Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ПОЛКОВОДЦЫ ДРЕВНЕЙ РУСИ
    А. Н. САХАРОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  •     Часть первая Ольга, княгиня Киевская
  •     Часть вторая Хазарский поход
  •     Часть третья Большая война
  •   Андрей Сахаров ВЛАДИМИР МОНОМАХ
  •     Завещание Ярослава Мудрого
  •     Детство
  •     Первый путь
  •     Мятежи
  •     На западном приграничье
  •     «…И раздрася вся Русская земля»
  •     Князь Черниговский
  •     Брани
  •     Любечский съезд
  •     В глубь Половецкого поля
  •     Поход 1111 года
  •     Во главе всей Руси
  •     С пером и мечом
  •     Наследие Владимира Мономаха
  •     Основные даты жизни и деятельности Владимира Мономаха
  •     Краткая библиография

    Рецензенты — доктор исторических наук А. Кузьмин, кандидат исторических наук О. Рапов

    Вадим Каргалов
    Святослав

    Часть первая
    Ольга, княгиня Киевская

    1

    Хвойные леса — хмурые, сумрачно-зеленые, переходящие чащобами в черноту, дремучие, немеренные, почти не тронутые топором смерда-землепашца, застывшие в извечном суровом покое.

    Неколебимые, одетые седыми мхами камни-валуны.

    Бездонные топи, покрытые болотной ржавчиной, с обманчиво-веселыми зелеными травяными окнами, скрывающими коварные трясины.

    Серо-голубые, отливающие студеным серебром, плоские чаши озер.

    Сабельные изгибы широких и неторопливых рек.

    Цепи песчаных дюн, выбеленных солнцем, врезались в лохматое тело леса и тонули в нем, не в силах преодолеть необозримую толщу.

    Равнодушно-безмятежное северное небо, синее и бездонное летом, свинцово-тяжелое зимой…

    Это причудливое смешение мрачного черно-зеленого, призрачного серо-голубого и нарядного песчано-желтого цветов, это небо — то немыслимо высокое и недоступное, то будто упавшее на колючую щетину ельников, это странное сосуществование покойной неподвижности лесной чащи и вечной торопливости морских ветров, вое это, вместе взятое, — Псковская земля, исконно русское владение.

    Дальше, на закат и на полночь,[1] обитали иноязычные народы Ливь, Чудь, Емь, Сумь и Корела, а еще дальше, за морем, притаились в своих каменных берлогах жители фьордов — варяги.

    Облик людей всегда напоминает облик земли, родившей и взрастившей их, потому что люди — дети земли, плоть от плоти ее. Серые и голубые глаза псковичей будто вобрали в себя прозрачный холод северного неба, светлые волосы напоминали о белизне песчаных дюн, а суровый и спокойный нрав был под стать вековой неизменяемости и непоколебимости лесов и гранита. Было в людях Псковской земли что-то упруго-сильное, надежное, несгибаемое, за что их боялись враги и ценили друзья. Побратиму из Пскова верили, как самому себе: не поддастся стыдной слабости, не слукавит по малодушию, не предаст. Взять за себя жену-псковитянку почиталось на Руси за великое счастье: такой женой дом крепок.

    Добрая слава шла о псковичах по соседним землям, и они гордились своей славой и ревниво оберегали.

    Наверно, именно поэтому мало кто удивился во Пскове, когда послы могучего киевского князя, знатный муж Асмуд и бояре, приехали в город за невестой для своего господина. Удивительным показалось другое — выбор княжеской невесты.

    Щедра Псковская земля на невест-красавиц, дочерей старцев градских, нарочитой чади, старейшин и иных лепших людей, и каждый был бы рад породниться с князем. Но послы, перебрав многих, остановились почему-то на отроковице Ольге, которая даже заневеститься еще не успела: исполнилось Ольге в ту весну лишь десять лет. Кажется, ничего в ней не было примечательного: тоненькая, как ивовый прутик; косы белые, будто солнцем выжженные; на круглом лице — веснушки, словно кто ржавчиной брызнул. Разве что глаза были у Ольги необыкновенные: большие, глубокие, синие-синие, как небо в августе. Но кто за одни глаза невесту выбирает?

    Отец же Ольгин был человеком простым, незаметным, выше десятника в городовом ополчении не поднимался, великих подвигов не совершал, и по имени его знали лишь родичи, друзья-приятели да соседи по Гончарной улице. А вот поди ж ты как поднялся!

    Качали головами люди в Пскове, недоумевали. Завистники шептались, что тут, мол, дело нечисто. Не иначе — ворожба. Отвели-де глаза княжескому послу родичи этой Ольги, заговорами опутали. Недаром слухи ходили, будто Ольгина мать с волхвами зналась, да и померла она как-то не по-людски: сгорела от молнии в тот год, когда звезда хвостатая на небе летала, пророча бедствия…

    Но все-таки было, наверное, в девочке по имени Ольга что-то такое, что выделило ее из других псковских невест, что уязвило неприступное сердце княжеского мужа Асмуда. Не застыдилась Ольга, подобно другим девушкам, когда посол пришел на ее небогатый двор, не закрыла ладонью пылающие щеки, не потупила глаза. Прямо, твердо встретила оценивающий взгляд Асмуда. И вздрогнул княжеский муж, будто облитый ледяной водой, без колебаний подал Ольге заветное ожерелье, горевшее камнями-самоцветами. Видно, не любвеобильную и мягкую подругу искал посол для князя, но повелительницу, способную встать рядом с ним и с великими делами его. Искал и нашел в псковской девочке Ольге, недрогнувшей рукой возложившей на себя ожерелье княгини.

    Но видели все это немногие — сам посол, его свита да Ольгины родичи, а потому недоумевали люди во Пскове…

    Потом псковичи увидели Ольгу уже в пышном одеянии княжеской невесты: в длинном, до пят нижнем платье из красной паволоки, перепоясанном золотым поясом, а поверх было еще одно платье, из фиолетового аксамита.[2] Ольга, окруженная боярами в высоких шапках и дружинниками в кольчугах светлого железа, спускалась от воротной башни Крома[3] к ладьям.

    Пышное одеяние лежало на плечах Ольги ловко, привычно, словно она носила его с младенчества; вышитые на аксамите головы львов и хищных птиц угрожающе шевелились. Ольга не шла, а будто плыла над дорогой, и в облике се было величие. Лицо окаменело, застывшие синие глаза смотрели поверх толпы куда-то вдаль, за реку Великую, где висело над лесами багровое солнце. Ольга словно не замечала ни множества людей, шумно приветствовавших избранницу князя, ни расцвеченных праздничными стягами ладей. И не о ворожбе или заговоре шептались теперь псковичи, но о воле богов…

    О чем думала сама Ольга в эти торжественные минуты? Да и думала ли вообще о чем-нибудь? Может, она просто отдалась могучему потоку, который поднял ее и понес навстречу багровому-солнцу?

    Под ногами мягко качнулись доски палубы.

    Последний раз взвыли, раздирая уши, медные трубы славного города Пскова.

    Затрубил в рожок седобородый кормчий. Весла вспенили мутную полую воду реки Великой.

    Горестный тысячеголосый вопль толпы провожал ладьи: псковичи по обычаю оплакивали невесту.

    Асмуд осторожно тронул девочку за локоть, подсказал:

    — Поклонись граду и людям. Поклонись.

    Ольга трижды склонилась в глубоком поклоне.

    Толпа на берегу благодарно загудела.

    Прощай, Псков!

    Сильный порыв ветра развернул кормовой стяг. Волнующаяся полоса красного шелка закрыла от взгляда Ольги удаляющийся город, окрасила все в багрянец и золото.

    Потянулись дни водного пути. Ладьи плыли вверх по реке Великой, потом свернули в приток ее — реку Синюю, с трудом пробиравшуюся сквозь дремучие леса. Могучие ели так близко подступили к берегам, что лапы их почти смыкались над водой, и казалось, будто не по реке бегут ладьи, а по лесной дороге.

    Ночевали в ладьях, поставив их на якоря поодаль от берега, — береглись от лесного зверя и лихого человека. Костры для варки пищи раскладывали прямо на палубах, на железных листах. Вдоль бортов расхаживали всю ночь сторожевые дружинники, с опаской поглядывая на лесные чащи, где в угольной темноте мигали тускло-зеленые волчьи глаза. Трещали, ломаясь, ветки прибрежных кустов: не то кабаны продирались к реке на водопой, не то бродил поблизости хозяин леса — медведь.

    Когда опадало пламя костров и забывались тяжелым сном усталые гребцы, в кормовую каюту приходил Асмуд.

    Кряхтя, усаживался на скамью, покрытую медвежьей шкурой, отстегивал и клал рядом — под правую руку — длинный прямой меч. Пламя свечей дрожало, разбрызгивая по кольчуге Асмуда мерцающие искры. Рыжие усы княжого мужа казались отлитыми из меди.

    Асмуд с вежливым полупоклоном спрашивал Ольгу о здравии, справлялся, не терпит ли в чем утеснения или нужды, и, выслушав слова благодарности, сам начинал рассказывать о славном граде Киеве, об обитателях днепровских холмов — полянах, о первых киевских князьях.

    Иногда вместе с Асмудом приходил кроткий старец гусляр, и тогда сказания о прошлом как бы обретали живую плоть, становились осязаемо-зримыми.

    — В стародавние времена, — начинал старик, трогая узловатыми пальцами струны, — жили у реки Днепра три брата: один по имени Кий, другой — Щек, третий — Хорив, а сестра их была Лыбедь. И построили на горе городок во имя старшего своего брата, и назвали его Киев. А кругом был лес да бор великий, и ловили там зверей. И были те мужи мудры и смыслены, и назывались они полянами, от них поляне и до сего дня в Киеве…

    — Истинно так! — подтверждал Асмуд.

    — И у древлян было свое княженье, и у дреговичей, и у словен в Новгороде, и у полочан, — продолжал гусляр. — А есть еще кривичи, что возле Смоленска живут, и северяне, и радимичи, и вятичи на Оке-реке, и все имеют язык общий, славянский, и иные народы — меря, мурома, чудь, мордва, печера, зимигола — все под Русью…

    Хрипловатый голос старца звучал_ торжественно.

    Перед Ольгой будто разворачивалась огромная земля, населенная разноязыкими народами и племенами, которым не было числа, как не было числа лесам, рекам, городам, сельским мирам, а в центре этой необъятной земли, над всеми, высился Киев, еще неведомый Ольге, но уже желанный город.

    Ольге было страшно и одновременно трепетно-радостно. Она — и такая необъятность! Только сумеет ли? Встанет ли вровень с таким, огромным?

    От тревожных сомнений Ольге не спалось, металась на мягком ложе, стонала. Обеспокоенная мамка трогала сухой пергаментной ладонью лоб, шептала участливо: «Аль почудилось что недоброе?» Накидывала на шею ожерелье из чистого дерева — березы, взмахивала руками, отгоняя злых духов: «Кыш! Кыш!»

    Неспокойные были у Ольги ночи…

    Но утреннее солнце разгоняло недобрые призраки, и Ольга опять ждала с нетерпеньем, когда польются, словно журчащая в камнях вода, сказанья гусляра о временах минувших.

    Охотнее всего Ольга слушала сказанья о вещем князе Олеге. Он когда-то жил в Новгородской земле, и псковские старики часто вспоминали его. Потом Олег стал княжить в Киеве, прославился победоносным походом на Царьград, склонил под свою власть многие племена и народы. Последнюю весть о нем принесли в Псков бродячие гусляры: князя ужалила змея, исползшая из лошадиного черепа, и он умер.

    Вечерние повествования старца связывали воедино деяния князя Олега, и Ольге становился понятным взлет Киева, затмившего своей славой остальные русские города.

    — С тех славных времен началась единая держава — Русь, — назидательно говорил старец. — А раньше единым только язык славянский был, но жили славяне друг от друга отдельно, каждый своим племенем. Держава эта князю Игорю осталась, когда начал он по Олеге княжить в Киеве…

    Ольга из сказанного что могла понимала, а что не понимала — просто запоминала свежей памятью своей. Пройдет время, и сказанья эти, трепетно пропущенные через детское сердце и обогащенные житейской мудростью, зазвучат в устах самой княгини Ольги победной песней о земле Русской, и, как она нынче, будет внимать им княжич Святослав…

    2

    А ладьи плыли по реке Синей, и волны от них седыми усами тянулись к берегам, сдвигавшимся все ближе и ближе. Потом река превратилась в ручей и растворилась на топком лугу. Дальше был волок.

    Дружинники покатили ладьи по круглым бревнам через водораздел, отделявший реку Синюю от истоков речки Зарянки.

    Зарянка вывела судовой караван на большую воду реки Двины.

    А с Двины на Днепр был еще один волок, через который ладьи приходилось нести чуть ли не на руках — столь трудным он был.

    Мало что запомнилось Ольге от судового пути. День за днем — вода и лес, вода и зелень лугов, деревеньки на дальних берегах, — тягуче-однообразно. Разве что встреча с варягами?

    Случилось это уже на Днепре, в полуденный сонный час, когда гребцы, сморенные зноем, едва шевелили веслами. Ольгу разбудил топот на палубе, лязг оружия, громкие голоса. Она накинула платок, выглянула в оконце.

    Наперерез ладьям, разбрызгивая воду длинными черными веслами, неслась варяжская лодка — узкая, будто прижавшаяся к воде. Лишь резная голова дракона высоко поднималась над острым носом; дракон был зеленый, с красной пастью, в которой зловеще сверкали железные зубы. На корме дрека, под навесом из пестрой ткани, толпились варяжские воины: рыжебородые, в круглых железных шапках, в кожаных панцирях, обшитых железными и медными бляхами. Варяги угрожающе поднимали вверх мечи и широкие топоры-секиры.

    Однако лица киевских дружинников были почему-то буднично-равнодушными, мечи покоились мирно в ножнах, луки закинуты за спину, как на походе, когда до битвы еще далеко. Неужели они совсем не опасаются варягов, о которых шла недобрая слава?!

    До варяжского судна осталось не более перестрела.[4]

    Асмуд что-то прокричал по-варяжски. Ольга разобрала лишь знакомое слово «конунг», что по-варяжски означает «князь», и дважды повторенное имя своего будущего мужа: «Игорь! Игорь!»

    Стихли воинственные крики, опустились секиры и мечи. Черные весла глубоко вонзились в воду, останавливая стремительный бег варяжского судна. Спустя мгновение Ольга видела уже не угрожающую драконью голову, а удалявшуюся корму. Варяги бежали, не принимая боя. Одно имя князя Игоря привело в трепет морских разбойников, которые, как утверждали люди, не боялись никого и вдесятером были способны завоевывать города!

    Ольгу переполняло ликование. Отблеск грозной силы киевского князя падал и на нее, княжескую невесту. Перед глазами проплывали сладкие видения. Вот опа идет рука об руку с Игорем по красной суконной дорожке, вся усыпанная камнями-самоцветами, и люди кругом кланяются, кланяются, кланяются, и торжественно ревут трубы. А на князе серебряная кольчуга, вся переливается, и багряный плащ. А рука у него большая, сильная, теплая…

    Только лица будущего мужа Ольга никак не могла представить. Ей почему-то казалось, что он не должен походить ни на кого из знакомых людей. Но глаза у него, конечно, такие же, как у нее самой, — синие-синие…

    Вечером Ольга встретила Асмуда не своей обычной робкой улыбкой, а гордо, почти надменно. Драгоценные камни на ее широком ожерелье предостерегающе сверкали.

    Асмуд удивленно поднял брови и, поняв все, склонился в глубоком поклоне, как перед княгиней…

    Тогда-то и сказал он боярам, что взяли-де они из Пскова девочку, а привезут в Киев княгиню, перед которой — придет время! — будут трепетать самые знатные мужи…

    А путешествие продолжалось.

    Возле устья реки Березины княжеский караван ждали. На высоком мысу вспыхнули сигнальные костры, три столба черного дыма поднялись к небу. Узкая и длинная лодка-однодеревка выплыла навстречу. Гонец князя Игоря передал, чтобы невесту везли в Любеч, городок на левом берегу Днепра, почти на половине водного пути от устья Березины до Киева.

    Ольге понравилось название городка: ласковое, теплое. Любеч от слова «любый», «любимый», значит. Как было не увидеть в этом доброе предзнаменование?

    Еще три дня пути, и ладьи свернули с днепровской стремнины в тихий просторный затон. На пристани, связанной из толстых сосновых бревен, и на песчаном берегу затона было пустынно; только кучи потемневших щепок да черные пятна кострищ немо свидетельствовали о недавнем многолюдстве.

    Здесь, в любечском затоне, смерды всю зиму рубили по приказу князя лодки-однодеревки. Ополовиненная сосновая роща, когда-то вплотную подступавшая к воде, так и называлась — «Кораблище». Но готовые однодеревки по первой весенней воде уплыли к Киеву, где их снаряжали для дальнего морского путешествия: надшивали досками борта, ставили уключины, весла и прочие снасти. Проводив однодеревки, смерды разошлись по своим деревням, и немноголюдно стало в Любече.

    Гряда холмов, окаймлявших прибрежную низину, радовала взгляд свежей зеленью. Цветущие яблони скрывали невысокую деревянную стену городка, и только сторожевая башня на холме была видна отовсюду. Наверно, с нее и заметила стража приближение судового каравана, потому что раньше, чем ладьи приткнулись к пристани, из городских ворот высыпали люди.

    Впереди вышагивал высокий, дородный, нестарый еще муж в синем плаще, в шапке с соболиной опушкой, с посохом в правой руке — княжеский огнищанин[5] Малк, по прозвищу Любечанин. За ним торопились ратники в коротких кафтанах без рукавов, надетых поверх белых холщовых рубах, в холщовых же штанах, заправленных в мягкие сапоги, с копьями и овальными щитами. Важно плыли, покачиваясь, две-три высокие шапки бояр, оказавшихся в тот час в городе и пожелавших встретить княжескую невесту. Трусцой семенила позади боярская челядь.

    Княжеской невесте огнищанин Малк, бояре и ратники поклонились в пояс, а челядь и прочие мизинные люди рухнули на колени и уткнулись лбами в песок. Бережно поддерживая Ольгу под локотки, Асмуд и Малк свели ее на пристань. Подбежали холопы с крытыми носилками, и Ольга нырнула в них вперед головой, как в воду. Асмуд самолично задернул шелковый полог. Процессия медленно двинулась к городу.

    Носилки покачивались, как ладья на волнах, Ольга слышала хриплое, прерывистое дыхание холопов, шуршанье шагов по песку, легкий звон оружия — дружинники шли рядом с носилками. На минуту вдруг потемнело: носилки внесли под своды воротной башни. Потом в щели снова ударило солнце.

    Города Ольга так и не увидела. Асмуд откинул полог носилок лишь на дворе Малка Любечанина, отгороженном от городской улицы высоким частоколом. Ольгу повели через просторный двор, мимо каких-то женщин, одетых нарядно и цветасто, потом через полутемные прохладные сени.

    Наверх, в терем с подслеповатыми узкими оконцами, поднялся следом за Ольгой только Асмуд. Придирчивым взглядом окинул чисто выскобленные стены, ковры на полу, открытые лари с посудой и прочей утварью, а постель даже потрогал ладонью: мягко ли?

    Следом проскользнула мамка, прижимая к груди ларец с Ольгиными драгоценностями, тоже повела прищуренными глазками и смирно присела на скамью в дальнем углу — облюбовала себе место.

    — Ладно ли будет тебе здесь, княгиня? — спросил Асмуд и, дождавшись утвердительного кивка Ольги, с поклоном упятился за порог.

    За дверью негромко звякнуло железо, выдавая присутствие сторожевых дружинников.

    Неслышно ступая по ковру, Ольга подошла к окну; с усилием, со скрипом сдвинула вбок тугую оконницу, затянутую мутным бычьим пузырем.

    Почти вровень с окном торчали заостренные бревна частокола. Невидимый за частоколом город выдавал себя лишь неясным людским гомоном, скрипом тележных колес, конским ржаньем, звонким перестуком кузнечных молотов. Только взметнувшуюся над холмом башню видела Ольга да проплывавшие над башней облака…

    3

    Если бы кто сказал Ольге раньше, что вся жизнь может состоять из бесконечного ожидания, она бы не поверила. Но теперь это было именно так. Любечское сидение тянулось смазанной полосой неотличимых друг от друга дней.

    Изредка от князя Игоря приезжали бояре, рассаживались по лавкам — как на подбор тучные, багроволицые, в длиннополых жарких кафтанах с накидными петлями — и сидели молча, томясь от духоты, не зная, что сказать этой надменной девочке, неизвестно за какие достоинства вывезенной из далекого северного Пскова…

    …Первое чувство, которое испытала Ольга, когда увидела наконец своего суженого, был страх. Страх… и разочарование.

    Князь Игорь совсем не походил на того светлолицего витязя, каким она представляла его в мечтах. Киевский властелин был немолод; в лохматой бороде серебряными нитями проросла седина; бурое, будто выдубленное ветрами и солнцем лицо избороздили глубокие морщины. Князь был приземист, невероятно широк в плечах и в своем длинном красном плаще, ниспадавшем до пола, казался гранитной глыбой. Только глаза у него были такие, как когда-то привиделись Ольге: синие-синие…

    Тяжело ступая большими сапогами, князь Игорь подошел к обмершей девочке, пробасил недовольно:

    — Дитя еще сущее…

    Асмуд рухнул на колени, повинно склонил голову.

    Но вмешался высокий муж в таком же, как у князя, длинном красном плаще, застегнутом у правого плеча массивной золотой пряжкой (Ольга после узнала, что это был варяг Свенельд, второй после князя человек в Киеве):

    — Жонок у тебя много, княже. А эта подрастет, будет достойной княгиней. Глянь-ка на нее, княже!

    Ольга стояла, вся напряженная, как готовая лопнуть струна, щеки пылали, а взгляд больших синих глаз был почти страшным; от такого взгляда у людей мороз проходит по коже, подгибаются колени…

    Встретив ответный, привычно-ломающий взгляд князя Игоря, Ольга не дрогнула, не отвела глаза. Куда-то пропал страх. Только боль в сердце, только нестерпимая обида.

    — Твоя правда, Свенельд, — помедлив, негромко произнес князь. Сорвал со своей груди золотую цепь и кинул к ногам Ольги.

    Цепь глухо звякнула, змеей развернулась по ковру, коснувшись тяжелыми, тускло-желтыми звеньями носков Ольгиных бархатных сапожек.

    Ольга вздрогнула, закрыла ладонями лицо и разрыдалась.

    Как будто издалека донеслись до нее приветственные крики людей: «Слава тебе, княгиня киевская!» Обессилевшая Ольга упала на руки мамке. Последнее, что запомнилось ей, — грозные слова князя, обращенные к Асмуду:

    — Береги ее до поры! Береги пуще глаза!

    Потом был тот же терем, та же сторожевая башня и облака за оконцем, тот же отгороженный от людских взглядов яблоневый сад по вечерам, но все изменилось вокруг Ольги.

    Вдвое умножилось число сторожевых дружинников; даже у калитки сада стояли дружинники, а другие расхаживали по другую сторону частокола, когда Ольга гуляла там.

    Хлопотливую уютную мамку сменила киевская боярыня Всеслава, с которой даже отмеченный особой княжеской милостью Асмуд говорил почтительно, столь знатного рода она была. Комнатные девушки — не холопки, а чада лучших киевских бояр — стерегли малейшее желание: стоило Ольге повести бровью, как желаемое оказывалось в руках. Дни вдруг стали заполненными, быстротекущими. Боярыня Всеслава без конца наставляла будущую княгиню, как вести себя с мужем, а как с иными людьми; когда надевать пышные платья из паволоки и аксамита, а когда простой, домашний сарафан и летник; как повязывать головной убор замужней женщины — повой.

    Ольгу учили ходить и сидеть, поднимать чашу с вином, кланяться и принимать поклоны. Нелегкой была эта наука, но Ольга понимала, что все это нужно ей, будущей княгине, и внимала боярыне с прилежанием и терпением.

    Иногда конюхи подводили к крыльцу смирную белую кобылу, и Асмуд осторожно подсаживал Ольгу в седло. Оказывается, и ездить на большом воинском коне, подобно мужам-дружинникам, надлежало уметь княгине.

    Длиннее и доверительнее стали вечерние беседы с Асмудом, и не преданий старины касались они теперь, но нынешней Руси. Неторопливые рассказы Асмуда как бы высвечивали изнутри огромное и непонятное непосвященным строение державы князя Игоря.

    Над всеми, в одинокой недоступной вышине — сам князь.

    Под ним старшая дружина: бояре, княжие мужи, нарочитая чадь — советники князя, воеводы на войне, наместники в подвластных землях, послы.

    Под старшей дружиной — младшая: гридни, отроки, юные, детские. Младшие дружинники были телохранителями, воинами, слугами на княжеском дворе, огнищанинами в селах, даньщиками, вирниками, гонцами.

    Князь без дружины как без рук, но и дружина без князя как пес без хозяина: княжескими милостями жива, княжескими данями кормится, княжеским именем прикрывается от врагов. Потому едины они: князь и дружина, дружина и князь.

    В воле князя прогнать одного или даже десять дружинников, низвести неугодных от знатных мужей до холопов, но без всей дружины князь ни большого дела не свершит, ни малого…

    — Князь и дружина! — многозначительно повторял Асмуд. — Вот чем держится Русь!

    Ольге дружина представлялась многоголовым и непонятным чудищем, покорно распластавшимся у ног князя, цепенеющим под его грозным взглядом, но начинающим шевелиться и скалить зубы, лишь только князь отворачивался.

    И это виденье потом долго преследовало ее на многолюдных пирах и советах в княжеской гриднице, когда бояре и мужи разноголосо гудели, одобряя или осуждая князя, качали вразнобой высокими боярскими шапками, суконными колпаками, круглыми варяжскими шлемами…

    От недели к неделе что-то менялось в Ольге, оправдывая пророчество варяга Свенельда: «Будет княгиней!»

    …Обложными дождями занавесил окна терема первый осенний месяц — сентябрь. Заскрипели на дворе телеги, застучали двери подклетей, куда смерды носили привезенные из деревень съестные припасы, и, венчая дело, с лязгом смыкали железные челюсти тяжелые висячие замки. Опасливо оглядываясь на стоявших у нарядного крыльца дружинников, смерды выезжали за ворота, и снова пустел двор Малка Любечанина, покрытый рябыми от дождя, стылыми лужами.

    Ненастная выпала в тот год осень, а за ней угадывалась ранняя зима. Недаром и журавли раньше времени отлетели, и ветер задувал с восхода, и месяц рогами туда же указывал — все приметы к ранней зиме сходились.

    В середине октября — месяца-листопада, который ни колеса, ни полоза не любит, — сонный покой Любеча разбудили трубы. К пристани подплыли ладьи под поникшими, пропитанными дождевой мокретью, стягами: князь Игорь прислал за невестой своих мужей.

    4

    Пологий левый берег, такой низкий, что воды Днепра свободно вторгались в него широкими извилистыми заливами; крутые, покрытые голым черным лесом холмы на правом берегу, а на самом высоком из холмов, горе Кия, которую люди называли просто Гора, прилепились над обрывами деревянные стены и башни.

    Это — Киев, стольный град князя Игоря.

    Ладьи причалили к Подолу, неширокой полосе песка у подножия холмов, которую весной заливали полые воды Днепра, смывая остатки шалашей и легких построек. В осеннюю пору постройки были уже покинуты своими временными обитателями, ремесленниками и пришлыми торговыми людьми, которых не допускали за городские стены. Ветер сорвал камышовые кровли и надсадно свистел в жердях стропил; жерди скрипели и опасно кренились под его напором.

    Кучка дружинников в суконных плащах, потемневших от дождя, встречала ладьи у пристани. Ольге подвели рослую белую кобылу, как две капли воды похожую на ту, любечскую. Асмуд и незнакомый киевский боярин подсадили княжескую невесту в седло и пошли рядом, поддерживая руками стремена.

    Узкая скользкая дорога огибала Гору, петлями поднимаясь к городским стенам. Мокрые шлемы дружинников тускло отсвечивали, мелкий частый дождик шелестел по овальным щитам. Зыбкими, какими-то размытыми казались за дрожащей дождевой пеленой соседние холмы. Кое-где на их склонах серели кровли жилищ, поднимались к свинцовому небу мутные струйки дыма.

    Скоро и Днепр, и песок Подола, изъязвленный оспинами дождевых капель, и петли дороги остались далеко внизу: всадники выехали на плоскогорье, обрубленное с трех сторон крутыми обрывами. Дорога тянулась между оплывшими курганами древнего могильника. Дальше плоскогорье перерезалось глубоким рвом, за которым сочились влагой серые откосы вала.

    А над валом — стены из могучих, в два обхвата, дубовых колод, узкими щелями-скважнями. Под высокой, тоже рубленной из дуба, проездной башней — черный проем ворот.

    Простучали под копытами осклизлые, заляпанные грязью доски перекидного моста. Приветственно поднялись копья воротной стражи. Всадники въехали в город.

    Узкая улица с трудом пробиралась между скученными постройками. Рубленые боярские хоромы за несокрушимыми частоколами. Приземистые, тяжеловесные купеческие домины. Амбары и клети, будто вросшие в землю. Покатые кровли полуземлянок простонародья. Все сумрачно-серое, набухшее влагой. Пахло сырым лесом, как от плотов на реке.

    Изредка навстречу попадались люди: сгорбившиеся под мокрыми дерюгами, нелюбопытные.

    Мостовая из сосновых тесаных плах привела на княжеский двор, тоже тесно застроенный. Подклети из толстых бревен, с узкими прорезными оконцами. Большие дружинные избы. Громада княжеского дворца с островерхими теремами, к которым вели крытые переходы. Над шатровыми кровлями со скрипом поворачивались вырезанные из железа петухи, недремные стражи жилья. Нарядное, резное крыльцо гридницы.

    По широким ступеням навстречу Ольге сбежали люди — громкоголосые, суетливые, в разноцветных нарядных кафтанах, с гремящими мечами у пояса.

    Окружили, повели во дворец.

    В просторной гриднице — помещении для пиров и княжеских советов — пылали факелы, разбрасывая дрожащие багровые блики по темным стенам, по ребристому от поперечных балок закопченному потолку. Вдоль стен тянулись длинные столы, тесно заставленные серебряными и глиняными блюдами, подносами, ковшами, причудливо изогнутыми медяницами[6] корчагами с вином, деревянными ведерками с медом и ячменным пивом-олуем, резными солилами[7] с дичиной.

    Приветственно заревели, поднимая огромные турьи рога, неразличимые в полутьме люди.

    Неширокая дорожка из красного сукна вела в глубину гридницы, где на возвышении, отдельно от всех, стоял небольшой деревянный стол и два кресла. Высокие резные спинки кресел скалились звериными мордами, ножки выгибались змеиными хвостами. На одном кресле сидел, развалившись, князь Игорь — черная борода. растрепана, кафтан распахнут, выбившаяся из-под кафтана исподняя рубаха резала глаза неожиданной снежной белизной. Второе кресло было свободно — для нее, для Ольги…

    Оглушенная и ошеломленная ревом, дымным смрадом, трубными возгласами, мечущимися языками факелов, Ольга медленно пошла по красному сукну. Бояре и княжие мужи, перегибаясь через столы и опрокидывая посуду, швыряли ей под ноги серебряные шейные гривны, пригоршни монет-диргемов, пластинчатые браслеты, подвески, бусы. Красное сукно позади Ольги заискрилось драгоценностями, как будто она оставляла за собой серебряные следы…

    В памяти Ольги этот торжественный и страшный день остался не размеренным чередованием часов, а минутными озарениями, яркими вспышками то удивления, то тревоги, то торжества, то ужаса, а между ними — туманное полузабытье, усталое оцепенение, когда она закрывала глаза и сжималась в тоскливом, бессильном безразличии…

    …Князь Игорь, огромный, сильный, озаренный радостной улыбкой, прижимает ее голову к груди, и Ольга слышит, как гулко и размеренно стучит его сердце, и задыхается от терпкого мужского пота, и стонет от боли — литая золотая пуговица на кафтане князя впивается ей в щеку…

    …Разинутые, испускающие оглушительные крики рты; задранные лохматые бороды; вытаращенные глаза; багровые щеки — но все это внизу, за общими столами, как бы отдаленное от Ольги, а сама она, приподнятая соседством князя, будто скользит над толпой бояр и княжих мужей, гордая и недоступная…

    …Капище.[8] Зловещие черные идолы, грубо вытесанные из дерева, покрытые жирной копотью. Их много, как голых стволов в сгоревшем лесу, но выше и могучее всех идол Перуна, грозного бога грома и молнии. У Перуна луноподобное, покрытое тусклым серебром лицо и вызолоченные усы; из морщинистой, изборожденной глубокими трещинами груди идола торчат угрожающие кабаньи клыки. Приплясывают волхвы, дремучие старцы в длинных черных одеяниях, с седыми клочковатыми бородами и горящими безумием глазами, с изогнутыми посохами в руках. Чадно пылают можжевеловые поленья на камнях жертвенника. Бьются в лужах крови зарезанные петухи, бараны и белоснежные священные козы, принесенные в дар богам. Больно сжав пальцами локоть Ольги, князь Игорь почти волоком тащит ее вокруг жертвенника. Не светлый это свадебный обряд, а шабаш злых духов, празднество лесных бесов, — так кажется Ольге, так ей жутко…

    Утром молодую княгиню повели в Вышгород, городок на правом высоком берегу Днепра, выше Киева на половину дня пути.

