зла. Террор проводила