    Отныне и на долгие годы Вышгород станет местом постоянного обитания Ольги, и люди привыкнут называть его просто именем княгини — Ольгиным городком. И будет у Ольги в Вышгороде свой собственный двор, отдельный от киевского двора князя Игоря, свои бояре и мужи-дружинники, о которых будут говорить: «Ольгины бояре» и «Ольгины мужи». И в отсутствие князя не в стольный Киев, а в Ольгин городок будут приезжать послы.

    …Так видится автору начало пути Ольги, псковской девочки, киевской княгини, матери князя Святослава…

    5

    Князь Игорь отлучался из Киева часто. Большая часть жизни проходила в разъездах, и по-иному он просто не представлял княжеского бытия.

    В начале зимы, как только покрывались льдом реки и устанавливался легкий санный путь, князь с дружиной отправлялся на полюдье: объезжал подвластные племена, собирал дани, творил суд над людьми. С трудом разыскивали его послы, расспрашивая смердов в деревнях, не проходил ли князь, а если проходил, то в какую сторону пошел дальше. Неделями длились поиски, и бывало, что запоздалые вести гонцов оказывались уже ненужными.

    На полюдье князь Игорь кормился всю зиму и только весной, по первой воде, пригонял в Киев ладьи с собранной данью: медом, воском, мехами, зерном. Оживал тогда княжеский двор на древней горе Кия. Сплошной полосой шумели дружинные пиры. Пышные кавалькады всадников проносились по дороге, которая вела к княжескому селу Берестову, к заповедным ловам, и с рассвета до сумерек слышались в лесу протяжные стоны охотничьих рогов, конское натужное ржанье, свист оперенных лебедиными перьями стрел, предсмертные вопли зверей. Напрасно ждали своего князя тиуны и огнищане, напрасно подстерегали его у ворот со своими заботами — у Игоря не находилось времени на скучные будничные дела. Он искренне верил, что лишь пиры, охота и война достойны внимания князя. Дни проносились пестрым веселым хороводом, и Игорю некогда было остановиться и оглядеться, да и зачем? Ведь коротки, ох как коротки дни весеннего роздыха…

    А у пристаней Киева и Витичева уже собирались бесчисленные лодки-однодеревки, глубоко оседали в воду под тяжестью товаров, расцветали стягами. В начале июня ладьи отплывали по великому торговому пути из варяг в греки к далекому Царьграду, а следом за ними по днепровскому берегу отправлялся с конными дружинами сам князь.

    Этот поход сквозь печенежские степи иногда бывал продолжительнее, иногда — короче, но никогда не занимал меньше месяца.

    А там и июль наступал, макушка лета, самое удобное для войны время, когда просыхали лесные дороги, мелели реки и вдоволь было спелых луговых трав для конницы. Начинались летние походы.

    Князь Игорь водил свои конные дружины то на полдень, в земли уличей и тиверцев, то на закат, в земли дулебов. Не за данью были эти походы, но за военной добычей и рабами, потому что уличи, тиверцы и дулебы еще не встали под власть Киева и обороняли свои поселения оружием.

    В бесчисленных стычках у лесных завалов и в осадах укрепленных родовых городков незаметно подкрадывалась осень. Дружины с разбухшими обозами торопились в Киев, чтобы до осеннего бездорожья спрятать в клетях княжеского двора военную добычу и шумно отметить победы почестными пирами.

    А там и зима была недалеко, и холопы уже ладили сани для полюдья.

    Так замыкался годовой круг…

    Само собой получилось, что люди, отчаявшись дождаться князя Игоря, стали искать суда у княгини Ольги. Тиуны, озабоченные неотложными хозяйственными делами, знали дорогу к Ольгиному городку лучше, чем к красному княжескому двору в Киеве. Градники и древоделы приезжали к Ольге за советами, где рубить новые грады, а где подновлять старые, а потом и вовсе переселились со своими умельцами в Вышгород. В несокрушимых подклетях вышгородского двора, под присмотром Ольги, хранились самые ценные товары. В земляной тюрьме-порубе Вышгорода томились в тесном заключении лютые недруги князя Игоря, надзор за которыми опасно было доверить постороннему человеку…

    Немного времени прошло, и Ольга крепко прибрала к рукам Киевскую землю, уже привыкла смотреть на нее как на свой большой двор, требующий хозяйского глаза, ключи от которого лучше хранить на собственном поясе, не передоверяя никому…

    Князь Игорь замечал, что люди все реже обращаются к нему с повседневными делами, и воспринял это как должное. Киевский дворец был ухожен даже лучше, чем раньше, кони на конюшнях сыты и веселы, холопы почтительны и одеты в чистое, подклети ломятся от запасов — чего еще желать? Постепенно он привык отсылать к Ольге докучливых просителей и жалобщиков, даже наместников и своих мужей-дружинников, проевших раньше времени положенную им долю дани и просивших еще. Власть киевского князя как бы разделилась надвое: на войне предводительствовал Игорь, а внутренней жизнью огромной страны заправляла Ольга.

    Такое положение дела казалось естественным не только самому князю Игорю, но и его боярам и мужам. Копаться в земле и по крохам собирать ее нещедрые дары — удел смердов-пахарей, хозяйствовать на дворе — удел жены. Для княжих мужей богами предназначено собирать дани, ходить в походы и привозить военную добычу, а потом пировать и проводить время в праздности — до следующего похода. Да и могли ли они думать иначе? Еще не расползлись по русским землям, поглощая пашни и угодья смердов-общинников, княжеские и боярские вотчины. Данями, а не оброками с зависимых смердов и не плодами подневольного труда холопов, закупов и прочей челяди кормились князь и дружина.

    На переломе исторических эпох князь Игорь и княгиня Ольга олицетворяли собой два различных общественных начала — родовое и феодальное, два образа жизни, два миропонимания. Игорю были близки отчаянная смелость и бесшабашность предводителя конной дружины, Ольге — рачительное упорство и расчетливость хозяина-вотчинника. Игорь остался в привычной для себя обстановке дружинных пиров, так походивших на прежние родовые братчины, набегов на соседние племена, коротких добычливых войн, а остальное было уделом княгини Ольги.

    Не в таком ли, исторически возможном, разделении власти между князем-воином Игорем и княгиней Ольгой, озабоченной внутренними делами молодого государства, следует искать особенности личности Святослава? Он будет, подобно своему отцу, князем-воином, освобожденным от обременительной и серой повседневности стараниями матери-княгини. Недаром Святослав запомнился современникам и потомкам ярким всплеском древней отваги и диковатой самобытности, отходившей уже в десятом столетии в прошлое. Но, направляемая твердой рукой княгини Ольги, эта отвага решала не узкоплеменные, а государственные задачи, по сути своей перерастая ставшие архаичными формы дружинного быта, дружинного побратимства и подчеркнутого единения князя с воями своими…

    6

    Перед Древнерусским государством в десятом веке стояли большие и сложные внешнеполитические задачи, а в определенные периоды эти задачи вообще становились главными, оттесняя на второй план внутренние дела.

    Классовые противоречия внутри страны еще не обострились настолько, чтобы требовать каждодневного и пристального внимания князей. Во многих своих проявлениях внутренняя жизнь державы текла как бы сама собой, в устойчивом, веками сложившемся русле родовых обычае». Обычаями определялись и взаимоотношения сельских общин-миров с князьями, и величина дани — уплачивалась она киевскому князю или пришельцам-хазарам; обычным правом руководствовался княжеский суд, и воля богов в судебном поединке по-прежнему отмечала победой невиновного…

    Первые столетия русской истории были легендарным временем грандиозных военных походов, которые совершенно затмили в памяти восхищенных потомков и незаметную, внешне неброскую работу по «строению» государства, и почти неощутимое для одного поколения перерастание родовых порядков в порядки феодальные. Не случайно на страницах летописей звенят мечами славные вой, ведомые полусказочными вождями; с шорохом взрезают синюю паволоку моря остроносые ладьи под русскими стягами; в знойном мареве дрожат миражи царьградских башен и куполов…

    Но военные дела самого князя Игоря были сначала негромкими, почти домашними. Никто серьезно не угрожал Руси, не на кого было собирать великие рати.

    В начале княжения Игоря к степным рубежам Руси подошли кочевники-печенеги. Великие печенежские князь я заключили мир с князем Игорем и прошли со своими ордами дальше к Дунаю, а малые орды, оставшиеся у Днепра, вели себя хоть не совсем мирно, но и не ратно. Набегали на пограничные села, грабили дворы и угоняли скот, чинили препятствия посольствам, а весной, собираясь в большие ватаги, подстерегали судовые караваны возле днепровских порогов. Только однажды князь Игорь воевал с печенегами, но война оказалась непродолжительной и закончилась в то же лето. Печенеги откочевали к морю, а русские дружины, поблуждав по степным балкам и солончакам, возвратились в Киев. Славы князю Игорю этот поход не прибавил…

    Хазары, сидевшие на Нижней Волге и отделенные от Руси широкой полосой печенежских степей, вели себя незаносчиво, довольствовались десятиной с торговых караванов да невеликой вятичской данью. Вятичи еще не были под властью Киева, и потому наезды на Оку конных хазарских отрядов мало беспокоили князя Игоря.

    Спокойно пока было и на западе. От воинственных польских князей Русь отделяли ничейные земли, населенные племенами, не платившими дани ни той, ни другой стороне. А кривые сабли венгров были обращены на Византию. Для князя Игоря венгры были скорее возможными союзниками, чем врагами…

    От посягательств Византийской империи Русь защищали грозные воспоминания о царьградском походе князя Олега Вещего и заключенный по его поручению тринадцатью послами-варягами мирный договор. Да и не до Руси было в то время императору Роману Лакапину. Со всех сторон надвигались на империю грозовые тучи войны. Затянувшаяся война с болгарским царем Симеоном истощала силы империи. Беспокоили набеги венгров. Вызывали тревогу хищные замыслы германского императора, который пытался вытеснить византийские гарнизоны из сказочно богатой Италии. Стратиги западных фем[9] непрерывно просили войско, а где его было взять? Из одной войны империя падала в другую, и не видно было конца военным тяготам…

    Успешнее шли у Византии дела на востоке. После ожесточенной войны, продолжавшейся с перерывами целую вечность, дрогнул и зашатался Арабский халифат; попятились, истекая кровью, арабские полчища, недавно еще казавшиеся неисчислимыми. Армения и Грузия поспешили признать власть императора.

    Но успехи давались дорогой ценой. Своего войска катастрофически не хватало, и Роман Лакапин нанимал воинов из других стран. Князь Игорь по просьбе щедрых на золото и посулы императорских послов охотно отпускал дружины искателей богатства и военных приключений, варягов и руссов. Они плавали с флотом византийского патриция Косьмы в Лангобардию, а с протоспафарием Епифанием — в Южную Францию; стояли гарнизонами у Понта;[10] сражались в Сирии с конницей халифа; служили в дворцовой страже в Царьграде. Возможно ли было императору при таких обстоятельствах нарушать мир с Русью?..

    Пользуясь затишьем на границах, князь Игорь округлял свою державу, склонял под власть Киева славянские племена. Три лета его воевода Свенельд осаждал неприступный град уличей — Пересечен, и взял его копьем. Упрямые уличи смирились и обязались платить дань. За великие подвиги эта дань была отдана Свенельду. И дань покоренных древлян тоже пошла Свенельду, хотя и роптали другие мужи-дружинники: «Вот отдал ты одному мужу слишком много, а другим что останется?»

    Но князь Игорь не послушался недовольных, сказав, что надо было бы им самим, как Свенельду, примучивать соседние земли. «По мужеству и дань!»

    Сам Игорь смотрел на передачу воеводе Свенельду уличской и древлянской дани как на дело временное. Воевода Свенельд и его дружинники-варяги скоро понадобятся. В глубокой тайне Игорь вынашивал планы большого морского похода, который прославит его, как на все времена прославил князя Олега Вещего царьградский поход.

    Князь Игорь делился своими честолюбивыми замыслами с Ольгой и, не встречая сочувствия, сердился: «Тебе бы ключами звенеть у подклетей да с тиунами гривны считать, ничего тебе больше не надобно!»

    Ольга упрямо поджимала губы, отводила в сторону глаза, не осмеливаясь перечить мужу — князь Игорь в гневе бывал страшным.

    Неоднократно, подливая мужу за трапезой его любимое греческое вино, Ольга начинала осторожные разговоры о выгодах царьградской торговли, о том, что на вышгородском дворе скопилось много меда, воска, мехов и зерна — некуда больше складывать, и самое бы время снаряжать торговые караваны в Византию.

    Князь Игорь угрюмо отмалчивался, но Ольга чувствовала — морскому походу быть. А тут еще начали приходить нехорошие вести из Царьграда: византийцы насильничают над русскими купцами…

    Ясным весенним днем 941 года огромный судовой караван отплыл от пристаней Киева и Витичева. Одни говорили, что князь Игорь повел на Царьград тысячу ладей, другие — десять тысяч, но точного числа ладей и воинов не знал никто.

    На высоких просмоленных бортах перевернутыми языками пламени алели овальные щиты. Поблескивали на солнце островерхие шлемы дружинников. Покачивалась над ладьями камышовая поросль копий. Бесчисленные весла разбрызгивали днепровскую воду.

    Русь выступила в поход!..

    По Днепру судовая рать двигалась спокойно и неторопливо. Крепкие сторожевые заставы загодя вышли к порогам и отогнали печенегов. Не о безопасности заботился князь Игорь (кто осмелится напасть на такое войско?), а о скрытности. Недобрый чужой взгляд способен погубить великое дело.

    Последняя стоянка на родной земле, на зеленых лугах и в рощах днепровского острова Хортица. Игорь приказал принести в жертву у священного дуба черного, как ночь, быка: пусть боги оценят жертву киевского князя и будут благосклонны к нему.

    И вот уже морской ветер в днепровском лимане погнал навстречу ладьям соленые волны.

    Русское море! Мечта и тревога! Ставшие явью манящие сны!

    Из днепровского устья ладьи повернули на закат.

    Плыли, таясь, ночами, а днем отстаивались в безлюдных местах, под песчаными береговыми обрывами. Встречные купеческие суда останавливали и приказывали следовать за собой, клятвенно обещая отпустить с миром, когда минуют византийскую границу.

    Позади остались устья трех великих рек — Буга, Днестра и Дуная. Дальше ладьи плыли еще осторожнее. Далекий болгарский берег походил на туманную прерывистую полоску, и самые зоркие глаза береговой стражи не смогли бы приметить ладьи.

    Но все предосторожности оказались напрасными: император Роман уже был извещен об опасности. Херсонский стратиг получил от печенегов весть, что по днепровскому пути проплыло множество русских ладей, что на ладьях не видно товаров, а воинов много больше, чем обычно. Остроносая тахидрома, вздрагивая от бешеных ударов весел и опасно кренясь переполненными ветром парусами, понеслась напрямик через море к Константинополю, далеко опережая огибавшие болгарское лукоморье ладьи князя Игоря.

    Потом князь Игорь напрасно обличал лукавую ложь купцов, приехавших в Киев из Царьграда накануне похода. Купцы говорили чистую правду, когда сообщали тогда об уходе большого византийского флота в Средиземном море. Однако в царьградской гавани осталось немало старых, неисправных кораблей, которые не могли выдержать длительное путешествие, но вполне способны были сражаться на подступах к столице. Император Роман приказал снарядить их новыми веслами и парусами, навесить рули, заделать щели в бортах, поставить на палубах большие медные трубы для метания горючей смеси — «греческого огня». С купеческих судов, которых в торговой гавани Константинополя всегда стояло великое множество, на вооруженные триеры пришли опытные гребцы и кормчие. Под пурпурными императорскими стягами возрожденные к жизни военные корабли выдвинулись в устье Босфора…

    Не обманывали купцы и тогда, когда они говорили князю Игорю, что в Царьграде почти не осталось войска. Но при первых же известиях о походе руссов император разослал гонцов к своим полководцам и стратигам. Доместик Панфир, изумив знатоков военного дела стремительными переходами, привел из Малой Азии сорок тысяч опытных воинов. Патриций Фока успел подойти с войском из Македонии, а стратилат Федор — из Фракии…

    Обо всем этом не подозревал князь Игорь и продолжал свое движение к Царьграду, из осторожности обходя прибрежные города, отказываясь от болгарской добычи ради большой, царьградской…

    Последний мыс перед Босфором, а возле него, как палец, предостерегающе уставленный в небо, башня маяка. Над башней поднимаются клубы черного дыма — стража оповещает о приближении руссов. Из-за мыса выплывают хищные византийские триеры. Византийских кораблей так много, что князь Игорь не решается идти на прорыв и приказывает поворачивать к берегу, на мелководье, недоступное для больших судов.

    — Пойдем к Царьграду сушей! — объявляет он хмурым воеводам.

    По пыльным дорогам, вьющимся среди зеленых холмов, на которых нарядными резными игрушками разбросаны виллы царьградских вельмож, пошли пешие рати воев. Дружинники остались на берегу, возле ладей.

    Движение пешего войска отмечалось дымами пожаров. Дымы умножались и постепенно удалялись от берега. На захваченных у греков повозках привезли к ладьям первую добычу. Ничто не предвещало беды. Обитатели белых домов бежали, бросив все свое имущество, а о страшных железобоких всадниках императора Романа не было слышно. Казалось, повторяются обстоятельства славного похода Олега Вещего, когда царьградцы спрятались за крепостные стены и молили руссов о пощаде…

    Но вот неожиданно иссяк поток телег с добычей. Дымы пожаров остановились, не продвигаясь больше к полуденной стороне, где за холмами притаился Царьград.

    По опустевшей дороге, нахлестывая бичом взмыленных коней, примчался на колеснице сотник Свень.

    — Княже! Беда! Греки идут великой силой!

    Нападение тяжелой панцирной конницы, которую вели за собой прославленные византийские полководцы Панфир, Фока и Федор, было неожиданным. Всадники с длинными копьями выехали из садов и начали теснить руссов. Многие воины не успели добежать до общего строя и погибали поодиночке, настигнутые всадниками. Но остальные составили рядом большие щиты и приняли бой.

    Страшными были атаки конных катафрактов, которые пронзали своими длинными острыми копьями людей насквозь» Но еще страшнее показался руссам греческий огонь, который извергали медные трубы. Струи ползучего пламени ползли по щитам, обтянутым бычьей кожей, и воины вынуждены были откидывать горящие щиты, сражались незащищенными. Истаивал русский строй, медленно пятился к берегу. Но между ним и берегом тоже были греческие всадники.

    До вечера длилась жестокая битва. Руссы держались, удивляя императорских полководцев упрямой стойкостью и презрением к смерти.

    Огорченный большими потерями, доместик Панфир приказал трубить отступление. Руссам все равно некуда бежать. Позади них — море и огненосные триеры. Руссы неизбежно попадут на невольничьи рынки или в руки палачей. Стоит ли проливать кровь блестящих всадников в бесплодных атаках?..

    Было уже совсем темно, когда остатки воев возвратились к ладьям. Следом за ними осторожно подъехали конные разъезды доместика Панфира, остановились поодаль. На холмах вспыхнули огромные костры, ярко осветили деревянные кресты, на которых палачи распяли пленных руссов — для устрашения уцелевших в бою…

    Положение русского войска казалось безвыходным: впереди — многочисленная императорская конница, за спиной — цепь огненосных триер, а до Руси долгие недели пути по враждебной земле или по морю, не менее враждебному. Выбор представлялся скудным: смерть в бою или смерть на кресте… Если боги не дадут силы для прорыва».

    На совете ближней дружины князя Игоря было решено прорываться по морю. Воевода Свенельд верно подсказал, что на суше, даже в случае первого успеха, пешей рати все равно не уйти от греческой конницы.

    Едва над неподвижной, будто застывшей водой Понта занялся рассвет, ладьи князя Игоря тихо отплыли от берега, вытягиваясь строем клина. На острие клина, как клюв хищной птицы, взрезала волны княжеская ладья — большая, с множеством красных весел, от носа до высокой резной кормы укрытая серыми бычьими шкурами для защиты от греческого огня.

    Ладьи проплыли больше половины расстояния от берега до греческого флота, когда на триерах началась суматоха. Взревели тревожно трубы, прокатилась над морем судорожная барабанная дробь. Полуголые корабельщики с криками принялись выбирать якорные канаты. Зашевелились длинные весла триер. Патриций Феофан, друнгарий флота, попытался преградить дорогу русскому клину. Но было уже поздно. Цепь триер так и не сомкнулась перед стремительно набегавшими русскими ладьями.

    Гребцы на княжеской ладье ожесточенно рвали весла, обливаясь потом под бычьими шкурами, надсадно всхрапывая. Навстречу быстро катились высокие носы триер, угрожающе торчали из воды бивни таранов. Кормчий направил княжескую ладью в свободное пространство между двумя триерами.

    Застучали по бортам греческие стрелы. Потоки жидкого пламени брызнули с палубы ближней триеры, огненными ручейками поползли по мокрым шкурам; скатываясь в воду, греческий огонь продолжал гореть, и казалось, что ладья плывет по сплошному огню. Тяжко ударила в корму каменная глыба, пущенная греческой катапультой.

    Дым, шипенье пара, крики и стоны раненых, треск сокрушаемого ударами дерева…

    И вдруг, тишина. Княжеская ладья прорвалась через цепь греческих кораблей. Впереди был простор Русского моря. Гребцы налегали на весла, дружинники срывали и бросали в воду дымящиеся клочки бычьих шкур. Затихал, удаляясь, грохот битвы.

    Князь Игорь стоял на корме, силясь рассмотреть в дыму, чем закончилось сражение. Следом за ним прорвалось не более десятка ладей, а остальные погибали в кольце триер. Воины с тонущих ладей кидались в воду, плыли среди потоков пламени, тонули. Немногих счастливцев, сумевших добраться до берега, встречали копья катафрактов. Ладейный флот погибал на глазах, и ничем нельзя было помочь ему. Бывает ли более горькое зрелище для предводителя войска?

    Еще несколько ладей вырвалось из смертельного кольца по мелководью. Следом за ними поехали берегом греческие всадники, изредка пуская стрелы.

    — Раньше нас будут в Киеве, — проговорил Игорь, указав на эти ладьи. — Если доплывут…

    Друнгарий флота Феофан не преследовал беглецов. Может быть, он не надеялся догнать быстроходные русские ладьи, а может, не пожелал утруждать гребцов. Да и то верно: кому страшны брызги разбившейся о камни волны?

    Чтобы избежать встречи с кораблями херсонского стратига, которые могли подстерегать возвращавшиеся ладьи возле устья Днепра, князь Игорь приказал кормчим плыть прямо через море к Босфору Киммерийскому.[11] Этот кружный путь надолго отсрочил его возвращение в Киев.

    7

    За окнами тихо шелестели листвой березы.

    Ольга любила это чистое дерево и велела посадить березы на своем вышгородском дворе. Березы оставались для Ольги сладким воспоминанием детства. Где-то во Пскове осталась ее березка, посаженная отцом в день рождения дочери. Какая она теперь? Поди, выросла вровень с крышей, как эти, вышгородские? Помнится, батюшка ласково поглаживал теплой ладонью белую головку дочери и приговаривал: «Моя березка…» Каким бесконечно далеким стало то время!

    Ольга перегнулась через подоконник, растерла пальцами березовый листик и разочарованно вздохнула. Листик был не зелено-клейким, исходящим свежей влагой, как в прохладном Пскове, а ломким, тронутым желтизной. Видно, высушили вышгородскую березу знойные ветры из печенежских степей, исхлестал своими колкими струями днепровский песок. Не так ли высохла и очерствела душа самой Ольги, в которой увядали живительные побеги теплых человеческих чувств, уступая место властолюбию? Дорогой оказывалась расплата за вознесенье на немыслимую высоту…

    Заметив удивленно-почтительные взгляды бояр Асмуда, Вуефаста и Искусеви, княгиня Ольга выпустила из пальцев искрошившийся березовый листик, презрительно поджала губы. Давно уже минули времена, когда боярин Асмуд надоедал юной, княгине своими советами и наставлениями, а боярин Вуефаст хвастался былыми подвигами и украдкой жаловался приятелям, что, дескать, обидел его князь Игорь, когда отослал со своего большого двора на двор малый, вышгородский. Теперь оба гордились славой Ольгиных бояр, были преданными и послушными слугами. А о чудине Искусеви и говорить нечего: из безвестности подняла его княгиня Ольга, от простого воя до знатного мужа. Смирно стояли бояре у порога, ожидая, когда к ним обратится княгиня.

    Еще вчера проехал в Вышгород сотник Свень, возглавивший прорыв немногих уцелевших ладей вдоль болгарского берега. Однако Ольга не пожелала тогда говорить с ним и отослала к боярам. Пусть Асмуд, Вуефаст и Искусеви сами расспросят вестника несчастья, а утром, когда улягутся первые волнения и отстоится правда, расскажут ей…

    Но и теперь рассказ бояр был страшен. Погибли ладьи, погибло войско, а о самом князе не было никаких вестей. Сумеет ли Игорь доплыть через коварное море до Босфора Киммерийского? А если доплывет, то пройдет ли благополучно через печенежские степи? Как воспримут соседние правители весть о гибели войска и о долгом отсутствии князя? Не нападут ли на обезратевший Киев?

    Впервые Ольге приходилось думать о защите рубежей одной, без Игоря, и она с гордостью почувствовала, что способна и на это совсем неженское дело, что нити, которые протянулись от ее вышгородского дворца к киевским старейшинам, к старцам градских иных земель, к сельским мирам и подвластным племенам, достаточно крепки и надежны — потянуть за эти нити, и зашевелится Русь, начнут стекаться к Вышгороду вой, и послушные ее воле воеводы поведут могучие рати на врага.

    Медленно, почти незаметно не только для других людей, но и для самой Ольги накапливалась власть; везде появились верные, лично от нее зависимые люди; щедрость Ольги оборачивалась благодарной преданностью избранных и завистливым желанием остальных людей стать поближе к княгине. Так длилось годами, чтобы в опасные осенние дни 941 года обратиться в подлинную власть над Русью. И Ольга чувствовала в руках эту власть, и бросала короткие, повелительные, непререкаемые слова:

    — Асмуду собрать воев. Пусть сходятся к Вышгороду и Витичеву, садятся до поры в воинские станы, Искусеви готовить ладейную рать, идти на низ Днепра. Вуефасту ставить крепкие заставы от печенегов. Да пошлите гонца в Киев, чтобы люди крепили стены и собирали осадный запас. И без промедления! Без промедления!

    Бояре разом поклонились и торопливо затопали к двери, как будто их сегодняшнее поспешание могло ускорить многотрудные и вовсе не однодневные дела, порученные княгиней Ольгой. Поспешание являло их усердие, не более того, но Ольга довольно улыбнулась. Усердие — залог успеха любого дела…

    В гридницу несмело заглянул Добрыня, служивший Ольге на почетном месте княжеского стража-придверника. Ольга, несмотря на заботы, улыбнулась Добрыне приветливо.

    — Поди позови сотника, что прибежал с моря…

    Сотник Свень успел помыться в бане, отоспаться, переодеться в нарядное и чистое. Но куда спрячешь исхудавшее лицо, выпирающие скулы, дрожащие пальцы? Вестник несчастья — иным он и не мог быть…

    — О том, как бились пёшцы, знаю, — медленно заговорила Ольга. — И о ладейной рати тоже знаю. Скажи мне, муж, что поразило тебя в этих битвах? Что подломило дух?

    Свень, облизывая кончиком языка потрескавшиеся сухие губы, без раздумий ответил:

    — Греческий огонь! Будто молнию небесную имеют у себя греки и, пуская ее, пожгли нас. Оттого и одолели они, а бились мы сильно…

    Сказал и умолк, глядя на Ольгу преданными глазами. Ольга не спросила больше ничего, хотя могла бы и спросить и возразить. Не только в греческом огне дело, но и в многолюдности войска. У императора Романа, как говорили знающие люди, сто двадцать тысяч воинов, а у князя Игоря столько не было. У императора в войске одни опытные ратоборцы, а у князя Игоря вместе с дружиной пошли воями горожане и смерды. Греки давили панцирной конницей, а воины Игоря сражались пешими. Все это было так. Но Ольга все же чувствовала, что Свень сказал что-то самое главное, объясняющее коренные причины. Греческий огонь не только опалил русский строй на суше и пожег ладьи, но и поразил дух войска устрашающей неожиданностью. Удивить — значит победить!

    Этот завет княгиня Ольга спустя много лет передаст своему сыну Святославу, и тот сам будет удивлять и побеждать врагов неожиданными решениями…

    Вопреки ожиданиям конец лета и осень прошли спокойно. Не ратными были соседи с закатной стороны, венгры и поляки. Херсонский стратиг не посылал воинские триеры в устье Днепра. Печенеги, как всегда, осенью откочевали к морю, на теплые пастбища. И княгиня Ольга велела отпустить воев из Вышгорода и Витичева по деревням. Княжие мужи начали готовить дружины для зимнего полюдья. Нарушенная морским походом жизнь возвращалась на круги своя…

    Обходным путем по Сурожскому морю Дону, Северскому Донцу и Сейму возвратился князь Игорь. Невеселым было это возвращение. Немногие дружинники и вой уцелели, и великий плач стоял тогда в Киеве и в иных градах русских.

    Почестный пир возвратившегося князя походил больше на тризну. Игорь сидел тихий, печальный, весь какой-то поникший, постаревший до неузнаваемости. Густо серебрилась в бороде новая седина, а на голове волосы стали совсем белыми. Старик стариком, даже багряный княжеский плащ его не красил. Наверно, с того дня киевляне и стали называть своего князя Игорем Старым…

    После пира князь с немногими, самыми ближними, боярами уехал в Вышгород, к жене Ольге. Надломленный поражением, Игорь искал женской ласки и сочувствия. Искал и нашел так необходимое ему человеческое тепло. Ольга приняла его в свое растопленное жалостью, еще не изведавшее подлинной любви сердце.

    Неистребимо вечное женское начало даже в повелительнице, поднимается оно над прошлыми обидами и даже над рассудком, преображая все вокруг. Первой весной стала для Ольги та хмурая вышгородская осень…

    И, как плод запоздалой супружеской любви, на макушке следующего, 942 лета, посередине щедрого на солнце и грозы июля, месяца-сенозорника, месяца-страдника, родился княжич Святослав. С него начал отсчитывать дни своей непродолжительной, но яркой жизни великий воитель земли Русской, князь-витязь Святослав!

    8

    Годы младенчества Святослава проходили для князя Игоря и княгини Ольги в неустанных трудах и заботах. После неудачного царьградского похода поломались привычные отношения с Византией. Русские купцы, приплывшие следующим летом в Царьград на ладьях-однодеревках, терпели всяческие притеснения и обиды, горько жаловались на греков, и мало находилось потом желающих совершать это нелегкое путешествие. На княжеском дворе и в селах копились нераспроданные запасы меда, воска, мехов и других товаров, которые раньше без промедления поглощал ненасытный царьградский рынок. Херсонский стратиг подзуживал против Киева печенежских князей, и их хищные орды все чаще стали появляться в пограничных землях. Конные дружины отгоняли печенегов прочь, но они нападали в другом месте, и набегам не было конца. Каждому было ясно, что корень в злоумышленник греков, что печенежские сабли куплены на византийское золото. Выход был единственный: еще раз пробовать воевать Царьград…

    Перед зимним полюдьем князь Игорь сказал:

    — Буду собирать меньше дани, чем в прошлые годы, но накажу старейшинам готовить воев к войне. Нового царьградского похода не миновать!

    И Ольга на этот раз согласилась с мужем.

    Время подтвердило справедливость решенного. Новый царьградский поход действительно был необходимостью. Не о честолюбии и не о мести за поражение шла речь, но о благоденствии Руси. Воедино сошлись мысли Игоря и Ольги, и потянулись месяцы и годы совместных трудов. Светлое время, которое Ольга вспоминала лотом с сожалением и грустью…

    Воевода Свенельд по воле князя отправился к варяжским ярлам — нанимать дружину. На ладьи погрузили меха, драгоценности, дорогое оружие, цветастые заморские ткани — Ольга не жалела добра. С варягами следовало быть щедрыми. Только щедрость могла обеспечить верность этих жадных искателей чужих богатств.

    Свенельд возвратился с клятвенными заверениями варяжских ярлов и конунга Хельгу явиться с войском по первому зову князя Игоря.

    О готовности прислать воев — всех, кого удастся собрать, — сообщали старейшины полян, словен, кривичей, тиверцев. Другие племена тоже выделяли отряды воинов. Много больше, чем в прошлые годы, было построено ладей-однодеревок.

    Послы князя Игоря отправились к печенегам, чтобы подарками и посулами склонить вождей на совместный поход против Византийской империи.

    Сорок кочевых племен печенегов делились на восемь колен, во главе которых стояли князья, именуемые также ханами. Четыре колена печенегов — Кварципур, Сирукалпеи, Вороталмат и Вулацоспон — кочевали в степях по левую руку от Днепра, а другие четыре колена — Гиазизопон, Гилы, Харовои и Явдиертим — по правую руку. Великие князья первых четырех колен печенегов, связанные с Херсоном ежегодной взаимовыгодной торговлей и ублаготворенные богатыми дарами, уклонились от похода, зато остальные вожди приняли послов князя Игоря, взяли предложенное серебро и меха и сами отослали в Киев знатных заложников в обеспечение верности князю руссов. Кочевья в степях между Днепром и Дунаем начали готовиться к большой войне. Гонцы князя Игоря могли теперь безбоязненно проезжать через Дикое Поле: их встречали как друзей и союзников.

    Трудно было переоценить важность временного союза с печенегами: наемная конница восполняла недостаток в конных дружинниках, так заботивший князя Игоря. В дальнем походе конница незаменима…

    Весной 943 года огромное войско выступило в поход. Дружина князя Игоря и часть воев спустились в ладьях по Днепру, а остальные пошли к Дунаю через степи; по пути к ним присоединялись орды печенегов, и странно было видеть в одном ратном строю извечных врагов — смерда-пахаря, сменившего плуг и подсечный топор на копье, и кочевника-печенега.

    Простое перечисление народов и племен, принявших участие в этом походе, было способно устрашить любого: поляне, словены, кривичи, тиверцы, варяги, печенеги…

    Снова херсонский стратиг погнал в Константинополь быстроходную тахидрому с тревожной вестью: «Вот идут руссы, без числа кораблей их, покрыли море корабли!)) Гонцы болгарских боляр дополняли: «И сушей идут руссы, наняли с собой печенегов, нет им числа!»

    Но рати князя Игоря дошли на этот раз только до Дуная. Император Роман дрогнул перед неисчислимым множеством варваров, прислал к князю Игорю вельмож с предложением мира: «Не ходи, но возьми дань, которую брал князь Олег, и прибавлю я еще к той дани!»

    Одновременно другие послы императора поехали к печенежским вождям, повезли ткани-паволоки, золото и арабских скакунов, дорогое оружие, и тоже предложили мир.

    В большом шатре, поставленном на одном из островов дунайской дельты, собралась па совет старшая дружина князя Игоря: бояре, воеводы, княжие мужи. Предстояло обсудить великое решение — продолжать поход или возвращаться, удовлетворившись прежней данью и заверениями императора Романа в будущей дружбе?..

    Бояре и воеводы были на этот раз единодушны: «Если так говорит царь, то чего нам еще нужно — не бившись, взять золото и серебро и паволоки? Разве знает кто, кому одолеть: нам ли, грекам ли? Или с морем кто в союзе? Не по земле ведь ходим, но по глубине морской — всем общая смерть!»

    Видно, живы еще были у бояр страшные воспоминания об огненном бое, о тяжелых жертвах прошлого похода, и не захотели они испытывать судьбу и воинское счастье. Да и сам Игорь не забыл босфорского поражения. Согласился с дружиной:

    — Быть по-вашему! Если греки дадут золото и ткани на всех воинов, какие есть в ладьях и в пешей рати, объявим мир!

    Сотник Свень сбегал на берег, к греческим послам, терпеливо ожидавшим решения совета у своей разукрашенной триеры, и скоро вернулся с ответом: «Согласны!»

    Бояре и княжие мужи шумно вывалились из шатра: оживленные, довольные завершенным делом. Опасный поход оборачивался приятным путешествием по спокойному теплому морю. Как тут было не радоваться?

    Только Свенельд с сомнением покачивал головой:

    — Выйти в поход трудно, но и из похода выйти тоже нелегко…

    Князь Игорь оценил мудрость этих слов, когда вечером в его шатер неожиданно пришли конунг Хельгу и ярлы — предводители варяжских дружин.

    Конунг Хельгу, высокий, багроволицый, в боевом панцире из толстой кожи, обшитом позолоченными бляхами, начал недовольно:

    — Ты, княже, позвал нас на войну, а сам заключил мир. Серебро и меха, которые привезли твои послы, лишь залог, но не добыча. Наши люди не могут возвратиться в свои фьорды с пустыми руками!

    Ярлы поддержали своего вождя:

    — Стыдно викингам возвращаться без добычи… Даже дети будут смеяться над викингами… Обратного пути у нас нет…

    А конунг продолжал:

    — Если, княже, сам не хочешь идти дальше, отпусти нас одних. Мы сами возьмем достойную добычу!

    И ярлы снова поддержали его:

    — Возьмем… Не впервой викингам на немногих кораблях брать мечом обширные страны и богатые города…

    Князь Игорь задумался. Ссориться с варягами опасно, их немало в войске, да и молва о том, что он, киевский князь, нарушает свое обещание вознаградить воинов греческой добычей, может сильно повредить в будущем. Кто ему поверит, если снова придется нанимать войско? Но и отпускать Хельгу с его волками-ярлами в греческую землю нельзя. Император обвинит Русь в вероломстве и откажется от мира. Но как уговорить варягов? Им-то ведь все равно, в мире или в войне останется Русь!..

    Игорь вопросительно посмотрел на Свенельда, от которого привык выслушивать разумные советы. А Свенельд будто только ждал этого, приблизился к князю, горячо зашептал в ухо:

    — Добычу можно искать не только в Царьграде. На Хвалынском море[12] тоже есть богатые города. Отошли туда варягов. Если надобно, я сам с ними пойду. Тогда Хельгу поверит в наше чистосердечие…

    Князь Игорь сразу оценил мудрость воеводы. Варяжские наемные дружины нельзя держать в бездействии, иначе они, как саранча, пожрут нивы своего нанимателя. А до Хвалынского моря далеко, путь туда опасен из-за хазар и других воинственных народов. Долгим будет поход конунга Хельгу. А может, и безвозвратным…

    Благодарно кивнув Свенельду, князь Игорь обратился к варяжскому конунгу — сердито, будто бы даже с обидой на его горячность и несправедливые упреки:

    — Напрасно ты подумал, конунг, что ваши мечи будут ржаветь в ножнах. Пойдешь с судовой ратью на Хвалынское море. Дам тебе ладьи, и припасы, и оружие и воев отпущу, кто пожелает идти с тобой. С греческим же царем у меня мир нерушим!

    Конунг Хельгу пошептался со своими ярлами и согласился. Но поставил два условия. Пусть-де Игорь договорится с греками, чтобы те беспрепятственно пропустили его войско через Босфор Киммерийский. И еще пусть с ним вместе будет в походе кто-нибудь из знатных княжеских мужей, чтобы все видели: не от себя воюет конунг, но от князя Игоря.

    Игорь указал рукой на Свенельда:

    — Он пойдет. Отрываю от сердца своего.

    Хельгу поклонился, удовлетворенный…

    Через несколько дней ладьи Хельгу и Свенельда покинули дунайское устье. К варягам присоединилось немало дружинников и воев, решивших искать счастья и добычи в дальних краях. Греческие послы не только пообещали пропустить ладьи через море, но и разрешили заходить по пути в порты Таврики[13] за водой и съестными припасами.

    Когда ладьи скрылись за горизонтом, Игорь вздохнул с облегчением. Разве мог тогда князь знать, что в Хвалынском походе завяжется первый узелок древлянской трагедии, погубившей его?

    9

    А пока на смену военным заботам пришли заботы мирные, посольские, требовавшие не стремительности и безрассудной храбрости, но мудрого терпения и предусмотрительности. Война венчается добрым миром, а недобрый мир порождает новую войну. Но новой войны не хотели ни русские, ни греки и потому единодушно приступили к строению мира.

    В Киев без обычной пышности приехало немногочисленное греческое посольство — обговорить предварительные условия мира. Посольство возглавлял патриции Феофан, три года назад погубивший своими огненными триерами русский флот у Босфора. Феофан был живым напоминанием об опасностях, которые подстерегают руссов в случае нового похода. Намек императора Романа был понятен: Византия не боится войны, хоть и стремится к миру. Но и Русь тоже но хотела воевать. С кем было воевать, если лучшая часть войска уплыла на Хвалыяское море, а вой разошлись по своим землям?

    К тому же греческие послы не требовали ничего обидного и невозможного. Патриций Феофан был согласен подтвердить прежний, еще со времени Олега Вещего, торговый договор, только просил, чтобы руссы не воевали херсонскую сторону и ее города, не мешали херсонцам ловить рыбу в устье Днепра, но сами бы защищали их от возможных набегов печенегов, черных болгар и хазар. Доверенные мужи князя Игоря тоже не упорствовали. Переговоры шли успешно.

    Перед отъездом греческие послы изъявили желание, чтобы князь Игорь самолично подтвердил хартию о мире, В посольской горнице киевского дворца по этому случаю собрались немногие избранные люди: сам Игорь, княгиня Ольга, бояре, которые должны поехать вместе с послами в Царьград. От князя Игоря был назначен послом боярин Ивор, от княгини Ольги — Искусеви, от княжича Святослава — Вуефаст. И от других князей и княгинь русских тоже были послы: Слуда, Улеб, Канпцар.

    Имена эти навечно сохранила русская летопись…

    Кормилец[14] Асмуд вынес на руках княжича Святослава.

    Малолетний княжич был в полном княжеском одеянии: в багряном плаще-корзно, в круглой шапке с опушкой из горностая, в красных сафьяновых сапожках; на шее мальчика тускло поблескивала золотая цепь — знак высшего достоинства, к наборному серебряному поясу подвешен прямой меч. Все было точно таким же, как у самого князя Игоря, но крошечным, будто игрушечным, — княжичу Святославу пошел лишь третий год…

    Греческие послы многозначительно переглянулись. Им ли, познавшим кровавые интриги императорского двора, было не знать, что законный и притом единственный наследник означает устойчивость государственного порядка? Принимая послов вместе с сыном и намеренно обрядив мальчика в полное княжеское одеяние, Игорь явно подчеркивал, что ему есть кому передать власть, что на Гуси не предвидится губительной внутренней смуты…

    Еще раз переглянулись греческие послы, когда князь Игорь объявил имена своих послов к императору. От малолетнего княжича был назначен отдельный посол, и назван был сразу за послом самого князя. Князь Игорь как бы указывал место княжича: рядом с собой.

    Обратили внимание греческие послы и на княгиню Ольгу.

    Жены и любовницы императоров неоднократно царствовали в Византии и над своими мужьями, и над всей империей, проливая крови больше, чем самые свирепые полководцы. По всему было видно, что киевская княгиня носилась к таким властным женам, и, наверное, не случайно князь Игорь то и дело оглядывался на нее, будто ища одобрения своим словам. К тому же киевский князь уже стар, а княгиня в самом расцвете женской силы…

    Патриций Феофан слушал князя невнимательно. Каждое слово хартии было ему знакомо по прежнему сидению с русскими посольскими вельможами. Теперь патриций внимательно присматривался к княжеской семье, пытаясь разгадать, почему хмурится старый князь; какие мысли скрываются за чистым, без морщин, белым лбом русской княгини; чего можно ждать в будущем от наследника киевского престола — вот от этого мальчика, смирно сидевшего на руках у бородатого воина, судя по обличью — варяга…

    На вид княжич был здоров, крепок, несуетлив, глаза спокойные, и в них уже читалась гордая уверенность, свойственная прирожденным властелина.

    Да, много любопытного и многозначительного подметил патриций Феофан. Будет о чем рассказывать по возвращении императору Роману…

    С того времени рядом с именем князя Игоря будут произноситься на императорском совете в Константинополе новые имена — княгини Ольги и княжича Святослава. Неведомо для себя самого, мальчик Святослав уже вышел па открытую сцену мировой истории, сам факт его существования уже будет учитываться соседями Руси в сложной политической игре. Наследник киевского престола!..

    Но вот прочитаны и одобрены все статьи хартии. Князь Игорь заканчивал прием послов торжественными словами:

    — …посылаю мужей своих к Роману, Константину и Стефану, великим царям греческим чтобы возобновить старый мир и заключить союз с царями и со всеми людьми греческими на все годы, пока сияет солнце и весь мир стоит. А кто из русской стороны замыслит нарушить мир, то пусть не имеют помощи от бога Перуна, да не защитятся они собственными щитами, да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, да будут потом рабами во всю свою загробную жизнь!

    Напутствуемые этой клятвой, греческие и русские послы вместе покинули горницу. «Какие страшные кары обрушит на греков за вероломство киевский князь, если на своих людей он готов возложить земное и небесное проклятие?! — думал патриций Феофан. — Нужно посоветовать императору осторожность, хотя бы на первое время, пока руссы будут особенно бдительно следить за соблюдением договора…»

    У порога Феофан обернулся и еще раз окинул взглядом княжеское семейство. И снова его удивили холодные, не по-детски серьезные глаза Святослава. Почудилось что-то знакомое, уже увиденное…

    Медленно спускаясь по ступеням парадного крыльца, Феофан наконец догадался: точно такие же холодные синие глаза были у княгини Ольги…

    Посольства возвратились в Киев в середине зимы. Император Роман одобрил все статьи договора и велел написать их на двух хартиях, одна из которых была скреплена крестом и его царским именем, а другая — именами русских послов, и поклялся истинно соблюдать то, что в хартиях написано.

    Снова патриций Феофан стоял в посольской горнице перед князем Игорем, выслушивал вопросы и давал на них ответы от имени императора Романа.

    — Скажи, что приказал передать царь?

    — Император Роман, обрадованный миром, хочет иметь дружбу и любовь с князем руссов. Твои послы приводили к присяге императора, а нас прислали привести к присяге Русь.

    И сказал на это князь Игорь:

    — Да будет так…

    На следующее утро князь Игорь и княжич Святослав, бояре и мужи старейшей дружины, старцы градские и прочие лепшие люди пришли вместе с греческими послами на капище, к идолу Перуна.

    На святилище горел ровным, почти бездымным пламенем жертвенный костер. Князь Игорь положил на землю обнаженный меч и щит. Следом за ними сложили на землю оружие все мужи. И княжич Святослав опустил свой маленький меч рядом с длинным отцовским мечом, повторил вместе со всеми священные слова клятвы.

    Волхвы окропили оружие кровью жертвенных животных. Алыми бусинками рассыпались по светлому железу кровяные брызги.

    Это была первая кровь на мече княжича Святослава…

    Как будто благословляя священную клятву, сквозь свинцово-низкие облака проглянуло солнце, раздвинуло до бесконечности снежную равнину за Днепром, выцветило в яркие краски зубчатую стену Великого бора. Ослепительно вспыхнула позолота на лике Перуна.

    Волхвы восславили богов, подаривших людям благоприятный знак.

    Потом князь и Святослав посетили церковь святого Ильи, что стояла над ручьем в конце Пасынчей беседы, чтобы своим присутствием скрепить клятву христиан — варягов, хазар и иных пришлых воинов, которых было немало в дружине. Среди своих дружинников тоже оказались христиане, до времени таившиеся.

    Темные лики греческих богов сурово глядели на притихшего Святослава. Униженно склоняя простоволосые головы, христиане-дружинники целовали большой серебряный крест, который им протягивал тучный муж в черном одеянии — христианский волхв Григории.

    В храме было сумрачно, тесно, смрадно от горящих свечей и ладана. После озаренного солнцем капища христианский храм показался Святославу черной мрачной пещерой.

    Это детское впечатление — разительный контраст между просторным небом над идолом сереброликого Перуна и могильной теснотой дома христианского бога — преследовало Святослава долгие годы, превращаясь в стойкое неприятие греческой веры, которая, как ему казалось, была такой же стесняющей чувства человека, как киевский храм святого Ильи…

    Отбыли из Киева греческие послы, задаренные сверх всякой меры медами, воском, мехами, рабами. «Строение мира» было завершено.

    А вскоре и сам Игорь отъехал из Киева на полюдье, запоздав из-за переговоров с греками против обычного срока па три месяца. Уезжая, строго наказал прислать гонца, если будут какие-нибудь вести с Хвалыпского моря, от Хельгу и Свенельда.

    Свенельд возвратился спустя много месяцев, неслыханно обогащенный хвалынской добычей. Но обретенное в походе богатство не принесло счастья Киеву…

    10

    Возвращение в Киев дружины Свенельда осталось в детской памяти Святослава чем-то праздничным, многокрасочным, шумным. Пение больших медных труб… Приветственные крики горожан… Шествия нарядных всадников по улицам… Заздравные чаши на почестных пирах…

    Поединки богатырей перед красным крыльцом княжеского дворца… Славословия гусляров подвигам воинов Свенельда…

    И подарки Свенельда. Много подарков! Отдельно — князю Игорю, отдельно — княгине Ольге, отдельно — княжичу Святославу- И каждый подарок — драгоценная редкость.

    Княжичу Святославу Свенельд преподнес искусно вырезанные из кости фигурки воинов, зубчатых башен, лошадей, диковинных зверей с хвостом вместо носа — заморскую игру. Когда фигурки передвигали по доске, расчерченной белыми и черными квадратами, под доской начинали звенеть маленькие серебряные колокольчики. А еще Свенельд привез дружинные доспехи, будто нарочно изготовленные для мальчика. Святославу они пришлись впору, и он гордо расхаживал в позолоченной кольчуге и круглом шлеме с перьями. А еще Свенельд подарил княжичу маленькую лошадку с длинными, торчащими вверх ушами. Лошадка понравилась Святославу больше всего. Кормилец Асмуд подсаживал мальчика в седло, тоже маленькое, как раз для Святослава, и осторожно возил по Двору…

    После таких радостей казалась непонятной хмурая озабоченность отца, его длинные ночные разговоры с матерью в тишине ложницы. Сквозь сон Святослав слышал тревожившие его слова: «Не к добру… Недовольны в дружине… Вознесся без меры Свенельд…»

    Святослав недоумевал. Как можно говорить плохое о таком щедром, таком веселом, таком нарядном человеке, как Свенельд?!

    Откуда было знать мальчику, что Свенельд привез в Киев не только дорогие подарки, но и опасные заботы?

    Дружинники князя Игоря и княгини Ольги с завистью смотрели на внезапно обогатившихся воинов Свенельда. Чужое, крикливо выставленное напоказ, казавшееся несметным богатство возбуждало недобрые чувства. Бояре и мужи старшей дружины роптали открыто, упрекали князя: «Отроки Свенельда изоделись оружием и одеждой, а мы наги!» Настойчиво советовали: «Пойдем, княже, с нами за данью, да и ты добудешь и мы!»

    Князь Игорь отставил Свенельда от древлянской дани и осенью сам пошел с дружиной в Древлянскую землю. Он собирал прежнюю условленную дань, да еще прибавил новую, много больше прежней. Древляне, устрашенные копьями многочисленной княжеской дружины, без спора отдали обе дани…

    На исходе зимы 945 года из Древлянской земли потянулись к Киеву обозы с медом, воском, мехами, зерном. Большие были обозы. Если вытянуть их по одной дороге, то они, пожалуй, покрыли бы все расстояние от Киева до Искоростеня, стольного города древлянского князя Мала.

    Но Игорю и этой тяжелой дани показалось недостаточно. Великолепие Свенельдовой добычи неотступно стояло перед глазами. «Если хитрые древляне нашли меха, мед и прочее добро для второй дани, — прикидывал князь Игорь, — то почему бы не собрать с них третью дань? Древляне обросли густой шерстью, яко овцы, пока Свенельд обретался за морями. Самое время состричь!»

    Игорь собрал своих мужей и объявил властно, как о давно решенном:

    — Идите с данью домой, а я вернусь к древлянам и возьму еще.

    Недоуменно и встревоженно переглянулись мужи. Князь явно нарушал древние обычаи. Но перечить ее осмелились. Только любимец князя боярин Ивор попытался было предостеречь от неразумного шага, по Игорь гневно оборвал его:

    — Прочь с глаз моих! Трусливых да опасливых не держу возле себя! Пусть все про то знают!

    И пошел Ивор, опустив голову, к своему коню, а вслед ему не то сочувственно, не то насмешливо смотрели мужи, бывшие побратимы и товарищи по дружине…

    …Какими причудливыми и обманчивыми оказываются порой изгибы жизни!

    Униженный и раздавленный оскорбительными словами князя, боярин Ивор думал, что он уходит жалким изгнанником, расставаясь с властью, с богатством, с почетом княжеского мужа. А на самом деле он уходил от собственной смерти…

    Не успел князь Игорь с небольшой дружиной отделиться от остального войска и снова выехать на древлянскую дорогу, как древлянские охотники, провожавшие обозы с данью до рубежей своей земли, побежали через леса, по известным лишь местным жителям звериным тропам к князю Малу.

    Коротким и единодушным было решение древлянских старейшин: «Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его. Так и князь Игорь: если не убьем его, то всех нас погубит!»

    Со всех сторон стекались к Искоростеню охотники и звероловы, вооруженные, как для охоты на медведей, рогатинами с тяжелыми железными наконечниками и топорами. В колчанах угрожающе поскрипывали длинные боевые стрелы…

    Крупными хлопьями падал снег, белым саваном ложился на конские крупы, на теплые суконные попоны, на воротники овчинных полушубков и меховые шапки дружинников; холодящие железные доспехи по зимнему времени везли в переметных сумах. Все вокруг стало белым-белым: и земля и небо. В молочной снежной белизне белые всадники скользили, как призрачные тени.

    Вечером дружина князя Игоря выехала из леса к реке Уж.

    Копыта коней, легко пробивая мягкий снежный покров, весело застучали по речному льду.

    Берега медленно поднимались, сдвигались все ближе и ближе, а впереди, там, где река пробила узкий проход сквозь скальную гряду, замаячили черные стены и башни Искоростеня.

    Князь Игорь невольно пришпорил коня. Быстрей! Быстрей! Туда, где иззябших и усталых всадников ожидало благотворное тепло человеческого жилья, треск березовых поленьев под медными котлами с кипящим варевом, покорное гостеприимство древлянского князя Мала…

    А береговые обрывы по сторонам поднимались все выше и выше, и полоска мутного неба между ними казалась не шире киевской улицы…

    Неожиданными и до нелепости неуместными показались Игорю тревожные выкрики передовых дружинников. Он приподнялся на стременах, глянул из-под ладони. Перегораживая реку от берега до берега, чернел впереди завал из могучих сосновых стволов; ветви перепутались, образовав непреодолимую стену. Дружинники сгрудились возле завала, проклиная лукавство древлян. Гридни молодшей дружины спешивались, рубили топорами пружинившие колючие ветки.

    Князь Игорь устало откинулся в седле, прикрыл глаза. На многие часы было здесь работы. Мужи-Мужи-дружинникик мечу привычны, а не к топору. А рабы и смерды, сопровождавшие обоз, непредусмотрительно отпущены в Киев. Но кто мог знать, что князь Мал осмелится загораживаться завалами?!

    Раздался леденящий душу свист.

    Над обрывами поднялись цепи лучников в волчьих шапках.

    Взвизгнули стрелы, косым ливнем хлынули вниз — туда, где в снежной круговерти суетились у завала дружинники князя Игоря.

    Падали на речной лед кони и люди.

    Дружинники отчаянно рвали щиты, привязанные к седлам, но сыромятные ремни не поддавались, затягивались в неразвязные узлы, и длинные древлянские стрелы вонзались в не защищенные доспехами груди, бока, спины, бедра. Многие пали, так и не успев обнажить мечи, не сумев понять, откуда поразила их смертоносная стрела. Казалось, само небо разверзлось над головой и пролилось ливнем стрел…

    А с обрывов с ревом, свистом, визгом, устрашающим: i воплями уже катились вместе с лавинами снега древлянкие воины.

    А крупный снег все падал и падал на лед реки Уж, словно торопился схоронить от людских глаз следы неравной схватки…

    Не скоро узнали в Киеве о гибели князя Игоря — вен его дружина полегла, и некому было доставить весть.

    Впоследствии князю Святославу не единожды привелось слушать сказания о трагедии в древлянских лесах, о не женском мужестве и хитрости Ольги, о ее мести князю Малу и всем древлянам. Эти сказания год от года обрастали новыми красочными подробностями, и уже нельзя было понять, где правда, а где — красивый вымысел.

    Сравнивая потом сказания с тем немногими явными былями, которые врезались в его детскую память, князь Святослав с сомнением покачивал головой. Горестный плач по убитому князю Игорю он запомнил. И древлянских послов тоже запомнил, потому что необычными показались мальчику люди в лохматых шапках, с большими желтыми бляхами на длиннополых кожаных кафтанах, громкоголосые и неуклюжие. Запомнились презрительные, недоброжелательные взгляды, которые они кидали на него, княжича, обычно окруженного лаской и подчеркнутой почтительностью людей. Святославу было одновременно и страшно и обидно, и он сжимал дрожавшими пальцами рукоятку своего маленького меча. Кто-то из послов отчетливо произнес: «Волчонок!» Недовольно загудели киевские бояре и мужи, но Ольга смирила их строгим взглядом и продолжала говорить с послами князя Мала доброжелательно, как будто не слышала обидного слова…

    А вот как древлянских послов закапывали живыми в землю и жгли в огне,  Святослав не мог припомнить, как ни старался. Отроки пробегали по гриднице с обнаженными мечами — это было. И шум был железнозвонкий на дворе, будто бились две рати. Но когда княжич Святослав подбежал к оконцу, только какие-то пыльные, неузнаваемые тела лежали посередине двора в кольце дружинников. Может, это и были древлянские послы? И на тризне по отцу не был Святослав. Кормилец Асмуд после рассказывал, что княгиня Ольга ходила с отроками в Древлянскую землю и многих древлян побила, мстя за мужа своего. Но все это миновало княжича Святослава. Видно, щадила его мать, не пожелала приобщать к кровавой мести.

    И еще запомнилось княжичу Святославу, как гордо и уверенно в те дни расхаживал по дворцу воевода Свенельд, властно хлопал дверями, покрикивал на самых уважаемых мужей, и те повиновались ему, будто князю. На совете Свенельд сидел не рядом с остальными мужами, не на боковой скамье, а в кресле — таком же, как у княгини Ольги или у самого Святослава. Княгиня Ольга слушала длинные речи Свенельда со вниманием, ни в чем не переча варягу…

    — Силу набрал Свенельд-то, большую силу! — объяснял мальчику кормилец Асмуд. — Нет ныне в Киеве человека, равного ему!

    Святослав присматривался к Свенельду, пытаясь отыскать эту самую силу, и недоумевал. Раньше Свенельд выделялся из всех своими сверкающими доспехами, высоким шлемом с перьями, драгоценными перстнями и золотой цепью на шее, а ныне был одет просто, непразднично, в суконный кафтан и боярскую шапку, будто не варяг даже, а русский муж. Почему же так слушают его и мать и другие люди?

    Немало лет пройдет, прежде чем Святослав уразумеет скрытый смысл происходившего. За Свенельдом было войско, возвратившееся с Хвалынского моря и уверовавшее в своего удачливого предводителя. За Свенельдом была огромная добыча, которая еще не до конца была растрачена на пиры и подарки и на которую можно было нанять воинов. А главное, Свенельд не имел корней в русской земле, его благополучие покоилось на близости к сильному киевскому князю. Победа древлянского вождя Мала означала для Свенельда утрату всех богатств и даже самой жизни. Поэтому княгиня Ольга могла рассчитывать на верность и усердие варяжского полководца.

    В звезду Свенельда поверили бывшие Игоревы бояре и княжие мужи, не желавшие уступать свое место у княжеского стола древлянским старейшинам. Устремления варяга Свенельда и киевской старшей дружины слились воедино, и этот союз раздавил князя Мала.

    Спешно снаряжалось войско, и в нем не было пеших— у всех воинов были кони. И оружие было хорошим и единообразным: длинные боевые копья, прямые мечи, дальнобойные луки из турьих рогов, булавы, секиры. Предводители конных дружин поклялись сложить головы за князя Святослава и княгиню Ольгу.

    На макушке лета, когда просохли дороги в древлянских лесах, дружины выступили в поход. Тогда-то и пришел черед Святослава идти на настоящую войну. В глазах людей он уже был князем, наследником Игоря Старого, справедливым мстителем за смерть отца. Кому, как не ему, надлежало возглавить войско?

    Слава Святославу, князю киевскому!..

    Широкая поляна в окоеме елового леса. На невысоком кургане стоит смирный белый конь Святослава. Рядом Свенельд, кормилец Асмуд, Ивор, Слуда и другие бояре-воеводы. А вправо и влево от кургана, перегораживая поляну строгой железной линией, застыли окольчуженные всадники. Колыхались и шуршали золотым шитьем тяжелые полотнища воинских стягов. Нетерпеливо переступали и звенели наборной сбруей застоявшиеся кони под нарядными попонами. Покачивались над остроконечными шлемами предостерегающие жала копий. Багровыми солнцами горели на овальных щитах начищенные медные бляхи.

    А впереди, за празднично-зеленой полосой непримятой травы, огромной колыхающейся толпой стояли древляне. Их было так много, что казалось — киевские дружины утонут в людской толще, как топор в темной воде омута.

    Древляне разноголосо кричали, угрожающе взмахивали топорами и рогатинами, медленно надвигаясь на дружинный строй.

    Святослав робко оглянулся на своего кормильца Асмуда.

    Асмуд был непривычно строгим и торжественным. Шлем из светлого железа низко надвинут на брови, на червленом щите — оскаленная львиная морда. Этот щит, трофей давнего успешного похода к туманным берегам земли саксов, кормилец берег пуще глаза, запирал на висячий замок в сундуке. Любопытному княжичу Асмуд объяснял: «Придет час, за сим щитом поведу тебя в первую битву!»

    Ныне этот час пришел…

    — Начинай, княже! — торжественно возгласил Асмуд. — Делай как учил тебя!

    Святослав с усилием поднял тяжелое боевое копье и кинул в сторону древлян. Копье скользнуло между ушей коня и упало на землю совсем близко, ударившись древком о копыта.

    — Князь уже начал! — закричал воевода Свенельд.

    — Князь начал! — хором подхватили другие воеводы. — Последуем, дружина, за князем!

    Кони дружинников неслись по мягкой земле беззвучно, только доспехи звенели да трубы ревели победную песню битвы. Суматошно засуетились древляне, пытаясь уклониться от разящих копий. Горестный тысячеголосый стон пронесся над поляной: дружины врезались в толпу древлян и, разрывая ее на части своими железными клиньями, погнали прочь.

    Древляне откатывались, как обессилевшая волна от скалистого берега, оставляя в траве черные бугорки неподвижных тел. Дружинники преследовали их, мерно поднимая и опуская потускневшие от крови мечи.

    Немногие уцелевшие древляне скрылись за стенами Искоростеня, надеясь не на свою силу, но лишь на крепость деревянных стен…

    Осада Искоростеня затянулась. Из Киева приехала обеспокоенная Ольга, привела с собой пешую рать и обозы с припасами, потому что голодно стало войску в разоренной древлянской земле.

    Потянулись скучные недели осадного сидения.

    В окрестностях Искоростеня горели леса. Раскаленное небо дышало дымом пожаров. Прозрачные струи реки Уж, журчавшие между каменными глыбами, не освежали тело — они сами были теплыми, как парное молоко. Тощали кони, уставшие выискивать островки сухой колкой травы среди кострищ…

    В самую сушь, когда дерево стало подобно труту, к городским стенам подошли лучники Свенельда, запалили пучки просмоленной пакли, привязанной к дальнобойным стрелам, и пустили горючие стрелы на город.

    Море багрового огня поднялось над Искоростенем, и не было двора, где бы не горело, и нельзя уже было тушить пожары — пылало везде. Горожане выбегали из ворот в дымящихся одеждах, падали, обессилевшие, к ногам киевских дружинников.

    Многие древляне расстались тогда с жизнью, а участь уцелевших была горькой. Молодых воинов и красивых девушек княгиня Ольга отдала в рабство своим мужам, а на остальных возложила тяжкую дань. Две части древлянской дани шли в Киев, а третья в Вышгород, самой Ольге…

    …Пройдет время, и сожжение Искоростеня обернется еще одной красивой легендой о хитрости княгини Ольги, будто бы попросившей у князя Мала вместо дани по три голубя и по три воробья от каждого двора, о том, как птицы с привязанными к лапкам кусочками горящего трута прилетели обратно в город и подожгли дома, клети, сараи и сеновалы своих хозяев. И Святослав, сам видевший огромное зарево над (Искоростенем, поверит в эту легенду…

    А княгиня Ольга с сыном и дружиной пошла дальше по Древлянской земле, принимая покорность старейшин, устанавливая дани и уроки, назначая погосты, куда древляне должны приносить меха, мед, воск, зерно, мороженое мясо и дичину перед зимним полюдьем.

    Путешествие с матерью по Древлянской земле запомнилось Святославу изнурительными и однообразными переходами по лесным дорогам и болотным гатям, комариным тонким звоном под походными шатрами, скучными переговорами матери с какими-то убогими, униженно склоненными людьми, надсадным скрипом обозных телег, тоскливыми песнями смердов. После яркого праздника битвы все это показалось Святославу буднично-серым, недостойным внимания князя-воина.

    И это детское впечатление, переросшее в упрямое непринятие повседневных княжеских забот, оказалось таким же прочным и незабываемым, как разочарование в хмуром полумраке христианского храма…

    11

    Все это случилось в 946 году, повествование о котором летописец предварил словами, написанными с красной строки: «Начало княженья Святослава, сына Игорева…», а закончил буднично-просто, лишь мимоходом упомянув имя малолетнего князя: «…и пришла Ольга в город свой Киев с сыном своим Святославом, и пробыла здесь год…»

    Потом Святослав исчезает из летописей почти на десять лет. Солнце княгини Ольги безраздельно сияло над Русью и, как молодой месяц в полуденном небе, оставался невидимым для людей подрастающий князь. Как будто вовсе не было его, всюду только Ольга, Ольга, Ольга…

    Со своими ближними боярами, княжими мужами и дружинниками Ольга объезжала необъятную землю, устанавливала смердам уроки и оброки, определяла погосты.

    На первый взгляд Ольга заботилась лишь о дани, как прежние князья, но ее походы не были похожи на обычные полюдья. Ольга брала на себя приглянувшиеся села и деревни, оставляла на погостах верных мужей-дружинников, опутывая Русь сетью княжеских владений и доверенных людей. По Днепру, Десне, Мете, Луге и иным рекам протянулись княжеские села, ловища, перевесища, рыбные ловли, бобровые гоны, бортные угодья, и до них не было больше дела родовым старейшинам, но лишь управителям-тиунам самой Ольги. Не старейшины отныне властвовали над землями, но Ольгины мужи.

    Княгиня Ольга протягивала цепкие руки верховной власти к окраинам Руси, подбирала под себя земли, чтобы никогда больше не повторилась древлянская трагедия, чтобы племенные вожди были под постоянным присмотром, а, смерды отдавали дани без остатка…

    Исподволь, изнутри, непонятная для отдельных людей, почти незаметная для целого поколения, шла перестройка Руси племенной в Русь княжескую, родовых порядков в порядки феодальные.

    Из своих поездок по Руси княгиня Ольга возвращалась в Киев усталая, озабоченная делами, непонятными и чуждыми сыну, который смотрел на мир глазами своих наставников-воинов и равнодушно внимал рассказам матери о погостах, селах, смердьей пашне, данях и уроках. Ни битв, ни подвигов, ни славной добычи заморских походов — разве это интересно?!

    Не встречала Ольга понимания и в старейшей дружине. Бояре и княжие мужи привыкли от похода до похода жить в праздности, проедая добычу и собранную для них князем дань, видели свое предназначение лишь в войне. Они роптали на прижимистость Ольги, которая не баловала дружину пирами, и назидательно учили князя Святослава: «Не жалей для дружины серебра и злата. С дружиной больше богатства добудешь, а без дружины потеряешь последнее!» Они предавались приятным воспоминаниям о прежних походах, о щедрости и воинской доблести Олега Вещего и Игоря Старого, которые — не в пример нынешней правительнице! — не давали застояться дружинным коням, а мечам заржаветь в ножнах.

    Нелегко было княгине Ольге. Больше, чем злобное противление племенных вождей и старейшин, тяготило ее непонимание собственной дружины, молчаливое неодобрение самых близких людей — Свенельда, Асмуда, Добрыни, который стал к тому времени всеми уважаемым огнищанином вышгородского двора. Неудивительно, что и сын Святослав смотрит непокорно, бряцает игрушечным мечом, спрашивает явно с чужого голоса: «Князья всегда на войну ходили, почему я не иду? Я ведь тоже князь, все так называют!»

    Однако, если бы мужи только роптали да упрекали, еще полбеды. Самые нетерпеливые из них складывали к ногам княгини свои мечи, виновато кланялись и уходили из дружины. Обычай не препятствовал этому. Служба в дружине — дело добровольное, свободный муж в перерыве между войнами волен сменить князя. Уходили и поодиночке, целыми ратями, благо новому греческому царю Константину Багрянородному без конца требовались воины. Византийская империя поглощала всех способных носить оружие, согласных продать свою кровь за золото и нарядные одежды.

    Потом до Киева доходили будоражившие завистливое воображение слухи о подвигах бывших Ольгиных дружинников и приобретенных ими на войне богатствах. Шестьсот двадцать девять русских дружинников на девяти ладьях плавали вместе с греками на зеленый остров Крит… Русские и варяги доблестно сражались у крепости ал-Хадас с быстрыми всадниками сирийского эмира Сайв-ад-дауда… Светловолосые и голубоглазые воины в золоченых панцирях стояли в залах и галереях императорского дворца в Константинополе, и им доверяли больше, чем коренным византийцам…

    Казалось, даже боги были против княгини Ольги. Зловещие идолы — громовержца Перуна, неукротимого ветряного Стрибога, пугающего своей непонятностью Симирьгла — угрюмо стояли на опустевшем капище. Если не было войны — не было и жертвенных костров, не лилась на камни горячая кровь священных животных и птиц, не кружились в пляске волхвы, заклинавшие богов защитить воинов от вражеских копий и стрел. Скучно было богам, скучно было волхвам. Волхвы предупреждали, что боги недовольны тишиной…

    Ольга не любила киевских богов. Они казались ей мрачными, жестокими, корыстными, отдающими милость свою за кровавые жертвоприношения.

    На родине, во Пскове, боги были проще и понятнее. Псковичи поклонялись воде, приписывая ей живительную силу, омывали в речных водах тела свои и складывали у журчащих ключей скромные дары, плоды земли и леса. Поклонялись огню, очищавшему человека от дурных мыслей и прогонявшему злых духов. Почитали землю-кормилицу, первооснову всего живущего, и клялись матерью сырой землей на суде, а согрешив, просили у нее прощенья. Почитали священных животных: коня, медведя, кабана, тура, покровителя урожая’— козла. Считали березу чистым и чудодейственным деревом, и девушки-невесты поверяли березе свои нехитрые тайны. Но пуще всего псковичи почитали предков, ставили для домового деда, незримо обитавшего в избе, отдельную чашу, никогда не забывая наполнить ее. Маленьким, вырезанным из березы идолам можно было пожаловаться на неудачу, попросить у них помощи. Можно было отблагодарить идолов, намазав губы маслом или медом, а можно было и наказать за упрямство — высечь прутиком или бросить под лавку в темный угол. Легко было жить с такими богами, не угнетали они человека…

    Но детские боги не могли теперь помочь княгине Ольге. Они равно приветливо относились и к боярину и к смерду, и каждый мог надеяться на их милость, определяемую не знатностью и богатством человека, но лишь скромными жертвоприношениями. Те языческие боги не разделяли людей на богатых и бедных, на властелинов и рабов. Они не требовали безоговорочного подчинения младших старшим, не освящали своей божественной волей власть избранных над остальными людьми.

    Но уже была в Киеве и другая вера — христианская. Эту веру проповедовал в церкви Ильи грек Григорий, и немало мужей из дружины Ольги внимало его проповедям.

    Сама Ольга не ходила в церковь, однако со священником Григорием беседовала охотно и подолгу. Приятным собеседником был грек: ненавязчивым, уважительным, мягким. Разговаривая с Григорием, княгиня Ольга всегда чувствовала свое превосходство, и это превосходство неизменно подчеркивалось медоречивым греком. «Несть власти, аще не от бога!» — повторял грек, и Ольге казалось, что эта христианская заповедь полезна для государства. Не без колебаний она решила принять новую веру. Пышное посольство отправилось в Константинополь.

    «Архонтессу руссов», как называли греки киевскую княгиню, встретили с большим почетом. Сам император Константин Багрянородный неоднократно беседовал с ней, а императрица приглашала в свои личные покои, куда допускались только избранные. Обряд крещения совершил патриарх Феофилакт, напутствовав Ольгу добрыми словами: «Благословят тебя потомки в грядущих поколениях твоих внуков!»

    Не был ли преувеличением столь пышный прием? Могла ли княгиня вызвать такой интерес императорского двора? Да, наша древняя история выделила целую плеяду русских княгинь, игравших видную роль в политической жизни.

    Дочь киевского князя Ярослава Мудрого Анна была королевой Франции. Княгиня Евпраксия Всеволодовна — императрица Германии. Она выступала на церковных соборах, в Констанце и в Пьяченце, где решалась судьба германской короны. Внучка князя Владимира Мономаха была советницей своего мужа, датского принца Кнута Лаварда. Русская княгиня Ефросинья Мстиславна была королевой Венгрии. Русская княгиня Янка-Анна Всеволодовна «правила» посольство в Византию. Вдова великого князя Романа Мстиславовича Анна встречалась с венгерским королем, заключала мирные договоры с литовскими князьями.

    Но Ольгу больше интересовало, как отнесется к принятию христианства ее сын Святослав, бояре и старшие дружинники.

    Что она, Ольга, привезет из Царьграда? Крест на шее, дареное золотое блюдо да прежнего священника Григория, которого люди в Киеве не больно-то уважают. Не маловато ли?..

    Но главное разочарование ожидало Ольгу впереди, когда она встретилась с сыном. Святослав внешне почтительно слушал восхищенные рассказы матери о великолепии царьградского двора, о великой чести, возданной русскому посольству, о мудрости и праведной жизни патриарха Феофилакта. Однако в спокойных синих глазах сына Ольге то и дело чудилась усмешка, как будто все, чем она восхищалась, казалось Святославу мелким, суетным, недостойным внимания воина.

    А он уже был воином, князь Святослав! И дело заключалось не только в том, что пятнадцатилетний юноша выглядел почти взрослым мужем, что кольчуга плотно облегала его выпуклую грудь, а крепкие руки уверенно держали рукоятку тяжелого боевого меча, — князь Святослав уже привык повелевать, и не только своей дружиной сверстников, но и знатными мужами, и те признавали его право повелевать, как повелевал когда-то старшей дружиной его отец Игорь Старый.

    Ольга почувствовала, что, руководя сыном до его возмужалости и совершеннолетия, еще и сейчас не наступившего, она незаметно для себя обходила главное в его жизни — предназначение воина. Она обошла эту сторону жизни мальчика, и нашлись другие учителя, которые ходили с ним в походы на окраинные племена, сопровождали судовые караваны сквозь печенежские степи, сражались мечами в потешных боях, как со взрослым. И князь Святослав давно привык смотреть на все глазами своих наставников-воинов, и бесконечно далекими кажутся ему заботы Ольги. Святослав поверил, что государство держится лишь княжеским мечом, и никакие доводы уже не могут поколебать этой веры…

    Святославу уже нельзя было навязать материнскую волю, как случалось в детстве, потому что он был почти взрослым, потому что он сам почувствовал сладость власти, а главное, потому, что за ним стояла дружина — все эти шумные, бряцающие оружием, жаждущие добычи и безрассудно отважные мужи, которым мирные годы казались потерянным временем, а война — единственно достойным занятием, которые без конца повторяли сказания о подвигах предков и звали молодого князя на этот опасный путь. Ольга чувствовала свое бессилие перед этим мужским братством, которое затягивало даже преданных ей людей: кормильца Асмуда, Искусеви, Добрыню, старых бояр вышгородского двора.

    Ольга понимала, что упущенного не воротишь, но все же пыталась переубедить князя, произносила с дрожью в голосе, с показным ликованьем:

    — Крестись, сын мой! Я познала бога — и радуюсь! Если и ты познаешь — тоже станешь радоваться!

    — Чем плохи наши старые боги? — спокойно возражал Святослав. — Перун дарует нам победы, Даждь-бог — солнечное тепло и урожаи злаков, скотий бог Волос заботится о дружинных конях, чтобы они не уставали в походах. А единый греческий бог не способен помочь даже своему царю. Не потому ли царь просит у тебя воинов?

    Если Ольга продолжала настаивать, Святослав цедил сквозь зубы — неохотно, отстраняюще:

    — Как мне одному принять греческую веру? А дружина моя станет насмехаться…

    И это было все!

    Правда, Святослав открыто не препятствовал тем из мужей, кто собирался креститься, но презрительный и насмешливый взгляд князя, будто нечаянно указанное чашником место на пиру в отдалении от княжеского кресла, странная забывчивость тиуна, проехавшего со столовыми запасами мимо двора дружинника-христианина и свернувшего во двор дружинника-язычника, предостерегали умеющих видеть. Христиан в Киеве почти не прибавлялось.

    Деятельную Ольгу не утешали слова христианского смирения, подсказанные священником Григорием, хотя повторяла они эти слова довольно часто: «Да будет воля божья. Если захочет бог помиловать род мой и народ русский, то вложит им в сердце то же желание обратиться к богу, что даровал мне…»

    А вскоре заботы о вере отодвинулись куда-то далеко-далеко: препятствия, чинимые хазарами восточной торговле, становились разорительными для купцов. Пришло время освободить от хазарской дани вятичей, которые еще не признавали власть Киева, и объединить их с другими славянскими племенами. Выход был один: война с Хазарским каганатом. Бояре и княжие мужи все чаще заговаривали о походе.

    Княгиня Ольга не пресекала воинственных речей. Ею овладело какое-то странное равнодушие. Полоса неудач подломила гордую княгиню. Власть уплывала из рук. Святослав был уже не отроком, но мужем. Ольга женила его на дочери знатного киевского боярина, и уже появились первые внуки — Ярополк и Олег. Они жили в Вышгороде, под присмотром княгини Ольги, а князь Святослав остался в Киеве, среди своих мужей-дружинников. К своей молодой жене он наезжал не чаще, чем когда-то Игорь к княгине Ольге, весь был в чужих и непонятных матери дружинных делах, и в его разговорах с Ольгой порой проглядывала обидная снисходительность.

    Заканчивался 963 год, последний год несовершеннолетия князя Святослава. Люди ждали каких-то перемен, ибо прежнее спокойное княжение многим казалось топтанием на месте.

    О славных ратных потехах и доблести молодого князя в Киеве знали все, любовались и восхищались Святославом. На киевском княжеском дворе подрастал истинный полководец. Но каким он станет правителем, когда окончательно сменит княгиню Ольгу?

    Часть вторая
    Хазарский поход

    1

    Замысел хазарского похода князя Святослава поражает зрелостью и стратегической широтой. В цепи враждебных государств, окружавших Древнюю Русь, было найдено самое слабое звено, изолированное недоброжелательством соседей, разъедаемое внутренней ржавчиной.

    О том, что пора сбить хазарский замок с волжских ворот торговли с Востоком, говорили уже давно. Теперь же разгром Хазарского каганата становился для Руси насущной необходимостью. Великое движение киевских князей на окраины славянских земель замедлилось, споткнувшись на вятичском пороге. И не в упрямстве вятичских старейшин заключалась причина: вятичи, населявшие лесистое междуречье Оки и Волги, продолжали платить дань хазарам, и чтобы поставить их под власть стольного Киева, нужно было сначала сбросить с вятичей хазарское ярмо. Дорога в вятичскую землю пролегала через хазарскую столицу Итиль…

    Для множества людей, населявших соседствующие с Хазарским каганатом земли, Итиль был жестоким городом.

    Сюда их приводили хазары в оковах и на невольничьих рынках продавали, как скот, мусульманским и иудейским купцам.

    Сюда на скрипучих двухколесных телегах и в перегруженных, осевших в воду до края бортов судах привозили дани, собранные с подвластных хазарам народов безжалостными тадунами.[15]

    Отсюда вырывались хищные ватаги хазарских наездников и, прокравшись по оврагам и долинам степных речек, обрушивались огнем и мечом на беззащитные земледельческие поселения.

    Опасность, угрожавшая со стороны Итиля, казалась соседям вечной и неизбывной, и только немногие, самые мудрые, догадывались, что сама Хазария больна, тяжело больна. Награбленное чужое богатство придавало ей пышный блеск, но не исцеляло внутренние недуги. Так порой под драгоценными одеждами знатного человека скрываются неизлечимые язвы…

    Потом, после гибели Хазарии, люди станут думать, когда она покатилась к упадку, будут искать причины этого упадка внутри и вне ее.

    Может, упадок Хазарии начался в восьмом столетии, когда на нее обрушилось арабское нашествие?

    В Хазарию вторглась стодвадцатитысячная армия Мервана, двоюродного брата арабского халифа. Каган, правитель Хазарии, бежал на север, к Уральским горам, а арабская конница устремилась следом за ним, сея смерть и разрушения. Кагану пришлось смириться перед грозной чужеземной силой. Он согласился принять из рук халифа урезанную власть, стал искать утешения в мусульманской религии. А от гнева разоренного завоевателями народа Каган отгородился копьями и мечами наемной гвардии мусульман-арсиев…

    Может быть, ослабляющий удар Хазария получила не извне, а изнутри в девятом столетии, когда против кагана-мусульманина из чуждого тюркского рода Ашина подняли мятеж хазарские беки, полновластные хозяева кочевий, родовых войск и стад?

    Могучий и честолюбивый бек Обадий тогда объявил себя царем, а Каган из полновластного ранее правителя превратился в почитаемого чернью, но бессильного затворника кирпичного дворца в городе Итиле, в слабую тень былого величия. Царь Обадий насаждал в Хазарии иудейскую веру, которая еще больше разъединила людей и привела к кровопролитной междоусобной войне…

    Может быть, именно новая вера сыграла роковую роль в судьбе Хазарии?

    Иудаизм — религия работорговцев, ростовщиков и сектантов-фанатиков — подорвала военную мощь Хазарии, основанную на родовом единстве кочевых орд, разрушила международные связи Хазарии с великими христианскими и мусульманскими державами. Религиозная нетерпимость иудеев, вылившаяся в жестокие преследования христиан, оттолкнула от Хазарии даже ее давнего и заинтересованного союзника — Византийскую империю. Восхищенные послания единоверцев — «иерусалимских изгнанников», рассеявшихся по всей Европе, тешил самолюбие хазарских правителей, по не заменяли дружбы и доверия соседей. Эгоистичным и опасным для самой Хазарии было это восхищение далеких единоверцев. Не в силах оказать даже малейшую реальную помощь Хазарии, иудеи других стран использовали сам факт существования этого «остатка Израилева» для самоутверждения, для опровержения неопровергаемого и унижающего упрека: «У каждого народа есть царства, а у вас нет на земле и следа!» Эти иерусалимские «изгнанники» писали: «Когда же мы услышали про хазарского царя, о силе его государства и множестве его войска, мы внезапно обрадовались и подняли голову. А кабы весть о нем усилилась, этим увеличится и наша слава…» Ответные послания хазарского царя, в которых он, не задумываясь над последствиями, объявлял своими владениями давно не принадлежавшие хазарам соседние земли «на четыре месяца пути вокруг», порождали еще большее недоверие к хазарам. Опасная игра, в которую корыстно вовлекали Хазарию зарубежные «единоверцы»…

    А может, конец могущества Хазарии наступил позднее, в десятом столетии, когда растаяли, будто весенний снег, огромные хазарские владения, отложились благодатные просторы степей и богатые приморские города?

    Сколь много было владений у хазарского Кагана и как мало осталось во второй половине столетия!

    Крымские готы перешли под власть Византии, и в приморских городах полуострова стояли гарнизоны византийского императора.

    Степи между Волгой и Доном заняли печенеги, разрушили десятки хазарских замков, сожгли сотни селений, и кочевать в степях хазарам стало опасно, как в чужой стране.

    С востока хазар теснили азиатские кочевники-гузы. Раскосые всадники на лохматых лошадках уже показывались на левом берегу Волги.

    Глухо волновались болгары, данники хазар, еще по осмеливаясь открыто обнажить мечи, но всегда готовые нанести удар в спину своим угнетателям.

    Одно за другим отказывались от уплаты дани славянские племена, и теперь только вятичи с неохотой посылали нещедрую дань мехами и медом. Надолго ли?

    Владения Хазарии сжимались, как сохнувшая кожа, и в конце концов под властью Кагана остался лишь небольшой треугольник степей между низовьями Волги и Дона да немногие города в предгорьях Северного Кавказа. Жалкие обломки прежнего могущества…

    А может, все перечисленное даже не причина упадка Хазарии, а лишь следствие этого упадка? Может, настоящая причина коренилась в другом — в самой сущности этого государства-грабителя, государства-паразита?

    Хазария не создавала богатство, а лишь присваивала чужое, не ею созданное. Она кормилась и богатела за счет других народов, изнуряя их данями и разбойничьими набегами.

    В городе Итиле пересекались мировые торговые пути, но самим хазарам нечего было предложить иноземным купцам, кроме рабов да белужьего клея. На рынках Итиля продавали болгарских соболей, русских бобров и лисиц, мордовский мед, хорезмийские ткани, персидскую посуду и оружие. Из рук в руки переходили серебряные монеты с непонятными хазарам надписями.

    Чужое, все чужое…

    Поток иноземных товаров, проходивший через Хазарию, не приносил благосостояния ее народу, оставляя по себе единственный след — торговую десятину в казне царя.

    Да полно, можно ли вообще называть Хазарский каганат государством?

    Хазария походила на огромную таможенную заставу, перегородившую торговые пути с Запада на Восток, на преступное сообщество сборщиков пошлин и алчных грабителей.

    В Хазарии не было внутреннего единства. Люди были разобщены множеством языков и религий. В городе Итиле жили мусульмане, иудеи, христиане, язычники, неизвестно какой веры пришельцы из дальних стран, привлеченные обманчивым блеском богатства, которое текло мимо, не задерживаясь в Хазарии. Люди жили рядом, но не вместе, каждый по своей вере и по своим обычаям. Мусульманские мечети соседствовали с христианскими храмами и иудейскими синагогами, а на окраинах города язычники приносили жертвы своим деревянным и каменным идолам. Даже судьи были разные: отдельно для мусульман, отдельно для иудеев, отдельно для язычников, и судили эти судьи по своим, отдельным, законам. Отдельными были базары, бани, кладбища. Как будто городская стена Итиля замкнула в свое кольцо несколько разных городов, и жители их понимали друг друга не лучше, чем пришельцев из неведомых далей.

    А для коренных хазар, кочевников и скотоводов, город Итиль даже не был местом постоянного обитания. С наступлением весны хазары уходили со своими юртами и стадами в степи, на знаменитые Черные земли в долине реки Маныча, а когда там выгорала трава под летним солнцем, кочевали дальше по кругу: с Маныча на Дон, с Дона на Волгу, и так до осени.

    Хазары-кочевники покидали Итиль с радостью и с песнями, провожаемые завистливыми взглядами бедняков, которые не имели своего скота и вынуждены были проводить знойное лето в городе. Уходившие в степь презирали остающихся, а те ненавидели уходивших, завидовали им и, задыхаясь в пыльном пекле раскаленных солнцем улиц, призывали несчастья на их головы.

    Странный, непонятный, зловещий, пропитанный взаимной ненавистью город… Он был жестоким не только к чужим людям, но и к своим постоянным обитателям…

    Что же объединяло жителей Итиля? Что собирало их в войско? Что заставляло безропотно отдавать сборщикам налогов немалую часть достатка? Неужели только мечи и копья наемной гвардии арсиев?

    Нет!

    Население Хазарии объединяла, кроме не всегда сбывавшейся надежды на свою долю добычи и торговой десятины, слепая, веками взлелеянная вера в божественного Кагана.

    Никто не знал его имени, и называли просто — Каган, был ли он молод или убелен сединами.

    Мало кто видел его лицо.

    Каган жил в постоянном затворничестве в своем кирпичном дворце, равного которому по величине не было здания в Итиле. Только управитель дворца — кендер-каган и лривратник-чаушиар удостаивались чести ежедневно лицезреть божественного Кагана. Даже хазарский царь, предводитель войска и полновластный правитель страны, допускался во дворец Кагана лишь изредка. Остальным людям запрещалось приближаться к высоким дворцовым стенам.

    Только три раза в год Каган нарушал свое загадочное уединение. На спокойном белом коне он проезжал по улицам и площадям Итиля, а позади, на расстоянии полета стрелы, ровными рядами следовали гвардейцы-ар-сии в кольчугах и чеканных нагрудниках, в железных шлемах, с копьями и мечами — все десять тысяч арсиев, составлявших наемное войско Хазарии.

    Встречные падали ниц в дорожную пыль, закрывали глаза, будто ослепленные солнцем, и пе поднимали головы раньше, чем Каган проедет мимо.

    Ужасной была участь тех, кто осмеливался нарушить обычай и кинуть на Кагана хотя бы короткий взгляд. Арсии пронзали дерзких копьями и оставляли лежать у дороги, и никто не смел унести и похоронить их. Выбеленные солнцем кости так и оставались на обочине, и люди осторожно обходили их, ужасаясь дерзости поступка. Как можно осмелиться взглянуть в лицо божественного Кагана?!

    Даже после смерти Каган оставался загадочным и неприступным.

    Никто не знал, где именно он будет похоронен.

    Для мертвого Кагана строили большой дворец за городом. В каждой из двадцати комнат дворца, одинаково обтянутых золотой парчой, рыли по могиле. Самые близкие слуги Кагана вносили тело во дворец и плотно закрывали за собой двери. Спустя некоторое время следом за ними входили молчаливые арсии с широкими секирами в руках и выкидывали за порог, к ногам толпы, отрубленные головы слуг Кагана. Потом люди шли чередой по дворцовым покоям, но могилы были уже зарыты, и никто не знал, в которой из комнат погребен Каган, — все участники погребения были мертвы.

    Но сколько бы лет ни прошло, каждый прохожий склонялся в поклоне перед погребальным дворцом Кагана, а всадники слезали с коней и шли пешком, пока дворец не скрывался из глаз…

    Люди верили, что Каган и после смерти продолжает беседовать с богами, а живой Каган проводит дни и ночи в благочестивых размышлениях. Только божественная сила Кагана приносит Хазарии благополучие и победы на войне…

    Вера в Кагана была требовательной и беспощадной.

    Если дела шли хорошо, люди прославляли своего Кагана. Но если на Хазарию обрушивалась засуха или поражение на войне, то знатные люди и чернь собирались огромными толпами к дворцу царя и кричали: «Мы приписываем несчастье Кагану! Божественная сила Кагана ослабла, и он приносит вред! Убейте Кагапа или отдайте нам, мы сами его убьем!»

    И Кагана убивали, если царь по какой-либо причине не брал его под защиту…

    Нового Кагана всегда выбирали из одной и той же, знатной, но не очень богатой семьи. Хазары считали, что чрезмерно богатый Каган, не привыкший с детства добывать средства к жизни, не будет как следует заботиться о благосостоянии народа.

    Рассказывали, что на одном из рынков Итиля можно было увидеть молодого человека, продававшего хлеб, о котором знали, что после смерти нынешнего Кагана он будет избран на его место.

    Вновь избранный Каган уединялся с царем и четырьмя знатными хазарскими беками в комнате без окон, с единственной узкой дверью, возле которой стояли арсии с обнаженными мечами. Царь накидывал на шею Кагана шелковую петлю и сдавливал до тех пор, пока тот не начинал задыхаться, теряя сознание. Тогда Кагана спрашивали хором: «Сколько лет ты желаешь царствовать?» Полузадушенный Каган называл то или иное число лет, и только после этого его усаживали на золотой трон с балдахином, воздавая высочайшие почести.

    Если Каган не умирал к назначенному им самим сроку, то его убивали, ссылаясь на его же собственную божественную волю. Если Каган называл непомерно большое число лет, его все равно убивали по достижении сорокалетнего возраста. Хазары считали, что с годами ум Кагана ослабевает, рассудок расстраивается, божественная сила становится меньше, и Каган уже не может приносить пользу.

    Да, Итиль был жестоким городом…

    Как понять подобное сочетание безмерного великолепия и бессилия? Слепой веры и безжалостности? Как объяснить соединение, казалось бы, несоединимого? Как отыскать кончик нити в тугом клубке противоречий, чтобы распутать клубок?

    Никто из хазарских правителей не пытался ответить на эти вопросы. Противоречия накапливались столетиями, к ним привыкли, и уже никого не удивляло, что Кагана, перед которым вчера преклонялись, сегодня выбрасывали на растерзание толпы. Так было всегда, сколько помнили люди, а значит, так и должно быть. Новизна страшила. Воспоминания о былом могуществе Хазарии успокаивали и подогревали высокомерную гордость.

    Время тянулось с удручающим однообразием.

    А может быть, правители даже не понимали, что Хазария, подобно своему Кагану, задыхается в шелковой петле-удавке, и потому не пытались ничего изменить?

    Тем более никто из них не предугадывал, что над ними уже поднимается карающий меч, что приближается последний год Хазарского каганата…

    2

    Хазарский поход князя Святослава ничем не напоминал прежние дерзкие рейды руссов за добычей и пленниками. Святослав подбирался к границам Хазарии исподволь, закрепляя каждый пройденный шаг, собирая союзников, чтобы до вторжения окружить хазар кольцом враждебных им племен и народов. Не удалым предводителем конной дружины, но мудрым и дальновидным полководцем предстает молодой киевский князь перед изумленными современниками и потомками.

    Князь Святослав начал с завоевания земли вятичей, через которую проходил водный путь к столице Хазарии — городу Итилю. Летописный текст о походе на вятичей в 964 году предельно краток и не совсем понятен: «…пошел Святослав на Оку-реку и на Волгу, и встретил вятичей, и сказал им: «Кому дань даете?» Они же ответили: «Хазарам…»

    Как все просто выглядит: пришел и спросил!

    В действительности же дело обстояло, думается, значительно сложнее. Земля вятичей была огромна и покрыта великими лесами. Сами вятичи не знали, до каких пределов тянется их земля, как не знали и того, сколько вятичских племен и родов проживает в необозримых лесах. С какими вятичами мог разговаривать князь Святослав, где он их нашел? Ясно одно: это были старейшины, имевшие право говорить от имени своего народа. Но как сумел собрать их князь Святослав для переговоров?

    Пожалуй, это могло быть так…

    Войско киевского князя плыло в ладьях по Оке, великой реке вятичей. По берегам тянулись нескончаемые леса. Медно-красные сосны стояли над песчаными обрывами, как воины в строю. Ветер раскачивал ветви, швырял в светлую окскую воду колючие шишки. Из леса выходили на водопой медведи. Вытягивая лобастые головы, медведи смотрели на ладьи и прятались в прибрежных кустах, испуганные ревом боевых труб и плеском множества весел. Кабаны взрывали землю под столетними дубами. Проносились над водой громкоголосые птичьи стаи. В тихих омутах плескалась богатырская рыба сом.

    Вятичская земля щедро являла свои богатства, обилие зверя, птицы и рыбы. Не видно было только обитателей ее, многочисленного и воинственного племени вятичей. Редкие прибрежные деревни оказывались покинутыми. Челноки рыбных ловцов спрятаны в оврагах под кучами веток. Дороги и тропы перегорожены завалами. Видно, вятичи не ждали добра от чужого войска и загодя схоронились в лесных чащобах.

    Впереди больших воинских ладей князя Святослава скользили по воде сторожевые челны. Они крались возле берегов, заворачивали в устья малых рек, высаживали ратников возле покинутых деревень. Ратники забирались на высокие деревья и подолгу обозревали окрестности. Они всюду искали вятичей, но те будто растворились в своих лесах.

    Возвращаясь к ладье Святослава, ратники виновато разводили руками:

    — Никого нет, княже!

    Святослав недовольно хмурил брови. Начало похода вызывало тревогу. Высоко поднятый меч пока что рассекает пустоту. Как победить врага, если он уклоняется от встречи? Где вятичи?

    И князь снова и снова посылал вперед сторожевые ладьи с самыми опытными воинами:

    — Возьмите пленников! Выведайте, где прячутся старейшины!

    Но поиски были бесплодными.

    Ночами, собираясь вокруг костров и прислушиваясь к таинственным шорохам леса, дружинники Святослава шептались о неуловимых лесных жителях, которые будто бы способны превращаться в зверей. «Может, медведи, которые выходили к реке, и были заколдованными вятичами? Нужно принести жертвы Перуну, чтобы он расколдовал вятичей и отдал нам в руки…»

    Выход подсказал воевода Свенельд, который когда-то возвращался по этой реке из хвалынского похода и уже встречался с вятичами. Вятичи без сожаления покидают свои убогие жилища, но есть у них священные для многих родов места — капища, где стоят деревянные идолы. Жители здешних лесов весьма почитают идолов и не отдадут их без боя. Нужно высадиться с конной дружиной и углубиться в лес, чтобы найти такое капище. А когда вятичи соберутся к капищу, чтобы защитить своих идолов, наверняка представится возможность поговорить с их старейшинами…

    — Ас дружиной меня пошли, княже, или какого-нибудь другого воеводу, — закончил Свенельд. — Так будет ладно.

    — Сам пойду с дружиной в лес, — решил Святослав.

    Воевода склонил голову, повинуясь княжеской воле…

    Но ладьи плыли и плыли сквозь леса, а драгоценная награда — шейная серебряная гривна, обещанная тому, кто найдет большую дорогу в глубь леса, по-прежнему покоилась в ларце. На прибрежных лужайках мирно зеленела не примятая копытами и колесами трава.

    Воины на сторожевых ладьях не подозревали, что на всем протяжении пути их сопровождают зоркие глаза вятичских охотников, что далеко впереди судового каравана разносятся вести об опасности. Невидимые и неслышные, вятичи скользили как тени от дерева к дереву, ныряли в овраги, спрямляли изгибы реки через лесные чащи и неизменно оказывались в голове судового каравана.

    Многое смогли высмотреть вятичи, но многого так и не поняли до конца.

    Движение судовой рати князя Святослава было грозным и величественным. Ладьи заполнили речной простор от берега до берега. Блестело на солнце железо доспехов. Колыхались на ветру разноцветные стяги. Бесчисленные весла вспенивали речную воду, и волны бились в берега, как во время бури.

    Вечером ладьи причаливали к берегу, вонзаясь острыми носами во влажный песок. Для ночлега воеводы Святослава выбирали место, прикрытое от внезапного нападения оврагами и лесными чащобами.

    Вятичи издали смотрели, как копошатся на прибрежном лугу воины Святослава. В их движении, казавшемся беспорядочным, не сразу удавалось уловить какой-то скрытый, не до конца понятный смысл.

    Вот от толпы отделились воины с длинными копьями, растянулись цепью вокруг стана, будто оградив его живым частоколом. Конные заставы выехали к недалекому лесу. Взметнулись стяги на длинных шестах. Толпа возле стягов была гуще, чем в других местах. Задымились, запылали костры.

    Воины неторопливо ходили между кострами, проносили на плечах ободранные туши кабанов и баранов, снимали и складывали на землю доспехи. Свои длинные копья они вонзали древками в землю, и луг становился похожим на колючее жнивье.

    Однако, как ни старались вятичи угадать, где остановился сам князь, им это не удавалось. В воинском стане не было нарядных шатров, в которых обычно ночевали знатные люди. Все воины без различия укладывались спать на звериные шкуры или попоны, а под головы подкладывали седла. Не видно было котлов для приготовления пищи. Воины разрубали мясо широкими ножами, нанизывали на прутья и жарили над углями, каждый для себя. Даже по одежде невозможно было разобрать, кто из них князь, кто воевода, а кто простой ратник. Под кольчугами у всех оказались длинные белые рубахи, на ногах — кожаные сапоги. И оружие было одинаковое: боевые топоры-секиры, копья с железными наконечниками, луки из упругих турьих рогов, кое у кого мечи, тяжелые медные булавы. Бесполезно было искать князя среди одинаково одетых и одинаково вооруженных воинов. Любой из них мог оказаться князем!

    В этой подчеркнутой одинаковости войска было что-то необычное и грозное. Будто некое сказочное боевое братство, о котором слагали былины старики…

    И вятичи сообщали своим старейшинам, что воинов в войске Святослава больше, чем деревьев в лесу, что все воины одеты в железные рубахи, но князя не различишь между ними, а потому не в кого было пустить заветную черную стрелу, предназначенную для самого опасного врага…

    Проторенную дорогу, уводившую в глубь леса, нашел десятник из дружины Свенельда. Следы копыт и глубокие борозды от волокуш были еще свежими. Значит, совсем недавно по этой дороге ездили многие люди и перевозили тяжести.

    Многочисленная конная дружина углубилась в лес. Впереди гарцевал на гнедом коне осчастливленный наградой десятник; витая серебряная гривна негромко постукивала по кольчуге.

    Князь Святослав торопил воинов. Вятичей необходимо застать врасплох, чтобы они не успели спрятаться в лесу. А в том, что проторенная дорога вела к населенным местам, сомнений не было.

    Вековые сосны вплотную придвинулись к дороге. Всадники ехали как по дну глубокого оврага. Стало сумрачно, сыро, тревожно. Кое-кто из молодых дружинников уже начал с опаской поглядывать по сторонам: недоброе место, тесное…

    Но Святослав был спокоен. Древлянские леса не чета вятичским, здесь хоть сухо, а там болота да трясины. А древлянские леса он уже проходил с дружиной насквозь, и не благодатным летом, а в осеннюю мокреть…

    Дорога резко повернула, огибая возвышенность, и вдруг исчезла под завалом из сосновых стволов. Ветви деревьев угрожающе растопырились: колючие, непреодолимые на первый взгляд…

    И в этом не было ничего неожиданного для Святослава. Лесные жители всегда отгораживаются завалами. Поэтому дружинники везли с собой железные крючья, веревки, подсечные топоры. Они без команды спешились, кинулись на завал, как на штурм вражеской крепости.

    Крики, скрежет железа, треск ломающихся ветвей, глухие удары падавших на землю сосновых стволов…

    Очень скоро через разбросанный завал перебрались первые всадники.

    Потом встретился еще один завал, но уже не такой крепкий. Видно, складывали его вятичи наспех, подрубая лишь деревья, которые стояли возле самой дороги. Деревья лежали в завале не острыми вершинами вперед, а беспорядочно, как попало. Через такой завал продраться было нетрудно, и он почти не задержал дружину.

    Впереди посветлело. Дружинники заторопили коней, оживились: конец леса близко! Но возле опушки их подстерегал еще один завал. К нему подъехали без опаски. Если вятичи отдали без боя завалы в глубине леса, то зачем им устраивать засаду здесь, возле редких деревьев?

    Звон тетивы, похожий на мгновенно оборвавшееся жужжанье шмеля, был неожиданным и, как все неожиданное, пугающим. Длинная черная стрела, неизвестно откуда прилетевшая, вонзилась в горло десятника; кровь брызнула на витую серебряную гривну. Десятник без стона выпал из седла.

    А вокруг снова была тишина, и не слышно было ни торжествующих криков врагов, ни топота убегавших ног, ни шороха в придорожных кустах — один безмолвный лес, и нельзя было понять, кем пущена стрела, поразившая десятника.

    Дружинники осыпали завал стрелами, кинулись, выставив копья, в стороны от дороги. Остроконечные шлемы замелькали между деревьями, удаляясь.

    К распростертому на земле десятнику подъехал князь Святослав, молча снял шлем. Ему подали стрелу — тяжелую, с черным древком и черным оперением, по зазубренному наконечнику красными бусинками скатывались капли крови.

    Князь протянул стрелу Свенельду:

    — Глянь-ка, воевода! Видишь зарубки на древке? Точно бы круг вырезан, а рядом косой крестик. Меченая стрела! Сбереги стрелу — по ней будем искать с вятичей дикую виру…[16]

    За последним завалом открылась широкая и светлая поляна, круглая, как чаша, окаймленная со всех сторон синеватой гребенкой леса. Среди сочной луговой зелени чернели полоски пашни. Причудливо петляла речка, заросшая кустами ивняка.

    За кустами дружинники не сразу заметили вятичскую деревню. И без того невысокие избы были врыты в землю до половины срубов, плоские кровли амбаров и скотных дворов едва поднимались над зарослями репейника, и казалось, будто деревенька пугливо прижимается к земле. Только изба, стоявшая на отшибе, была повыше, и ее окружал частокол из заостренных воинов. В таких избах у вятичей жили молодые воины, отлученные от семей до наступления совершеннолетия.

    Сотня дружинников на гнедых конях с гиканьем и свистом понеслась к деревне. Но деревня встретила чужих всадников распахнутыми дверями покинутых изб и нежилой тишиной.

    Неужели опять неудача?

    Бешено нахлестывая коня, к Святославу подлетел сотник Свень, выкрикнул торжествующе:

    — Княже, там идолы! Капище!

    На пологом холме за деревней, возле рощи прямых, удивительно красивых берез, высился могучий дубовый столб, потемневший от времени и непогоды; венчался он подобием человеческой головы, грубо вытесанной топором. Земля перед большим идолом была обильно полита кровью жертвенных животных, почернела и запеклась, как кострище. Рядом стояли идолы поменьше, тоже темные, щелястые, зловещие. А вокруг торчали из земли вышкуренные березовые жерди, похожие на огромные голые кости, и на них белели черепа животных: быков, баранов, коз. Только медвежьих и кабаньих черепов не было на ограде капища. Лесных зверей вятичи почитали наравне с идолами, а вылепленными из глины медвежьими лапами даже украшали свои жилища.

    Ни один дружинник не ступил на священную для вятичей землю капища. Так приказал князь Святослав. Нельзя обижать чужих богов. Чужие боги могут жестоко отомстить дерзким пришельцам за обиду. Да и вятичи не простят, если дружинники нанесут какой-нибудь ущерб их святыне. А Святослав надеялся сойтись с вятичскими старейшинами на мире, а не на войне. Хоть и далеко земля вятичей от Киева, но люди в ней не совсем чужие, одного с остальными славянами языка и племени. Да и не ради покорения вятичей задуман поход — цель его дальше и величественнее. Хазария! Вот что неотступно владело думами князя Святослава, определяло его поступки. Сейчас князю Святославу нужны были мирные вятичи, способные пополнить его дружины воями и надежно подпереть с тыла двинувшееся к Итилю войско. Поэтому, показав вятичам грозный меч, нужно поскорее сменить его на зеленую ветку мира…

    Деревню князь Святослав тоже не велел разорять, выбрал место для своего стана в отдалении от нее, на зеленом лугу.

    Обычно в чужой земле воинский стан огораживался со всех сторон составленными рядом обозными телегами, но на этот раз дружина шла налегке, без обо за, и Святослав велел окопать стан рвом, а по краю рва поставить легкий частокол. К вечеру маленькая крепость была готова. Дружинники загнали за частокол коней, подняли перекидные мостики. Костров не зажигали. Тихо было в стане. Лишь копья сторожевых ратников покачивались над частоколом.

    Ночь прошла спокойно. Но перед утром сторожевым ратникам почудилось какое-то шевеленье за рвом. Там скользили неясные тени, слышались порой приглушенные голоса, негромкое звяканье железа.

    Разбудили князя Святослава. Он перегнулся через частокол, долго всматривался в предрассветную туманную мглу, прислушивался и наконец, угадав в поле множество людей, удовлетворенно улыбнулся: вятичи все-таки собрались к капищу!

    3

    Коршуны кружились над поляной, едва шевеля кончиками крыльев, и в их неторопливом полете было ожидание. Когда собиралось вместе столько людей, после них всегда оставалось много еды…

    Коршуны ждали, ждали своего часа…

    С высоты птичьего полета на поляне были отчетливо видны два огромных кольца, одно внутри другого. То, что поменьше, отливало сизым блеском железа, казалось мертво-застывшим, туго напружинившимся; это за рвом, желтевшим свежим песком, изготовилась к бою окольчуженная дружина князя Святослава. Другое кольцо — внешнее — колыхалось множеством простоволосых голов и лохматых шапок вятичей, щетиной копий, бурокрасными пятнами щитов, сплетенных из ивовых прутьев; большое кольцо то сжималось, то разбухало вширь, будто мутный речной прибой, готовый захлестнуть островок воинского стана. Множество вятичских воинов из ближних и дальних деревень сошлись к капищу по призыву старейшин, чтобы прогнать незваных пришельцев или умертвить их. Боги, столько раз помогавшие вятичам на войне и на охоте, теперь сами нуждались в защите…

    В первых рядах вятичского войска стояли признанные силачи и храбрецы, дерзко подставлявшие стрелам свои голые груди. Всю их одежду составляли холщовые штаны, туго перетянутые ремнями и заправленные в сапоги, а оружие — широкие топоры-секиры, такие тяжелые, что сражаться ими приходилось двумя руками. Зато страшными были удары вятичских боевых секир: они рассекали даже крепкие железные доспехи и раскалывали шлемы, как глиняные горшки. Воины-копьеносцы составили вплотную большие щиты, а за ними толпились лучники и метатели дротиков — молодые воины, для которых сражение будет первым.

    Вятичское войско казалось грозным и непобедимым, но князь Святослав был спокоен. Он знал, что вятичи не умеют воевать строем, что кольчуги и панцири имеют лишь немногие старейшины, а потому конные дружины могут разрубить их беспорядочную, уязвимую в рукопашном бою толпу, как железный клинок разрубает ковригу хлеба.

    Князь Святослав смотрел сейчас на вятичей не с опаской или враждебностью, но с восхищеньем храбростью полуголых силачей, готовых на смерть и дерзко показывавших эту готовность. Он думал, какими славными воинами станут вятичи, если одеть их в железные доспехи, если дать им в руки крепкие дружинные щиты, если сомкнуть в спаянный ратный строй. Не врагов видел перед собой князь Святослав, но воинов будущей непобедимой русской рати, которую он поведет за собой в дальние походы. Нужен мир с вятичами, только мир!..

    По своим прежним походам князь Святослав отлично знал ратные обычаи лесных жителей. Начиная битву, они устрашающе кричали, делая вид, что собираются напасть, а на самом деле лишь запугивая врага. Но если враг оставался твердым, они сами обращались в притворное бегство, заманивая в засады. Важно было сохранять спокойствие и не поддаваться на хитрости.

    Вот и сейчас вятичи испустили оглушительный вопль, разом кинулись вперед… и остановились. Снова закричали все вместе, пробежали несколько шагов и снова остановились.

    — Мыслю, на приступ вятичи не пойдут! — сказал Святослав воеводе Свенельду и медленно вложил меч в ножны. — Пожалуй, пора говорить со старейшинами…

    Протяжно, успокаивающе пропела труба в стане князя Святослава. Дружинники опустили копья. С легким стуком через ров упал перекидной мостик. Сын воеводы Свенельда — Лют Свенельдич — вышел в поле с зеленой березовой веткой в руке — знаком мира.

    Лют Свенельдич шел под тысячами настороженных взглядов, мягко ступая сапогами по луговой траве, весь облитый железом доспехов, но без меча у пояса. Смуглое лицо Люта было строгим и торжественным, движения неторопливыми и величественными. Горячая степная кровь, унаследованная Лютом от матери-венгерки, выдавала себя лишь нетерпеливым блеском черных глаз да пятнами румянца на смуглых щеках. Будто два мира сошлись в посланце князя Святослава: спокойная непоколебимость русских лесов и лихая необузданность степного ветра. Но в ту минуту лихость смирилась перед спокойствием…

    Вятичи пятились, расходясь в стороны и освобождая дорогу к кучке седобородых старцев в длинных белых плащах — старейшинам вятичских родов.

    Старейшины стояли, одинаково опираясь на посохи, и молча смотрели на Люта. В глазах старейшин не было страха или тревоги, только гордая уверенность.

    Лют положил к ногам старейшин березовую ветку.

    Повинуясь едва заметному жесту одного из старейшин, молодой вятичский воин бережно поднял ветку с земли. Лют облегченно вздохнул: вятичи были согласны говорить о мире…

    А рабы князя Святослава уже расстелили на поляне большой пестрый ковер, положили на одном краю ковра несколько полосатых подушек, а на другом — дружинное седло, окованное серебром. Боязливо оглядываясь на молчаливые ряды вятичей, рабы отбежали прочь, и почти сразу же на перекидной мостик ступил князь Святослав.

    Князь был пешим, без доспехов, но два дружинника вели следом княжеского коня; боевой меч Святослава был привязан к седлу. Рядом с князем, отставая на полшага, шел воевода Свенельд. Серебряная цепь на шее воеводы постукивала по железу панциря, на левой руке покачивался овальный красный щит с медной бляхой посередине, рука в железной рукавице поддерживала ножны длинного прямого меча, за пояс заткнута тяжелая медная булава, на высоком шлеме подрагивали в такт шагам разноцветные перья. Воевода Свенельд как бы олицетворял собой грозную мощь дружинного войска, и рядом с ним простая белая рубаха князя выглядела подчеркнуто мирно и скромно.

    Князь Святослав опустился на седло, заскрипевшее под его тяжестью. Свенельд встал за его спиной, держа на вытянутых вперед руках княжеский меч.

    Подошли вятичские старейшины и, повинуясь приглашающему жесту князя, смирно присели на подушки. Они были без оружия, но длинные посохи, положенные на ковер у их ног, хищно поблескивали острыми железными наконечниками.

    Ближе других к князю сидел, положив узловатые худые руки на колени, старик со светлыми, почти белыми глазами. Точно такие же глаза Святослав видел когда-то у древнего старца гусляра; люди говорили, что тот гусляр начинает вторую сотню лет земной жизни. Сколько же лет прожил старый вятич, если время обесцветило его глаза? Скольких видел правителей, требовавших покорности и дани, как сейчас собирался сделать он, Святослав?

    Старец первым начал разговор, а остальные старейшины почтительно внимали его словам, согласно покачивая бородами:

    — Моя имя Смед. Я старейшина рода, на земле которого ты сидишь. Вятичи спрашивают: зачем ты привел столько воинов в железных рубахах? С миром пришел или с войной? Отвечай, пока не пролилась кровь!

    Святослав вытащил из-за голенища черную стрелу и кинул ее вятичскому старейшине. Кстати, очень кстати оказалась эта стрела! Безрассудный выстрел неизвестного вятичского воина позволял князю выступить обвинителем, а старейшины должны оправдываться. А кто оправдывается, тот всегда слабее…

    — Кровь уже пролилась! — сурово начал князь, — Этой стрелой убили храброго воина из моей дружины. Кровь требует отмщения!

    Старейшина Смед, кряхтя, нагнулся, поднял с ковра черную стрелу, задержал взгляд на метке. Лицо его потускнело, тонкие сухие губы горестно задрожали. Видно, старейшина узнал на стреле свой родовой знак…

    — Кровь твоего воина не останется без искупления, — с усилием произнес он. — Но ты, княже, еще не ответил…

    — Кому вы, вятичи, даете дань? — прервал старца Святослав.

    — Хазарам, — помедлив, ответил старец. — Хазарам, которые приходят с Волги.

    — Разве хазары ваши старшие родичи? Может, у вятичей много лишних мехов? — напористо спрашивал Святослав. — Или меда? Или зерна? Или серебра, чтобы всем этим наделять людей чужого племени?

    «— Когда приходят за данью, о желании не спрашивают…

    — Выслушай тогда древнее сказание и уразумей его смысл, — неожиданно сказал Святослав и поведал вятичскому старейшине услышанное когда-то от матери сказание о хазарской дани, о находчивости полян, вручивших хазарам вместо дани обоюдоострые мечи, и о пророчестве хазарских старцев, предсказавших своему князю, что поляне никому не будут платить дани, но сами станут собирать дань с иных народов…

    — Смысл сказания нам понятен, — произнес после долгого молчания старейшина. — Дань берут мечом, меч же освобождает от дани — вот что ты хотел сказать, княже. Но у вятичей мало мечей, и живут они каждый своим родом, разъединенно. Хазары же приходят нежданно, и если не дать им ничего, то вырезают один род, потом другой, потом многие роды, пока остальные не придут к ним с данью. Не для вятичей твое сказание, а для тех племен, которые собраны в одну горсть…

    — Ты сам ответил, старец, зачем я пришел в землю вятичей! — воскликнул Святослав, вскакивая на ноги; следом за ним поднялись с подушек старейшины. — Я пришел, чтобы собрать вятичей в одну горсть! И не в горсть даже — в крепкий кулак! Разящий, всесокрушающий! Не другом я пришел и не недругом — господином! Настало время вятичам склониться под руку Киева. Тогда я скажу, что между нами мир на вечные времена!

    Вятичи с глубоким вниманием слушали короткие, резкие, будто рубленые фразы. Для них не было неожиданным требование князя Святослава подчиниться власти Киева. Давно уже к этому шло. Необъятная держава киевских князей надвигалась на их земли, обтекая полукольцом подвластные Киеву племена. Хазары не были больше заслоном от этого непреодолимого движения. Хазарские конные отряды, приходившие к вятичам за данью и пленниками, казались ничтожными песчинками, которые бесследно сдует ветер войны. Да и тяжко хазарское ярмо. Тяжко и обидно, потому что хазары привыкли смотреть на вятичей как на рабов, а не как на свободных охотников. Иная у хазар была жизнь, иной язык, иные боги, иные меры добра и зла. Чужаками были хазары в вятичской земле, но чтобы навсегда изгнать их, у вятичей не находилось силы…

    Все это так, но легко ли решиться? С проезжей дороги свернуть на боковую тропу, и то подумаешь… А тут речь идет о всей будущей жизни…

    Смущала и резкость князя, его недвусмысленная властность. Сразу господином себя объявил… Если нынче так говорит, что дальше-то будет? Старейшины привыкли управлять родами по своей воле, безраздельно. Да и будет ли киевский князь надежной защитой от хазар? До Киева далеко, а до Волги рукой подать, дороги у хазар проторенные…

    Пошептавшись между собой, старейшины начали расспрашивать князя Святослава, и за каждым их вопросом чувствовалось опасливое недоверие.

    — Назвать тебя господином легко, — задумчиво говорил Смед. — Но мы не свободны в выборе, ибо подчиняемся хазарам с давних времен. Не случится ли так, что ты с войском уйдешь, а хазары придут и покарают нас, и возьмут дань вдвойне?

    — Забота князя оборонять людей своих! — твердо отвечал Святослав. — Останусь зимовать в земле вятичей и буду ей крепким щитом, а по весне пойду воевать Хазарию.

    — Сохранишь ли обычаи наши, ибо привыкли вятичи жить по своим обычаям, со своими богами и со своими старейшинами?

    И на это был согласен князь Святослав. Пусть старейшины сидят в своих родах, как сидели до сего дня. Лишь молодые вятичские воины, которые придут в княжескую дружину, будут под властью князя.

    И снова совещались между собой старейшины, а остальные вятичи стояли в напряженном молчании на поляне, сжимая копья и топоры. Солнце уже стояло прямо над головой, и разочарованные коршуны устали ждать сечи…

    Наконец старейшина Смед шагнул к князю, поклонился и торжественно произнес:

    — Будь гостем в земле вятичей и господином!

    — Будь господином! — повторили остальные старейшины.

    Радостные крики разнеслись над поляной: «Мир! Мир!»

    Вятичи складывали оружие на землю, приветственно размахивали руками.

    Мир!

    Из стана выезжали на поляну дружинники князя Святослава; мечи их покоились в ножнах, в руках — зеленые березовые ветки. Ликующе, празднично ревели трубы.

    Мир!

    Вятичи протягивали дружинникам деревянные ковши с медом, круглые хлебы, куски вяленой дичины. Проворные княжеские рабы оделяли вятичских старейшин чашами вина.

    Князь Святослав пригубил чашу и передал старейшине Смеду:

    — Пусть будет между нами добрый мир!

    …Так была одержана Святославом первая победа хазарского похода — бескровная битва за землю вятичей…

    4

    Князь Святослав и думать забыл о черной стреле — не до того было. Шутка ли: целая земля, многолюдная и обширная, становилась под его руку!

    Из глухих заокских лесов, с неведомых доселе Святославу вятичских рек Цны, Колпи, Унжи и иных многих приходили старейшины с данью и клятвами верности. Всех нужно было принять честью, обласкать, условиться о числе воинов, которые пойдут с князем в весенний поход. И свои воеводы отъезжали с ратями в разные концы Вятичской земли, и каждому воеводе нужно было сказать, куда идти и как вершить дела.

    Заботы, заботы без конца… Как не хватало Святославу матери — княгини Ольги… Может быть, только теперь он впервые понял, какой груз она снимала с его плеч, освобождая от повседневных княжеских дел… Но княгиня Ольга осталась в Киеве, и нельзя было позвать ее, потому что негоже оставлять княжество без твердой власти… Крепкое княжество надежно охраняет спину войска, питает его живыми соками, а потому — глубокий поклон княгине Ольге!..

    Но не только нескончаемые заботы тяготили князя Святослава. Он был теперь на виду у всех, и люди внимательно приглядывались к нему, решая для себя, какой он правитель. Если в Киеве, в тесном дружинном кругу, князь Святослав допускал вольности, держался с мужами как равный, давал волю радости или гневу, то теперь его окружали незнакомые, настороженные люди, и приходилось постоянно думать, как воспримут они те или иные его слова и поступки. Без доверия к предводителю мертва душа войска. Князя должны не только бояться, но и любить, восхищаться им, передавать из уст в уста слова о его справедливости, мудрости, нелицеприятной доброте. И не столь уж важно, правда это будет или красивый вымысел. Добрая слава должна опережать дела правителя…

    Поэтому князь Святослав обрадовался, когда к нему пришел местный старейшина Смед и многозначительно сказал, что выполнил обещанное. Представлялся случай показать людям справедливость и доброту князя…

    Два угрюмых вятичских воина вволокли в избу юношу в длинной белой рубахе, простоволосого и босого. Руки юноши были связаны за спиной сыромятным ремешком.

    — Сей отрок из нашего рода, — пояснил старейшина. — Я обещал найти человека, который убил твоего воина. Это он. Род выдает его головой за смертоубийство…

    Князь Святослав, Свенельд и телохранители-гридни с любопытством разглядывали молодого вятича, а тот, чувствуя недоброжелательные взгляды, держался подчеркнуто прямо и гордо. Глаза у юноши были синие-синие — совсем такие, как у самого Святослава, и в них не было заметно страха, только тоскливая безнадежность. Видимо, юноша примирился со своей горькой участью и был готов без мольбы принять любой, самый жестокий приговор. Раз род отдал его князю, значит, он виноват…

    Святославу молодой вятич понравился.

    Князь вообще любил смелых людей и прощал за смелость многое. А тут еще, кроме мимолетного расположения к юноше, примешивался дальновидный расчет. Он, киевский князь, имел возможность показать себя вятичам не только грозным, но и милосердным. Князю не к лицу быть излишне жестоким к людям, которые покорны ему. Жестокость порождает неверность, а разумная доброта — благодарность и ревность к княжеской службе. Однако, подумав так и заранее решив помиловать молодого вятича, князь Святослав все-таки спросил его с подчеркнутой суровостью в голосе:

    — Верно ли, что ты убил воина?

    Юноша молча кивнул головой.

    Старейшина Смед торопливо пояснил, снимая вину с остальных своих сородичей:

    — Он это, он! На роде вины нет, только на нем! Род не поручал ему проливать кровь, но только следовать за твоим войском в отдалении!

    — Зачем же ты пустил стрелу? — спросил Святослав.

    Юноша разлепил плотно сжатые губы, проговорил хрипло, с усилием:

    — Твое войско шло к капищу… Лесные завалы не задержали войско… Я хотел убить воеводу или другого знатного человека, чтобы войско остановилось…

    — Но ты убил простого десятника!

    — Я видел на нем серебряную гривну! — упрямо возразил молодой вятич. — Серебро носят на груди только знатные люди. И ехал он впереди всех!

    Святослав вспомнил, как радовался десятник, получая награду — серебряную гривну, погубившую его спустя несколько часов; вспомнил и нахмурился.

    Тяжелое молчание повисло в избе. Гридни двинулись к молодому вятичу, чтобы схватить его по первому знаку. Но Святослав остановил их, заговорил медленно, словно взвешивая на весах справедливости каждое слово, будто еще сомневаясь, на что решиться:

    — Кровь за кровь… Есть такой древний обычай… Но и другой обычай есть, столь же древний: жизнь за жизнь… К которому обычаю склониться? Кровь за кровь или жизнь за жизнь?

    Люди слушали, затаив дыхание и стараясь угадать, чем закончит князь свою речь-раздумье. Кровь на лесной дороге была уже прошлым. А в настоящем и будущем вятичи рядом, в одном воинском строю. Людям были понятны сомнения князя, и Святослав чувствовал это понимание и внутренне торжествовал.

    Веско и стройно укладывались в округленные фразы княжеские слова:

    — Отрок пролил кровь до объявления мира. Он не знал, с чем идет войско в его землю — с войной ля, с миром ли. Оттого вина его вполовину меньше…

    Воевода Свенельд кивнул, соглашаясь:

    — Да, то было до мира.

    — Мне не нужна кровь этого отрока, старейшина! — решительно закончил Святослав, поворачиваясь к Смеду. — Он должен заменить павшего воина, заняв его место в дружинном строю! Да, да! Пусть будет так: жизнь за жизнь! Это будет справедливо!

    — Это справедливо! — обрадованно поддержал Смед, развязывая узлы на руках юноши. И добавил строго: — Отрок Алк! Служи князю верно, как служил своему роду!..

    Вечером Алк уже стоял в карауле возле самого леса. И никто не приглядывал за ним. Лес был рядом, шагни за дерево и исчезни!

    Но крепче сыромятных ремней связало юношу доверие новых товарищей-дружинников, обласкавших его и принявших в свою дружинную семью, и он чувствовал, что не сможет обмануть это доверие, что существуют узы не менее прочные, чем прежние, родовые, а имя этим узам — дружина…

    Перед утром мимо Алка проехал на коне Святослав. Князь кивнул юноше приветливо, но равнодушно, как будто не было ничего удивительного в том, что вчерашний враг сторожит воинский стан в кольчуге дружинника.

    А может, действительно нечему было удивляться?

    Судьба вятичского юноши Алка просто повторила судьбы тысяч и тысяч славянских воинов, втянутых в исторически неизбежное движение. Воины из многих славянских племен — поляне и северяне, древляне и радимичи, кривичи и дреговичи, уличи и тиверцы — приходили на службу к киевскому князю и, поварившись в дружинном котле, забывали род свой и родовые обычаи. И не так уж было важно, что внутри самой дружины еще сохранялась видимость родовых связей, что каждый дружинник выбирал себе побратима[17] и скреплял побратимство древними обрядами. В старом сосуде было уже новое молодое вино. Общим большим родом для дружинников князя Святослава стала вся Русь!

    Величие Святослава, объяснение его громких побед заключалось в том, что князь не пытался обогнать свое время, но и не отставал от него. В дружине он нашел естественную форму военной организации, способную привлечь на княжескую службу самые разнородные общественные элементы, объединить их под властью киевского князя, используя живучие и достаточно крепкие родовые связи или видимость этих связей, еще цепко державших сознание людей.

    В обиходе князь Святослав был доступен и прост. Ел из дружинного котла, а в походах довольствовался, как остальные воины, куском поджаренного на углях мяса. Одевался в простую белую рубаху. Голову часто оставлял непокрытой. Любил ходить босиком по утренней росистой траве и громко свистел, подзывая коня. Дружинников называл по именам, будто добрых товарищей. Одобряя отличившегося, с размаху хлопал ладонью по плечу и весело смеялся, если тот не мог удержаться на ногах от этой могучей ласки. Вечерами подолгу сидел с дружинниками у костра и слушал песни гусляров о подвигах предков.

    Непосвященным могло показаться, что князь ничем не выделяется из дружины, что он даже не повелитель, а лишь уважаемый старший брат в общем дружинном братстве, плоть от плоти его. Но это только казалось…

    Когда Святослав сдвигал брови и хмурился, сразу замолкали вольные голоса. Отмеченные почетными боевыми шрамами мужи боязливо пятились, не смея поднять глаз, и будто невидимая стена отделяла людей от князя.

    Святослав умел быть крутым и даже жестоким. Однажды к нему пришли вятичские старейшины — жаловаться на боярина Асмуда. Асмуд набирал воинов в деревнях, но молодые охотники по совету старцев спрятались в лесные убежища. Их искали долго, но все-таки нашли, и Асмуд приказал казнить беглецов. «Они трусы, если боятся войны, — объявил он старейшинам. — Трусы не нужны нм родичам, ни князю Святославу!»

    Князь Святослав с позором прогнал жалобщиков. «Пусть ваши роды соберут новых воинов — столько, сколько сказано, — напутствовал князь. — А если не найдете храбрецов, желающих идти на войну, я прикажу убить всех мужчин, а женщин и детей продать в рабство хазарским купцам. Род, неспособный воспитать храбрых воинов, должен исчезнуть!»

    Многие ужаснулись тогда словам князя. По вятичской земле поползли слухи о жестокости Святослава, и осуждали его вятичи. Но воинов старейшины стали присылать без задержки…

    Однако, карая ослушников и наводя ужас на врагов, князь сам не терпел бессмысленно жестоких людей. Рассказывали, будто Святослав с позором изгнал из дружины варяга Веремуда, истязавшего своего коня. «Кто по злобе мучит коня, тот недостоин садиться в воинское седло! — сказал тогда Святослав. — Кто сегодня без вины обидит коня, завтра ударит побратима! Не место такому человеку в дружине!»

    Князь Святослав умел быть гордым и недоступным. Он высокомерно разговаривал с послами самых могучих правителей. Вождей кочевого племени гузов он заставил целый день и целую ночь ожидать у своей избы, а потом, усевшись в дубовое кресло, слушал их, коленопреклоненных, холодно и безразлично, будто не вожди перед ним, а жалкие рабы, прах земной. Он без чести выгнал с пира знатного боярина, осмелившегося прежде князя пригубить заздравный кубок, велел ободрать с боярина серебряную гривну и высокую бобровую шапку.

    Князь есть князь!

    Но почему же тогда Святослав так прост с дружинниками и многими другими, совсем обычными людьми? Почему он разговаривал с вятичскими старейшинами как с равными, тоже сидя на земле? Почему он угощал из своих рук болгарских кормчих, которые пришли с Волги проситься к нему на службу? Оборванные, иссеченные ветрами и опаленные солнцем, речные люди казались чернью, недостойной внимания знатного мужа, а князь обласкал их…

    В котором из своих поступков Святослав был самим собой?..

    А правда заключалась в том, что внешняя простота князя Святослава была неразрывна с грозным величием верховной власти, что они были едины, и это единство как бы олицетворяло сущность тогдашней Руси, в которой складывалось могучее раннефеодальное государство, но люди еще не были разъединены так, как это случилось в других, уже начавших дряхлеть странах. Разве осмелился бы византиец, столетиями живший в унижении и покорности, заговорить с императором? И разве императору не показалось бы крушением основ свободное общение с простыми людьми? На Руси — иное. Люди были вчерашними свободными пахарями, охотниками или воинами родовых дружин, и их предводитель не мог быть иным, чем князь Святослав. Былинную личность Святослава породило его время, время перехода от военной демократии к классовому обществу, и внешние черты военной демократии еще долго скрывали глубокие трещины, начинавшие расчленять славянское общество. Однако военный гений Святослава был уже поставлен на службу огромным по своим масштабам внешнеполитическим задачам Древнерусского государства, которое предоставило в распоряжение князя-витязя и материальные ресурсы, и новые организационные формы, позволившие создать войско, представлявшее собой не простое соединение родовых ополчений, по единое целое…

    Князь Святослав повел за собой в хазарский поход крепкое, хорошо вооруженное, обученное ратному делу войско, и его длительное пребывание в земле вятичей было временем, когда сколачивалось это войско. И временем дипломатической подготовки похода, временем поисков союзников, для которых господство Хазарского каганата в низовьях Волги и в степях Северного Кавказа было опасным.

    5

    Как-то неожиданно подкралась и вошла в силу осень. Сусальным золотом зазвенели леса. Рассветы стали прозрачными и холодными, как родниковая вода. Кое-где в низинах уже ложились рассыпанной солью на траву первые заморозки. Солнце по-прежнему щедро разливало свет, но не обжигало, как летом, а лишь слегка касалось земли ласковым теплом.

    В пригожий осенний день к князю Святославу приехали послы из Волжской Болгарии. Посольство ждали давно. Еще летом с попутным купеческим караваном князь Святослав отправил богатые дары болгарскому царю и намекнул, что желает быть с ним в мире и в дружбе.

    Волжская Болгария давно искала союзников, которые помогли бы ей освободиться от обременительной хазарской дани. В прошлые времени болгарский царь неоднократно посылал посольства и в Хорезм, и к арабскому халифу в Багдад, не смущаясь немыслимой дальностью пути. Халиф прислал на Волгу ответное посольство. Вместе с послами приехали искусные арабские градостроители, чтобы возвести на Волге неприступную для хазарского войска крепость, оплот независимости Болгарии. Воодушевленный посольством, болгарский царь отринул власть хазар, признал себя вассалом халифа и в освящение союза принял ислам. Но бесконечно далеко был Багдадский халифат от Волжской Болгарии, а Хазария — рядом. Хазарский царь обрушил свой гнев на всех мусульман. Он приказал разрушить минарет самой большой мечети в Итиле, а ее служителей-муэдзинов — повесить. Многочисленное хазарское войско, опустошая земли как саранча, двинулось с низовьев Волги на Болгарию. Болгарскому царю пришлось смириться, возобновить выплату дани и отдать заложников. Но лютая вражда к хазарам осталась. И если совсем рядом, в земле вятичей, вдруг появилось могучее войско, которое можно повернуть против Хазарии, — разве мог упустить болгарский царь такой случай?..

    Болгарские послы приехали.

    Правда, приехали они с большим промедлением и не пышным посольством, а тайком, в одежде простых купцов, с немногими слугами. Видимо, болгарский царь опасался раньше времени навлечь на себя гнев хазарских правителей. Ну что ж, пусть хоть так! Осуждать болгарского царя не следовало, его можно было понять. Старшая дочь царя была замужем за Каганом, а старший сын томился заложником в хазарской столице Итиле. Кому хочется рисковать родной кровью?

    Понять-то болгарского царя Святослав понял, но все же решил, что показать свое неудовольствие за бедность и потаенность посольства будет не лишним. Он не почтил послов личной беседой. Переговоры были поручены воеводе Свенельду и боярам.

    Нелегкими оказались эти переговоры. Послы осторожничали, не желали связывать себя определенными обязательствами. О совместном походе на Хазарию они и слышать не хотели, испуганно отмахивались широкими рукавами халатов: «Нет! Нет! Такого мы не можем, нет войска у царя!» Однако пропустить судовую рать князя Святослава через свои владения послы все-таки обещали. И еще обещали дать суда для перевозки воинов и припасов, если у князя Святослава окажется мало своих ладей. Но только пусть русский князь возьмет суда, оставленные болгарами в условленном месте, как бы насильно, без их ведома. И пусть князь войдет в Болгарию будто бы войною, а болгары запрутся в крепостях и ничем мешать ему не будут…

    Князь Святослав посмеивался, слушая рассказы воеводы Свенельда о лукавой хитрости болгарских послов, которая навряд ли могла ввести кого-нибудь в заблуждение.

    — Пусть тешатся надеждой, что обманули хазар. Для нас главное — пройти через Болгарию без войны. А мнимую войну, если им так хочется, покажем. И деревни кое-где пожжем, и возле городов пошумим…

    Договоренное скрепили взаимными клятвами, и болгарские послы отбыли так же тихо, как приехали. Водный путь к столице Хазарии — городу Итилю — был открыт для князя Святослава.

    Но у Хазарии были еще одни соседи, которые загораживали ее со стороны степей, — печенеги. Немыслимо было посылать через степи войско, не сговорившись предварительно с печенежскими вождями. А еще лучше было приобрести в печенегах союзников. Князь Святослав был уверен в своей силе. Хазарам не выдержать сокрушительного удара окольчуженной русской рати! Но в русском войске мало конницы. Если остатки хазарского войска разлетятся брызгами по степи, как догнать их? Печенежская легкая конница могла бы завершить разгром. Ради этого не жалко ни серебра, ни части добычи. Надобно нанять печенегов, как нанимал их отец Святослава, киевский князь Игорь Старый для царьградского похода…

    Печенежские кочевые орды прорвались в степи между Волгой и Днепром почти сто лет назад, но об этом степном народе было известно немного. Печенеги старались не допускать в свои кочевья чужих людей, подозревая их в недобрых намерениях, а смельчаков, которые осмеливались на свой страх и риск углубляться в степи, безжалостно убивали. Поэтому известия о печенегах доходили до Руси стороной, через другие степные народы.

    Рассказывали, что печенеги — большой и богатый народ, владевший множеством коней и баранов, драгоценными сосудами, серебряными поясами и хорошим оружием. Они имеют также большие трубы в виде бычьих голов, в которые трубят во время боя, и рев этих труб поистине ужасен. Вся Печенегия делится на восемь округов с великими князьями во главе, а округа, в свою очередь, делятся на племена, в которых тоже есть князья, но уже меньшие, и таких князей насчитывается сорок. Так что у печенегов много князей, все они воинственны и алчны, и забота о добыче постоянно занимает их головы. Своими набегами печенеги внушают страх соседним народам.

    Рассказывают, что набег печенегов подобен удару молнии, а отступление их тяжело и легко в одно и то же время: тяжело от множества добычи, легко от быстроты бегства. Нападая, печенеги предупреждают молву, а отступая, даже не дают преследователям возможности взглянуть на себя, столь они стремительны. Жизнь мирная для них несчастье, а верх благополучия — когда они имеют удобный случай для войны или когда насмехаются над мирным договором. Самое худшее то, что печенеги своим множеством превосходят весенних пчел, и никто еще не сосчитал, сколькими тысячами или десятками тысяч они нападают: число их бесчисленно…

    Князь Святослав знал обо всем этом, но он знал и другое: опустошая набегами соседние земли, печенеги сами много страдали от хазар. Ежегодно хазары совершают походы в страну печенегов, захватывают пленников и продают их в рабство мусульманским и иудейским купцам. Поэтому печенеги ненавидят хазар и вредят им как только могут. Не обернется ли давняя вражда печенегов к хазарам дружбой к нему, князю Святославу? Враги общего врага могут сговориться…

    Зимой печенеги кочевали далеко от русских земель, на берегах теплого моря, откуда с наступлением весны начинали двигаться со своими табунами и стадами к северу, и так все лето, по мере того как солнце выжигало пастбища. Поэтому осенью они оказывались совсем близко от вятичских земель, и посольству было легче их найти.

    После долгих раздумий Святослав назвал имя посла: Лют Свенельдович. С ним отправились в Печенегию толмач-переводчик и крепкая охрана из ближних дружинников князя.

    До реки Прони посольство ехало по лесам. Леса были здесь не дремучими и хмурыми, как на Руси, а нарядными, веселыми, насквозь прошитыми солнечными лучами. Часто попадались поляны, такие просторные, что казалось — они тянутся до самого горизонта. Но всадники поднимались на возвышенности, и снова впереди открывались леса. Настоящая степь начиналась только за рекой Пропей.

    На пронском берегу Лют Свенельдович велел надеть кольчуги и шлемы, которые дружинники везли привязанными к седлам, и решительно направил коня к броду.

    Зашуршала под копытами жесткая степная трава.

    Всадники сбились плотной кучкой, готовые отразить неожиданное нападение. Лют Свенельдович был серьезен и озабочен, безлюдье в степи не успокаивало его. Печенеги умели подбираться незаметно, как волки. Правда, обычай защищал жизнь послов, но откуда знать диким степнякам, с посольством или с войной пришли чужие всадники? Все решала первая встреча…

    Беспокойство Люта передавалось дружинникам, и они настороженно поглядывали по сторонам, вздрагивали и поднимали копья, когда из травы с шумом вырывались птицы.

    Но все равно встреча с печенегами оказалась неожиданной. Из низины высыпали всадники в длинных черных одеждах, в остроконечных колпаках, тоже обтянутых черной тканью; не понять было, шлем под ней скрывался или просто шапка из плотного войлока. Всадники на скаку натягивали луки, размахивали копьями и трехгранными кривыми мечами.

    Дружинники встали плотным кольцом вокруг Люта, тоже ощетинились копьями.

    Печенеги закружились вокруг посольства диким хороводом, почти касаясь наконечников копий своими развевающимися черными одеждами, устрашающе визжали, скалили большие желтые зубы. Казалось, еще мгновение, и они закружат и сомнут горстку дружинников.

    Лют Свенельдович поднял над головой зеленую ветку.

    Хоровод печенежских всадников постепенно замедлил свое бешеное вращение. Умолкли крики и визг. Наконец печенеги остановились, опустили)копья.

    — Мы идем посольством к вашим старейшинам! — выкрикнул толмач по-печенежски. — Не убивайте нас, но дайте проводников! Жизнь послов неприкосновенна!

    Подъехал печенег с длинной черной бородой, в которую были вплетены красные ленточки. Под его одеждой угадывались неживые складки кольчуги, на запястьях покачивались массивные серебряные обручи. Браслеты из серебра и нарядный пояс свидетельствовали о знатности рода, и Лют понял, что именно от этого человека зависит их судьба.

    Толмач повторил свою просьбу, добавив, что посольство прибыло от славного и непобедимого князя Святослава. Бородатый печенег прокричал что-то резким, срывавшимся на визг голосом, указал пальцем на землю.

    — Он требует, чтобы мы бросили копья, — перевел толмач. — Тогда он выслушает нас…

    Лют Свенельдович кивнул дружинникам. Копья полетели на землю. Печенег снова заговорил, но уже спокойнее, дружелюбнее:

    — Если вы действительно послы, то ваша жизнь в безопасности. Завтра вы предстанете перед старейшинами печенежского племени. Следуйте за моим конем и не пытайтесь убежать!

    Кольцо печенегов разомкнулось, пропуская посольство. Лют Свенельдович облегченно вздохнул, обтер платком испарину на лбу. Начало было положено, первый мостик к печенегам перекинут…

    Печенежский стан находился в низине и открылся взглядам путников неожиданно, когда они поднялись на гряду холмов. За составленными кольцом и связанными между собой повозками теснилось множество юрт из бурого войлока, а посередине — большой белый шатер, жилище печенежского вождя. Едкий кизячный дым струился над круглыми кровлями. Развевались на ветру лошадиные хвосты, привязанные к длинным жердям, — бунчуки.

    Из-за телег высыпала огромная толпа печенегов, которые с пронзительными криками, размахивая топорами и обнаженными мечами, побежали навстречу посольству, грозя растерзать его, изрубить на куски, затоптать в пыльную землю. Лют и его спутники остановились, захлестнутые бушующей толпой, и уже прощались с жизнью, столь страшной была ярость обступивших их печенегов. Всадники, которые захватили посольство в степи, отталкивали своих сородичей древками копий, что-то кричали, но толпа продолжала напирать. Вопли, визг, лязг оружия, испуганное лошадиное ржанье…

    Но вот из стана показалась кучка всадников в блестевших на солнце доспехах, в круглых железных шлемах, над которыми колыхались пучки разноцветных перьев, и толпа вдруг отхлынула, злобно ворча. Это явились наконец печенежские старейшины, чтобы властью своею исторгнуть посольство из рук народа. Лют вторично за сегодняшний день возблагодарил богов за спасение от верной смерти. Сколь дики и свирепы печенеги!..

    Мимо расступившихся печенегов, которые продолжали угрожающе размахивать оружием, но больше не кричали из уважения к своим старейшинам, посольство проследовало к белому шатру вождя; старейшины называли его великим князем.

    Обитатель шатра оказался тучным белолицым мужчиной. Волосы у него были светлые, необычные для степняков, а жирные плечи туго обтягивал полосатый шелковый халат. Если бы не железный шлем с перьями и не кривой меч, заткнутый за серебряный пояс, печенежского вождя можно было принять за купца; похожие купцы приезжали в Киев с персидскими товарами. Вождь возлегал на горе подушек. Возле него сидели на корточках старейшины, а позади застыли свирепого вида телохранители с обнаженными мечами.

    Дружинники внесли подносы с дарами князя Святослава и, поставив их к ногам вождя, тихо отошли за спину Люта Свенельдовича.

    Вождь печенегов скользнул равнодушным взглядом по связкам дорогих мехов, по серебряным слиткам-гривнам, по золотым и серебряным чашам. Его внимание привлекло лишь оружие: островерхий русский шлем, кольчуга с железными панцирными пластинками на груди, обоюдоострый прямой меч. Вождь шевельнул короткими толстыми пальцами. Подскочившие телохранители уволокли оружие в глубину шатра. Остальные дары расхватали старейшины.

    Вождь молча выслушал посольскую речь, потом перевод этой речи на печенежский язык и что-то шепнул невзрачному старичку в длинной черной одежде, сидевшему рядом с ложем. Старичок проворно вскочил на ноги, шагнул к послам и заговорил на языке славян:

    — Великий князь из рода Ватана приветствует посла князя Святослава. Речь посла выслушана и дошла до сердца великого князя. Хазары такие же враги печенегам, как и руссам. Но поход может решить только совет великих князей, чьи люди и стада кочуют по сию сторону Днепра. Ждите их слова. В юрте, куда вас проводят, вы найдете пищу для тела и безопасность…

    Послы, кланяясь, попятились к выходу из шатра. Великий печенежский князь по-прежнему сидел неподвижно, как истукан, и взгляд его был устремлен вверх, к круглому отверстию, через которое виднелось голубое небо…

    Долгое ожидание утомляет не меньше, чем бесплодная погоня. А среди чужих, неприветливых людей, в душном полумраке незнакомого жилища ожидание поистине иссушает душу и тело.

    Три недели Лют и его спутники видели только бурый войлок юрты, тусклое пламя очага да хищные наконечники копий печенежской стражи, которые покачивались у входа. Часы сливались в непрерывную сонную череду, и лишь нити солнечных лучей, пробивавшиеся сквозь дыры в обшивке юрты, возвещали о наступлении нового дня. Вечером молчаливые печенежские воины вволакивали в юрту большой медный котел с вареной бараниной, вносили бурдюки с водой и кобыльим молоком — еду и питье на следующий день. И только ночью, в полной темноте, послов выводили на прогулку в дальний угол печенежского стана. За три недели сидення послы не узнали о жизни печенегов больше того, что увидели в первый день.

    Но все на свете имеет конец. Пришел день, когда посольство снова повели в белый шатер. Трехнедельное ожидание завершилось разговором, который длился не дольше, чем требовалось проворному человеку, чтобы переобуться. Тот же старичок в черной одежде произнес слова, оправдавшие все труды и лишения посольства:

    — Великие князья из родов Ватана, Куэля, Майну и Ипая пришли к согласному решению воевать с хазарами. Пусть князь Святослав начнет, а печенеги поспешат к хазарским границам из тех мест, где их застанет известие о походе. Да погибнут наши общие враги!

    6

    Князь Святослав ждал возвращения посольства с нетерпением и тревогой. На последнем пороге обиднее всего споткнуться. До сих пор все удавалось без труда. Не предвещает ли затянувшаяся полоса везенья неожиданную неудачу?

    Может быть, именно от этого нетерпенья и от этой тревоги Святослав часто уезжал из стана, с немногими людьми уединялся в березовых рощах или на берегах лесных озер, подолгу размягченно беседовал с ними, изменяя своему обычному немногословию. Гридни-телохранители затаив дыхание слушали князя, и перед ними разворачивались немыслимые дали.

    Однажды, остановившись на берегу коричневого от торфа лесного озерка, князь Святослав сказал:

    — Больше всего воду люблю. Чтобы много было воды, без конца и без края. В Днепре воды много. В Оке, реке вятичей, тоже. Но та вода бегучая, неласковая. А вот здесь вода стоячая, спокойная, но темная, будто ночь. До теплого моря хочу дойти, до синей воды, где плавали ладьи Олега Вещего и отца моего Игоря Старого. И не гостем мимоезжим хочу побывать на море, но стать на берегах его крепко…

    Слова князя быстро разошлись по дружине, и воины заговорили о походе к теплому морю. Возвратившееся от печенегов посольство напомнило о таком же посольстве князя Игоря, которое положило начало совместному походу на Царьград. Волхвы искали и без конца находили добрые предзнаменования. Нетерпение охватывало воинов. Все ждали следующей весны…

    Весна 965 года выдалась ранней и дружной. Быстрее обычного очистились от льда реки. По большой воде ил Киева и Новгорода в землю вятичей приплыло много новых ладей с воями, оружием, припасами. Войско множилось на глазах, и уже не хватало княжих мужей, чтобы ставить старшими над сотнями. Печенеги, раньше обычного откочевавшие с приморских пастбищ, пригнали тысячные табуны коней. В конные дружины князь Святослав звал всех, кто умел держаться в седле, невзирая на род и достаток. До позднего вечера па приокских лугах и лесных полянах слышался конский топот, ржание, звон оружия, повелительные выкрики десятников и сотников: новые дружинники приучались к ратному строю.

    Крепкие заставы перегородили тропы и дороги, чтобы на Волгу, в хазарские владения, не проскользнул ни конный, ни пеший, чтобы хазары не узнали о готовности русского войска. Когда наступит время, князь Святослав сам объявит о походе. А пока пусть нежатся в покое и неведенье хазарские правители, пусть пересчитывают жирную десятину с торговых караванов! Внезапным весенним громом будет для них поход князя Святослава!

    На исходе мая, в канун змеиных свадеб, наступил долгожданный день. Князь Святослав напутствовал гонца, который отправлялся к хазарскому царю:

    — Лишних слов перед царем не рассыпай. За многими словами — малая сила, а за немногими — великая. Сильный шепотом скажет, а все слышат. Крика же слабого разве что заяц пугается, да и то лишь потому, что отроду пуганый. Всего три слова передашь царю: «Иду на вы!» Сказав, молчи. Смертью грозить будут, тоже молчи. Помни: в твоем молчании — сила!

    Бояре и дружинники смотрели на гонца с почтительным удивлением. На верную смерть отправлялся гонец, рубаху перепоясал черным похоронным поясом, а лицом светел, безмятежен. Меча у гонца не было, только короткий нож за черный пояс заткнут — самого себя до сердца достать, если придет крайний случай. Немыслимого мужества и жертвенности человек. По нему хазары о всем русском войске судить будут. Не на посольский разговор ехал гонец, а на смертный поединок. Доблесть показать хазарам, чтобы уязвить дух хазарского царя до битвы…

    Гонец двинулся к выходу, тяжело ступая сапогами по еловым плахам пола. За ним потянулись из избы бояре и воеводы. Только гридни-телохранители остались возле княжеского кресла. Они всегда при князе, не оставляют ни на минуту. Князь Игорь Старый этот обычай завел, а Святослав посчитал полезным сохранить его. Понадобятся зачем-нибудь гридни — вот они, рядом, а если не надобны, то будто и нет их, столь они молчаливы и ненавязчивы. Как копья, поставленные до поры к стене…

    Проводив бояр, Святослав подумал, что нужно бы объяснить дружине, почему он сам предупреждает хазарского царя о походе. Сказать гридням, чтобы разошлись эти слова по дружине.

    — Эй, отрок! — обратился князь к высокому светловолосому гридню, родом из вятичей. — Замечал я, что ты смышленый, у гадливый. Угадай, зачем я царя о походе упреждаю?

    — Не ведаю, княже.

    — То-то что не ведаешь! — улыбнулся Святослав. — Вижу, что и другие в недоумении. А ведь как просто догадаться! Подумай сам: намного ли опередит гонец войско? Самое большее на неделю, полторы, если мы быстро пойдем. А сумеет ли царь за это время новых воинов собрать и обучить? Думаю, не сумеет. Что есть под рукой, то на битву и выведет, не более того. А трепет у него в душе от нашей дерзости будет великий. Решит царь, что безмерно сильны мы, если сами о походе предупреждаем. Того мне и нужно…

    Гридни с восхищением слушали своего князя, а Святослав, расхаживая по избе, продолжал рассуждать:

    — И о том я подумал, чтобы всех воинов хазарского царя одним разом сразить. А что получится, если царь не успеет их вместе собрать? Разбредутся опоздавшие воины по степям, разыскивай их потом! Так-то вот, отрок…

    С ликованием и праздничной перекличкой труб отплыла судовая рать. Ей предстоял неблизкий, но привольный путь: по Оке-реке до Волги, а потом до низовьев великой реки, где на островах, образованных волжскими протоками, притаилась за каменными стенами хазарская столица Итиль.

    Конные дружины пошли к Итилю прямым путем, через печенежские степи. По дороге к ним примыкали печенежские князья, заранее оповещенные гонцами Святослава о начале похода.

    Грозным и неудержимым было движения войска князя Святослава. Его тяжелая поступь спугнула сонный покой хазарской столицы. Приближался час решительной битвы, которая ответит на роковой вопрос: быть или не быть Хазарии…

    7

    Прозрачным майским утром, которое отличалось от других разве что тем, что накануне был большой торг и усталые горожане крепче обычного спали в своих жилищах, к воротной башне Итиля подъехали всадники, забарабанили в ворота древками копий. Сонный стражник выглянул в бойницу и кубарем скатился вниз. Промедление было опасно: перед воротами ждал сам Иосиф, царь Хазарии и многих соседних земель.

    Медленно, со скрипом распахнулись городские ворота. Стражники склонили копья, приветствуя царя. В почтительно прикрытых глазах стражников — любопытство, тревога. Неожиданное возвращение царя казалось непонятным и пугающим. Лишь дела чрезвычайной важности могли оторвать царя Иосифа от милых его сердцу весенних степей. Но что это за дела, можно было только гадать. Кто из смертных осмелится расспрашивать гром, почему он гремит, или молнию, почему она огненной стрелой проносится по небу?..

    Улицы Итиля были пустынны. Только святые старцы, для которых прожитые десятилетия сократили время сна до короткого забытья, брели к храмам на утреннюю молитву, да ночные сторожа дремали на перекрестках, оперевшись на древки копий. Но старцы отрешены от земных забот и нелюбопытны, а сторожа — молчаливы, и потому в городе мало кто узнал о возвращении царя.

    Царь Иосиф равнодушно скользил взглядом по жилищам ремесленников, построенным из войлока и дерева и похожим па юрты, по купеческим глинобитным домам, спрятавшимся за глинобитными же заборами, по приземистым, с плоскими кровлями караван-сараям. Все постройки были присыпаны желтоватой пылью, казались унылыми и безликими.

    Иосиф представил на мгновение праздничное многоцветье весенних степей, прохладные струи Маныча, синие дымки костров между юртами, и тяжело вздохнул.

    Дела, дела…

    Улица спустилась к протоке Волги, которая делила город на две части — Итиль и Хазар. Посередине протоки, на песчаном острове, высился кирпичный дворец Кагана, окруженный малыми дворцами, садами и виноградниками. Это был город в городе, недоступный для простых людей. К острову можно было пройти только по наплавному мосту, возле которого всегда стояли вооруженные арсии.

    Царь Иосиф спешился, бросил поводья подскочившему арсню, пошел по скрипучим, зыбко вздрагивавшим доскам моста. Внизу катилась желтоватая, тоже будто присыпан-пая пылью волжская вода.

    Мост выводил на площадь, выложенную известковыми плитами, а за площадью стоял дворец Кагана. Он поражал своими размерами. Выше дворца были только минареты некоторых мечетей, но минареты торчали как древки копий, а дворец загораживал полнеба. Все, что окружало дворец, казалось ничтожно малым. Жилище, достойное равного богам…

    Царь Иосиф медленно пересекал площадь, испытывая непонятную робость. Для царя не было тайн во дворце, да и сам Каган избран по его воле из числа безликих и безвольных родичей прошлого владыки, но сейчас Иосиф чувствовал себя слабым и униженным, ступал по белым плитам осторожно, будто опасаясь нарушить звуком шагов величавый покой.

    У высоких ворот, украшенных золотыми и серебряными бляхами, Иосиф положил на землю меч, железный шлем, стянул сапоги из мягкой зеленой кожи и выпрямился, босой и смиренный. Приоткрылось прорезанное в дверях оконце, ровный бесстрастный голос спросил:

    — Кто нарушил покой равного богам?

    — Иосиф, слуга богов!

    — Что ищет слуга богов у равного богам?

    — Совета и благословения!

    — Пусть ищущий войдет…

    Двери бесшумно распахнулись, и царь Иосиф шагнул в загадочный полумрак дворцового коридора. Молчаливые арсии в золоченых кольчугах, с маленькими топориками в руках сопровождали его. Влажные плиты пола неприятно холодили босые подошвы. Струи дыма от горящих факелов ползли, как змеи, к сводчатому потолку.

    У тронного зала Иосифа остановил привратник-чаушиар. Он коротко поклонился царю, поднес к стоявшей рядом жаровне палочку пропитанного благовониями пальмового дерева, и дерево загорелось ровным, почти бездымным пламенем. Царь благоговейно взял горящее дерево, подержал в руках и вернул чаушиару. Таков был обычай: хазары верили, что огонь очищает и освобождает от дурных мыслей, а перед лицом Кагана совесть человека должна быть прозрачной, как горный хрусталь.

    — Войди и припади к источнику мудрости! — сказал наконец чаушиар.

    Золотой трон Кагана стоял посередине большого круглого зала. Над троном висел балдахин из алого индийского шелка с золотыми тяжелыми кистями. Лучи солнца, пробивавшиеся сквозь окна, яркими пятнами расцветили ковер на долу. Торжественная тишина, не нарушаемая присутствием людей, царила в зале.

    Царь Иосиф трижды поклонился пустому трону, упал ниц на ковер и не поднимал головы, пока не услышал негромкий певучий звон: управитель дворца, кендер-каган, ударил молоточком по серебряному диску.

    — Жаждущий совета может приблизиться!

    Иосиф на коленях пополз к трону.

    Когда до подножия трона оставалось несколько шагов, снова раздался серебряный звон, и царь поднял голову. Он увидел Кагана.

    Каган сидел на троне неподвижно, как каменное изваяние. Высокая шапка Кагана, сплошь покрытая золотым шитьем, поблескивала множеством драгоценных камней. Рукава белого одеяния спускались почти до пола. У Кагапа было безбородое, бледное от постоянного затворничества, ничего не выражающее лицо, глаза прикрыты набрякшими веками. Что-то отреченное, неживое чудилось в лице Кагана, как будто он был уже не способен испытывать волнения и желания, свойственные простым смертным, как будто жизнь утратила для него всякий интерес и Каган всматривается только внутрь себя, отыскивая в себе непостижимые ни для кого ценности…

    — О, равный богам! — начал царь Иосиф. — Пусть не покажется дерзким известие, нарушившее твой покой! От северного правителя князя Святослава приехал гонец с угрожающими словами. Призови свою божественную силу, защити Хазарию. Вели рабам твоим взяться за оружие и благослови их на подвиги!

    Каган медленно склонил голову.

    — Слово твое услышано и одобрено! — возгласил кендер-каган. — Божественная сила Кагана с тобой, царь Иосиф! Да постигнет врагов злая смерть и забвение потомков! Да обратятся они в пепел, сдуваемый ветром твоей славы!

    Царь Иосиф снова опустился на колени и пополз к выходу. Обычай был соблюден. Каган устами своего первого слуги произнес благословляющее слово. Теперь судьба Хазарии вручена царю, а Кагану остается лишь молить богов и ждать исхода войны. И придет к Кагану безмерное восхищение народа в случае победы или позорная смерть, если Хазарии не поможет его божественная сила.

    А над крышей дворца смуглолицые арсии уже поднимали на шесте большой золотой круг. Блеск его можно было увидеть со всех концов города. Гулко ударили барабаны. Заревели большие медные трубы. Великий Каган сзывал в войско подданных своих, невзирая на племя их, достаток и вероисповедание!

    Забурлил, заволновался Итиль. Толпы народа заполнили улицы и площади. Муллы с высоких минаретов звали к священной войне с неверными руссами, осмелившимися обнажить меч против благословенного аллахом города. Христиане собирались к папертям церквей, где бородатые попы призывно поднимали к небу кресты. Иудеи почтительно внимали своим сладкоречивым раввинам, которые убеждали умереть с именем бога на устах, ибо сам Каган иудей, и царь Иосиф тоже иудей, и великий визирь исповедует иудейскую веру, а потому защита их от врагов — богоугодное дело.

    Лишь хазары-язычники не говорили о боге и, собираясь возле своих войлочных юрт на окраине города, ждали слова родовых вождей. Но вождей не было в городе, да и вообще кочевников в Итиле осталось мало, совсем мало. Они уже откочевали в степи, на весенние пастбища.

    Царские гонцы, безжалостно нахлестывая коней, помчались искать кочевья в бескрайних степях. Но скоро ли они приведут оттуда воинов? Да и захотят ли кочевые беки, известные своим вероломством, спешить на помощь царю?

    Тревожно, ох как тревожно было царю Иосифу!

    Наступал час расплаты и за чрезмерное властолюбие, оскорблявшее беков, и за невыносимую тяжесть налогов, на которые роптали горожане, и за разбойничьи набеги на подвластные племена. Но только ли его, царя Иосифа, во всем этом вина? Так поступали и другие цари, а Хазария гордо стояла на рубеже Европы и Азии, внушая страх врагам, и подданные хазарских царей, разъединенные судьбами и верами, тем не менее покорно собирались к золотому солнцу Кагана!

    Почему же так тревожно теперь? Что изменилось в Хазарии?

    Царь Иосиф искал ответа и не находил его.

    А ответ был прост, как сама правда. Зло не может продолжаться бесконечно. Держава, несущая зло подданным своим и соседям, рано или поздно сама обрушивается в бездну зла. Не была ли порождена тревога царя Иосифа предчувствием гибели? Но в этом предчувствии он не осмеливался признаться даже самому себе…

    Только через неделю, когда на равнине перед городскими стенами собралось для царского смотра войска, Иосиф немного успокоился. Нет, Хазария еще достаточно сильна!

    Десять тысяч отборных всадников-арсиев, закованных в блестящую броню, застыли крепко сбитыми рядами. Перед каждой сотней развевался на бамбуковом шесте стяг зеленого, священного для мусульман цвета.

    Непробиваемой толщей стояло пешее городское ополчение, тоже одетое в железные доспехи. Итиль — богатый город, в купеческих амбарах и караван-сараях нашлось достаточно оружия, чтобы вооружить всех способных носить его.

    А вокруг кипело, перемещаясь в клубах пыли, потрясая луками и короткими копьями, множество легковооруженных всадников. Кочевые беки все-таки привели свои орды и теперь собирались возле шелкового шатра царя Иосифа.

    Казалось, забыты прежние обиды и все подданные Кагана, как в старые добрые времена, сплотились перед лицом грозной опасности. Но насколько прочным будет это сплочение, могла проверить только битва…

    А пока измученные, почерневшие от недосыпания царские писцы едва успевали заносить в свои книги имена прибывших воинов, и число их уже приближалось к заветной цифре — пятьдесят тысяч… Множилось хазарское войско, и царь Иосиф без прежнего трепета выслушивал донесения гонцов о движении по Волге судов князя Святослава, а по степям — русской и печенежской конницы. На совете высших сановников и кочевых беков было решено не утомлять войско переходами, а сражаться с руссами здесь, под стенами Итиля. А потом перерешать было уже поздно. Войско князя Святослава неожиданно оказалось совсем близко, на расстоянии одного дня пути.

    8

    Царь Иосиф исповедовал иудейскую веру, но, как многие другие люди в Хазарии, считал самыми искусными воителями не своих единоверцев, а мусульман-арабов. Перед сражением с руссами он выстроил войско по арабскому образцу.

    Четыре линии обычно насчитывал арабский боевой строй.

    Первая линия — «Утро псового лая». Она называлась так потому, что первой начинала битву, осыпая врагов стрелами конных лучников, словно дразнила их, чтобы заставить расстроить ряды. В этой линии царь Иосиф поставил кара-хазар (черных хазар) — быстрых наездников, пастухов и табунщиков, жилистых, злых, со смуглой кожей и множеством туго заплетенных косичек, которые свешивались из-под войлочных колпаков. Кара-хазары не носили доспехов, чтобы не стеснять движений, и были вооружены луками и легкими метательными копьями-дротиками.

    Вторая линия называлась у арабов «День помощи». Она как бы подпирала сзади конных лучников и состояла из тяжеловооруженных всадников, одетых в железные нагрудники, кольчуги, нарядные шлемы. Длинные копья, мечи, сабли, палицы и боевые топоры составляли ее оружие. Тяжелая конница обрушивалась на врага, когда его ряды смешивались под ливнем стрел конных лучников. Здесь у царя Иосифа стояли белые хазары — рослые, плечистые, гордые прошлыми боевыми заслугами и почетным правом служить Кагану в отборной панцирной коннице.

    Но если «День помощи» не сокрушал врага, то вся конница расходилась в стороны и пропускала вперед третью линию — «Вечер потрясения». Пешие ратники «Вечера потрясения», бесчисленные, как камыши в дельте Волги, стояли стеной, опустившись на одно колено и прикрываясь щитами. Древки своих копий они вонзали в землю, а острия наклоняли в сторону врага. Преодолеть эту колючую изгородь было не легче, чем добраться незащищенным пальцем до кожи ежа. Щедро проливали нападавшие кровь перед «Вечером потрясения», пока на них, обессилевших и упавших духом, снова обрушивалась панцирная конница, чтобы довершить разгром.

    Пехоты у царя Иосифа было много. Итиль — большой город, все жители его по приказу царя взяли в руки оружие: ремесленники, торговцы, гребцы с судов, погонщики верблюдов, слуги знатных людей, банщики и костоправы, бродячие акробаты и всякая иная чернь, жизнь которой не стоила дороже разбитого горшка. Неумелые в одиночном бою, они, собранные в плотную толпу, представляли грозную силу. В их немытых телах застрянут мечи руссов…

    И наконец, позади всех, на некотором удалении, ждала своего часа последняя боевая линия, которую арабы называли «Знамя пророка», а хазары — «Солнце Кагана». Она вмешивалась в битву в решительный миг, чтобы переломить сражение в свою пользу. Здесь, возле большого золотого круга, собралась наемная конная гвардия мусульман-арсиев.

    Арсиев берегли. Они вступали в бон только при крайней необходимости. Зато им доставалась львиная доля добычи. Арсии безжалостно вырубали дамасскими мечами и бегущих врагов, и своих же воинов, если те, устрашившись, начинали отступать. Вместе с арсиями был царь Иосиф. Он стоял на высоком помосте, под золотым кругом, а далеко впереди, на зеленой равнине, россыпыо бесчисленных разноцветных точек разворачивалось войско князя Святослава.

    Руссы приближались медленно, и царю Иосифу показалось, что князь Святослав намеренно оттягивает начало битвы. Не испугался ли предводитель руссов, увидев перед собой столь грозное и многочисленное войско? Может быть, он не захочет испытывать судьбу в сражении и начнет переговоры?

    Дружины руссов, одетых в кольчуги светлого железа, уже не раз проходили через хазарские владения. Руссы вырубали своими длинными прямыми мечами сторожевые заставы, пытавшиеся преградить им путь, захватывали добычу и пленников, но, не задерживаясь в Хазарии, уходили на Каспий или за Кавказские горы. Спустя много месяцев они возвращались, обремененные добычей, и, не желая рисковать всем добытым богатством, отдавали часть хазарам за безопасный проход через их владения. Может, и князь Святослав минует Хазарию, удовлетворившись богатым выкупом?

    Кажущаяся медлительность войска Святослава как будто подтверждала мысли царя Иосифа, и он уже прикидывал, сколько можно отдать руссам серебра и товаров, чтобы они не причинили вреда Хазарии…

    Даже себе самому царь Иосиф боялся признаться, что мысли эти были порождены неуверенностью в войске. Когда он утром объезжал боевой строй, воины встречали царя угрюмо и обреченно, на их лицах не было заметно той восторженной готовности к самопожертвованию, без которой невозможна победа. Войско походило на старое дерево, с виду могучее, но на самом деле уже надломленное, готовое обрушиться наземь от сильного порыва ветра…

    Только наемники-арсии были привычно спокойны и бесстрастны. Для них, наследственных воинов, война была простой работой, пусть опасной, но — работой. Они давно уже продали свои жизни царю за серебряные монеты, обильную еду и почетные привилегии. Арсии будут сражаться как разъяренные быки. Ничего другого они не умеют и не желают делать. Но способны ли арсии увлечь за собой все войско?..

    Пешие руссы приближались, вытягиваясь вперед клином. На острие клина шли богатырского роста воины в железных панцирях и шлемах, глубоко надвинутых на брови. Живот, бедра и даже голени воинов были обтянуты мелкой кольчужной сеткой, непроницаемой для стрел. Руки в железных рукавицах сжимали устрашающе большие секиры. А вправо и влево от дружины богатырей-секироносцев — сплошные линии длинных красных щитов, которые закрывали пеших руссов почти целиком, от глаз до кожаных сапог. Над щитами поблескивали острия бесчисленных копий.

    На крыльях русского войска двигалась конница: справа — светлая, переливающаяся железом дружинных доспехов, слева — черная, зловещая. Царь Иосиф догадался, что это печенеги, и подумал, что там самое слабое место. Печенежские воины быстры, но нестойки в прямом рукопашном бою.

    Но пока рано, рано думать о печенегах. Главное — пешая рать руссов. Если сокрушить пешую рать, то печенеги сами разлетятся в стороны, как брызги от брошенного в лужу камня…

    Царь Иосиф поднял обе руки вверх.

    Арсии вскинули копья и разом испустили грозный боевой клич, от которого качнулся золотой круг над головой царя. Взревели хазарские трубы. Завизжали, завыли черные хазары, подобно гончим псам рванулись на руссов. Непрерывным весенним ливнем полились оперенные железом стрелы.

    Руссы продолжали идти вперед медленно, но неудержимо, и в их строю не было заметно павших, только щиты обрастали щетиной вонзившихся стрел.

    Снова затрубили хазарские трубы. Мимо расступившихся конных лучников промчались белые хазары, всесокрушающий «День помощи». Звеня доспехами, тяжелая конница белых хазар докатилась до линии красных: русских щитов и встала, будто натолкнувшись на крепостную стену. Задние всадники напирали на передних, а те пятились перед колючей изгородью копий. Все смешалось. Белые хазары кружились на месте, не в силах прорвать строй руссов и не в состоянии вырваться из схватки. А над их головами поднимались и мерно опускались огромные секиры, от которых не было спасения. «День помощи» рассыпался на глазах. Кучки обезумевших всадников вырывались из сечи, скакали, нахлестывая коней, подальше от страшного русского клина. Царь Иосиф вдруг с ужасом понял, что первых двух линий войска у него уже нет, что рассеянную конницу больше не собрать. Для хазарского войска наступал вечер…

    Чужая, несгибаемая воля направляла ход битвы, и царь Иосиф думал теперь только о том, чтобы продержаться до темноты и укрыться за городскими стенами. А для этого пешая рать «Вечера потрясения» должна остановить руссов, остановить во что бы то ни стало!

    Равнина уже очистилась от конницы, и только вытоптанная трава да множество убитых и раненых черных и белых хазар напоминали о происходившей здесь жаркой сече.

    Руссы, сотрясая землю, продолжали двигаться вперед.

    Клин русского войска, возглавленный секироносцами, вошел в толпу хазарских пешцев неожиданно легко и, рассекая ее надвое, приближался к золотому кругу. В тесноте воины отбрасывали бесполезные копья и сражались мечами, топорами, кинжалами. Перешагивая через чужих и своих павших, поскальзываясь на мокрой от крови траве, выкрикивая хриплыми голосами боевые призывы, руссы шли вперед, и царь Иосиф чувствовал, что «Вечер потрясения» долго не выстоит.

    Тогда он решился на последнее, отчаянное средство: он послал гонца за Каганом, чтобы равный богам, явившись на поле битвы, воодушевил воинов и устрашил врагов…

    Каган выехал из ворот Итиля на белом коне. Чаушиар и кендер-каган держали над ним большой шелковый зонт, чтобы ни один луч солнца не упал на божественное лицо.

    Многокрасочная, как весенний луг, следовала свита Кагана. Шествие замыкали двадцать пять жен Кагана, которые ехали на богато украшенных верблюдах.

    В свите Кагана было так много нарядных всадников, драгоценности и оружие телохранителей так ослепительно блестели на солнце, что князю Святославу показалось: на помощь хазарам спешит из города новая рать. И он послал гонца к печенегам, стоявшим в засаде возле реки, чтобы они остановили эту рать. Печенежские всадники высыпали из зарослей и с воинственными криками устремились наперерез Кагану и его свите.

    Бег печенежской конницы казался неудержимым. Прильнув к гривам коней, выставив вперед острые жала копий» печенеги приближались к Кагану. Тот остановился. Позади, равнодушно поглядывая на приближавшихся печенегов, застыла свита, как будто Каган был щитом, способным прикрыть от любых опасностей.

    — Каган! Это Каган! — вдруг раздались испуганные вопли. Печенежские всадники, мгновенье назад свирепые и неустрашимые, остановились. Они бросали в траву оружие и падали сами, уткнувшись лбами в землю. Слепая вера в божественную силу Кагана, о которой они столько слышали от хазар, лишила печенегов воли. Страх перед Каганом оказался сильнее страха смерти, и печенеги безропотно ложились под копыта хазарских коней. Так вот на что надеялся царь Иосиф, призывая Кагана!

    А Каган продолжал свое неторопливое шествие, и хазары, увидев его, кричали торжествующе и радостно: «Каган! Каган! Божественный Каган!» Сразу что-то изменилось на поле битвы. Пешие хазары яростней взмахивали саблями и топорами, теснее смыкали ряды. Конница белых хазар собиралась вместе и выравнивалась, готовясь к новой атаке. И неизвестно, как повернулось бы дело, если бы отчаянный русский лучник не сразил Кагапа стрелой. Взмахнув длинными рукавами, Каган вывалился из седла.

    Горестно завыли хазарские воины.

    Чаушиар и кендер-каган склонились над своим поверженным повелителем. Каган лежал на спине, бессильно раскинув руки; черная стрела с непонятными знаками на древке вонзилась между бровей, и капли крови скатывались по переносице в остекленевшие глаза. Божественный Каган был мертв…

    Отчаянные крики разнеслись над полем: «Горе! Горе! Каган ушел от нас! Закатилось солнце Хазарии!» Рассыпались и обратились в паническое бегство телохранители и слуги. Высоко вскидывая голенастые ноги, затрусили к городским воротам верблюды жен Кагана. Воины хазарской пешей рати дрогнули, опустили оружие, покорно склонили головы под мечи набегавших руссов. Каган убит, божественная сила отступилась от Хазарин, стоило ли продлевать агонию бесполезным сопротивлением?..

    Хазарского войска больше не было, была толпа растерявшихся, упавших духом людей, которую теснили и избивали руссы.

    Только царь Иосиф с конными арсиями бросился на прорыв и, потеряв большинство воинов, ускакал с уцелевшими в степь. Печенеги преследовали беглецов, осыпая стрелами. Тела арсиев густо усеяли дорогу бегства, но сам царь с кучкой телохранителей скрылся в наступившей темноте. Ночь, покровительница беглецов, спасла его от верной смерти. Царь Иосиф спешил к Саркелу, хазарской крепости на Дону, чтобы укрыться за ее кирпичными стенами.

    А русское войско, завершив разгром хазар, осталось ночевать на костях, на поле брани. Запылали огромные костры, в которые воины Святослава швыряли не дрова, а древки хазарских копий — так много брошенных копий оказалось на поле. Зазвенели, расплескивая рубиновое аланское вино, заздравные чаши. Гремели победные песни, и даже раненые подтягивали хриплыми, прерывающимися голосами. Великой была победа, и великой была радость войска. Сладок пир на костях поверженных врагов. Нет лучше тризны в память павших товарищей. Слава храбрым, отличившимся в бою! Слава князю Святославу!..

    Жители Итиля смотрели с городской стены на празднующих руссов. Многие думали, что следующего утра им не пережить, и с молитвами готовились к смерти. И оно пришло, сумрачное утро поражения…

    9

    Ночью горожане, имевшие свои ладьи или деньги, чтобы заплатить чужим кормчим, покинули Итиль. Как стало известно впоследствии, они искали спасения на пустынных берегах Хвалынского моря. Больше всего беглецов укрылось на Баб-ал-Абвебе и Сия-Сухе[18] Они надеялись отсидеться в безопасных местах, а потом завязать мирные переговоры с князем руссов, отдать дань, какую он потребует, и возвратиться в Итиль. Чем язычник Святослав хуже иудея Иосифа? Оба чужие! Для купцов родина там, где можно наживать богатство. А переход Хазарии под власть князя Святослава сулил торговым людям небывалые возможности. Открывались свободные пути в необъятную Русь и в города Византии. Не все ли равно, кому платить торговую десятину?..

    На следующий день молчаливые дружины руссов, предостерегающе звеня оружием, вошли в Итиль. Они миновали глинобитные жилища западной части города, замкнутой в кольцо кирпичных стен на правом берегу Волги. Здесь зимой жили кочевые беки со своими людьми, а летом по пустым улицам, заросшим скудной пыльной травой, бродили овцы и верблюды. Не здесь было главное богатство Итиля, а на острове, где высился дворец Кагана, и на другом берегу реки, в Хазаре, который еще называли Сарашел — «Желтый город», месте обитания купцов и ремесленников, рынков и складов с товарами.

    Возле наплавного моста уже не было сторожевых арсиев. Небольшой отряд наемников преградил дорогу руссам только на площади перед дворцом. Не рассудок, но отчаяние вывело их под мечи руссов; короткая свирепая схватка, и последние защитники Итиля полегли на каменные плиты. Руссы изрубили секирами двери дворца и ворвались внутрь.

    Целый караван верблюдов, тяжело нагруженных золотом, серебром, драгоценными тканями, дорогим оружием и амфорами с греческим вином, привел в воинский стан князя Святослава воевода Свенельд, которому было доверено собрать лучшую добычу. А когда руссы покинули город, в Итиль ворвались буйные орды печенежских всадников. Печенеги рассыпались по улицам, вламывались в жилища, избивали горожан трехгранными кривыми мечами, тащили на волосяных арканах пленников, расхватывали имущество. Город окутался дымом бесчисленных пожаров. Князь Святослав расплачивался со своими печенежскими союзниками хазарским добром.

    …Потом впереди русского войска полетит добрая молва о князе Святославе, который беспощаден только к врагам и не забирает последнее, и другие хазарские города предпочтут сдаваться руссам без боя, чтобы их не отдали на растерзание свирепым печенегам.

    А поход продолжался. От разоренного печенегами Итиля войско князя Святослава двинулось на юг, к древней столице Хазарии — Семендеру. Здесь, в предгорьях Северного Кавказа, жили оседлые люди, разводили сады и виноградники, сеяли хлеб. В Семендере был свой царь из арабского рода Кахвана, по имени Салифан, исповедовавший мусульманскую веру. Царь подчинялся хазарам, но у него были свои вельможи, свое войско и свои крепости, и хазары не входили в его владения со своими кочевьями, довольствуясь данью и внешней покорностью.

    Приближение русского войска застало царя Салифана врасплох. Семендерское войско потерпело поражение и рассеялось по укрепленным поселкам; таких поселков, окруженных каменными стенами, было здесь много. Беззащитный Семендер сдался на милость победителей.

    Князю Святославу город не понравился. Беспорядочное скопление жалких построек в виде шатров из дерева, переплетенного камышом и обмазанного глиной… Хищные минареты мечетей… Приземистые караван-сараи… Пыльные вихри на торговых площадях… Душный зной и зловоние из переполненных нечистотами рвов… Бедно одетые, униженные люди…

    Сам царь, его вельможи и богатые горожане бежали в горы, увозя во вьюках и на двухколесных повозках, запряженных волами, все ценности.

    Разочарованный Святослав отдал Семендер печенегам…

    Стремительно пролетали летние дни, но еще стремительнее было движение войска князя Святослава через земли аланов и косогов, жителей предгорий.

    Егорлык, Сальские степи, Маныч…

    Взята копьем сильная хозарская крепость Семикара, построенная для защиты сухопутной дороги к устью реки Дона…

    Вперед! Только вперед!

    Осколки разгромленных аланских и косожских ратей оставлены на съедение печенегам, которые шли следом за русским войском, как стая волков за караваном, и довольствовались отбросами.

    Нечастые дневки на берегах рек и у степных колодцев почти не задерживали войско. Пока одни дружинники отдыхали, другие продолжали двигаться вперед, расчищая путь мечами и захватывая свежих коней для обоза. Близился край коренных хазарских владений. Ночные ветры с закатной стороны уже приносили соленый запах моря.

    Когда от жителей прибрежных городов Тмутаракани и Корчева приехали тайные послы, князь Святослав объявил воеводам:

    — Война окончена. Впереди земли, жители которых пе хотят быть нашими врагами. Пора вложить мечи в ножны и проявить к людям милость…

    И это была правда. Разноязыкое и разноплеменное население прибрежных городов лишь вынужденно терпело власть хазарского царя. Хазарские гарнизоны сидели за стенами цитаделей, окруженные морем ненависти. В победоносном войске князя Святослава горожане видели избавителей от хазарского ярма и были готовы подняться с оружием в руках на своих угнетателей. Печенеги, следовавшие за русским войском, превратились в опасную обузу. Нужно было избавляться от временных союзников…

    Однако печенеги рвались к богатым приморским городам, которые, как казалось вождям, были их законной добычей.

    — Осталось всего два дня пути до моря, — настаивали печенежские вожди, приехавшие в шатер князя Святослава. — Зачем прогоняешь нас? Хочешь один забрать всю добычу? Мы пойдем за тобой, как раньше шли!

    …Застыли в боевом строю русские дружины, повернувшись спиной к морю, а лицом и копьями — к печенежским станам, которые черными островами стояли среди выжженной солнцем бурой степи и угрожающе гудели, готовые силой поддержать требования своих вождей.

    Князь Святослав убеждал вождей повернуть коней на север, где в степях еще остались стада и табуны хазарских кочевых беков, где уже не нужно будет сражаться, но только брать добычу.

    — Вы степные люди, — говорил князь, — и ваше место в степях. Оставайтесь мне друзьями и союзниками. Только в степях не пересекутся наши дороги, и будет между нами мир, как прежде…

    …А русские дружины продолжали стоять под палящим солнцем, и воеводы только ждали знака, чтобы силой оружия разметать станы печенегов и принудить их к отступлению…

    Грозная картина готового к битве дружинного войска убеждала печенежских вождей лучше, чем самые изощренные речи. В княжеский шатер вползали на коленях слуги вождей, что-то шептали, опасливо поглядывая на предводителей русского войска. И вожди смиряли свой гнев, начинали говорить просительно, настаивая уже не на продолжении совместного похода, а на справедливом разделе прежней добычи. Такой оборот дела устраивал князя Святослава, и он после недолгого спора согласился отдать печенегам треть коней и пленников. Вожди посчитали это за удачу и разъехались по своим станам удовлетворенные.

    Ночь после переговоров была неспокойной. Дружинники не расседлывали коней и не снимали кольчуг, готовые отразить вероломное нападение: от печенегов можно было ждать самого худого! Но когда над степью поднялось багровое солнце, на месте печенежских станов остались лишь черные пятна остывающих костров да вытоптанная конскими копытами трава. Печенеги ушли. Конные разъезды, поехавшие следом за ними, сообщили князю, что печенеги ушли невозвратным путем…

    А в городе Тмутаракани уже разгоралось пламя мятежа, грозившего поглотить хазарский гарнизон. По темным улицам, прячась от стражи, перебегали закутанные в плащи люди. Из-за саманных заборов слышался скрежет стали о точильные камни. В храме Иоанна Предтечи собрались городские старейшины — не только христиане, но и мусульмане, и иудеи, и люди совсем непонятных и неизвестных религий, которые они привезли из дальних стран вместе с товарами, краснолицыми рабами и диковинными животными: ненависть к хазарам объединила всех. Приукрашенные щедрой людской молвой рассказы о непобедимости русского войска вселяли уверенность в конечной гибели Хазарии, а обнадеживающие слова тайных послов, возвратившихся от князя Святослава, порождали надежды на выгоды от свободной торговли. Алчным огнем загорелись глаза купцов, когда они узнали о намерении князя Святослава продать в Тмутаракани и Корчеве несметную добычу хазарского похода: степных скакунов, пленников, драгоценности Кагана и царя, меха из складов Итиля, шелка Семендера, аланское кованое серебро…

    Тмутаракапский тадун, извещенный соглядатаями о недовольстве горожан и напуганный приближением русского войска, решил покинуть город. Из цитадели выехали всадники с факелами в руках. Хазары швыряли факелы на деревянные крыши домов, убивали жителей, пытавшихся тушить пожары, и, предав улицу огню, ехали на другие улицы. Сплошное дымное зарево поднялось над Тмутараканью. От нестерпимого жара трескались и осыпались городские стены.

    Навстречу войску Святослава поскакали, загоняя насмерть коней, гонцы от старейшин гибнувшего города: «Спаси, княже! Поспеши в Тмутаракань!»

    Но русское войско опоздало. Хазарский гарнизон успел погрузиться па суда и переправиться на другую сторону пролива, в Корчев, где тоже была цитадель и тоже сидел хазарский тадун. Князя Святослава встретили толпы рыдающих тмутараканцев — в прожженных одеждах, с набухшими от крови повязками на свежих ранах. Воздевая руки к равнодушно-красивому южному небу, они проклинали хазар и призывали несчастья на их головы. Многие изъявили желание тут же взяться за оружие и помогать руссам изгнать хазар из Корчева.

    Через пролив переправилась только небольшая дружина воеводы Свенельда, но и ей не пришлось принять участие в битве за Корчев. Вооруженные горожане со всех сторон окружили корчевскую цитадель, привезли камнеметные орудия и множество лестниц. С отчаянной злостью горожане полезли на стены, задавили своим многолюдством защитников цитадели и убили тадунов. К вечеру ни одного живого хазарина не осталось в Корчеве. Не осталось и мертвых: тела убитых хазар сбросили в городской ров, на съедение бродячим псам. Отрубленные головы двух тадунов — тмутараканского и корчевского — привезли князю Святославу и швырнули в пыль к его ногам…

    Русские дружины, не приближаясь к огнедышащим стенам Тмутаракани, разбили станы в окрестных селениях, в садах, которых было много в окрестностях города. Омывали усталые, растертые кольчугами до кровавых ссадин тела в ласковых водах Сурожского моря. В огромных количествах поглощали вареную баранину и фрукты, принесенные благодарными тмутараканцами. Как будто не в чужую землю, а к себе домой пришло войско. Как будто наступило время отдохновения от ратных трудов, время пиров и мирной торговли.

    Тмутараканские и корчевские купцы, еще вчера с яростными воплями карабкавшиеся на стены цитадели, теперь звенели серебром в кожаных кошелях, раскидывали перед восхищенными глазами дружинников драгоценные греческие паволоки, щедро плескали в кубки темное вино из узкогорлых амфор.

    Воина и торговля всегда идут рядом. Кончается война — начинается торговля, а за торговлей снова следует война. Война и торговля… Неразрывны они, как добро и зло в человеке, как чередующиеся времена года.

    Но пока на берегу Сурожского моря царили мир и торговля, а что касается будущего — о том знает князь. Не дело воинов задумываться о будущем, когда вокруг все так радостно…

    Пожалуй, только пленники, которых в гремучих цепях вели на суда работорговцев, несли в себе неизбывное горе. Впереди у них был бесконечный тяжкий путь по невольничьим рынкам Византии, Сирии, Египта и иных чужих стран, названия которых они даже не знали.

    Из песни не выкинешь даже горького слова — рассыплется песня. Что было, то было! Пленники такая же добыча похода, как золотые кубки, серебряные монеты-диргемы, шелк и оружие, меха и скакуны, отары овец и караваны верблюдов. Святослав был сыном своего времени и не видел ничего зазорного в том, что пленников обменивали на необременительные в пути, но такие тяжеловесные золотые монеты…

    Веселым и безмятежным казался людям князь Святослав, и навряд ли даже ближние мужи догадывались, что для предводителя войска наступило время тягостных раздумий и сомнений.

    Хазарский поход закончился. Остатки хазарских кочевий в степях между Волгой и Доном развеют в прах печенеги — недаром печенежские вожди так жаждали новой добычи! Последняя хазарская крепость — Саркел, где, по слухам, укрылся царь Иосиф, в случае необходимости будет сметена с лица земли, как куча опавших листьев порывом свежего ветра. Куда дальше вести войско?..

    Воины еще отдыхали на теплом морском берегу и залечивали раны прошлого похода, а могучие внешние силы уже закружились вокруг стана князя Святослава, подталкивая его войско в выгодную для себя сторону. Из этих внешних сил, торопившихся извлечь корыстную пользу из чужих побед, самой опасной и настойчивой была Византийская империя…

    10

    Архонт руссов Святослав вышел к Босфору-Киммерийскому!

    Благоденствие херсонской фемы зависит лишь от его доброй воли! Железнобокая конница эмира северных народов Святослава в неделе пути от кавказских перевалов, и некому преградить дорогу коннице в пределы халифата!..

    Конунг Святослав сбирает ладьи, и скоро море станет опасным для варяжских торговых караванов!..

    Святослав выбирает, на кого обрушить меч!..

    Святослав, Святослав, Святослав…

    Грозное имя русского князя звучало осенью 965 года па многих языках, оно произносилось то с тревогой и ненавистью, то с восхищеньем и надеждой, но никогда — равнодушно. Князь Святослав казался живым воплощением могучей силы, которая разнесла вдребезги обветшавшее здание Хазарского каганата и теперь напружинивала мускулы для нового прыжка.

    Вожди кочевых племен и наместники обширных областей, стратиги византийских фем и императорские сановники, мусульманские визири и прославленные полководцы арабского халифата ловили слухи о числе воинов князя Святослава, подсылали соглядатаев, составляли про запас хитроумные посольские речи, готовили караваны с богатыми дарами на случай мира и копья на случай войны. Но больше всего их интересовал сам русский князь, неожиданно вознесшийся из небытия на вершину воинской славы. Они расспрашивали очевидцев хазарского похода о словах и делах Святослава, прикидывали, как использовать его возможные слабости, чтобы повернуть дело на свою пользу. Даже за внешней простотой, которой, по слухам, отличался предводитель русского войска, подозревали какой-то особый, пугающий своей непонятностью скрытый смысл. Гадали, к какой религии склонится князь, ибо не может правитель огромной страны довольствоваться никому не ведомыми языческими идолами! Делали многозначительные выводы из милости князя к тмутараканским христианам, а потом недоумевали, почему купцы-мусульмане тоже хвалят Святослава. Все, казалось бы, взяли на заметку и разложили в удобном для себя порядке многоопытные вершители государственных дел, даже то, что князь Святослав был молод, очень молод — в лето хазарского похода ему исполнилось двадцать три года. Возраст, когда чувства еще властвуют над разумом, когда не хочется терпеливо распутывать жизненные узлы и рука сама тянется к мечу, чтобы одним взмахом разрубить их, когда горячая голова подсказывает дерзкие и опрометчивые решения…

    Представлялось вероятным, что юный предводитель руссов шагнет через Босфор-Киммерийский, в сказочно богатую Таврику, где среди вечной зелени нежатся на берегу теплого моря белые города, где сады отяжелели от диковинных фруктов, а несчитанные отары овец сползают по горным склонам в долины. Разве можно удержаться при виде незащищенного богатства? А то, что богатство Таврики само просится в руки князя Святослава, было ясно каждому. Не херсонский же стратиг со своими обленившимися лучниками может остановить руссов! Вот когда император пришлет триеры с войском, тогда начнется настоящая война. Но произойдет это очень не скоро, вероятнее всего, после зимних штормов, и войско князя Святослава успеет насладиться благодатным покоем и щедрыми дарами Таврики. Способен ли юный правитель варварской страны заглянуть далеко вперед, чтобы уяснить грядущие опасности? Устоит ли перед опрометчивыми советами варягов, которых, по слухам, много в его войске и которые жаждут только добычи?..

    Начертанный растревоженным воображением, таврический путь князя Святослава казался единственно возможным и даже неизбежным, как ливень, который следует за черной тучей…

    Но они ошибались, эти многомудрые мужи, угадыватели чужих мыслей и похитители чужих тайн, и причина их ошибки коренилась в непонимании самой сути хазарского похода князя Святослава. К Босфору-Киммериискому пришел не лихой стяжатель военной добычи, а предводитель войска могучей державы, и его стремительный бросок через Хазарию был лишь началом единого сабельного удара, который прочертит на карте Восточной Европы широкий полукруг от Каспия до балканских владений Византийской империи. Князь Святослав мыслил иными масштабами, чем предводитель хвалынского похода варяг Свенельд или даже его собственный отец Игорь Старый, мечты которого не простирались дальше военной добычи, даров византийского императора и выгодного торгового договора. Но о сиюминутной выгоде думал князь Святослав, остановивший войско на пороге беззащитной Таврики, но о будущих великих походах.

    Время воевать с византийским императором еще не пришло. Недавние завоевания требовали закрепления. Еще сидел за кирпичными стенами Саркела царь Иосиф, мечтавший сложить из обломков Хазарии новый каганат. Ненадежны были вятичи, которым невредимый Саркел по-прежнему казался символом хазарского могущества. Чем были для вятичей победы князя Святослава под Итилем и в предгорьях Северного Кавказа? Даже эхо этих побед едва долетело до вятичских лесов. А Саркел был рядом, на глазах, и по-прежнему оставался хазарским. Князь Святослав понял, что только гибель Саркела под ударами его войска лишила бы вятичей последней веры в силу Хазарского каганата.

    Самому Святославу взятие Саркела не сулило ни добычи, ни славы. Что значило овладение маленькой крепостцой, затерявшейся в глубине степей, по сравнению с недавними громкими победами над хазарами? Но было нечто такое, что перевешивало добычу и славу, — военная и государственная целесообразность. Князь Святослав пошел своим, никем не предсказанным, но единственно возможным путем. Это уже была зрелость полководца и правителя…

    Правоту этого шага подтвердил впоследствии русский летописец. Спустя столетие он расскажет как о великом успехе о взятии князем Святославом Саркела, но умолчит о подобных сказкам победах в дальних землях, и объяснить это следует, конечно, не случайностью или неосведомленностью: летопись зафиксировала то, что было действительно важно для Руси!..

    Пройдут века, и ревностные историки примутся искать причины неожиданного поворота князя Святослава от заманчивой Таврики на хмурый север в посольстве грека Калокира, сына херсонского протевона[19] который будто бы вошел в доверие к «начальнику тавров» и склонил его на союз с византийским императором. Недаром-де император Никифор Фока потом осыпал почестями удачливого херсонца и поручил ему важнейшее посольство в Киев…

    Но не правильнее ли предположить, что Калокир добился желаемого ухода русского войска от порога Таврики лишь потому, что это входило в намерения самого князя Святослава?

    Князь Святослав извлек немалую пользу из поспешной готовности Калокира сделать все, что могло бы способствовать успеху переговоров. Зерно, солонина и фрукты из селении херсонской фемы пополнили запасы войска. Дружинники оделись в легкие греческие ткани, которые не притягивали солнце, но отталкивали его, оставляя плечи прохладными. Искусные ладейные мастера из эмпориев южного берега помогали снаряжать суда. Сославшись на трудности приступа к каменным стенам Саркела, князь выговорил у Калокира даже катапульты для своего войска. Да что удивляться щедрости херсонцев? Посол Калокир был готов усыпать розами и окропить вином всю дорогу от Босфора-Киммерийского до Саркела, лишь бы князь Святослав поскорее ушел от порога Таврики!..

    Святослав чувствовал, что в дружеских заверениях Калокира скрывается не только опасение за судьбу Херсона, но еще какой-то неясный, дальний расчет. Туманные намеки на возможность совместного похода в цветущие балканские земли воспринимались князем как окно в неведомое, как мостик, который греки готовы услужливо перекинуть через непреодолимую глубину рва, отделявшего Русь от больших европейских дел. Грекам явно что-то нужно от русского князя! Осторожная недоговоренность посольских речей Калокира воспринималась Святославом как желание предварительно заручиться согласием императора, ибо не о единении с херсонской фемой туманно говорил посол, но о будущем союзе двух великих держав. Последующие события показали, что предчувствия не обманули князя Святослава…

    Князь Святослав уходил из Тмутаракани, оставляя позади себя не кровь, не проклятия и дым пожаров, как в хазарской земле, а благодарную память жителей. Добрые семена доверия и дружбы, посеянные им в тмутараканской земле, скоро прорастут щедрой нивой. Поднимется на берегу Сурожского моря еще одно русское княжество, и будут править там князья русского рода, пока не сметет их черное половецкое половодье…

    11

    Саркел по-хазарски означает «Белый дом».

    Свое название Саркел перенял у старой крепости, которая была построена когда-то на другом берегу Дона из белоснежного камня-известняка. Старая крепость давно погибла, развалины ее заросли колючей степной травой, но название «Белый дом» осталось в памяти людей.

    И когда на левом берегу реки построили новую крепость, название осталось ей как бы в наследство.

    В новом Саркеле не было ничего, что бы оправдывало древнее название. Стены крепости были сложены из красно-бурых больших кирпичей. Шестнадцать квадратных башен как зубы сказочного дракона угрожающе торчали над степью. Еще две башни, самые высокие и мощные, стояли за внутренней стеной, в цитадели. По ночам на башнях зажигали костры, чтобы путники могли в темноте найти крепость.

    Но попасть внутрь Саркела было нелегко. Крепость отгородилась от степей не только несокрушимым кирпичом стен, но и водой. С трех сторон невысокий мыс, на котором стоял Саркел, омывался волнами Дона, а с четвертой — восточной — стороны были прорыты два широких и глубоких рва, заполненных водой.

    Что-то чужое, нездешнее было в облике Саркела. Хазары-кочевники говорили о Саркеле с суеверным страхом и старались не приближаться к его стенам цвета запекшейся крови. Как ненасытное чудовище, Саркел поглощал целые стада быков и баранов, обозы зерна, тысячи пузатых бурдюков с вином и кобыльим молоком, взамен выплескивая в степь только летучие отряды свирепых наемников-гузов. Саднящей занозой торчал Саркел в зеленом теле степи: непонятный, зловещий, ненужный населявшим эту степь людям…

    Крепость Саркел в девятом веке подняли из земли честолюбивые замыслы хазарского царя, но осуществили эти замыслы не сами хазары, а пришельцы-византийцы. По просьбе царя византийский император Феофил прислал на берега Дона спафарокандидата Петрону Каматира, брата своей любимой жены Феодоры, а с ним зодчих и каменщиков. Они выстроили крепость по привычному византийскому образцу, нисколько не заботясь о том, вписывается ли она в мягкие волны степного моря.

    В Саркеле поселились разноязычные и разноплеменные, отчужденные друг от друга люди: болгары, аланы, иудеи, мордва, а в цитадели стали гарнизоном триста наемников-гузов. Хазарский царь не доверял собственному народу. Хазар-кочевников впускали в крепость только днем, в небольшом числе, и все оружие они должны были оставлять возле воротной башни.

    Жизнь в крепости текла уныло и однообразно. Копошились в темных полуземлянках в западной части Саркела мастера-ремесленники, крутили гончарные круги, постукивали молотами по наковальням, дубили в чанах вонючие кожи. Уличные торговцы раскладывали прямо на земле свои нехитрые товары и дремали, прислонившись к глинобитным заборам. А в цитадели, отделенные от остальной крепости еще одной стеной, в душных войлочных юртах варили в котлах конину и тянули своя заунывные песни степняки-гузы. Они не привыкали к городской жизни. Царь ежегодно заменял наемников, чтобы среди них не успела созреть измена.

    Наместником крепости всегда назначался близкий родственник царя, младший брат или племянник. Кочевые беки говорили с обидой, что Саркел принадлежит не Хазарии, но лично царю. Так оно и было в действительности. Саркел — царская крепость, последнее убежище царя в случае смертельной опасности. Поэтому не было ничего удивительного, что после разгрома под Итилем царь Иосиф направил своего коня именно к Саркелу. Его преследовали печенеги и небольшой отряд дружинной конницы. Но массивные, окованные железными полосами ворота Саркела захлопнулись за спиной царя раньше, чем погоня успела добежать до крепостных стен…

    Печенеги не умели брать приступом крепости, а русских дружинников было мало. Началась неторопливая, вялая осада. Возле обеих воротных башен Саркела встали сторожевые заставы. Заколоченные в землю острые колья преградили путь гузам, пытавшимся устраивать вылазки. А потом печенеги окружили всю крепость кольцом составленных рядом и связанных ремнями телег.

    Весенняя прохлада сменилась летним зноем, а потом и осень подкралась: пыльная, знойная. Пожелтевшая трава звенела как выкованная из меди. Обмелевший Дон обнажил песчаные плесы, и, когда задували раскаленные полуденные ветры, мелкий белый песок струился как вода. Из пересохших крепостных рвов несло нестерпимым трупным смрадом. Над зубчатыми башнями кружились коршуны; их было так много, что казалось — коршуны слетелись к этому страшному месту со всего Дикого Поля.

    Тягостно и скучно было осаждавшим, но осажденным еще тяжелее. Гузы давно съели своих коней и варили в котлах сырые кожи, благо кожевники Саркела имели большие запасы. Колодцы в крепости пересохли, а добывать воду из Дона удавалось редко: все тропинки к реке стерегли печенежские лучники. Защитники Саркела с тоской и надеждой поглядывали на безоблачное небо, молили богов о благодатном дожде. Но только однажды вдалеке прокатился гром, небо многообещающе нахмурилось тучами. Однако дождь пролился за рекой, будто в насмешку уронив на плоские крыши и пыльные улицы Саркела редкие россыпи крупных капель…

    Царь Иосиф уединился в башне, которая стояла посередине цитадели. Возле узкой двери, прорезанной в кирпичной толще башни, стояли свирепого вида арсии с обнаженными мечами. Жители Саркела давно иссохли от голода и жажды, а усатые лица арсиев сыто лоснились, мясистые плечи распирали кольца доспехов. В глубоких подвалах башни еще сохранились запасы пищи и вина. Тяготы осады не коснулись царя и его телохранителей. Башня была крепостью в крепости, последним оплотом и последней надеждой царя Иосифа.

    Перед заходом солнца Иосиф выходил на верхнюю площадку башни и подолгу стоял на виду у людей: в длинной белой одежде, прямой и неподвижный. И защитники Саркела думали, что царь беседует с богами, и надеялись на чудо, и эта надежда поддерживала их решимость обороняться.

    А на что надеялся сам Иосиф? Чего он ждал?

    На этот вопрос мог ответить только он, но в крепости не было человека, который осмелился бы спросить царя. Обитатели полуземлянок западного города и войлочных юрт цитадели страдали от голода и жажды, умирали от ран и болезней, изнемогали в несменяемых караулах на стенах, но тоже на что-то надеялись и чего-то ждали. Может, смерти, которая единственно могла избавить от нестерпимых мук осады?..

    Судовая рать князя Святослава подплыла к Саркелу с ликующими трубными возгласами, с воинственными песнями — отдохнувшие в садах Тмутаракани воины были веселы и беспечны. Гузы тоскливо смотрели сквозь бойницы, как разбухали от множества людей воинские станы у крепости, как черными змеями ползли вдоль берега конные рати. Гузы не кричали и не пускали стрелы, даже когда чужие всадники подъезжали совсем близко к стенам. Видимо, они чувствовали приближение конца и сберегали силы для последнего боя. А то, что последний бой недалек, было ясно по деловитой суете на берегу Дона. Прибытие князя Святослава сразу прогнало сонную одурь, царившую в осадном войске. Стучали, как дятлы, топоры плотников, сколачивавших длинные штурмовые лестницы. Византийские мастера в коротких синих кафтанах хлопотали возле катапульт, прилаживали к рамам упругие канаты, сплетенные из воловьих жил. Дружинники ставили на колеса деревянный сруб, обтянутый сырой бычьей кожей. Внутри висело на цепях тяжелое дубовое бревно, окованное железом, — таран. Печенеги под присмотром русских десятников растаскивали ограждение из телег. Тысячи людей подносили землю в мешках и корзинах, обозную рухлядь, охапки сухой травы, коряги, выброшенные волнами Дона на отмель, — засыпать ров. По этой насыпи, как по ровному полю, поползет к воротной башне страшный своей неуязвимостью таран, и воины, спрятавшиеся внутри его, будут долбить городские ворота.

    Перед вечером дружинники и вой пешей рати искупались в прохладной речной воде, переоделись в чистые рубахи. Завтра приступ!

    Долгие недели занимал Саркел мысли князя Святослава, и, может быть, именно поэтому таким скоротечным, до удивления легким показался сам штурм.

    Пешие лучники густыми цепями встали под стенами Саркела и осыпали их стрелами. Едва между каменными зубцами показывалась лохматая шапка гуза или шлем арсия, туда летело сразу несколько стрел, и защитники крепости не могли как следует прицелиться в набегавших руссов. Камни из катапульт разрушали башни, проламывали кровли жилищ. Воины полезли на стены густо, зло, а возле подножия стены ожидали своей очереди, прикрывая головы большими щитами, целые толпы пешцев. Черепаха уткнулась лбом в проем воротной башни, таран упорно долбил в ворота, и они поддавались, расходились широкими щелями. Конные дружинники ждали, когда рухнут ворота, чтобы немедля ворваться в крепость…

    Но первыми в Саркел проникли пешие воины. Они перевалили через стены и разбежались по узким улицам. Гузы молча падали под ударами мечей и копий. Они не просили пощады. Сами не щадившие никого, степняки считали, что побежденный в бою попросту недостоин жить. А через рухнувшие ворота в Саркел уже вливалась дружинная конница.

    Внутренняя стена, отделявшая цитадель от остального города, почти не задержала воинов Святослава. Стены крепки многочисленными и храбрыми защитниками, а их в Саркеле осталось мало, совсем мало. Цитадель пала.

    Жестоким, но тоже непродолжительным оказался бой в башне царя Иосифа. Дружинники изрубили топорами дверь башни и полезли вверх по крутым скользким лестницам. В тесноте численное превосходство почти не влияло на ход боя: плечом к плечу могли сражаться не больше двух дружинников, а остальные, напирая и толкая в спины, только мешали свободно действовать оружием. Однако дружинники, перешагивая через павших товарищей, скользя на залитых кровью ступенях, отбрасывая бесполезные длинные мечи и расчищая себе дорогу кинжалами, теснили арсиев, поднимаясь все выше и выше, с площадки на площадку башни. Наконец они ворвались в просторное помещение. Бойницы были здесь широкими, как окна, и солнечные лучи свободно проходили сквозь них, освещая красивый пушистый ковер на полу, яркие шелковые подушки на широкой постели под балдахином, развешенное по стенам дорогое оружие. Это было жилище царя Иосифа.

    В углу, загораживая спиной узкую дверь, стоял тучный, важный обликом старец. Он что-то закричал пронзительным голосом, негодующе замахал широкими рукавами халата, отгоняя дружинников, будто злых духов, заклинаниями. Его отбросили прочь, как ворох тряпья. За дверью была еще одна лестница, такая узкая, что каменные стены почти касались плеч. А потом прямо в глаза ударило ослепительное солнце: дружинники поднялись на самую верхушку башни.

    Над безднои, между двумя каменными зубцами, стоял царь Иосиф, сам неподвижный, как камень. Царь был безоружен, в белой одежде, крупными складками опускавшейся до пола. Руки Иосифа были скрещены на груди, на пальцах разноцветными огоньками сверкали драгоценные камни перстней. Дружинники медленно двинулись к царю, но Иосиф вдруг шагнул назад и беззвучно упал в пустоту. Громко закричали люди у подножия башни, в этом крпке не слышно было страшного звука упавшего с высоты тела…

    Князь Святослав стоял на возвышенности поодаль от крепости, в окружении воевод и знатных мужей. Внешне он казался спокойным, даже равнодушным, как будто штурмовать крепости было для него привычным делом. Еще недавно он бы, наверное, первым кинулся с мечом в руках на приступ, увлекая за собой воинов, но за последний год многое изменилось. Куда-то исчез юношеский задор, а вместо него пришла мудрость полководца, который видел свое предназначение не в лихой рубке среди опьяняющего шума битвы, а в трезвых решениях, бросающих в нужную сторону тысячи воинов. Смелость полководца — в дерзости и неожиданности решений, переламывающих ход войны. Мчаться впереди дружины приличествует отважному отроку, но не предводителю войска, за которым пристально следят правители соседних народов. Вот и сейчас неподалеку присели на корточки печенежские вожди и смотрят больше на него, Святослава, чем на захлестнутый приступом Саркел. И знатный херсонский муж, сопровождающий войско по просьбе посла Калокира, тоже не спускает глаз с князя руссов, чтобы после все рассказать своему господину. Разумно ли открыто радоваться столь невеликой победе, как взятие степной крепостцы?..

    Затихал шум битвы за багрово-красными стенами Саркела. Конные дружинники уже погнали из ворот толпу пленников. Между зубцов стены мелькали родные остроконечные шлемы, покачивались разноцветные прапор-цы. С верхушки башни, стоявшей посередине цитадели, вдруг упало что-то белое, трепещущееся, и ответный торжествующий рез донесся до Святослава. И почти сразу верхняя площадка башни будто расцвела железным цветком: ее заполнили русские дружинники в блестевших на солнце кольчугах. Взметнулся красный княжеский стяг. Все было кончено. Саркел пал.

    Князь Святослав устало обтер лицо полой легкого греческого плаща. Шелк плаща был прохладным и скользким, он не впитывал пот, но только размазывал его по лицу, неприятно царапал кожу золотым шитьем.

    Святославу почему-то вспомнились гладкие, скользкие речи Калокира, в которых порой чудились острые шипы, до времени скрытые ласкающими шелками славословий. Нельзя снимать боевой железной рукавицы, чтобы не наколоться на эти шипы. Но пока, кажется, дороги русских и греков сходятся вместе. Однако для того чтобы это предположение перешло в уверенность, нужно дождаться еще одного гонпа от Калокира. Гонец должен подтвердить одобрение херсонским сенатом секретной миссии Калокира к императору Никифору Фоке…

    12

    Отшумели почестные пиры на развалинах поверженного Саркела. Полуведерная круговая чаша обошла все войско, от князя до последнего погонщика верблюдов, и снова заняла свое место в сундуке впкочерпия-кравчего.

    Разошлись по своим кочевьям одаренные князем Святославом печенежские вожди. Поднялся над донским берегом высокий курган, последнее прибежище павших во время штурма Саркела воинов, и уже справили по ним тризну, которая по обычаю следовала за почестным пиром. Под надежной охраной уплыли вверх по Дону ладьи с добычей. Можно возвращаться домой, поход закончен!

    Однако князь Святослав непонятно медлил, и воеводы недоуменно пожимали плечами, гадая о причинах такой медлительности. Нечего больше делать под Саркелом, почему же князь не отправляется в путь? Приближается зима, а до Руси еще далеко…

    Но приехал гонец из Херсона, на считанные минуты уединился с князем в шатре, и Святослав сразу заторе? пился. Он оставил с войском Свенельда и других воевод, а сам с небольшой конной дружиной поехал в Киев прямо через степи, пренебрегая опасностями, которые подстерегали путннков в Печенегии.

    Бесконечно огромная, расстилалась вокруг степь, и под стать ей были планы князя Святослава. Неизведанные далн раскрывались перед его глазами, в степных миражах чудилпсь сказочные города, жесткая степная трава склонялась к ногам коня, как неисчислимые толпы побежденных врагов, а неутомимые кони несли и несли всадников в остроконечных русских шлемах вдогонку за закатным солнцем, которое будто указывало дальнейший путь князя Святослава — на запад…

    Хазарский поход, недавно владевший всеми помыслами Святослава, отодвинулся куда-то бесконечно далек©. То была лишь малая ступень на лестнице воинской славы, по которой собирался повести кпязь Святослав молодую, стремительно набиравшую силы Русь. А как высока будет эта лестница!..

    Огромной была захваченная в хазарском походе добыча, оглушительна и торжественна слава побед над хазарами и другими народами, населявшими земли между Хвалынским и Сурожским морями. За одно это можно благодарить богов. Но князь Святослав приобрел в хазарском походе нечто большее, чем добыча и слава.

    Высшей наградой воителю был бесценный боевой опыт, и, как перемещения послушных костяных фигур на шахматной доске, когда-то подаренной варягом Свенельдом, — для князя Святослава стали до конца понятными и привычными переходы на огромные расстояния кош-ных и пеших ратей, стремительные рейды разведыватель-пых отрядов, напряженные выжидания и смертельные броски засадных полков. Из предводителя конной дружины князь Святослав превратился в полководца. У него развивался чудесный дар проникновения в то изменчивое, загадочное, почти неуловимое для непосвященных, что называется «духом войска», появилось неясное до конца ему самому единение мыслей и чувств с дружиной. Святослав научился предвидеть, как отзовутся в сердцах воинов те или иные его слова и поступки, и это было счастьем, потому что мало иметь рядом послушных людей — для великих дел нужны единомышленники.

    Это были свойства прирожденного полководца, которые невозможно приобрести ни учением, ни многолетним опытом, но только найти в самом себе. Князь Святослав нашел…

    Может быть, именно от нахлынувшего вдруг чувства братской близости с соратниками, ехавшими рядом с ним по бесконечным просторам степей, князь Святослав в первый раз высказал вслух то сокровенное, тщательно скрываемое, что владело последнее время его мыслями:

    — После хазарского похода Русь крепко встала на краю моря, у Дона-реки. Но у моря два края. Другой край моря у реки Дуная. Туда лежит путь наших коней…


    Часть третья
    Большая война

    1

    Величественно и грозно плыл сквозь столетия корабль Византийской империи, направляемый опытными кормчими, поражающий воображение современников ослепительным блеском сказочного богатства.

    Разное случалось на этом бесконечном пути.

    Попутные ветры туго надували паруса, и тогда бег византийского корабля становился стремительным и неудержимым.

    Налетали свирепые штормы, ломали весла и рвали снасти, несли корабль на острые зубья скал, и только неистовые усилия корабельщиков спасали его от конечной гибели.

    Мертвые штили останавливали корабль посередине уснувшего моря, и он томился в неподвижности, сжигаемый немилосердным солнцем.

    Как ревущее пламя над просмоленным деревом, вспыхивали на корабле мятежи, кровь щедро поливала палубы, звенели оковами и раскачивались на пеньковых веревках побежденные бунтовщики, и ополовиненная в междоусобных сечах команда уже не способна была поднять разом все весла.

    Незаметно для человеческого глаза начинали подгнивать и крошиться дубовые ребра шпангоутов, обрастало ракушками и зелеными бородами водорослей днище, и казалось — кораблю больше не выйти на морские просторы…

    Но, отстоявшись в спокойных гаванях, наскоро обновленный и пополненный другими матросами, корабль Византийской империи снова бороздил неспокойное море истории, разбивая, как утлые рыбацкие челны, судьбы малых народов, оказавшихся волей случая или злого рока на его смертоносном пути…

    Врагов и союзников Византийская империя повергала в трепет железной поступью полков, двигавшихся слаженно и бездушно, как механизмы; всепоглощающим ползучим пламенем греческого огня; несокрушимыми каменными твердынями крепостей; звериной настойчивостью опытных полководцев, для которых в искусстве войны не оставалось никаких тайн.

    Но военная мощь все же не до конца объясняет причины чудовищного разбухания империи, сумевшей подмять под себя добрую половину тогдашнего мира. В руках императоров было еще одно, почти невидимое для непосвященных, гибкое, коварное оружие — византийская дипломатия.

    Основы византийской дипломатии заложил великий Юстиниан. Уже тогда византийская дипломатия, начертавшая на своих знаменах старое римское правило «Разделяй и властвуй!», больше полагалась на хитрость и интригу, чем на добрососедство и честное выполнение принятых на себя обязательств. Всесильная жена императора Феодора, бывшая актриса на константинопольских подмостках, оставшаяся актрисой и на престоле, внесла в византийскую дипломатию женскую гибкость и изощренное коварство; успех или неудача переговоров часто решались в гинекее.[20]

    По мере ослабления военной мощи империи и роста окружавших ее опасностей дипломатия становилась все изощренней и изворотливей, доведя до совершенства искусство* правдоподобной лжи, наполненных медленно действующим ядом дружественных заверений, внешне бескорыстного корыстолюбия, радушных объятий, оборачивавшихся вдруг смертельными тисками.

    Византийская империя была со всех сторон окружена беспокойными, находившимися в постоянных передвижениях, разрозненными племенами, которых греки презрительно называли «варварами». Главной задачей дипломатии было заставить варваров служить империи, вместо того чтобы угрожать ее границам. Варваров подкупали, чтобы превратить из врагов в союзников, их вождям раздавали пышные византийские титулы, знаки отличия, золотые и серебряные диадемы, мантии, жезлы; за них выдавали замуж девушек из самых знатных патрицианских фамилий. Как камень за пазухой, императоры держали про запас во дворцах Константинополя беглых родственников варварских вождей, чтобы при удобном случае выдвинуть их своими претендентами на власть. Не давать никому из соседей усиливаться, но властвовать над всеми — вот чего добивалась Византия, разжигая войну между собственными союзниками, натравливая одного варварского вождя на другого, неизменно заверяя обоих в своем благорасположении.

    Если сильного правителя не удавалось ни купить, ни одолеть чужим оружием, империя прибегала к политической и экономической блокаде, разрывала жизненно важные для его страны торговые связи, окружала кольцом враждебных народов и душила.

    Только немногим правителям, таким, как русские князья Олег и Игорь, удавалось силой сбить византийские замки…

    Дипломатическими делами ведал первый министр императора — великий логофет, что само по себе свидетельствовало, какое важное значение придается дипломатии. Сотни опытных чиновников, в том числе переводчики со всех языков, плели паутину интриг, составляли хитроумные наказы послам. Многочисленные купцы и миссионеры неустанно следили за союзниками и врагами, искали болевые точки на теле стран, где их принимали радушно и миролюбиво.

    Византийскими послами обычно назначались самые знатные люди. Нередко перед дипломатическими поездками им специально давались громкие и почетные титулы, долженствующие поднять их авторитет в глазах иноземных правителей и внушить доверие. А для приема иноземных послов был разработан сложный и тщательно продуманный ритуал. Варваров встречали на границе.

    Под видом заботы об их безопасности приставляли многочисленных соглядатаев. В столицу их везли по самой длинной и неудобной дороге, чтобы внушить мысль о трудности военного похода на Константинополь. Послов помещали в особые дворцы, постоянно окруженные стражей, и месяцами держали на положении не то пленников, не то почетных гостей. Послов из стран, в союзе с которыми империя была заинтересована, старались очаровать лаской и подчеркнутым уважением, водили по улицам столицы, показывали великолепные дворцы и храмы, многолюдные торговые площади, огненные триеры в гавани, могучие крепостные стены и башни; перед послами стройными рядами маршировали полки, казавшиеся бесчисленными. Откуда могли знать послы, что одни и те же воины неоднократно проходят перед ними, меняя одежду, знамена и оружие?

    Посольский церемониал венчался оглушающе пышными приемами в императорском дворце, богатыми дарами, торжественными проводами с распущенными знаменами и трубачами. Ослепленные и подавленные величием империи, послы уезжали, увозя с собой неизгладимые впечатления. Расходы окупались политическими выгодами…

    Но проходили столетия, и отлаженный механизм дипломатической службы Византийской империи начал давать перебои. Империю окружали уже не варварские племена, воинственные, но раздробленные и допускавшие поэтому полную свободу для коварных дипломатических комбинаций, а сильные государства.

    Правитель Болгарского царства Симеон, вырвавшийся из византийского почетного плена, сам начал наступление на империю, угрожал даже Константинополю.[21] Ни огромная дань, на которую согласились императоры Лев и Роман, ни унизительные послания константинопольского патриарха Николая Мистика, написанные не чернилами, а слезами, не остановили болгарского натиска. Оставалось надеяться только на чудо, и чудо произошло: царь Симеон умер, не довершив разгрома Византии, как намеревался сделать. Его сын Петр, по прозвищу Короткий, вялый и нерешительный правитель, поспешил заключить мир с императором и женился на его внучке* принцессе Марии.[22] А потом внутренние смуты и набеги венгров и печенегов ослабили Болгарию, что открывало для империи долгожданные возможности вмешаться в болгарские дела. Но Болгария ослабела не настолько, чтобы ее можно было сломить усилиями дипломатов. Не дипломатии здесь принадлежало решающее слово, а оружию, и никто из советников императора не брался предсказать, на чьей стороне окажется военное счастье…

    Неудачей закончились неоднократные попытки византийской дипломатии подчинить Русь, новое государство, раскинувшееся от Варяжского моря до устья Борисфена.[23] Торговая блокада водного пути «из варяг в греки», в котором была кровно заинтересована Русь, разорвана победоносными морскими походами киевских князей. Не привели к вовлечению Руси в орбиту византийской политики и высшие почести, оказанные архонтессе руссов Ольге. Священник Григорий тщетно метался среди недоверчивых руссов, стараясь распространить христианскую веру и открыть дорогу греческим миссионерам, но не преуспел в задуманном. А недавний хазарский поход князя Святослава окончательно показал, что Русь пошла своим, неподвластным и нежелательным Византии путем. Бесплодными оказались хитросплетения опытнейших дипломатов великого логофета, искавших лазейки к сердцу воинственного князя…

    До последнего времени Византийская империя успешно использовала в своих целях кочевые народы, населявшие причерноморские степи по соседству с херсонской фемой: печенегов, хазар, торков, аланов. Взаимоотношения с кочевыми народами сложились в сложную систему, звенья которой переплелись между собой, удерживая в равновесии соседние страны. Как фигурам на шахматной доске, каждому из кочевых народов была уготовлена своя роль в политической игре.

    Печенегов толкали на войну с руссами, потому что руссы не могли начинать дальних походов, если с печенегами у них не было мира. Как только войско руссов покидало свою страну, печенеги начинали опустошительные набеги. Печенегов же можно было направить на дунайских болгар, чтобы сделать тех сговорчивее.

    А на самих печенегов была возможность давить конными тысячами хазарского царя, которые вторгались в Печенегию, угоняя стада и захватывая пленников. Если же чаша весов начинала колебаться, уместно было кинуть на нее торков, которые боялись печенегов, но при случае могли и сами нанести им немалый урон.

    А если бы хазары повернули коней в сторону, невыгодную императору, то на них можно было двинуть гузов, воинственный кочевой народ. И аланы, хоть считались вассалами хазарского царя, тоже были способны причинить хазарам большой вред и убыток, если подарками и лестью пробудить честолюбие аланских правителей.

    Все народы Причерноморья оказывались завязанными в один клубок, а кончик нити находился в византийских руках…

    Однако неожиданный и дерзкий поход князя Святослава разрубил важнейшее звено в цепи, которой византийская дипломатия долго и старательно опутывала кочевые народы, и цепь византийского влияния грозила распасться окончательно. Случилось это именно тогда, когда чужие послушные сабли были особенно нужны Византии: столкновение с Болгарией казалось неизбежным после позорного изгнания болгарского посольства ныне царствовавшим императором Никифором Фокой.

    Император уже сожалел о собственной несдержанности, оскорбившей болгарского царя. Болгарских послов, приехавших в Константинополь за прежней данью, следовало обласкать и успокоить, а он приказал своим придворным отхлестать послов по щекам и вдобавок обозвал всех болгар бедным и гнусным народом, кричал как пьяный скиф в харчевне: «Пойдите и скажите вашему архонту, одетому в кожух и грызущему сырые шкуры, что сильный и великий государь сам придет с войском в его землю, чтобы он, рожденный рабом, научился называть императоров своими господами, а не требовать дани, как с невольников!»

    Но пригрозить легко, а осуществить угрозу гораздо труднее. Войско императора Никифора Фоки вторглось в пограничные болгарские земли, разрушило несколько крепостей и остановилось перед Гимейскими горами,[24] которые отделяли греческую Фракию от внутренних областей Болгарии. Дремучие леса, ущелья, опасные скользкие тропы, горные потоки и заоблачные перевалы преградили путь. Предостерегающе мигали на голых вершинах сигнальные костры болгарской стражи. Император не решился углубиться в горные лабиринты, где в прошлые времена нашло гибель не одно и не два византийских войска, и возвратился в Константинополь. Он только раздразнил смирного царя Петра и посеял у него опасные иллюзии своей силы. Это было плохо, совсем плохо. Нужно ли удивляться радости Никифора Фоки, когда херсонский вельможа Калокир посвятил его в тайну переговоров с могучим князем руссов Святославом?

    В союзе с русскими император Никифор Фока увидел возможность тройной игры, столь привлекательной для византийской дипломатии: увести опасного князя на Дунай, подальше от херсонской фемы, жемчужины императорской короны; столкнуть лбами две самые опасные для Византии державы — Русь и Болгарию, чтобы они взаимно обессилели в войне; направить печенегов на Русь, покинутую войском и беззащитную, а самому тем временем прибрать к рукам Болгарию.

    Если бы мог предвидеть хитроумный Никифор Фока, к каким неожиданным и губительным для империи последствиям приведет эта игра, он без промедления отдал бы Калокира в руки палачей, а не осыпал милостями. Если бы он мог тогда проникнуть в тайные планы коварного херсонца, замыслившего взойти на императорский троп и избравшего средством достижения своей вероломной цели русские мечи…

    Но человеку, даже вознесенному на вершину власти, не дано заглянуть в грядущее. Грядущее скрыто непроницаемой завесой еще не прожитых дней, недель, месяцев, лет. Даже оракулы угадывают будущее лишь в тех редких случаях, когда боги соизволят проявить к ним свою капризную милость…

    Посол Калокир, осчастливленный высшим титулом патриция и обедом в личных покоях императора, отплыл в Киев на быстроходной триере. В дубовом сундуке с секретными замками он повез князю Святославу 15 центинариев золота. Это золото было малой частью будущего вознаграждения, которое Калокир должен был обещать руссам от имени императора Никифора Фоки. Еще большее богатство Калокир намеревался посулить от своего имени, если исполнится задуманное…

    2

    Русские вельможи-бояре оказались крайне недоверчивыми и скрытными людьми. По их бородатым лицам невозможно было определить, довольны ли они богатыми дарами императора, не говоря уже о том, с пониманием или неодобрением они отнеслись к предложению союза против болгарского царя.

    Архонтесса Ольга, которая после неоднократных просьб посла Калокира соизволила принять его в своем деревянном дворце в крепости Вышгород, тоже не пожелала внести ясность в намерения руссов. Она вежливо справилась о здоровье императора Никифора Фоки, выразила радость по поводу его побед в Сирии над арабами, показав тем самым осведомленность в византийских делах, и отпустила посла. Связки дорогих мехов, присланных Калокиру после приема у архонтессы, явились слабым утешением. Калокир ждал безотлагательных действий, промедление казалось ему чудовищной несправедливостью. Стоило ли тратить столько усилий, чтобы склонить императора Фоку к союзу с руссами, если теперь он, патриций и опытный политик, привыкший заранее предугадывать каждый шаг, вынужден долгие недели томиться в ожидании? Да и не с грубыми русскими вельможами, и даже не с привлекательной, несмотря на преклонный возраст, архонтессой Ольгой он приехал разговаривать, а с князем Святославом…

    Но Святослава в Киеве не было. Прошлым летом он снова ушел с войском в землю вятичей, вознамерившихся было отколоться от его державы, и будто растворился в лесах. Потом бояре сказали Калокиру, что князь, покорив вятичей, отправился в обычный зимний объезд своих владений, который у руссов называется «полюдье». Оставалось только ждать, пока князь закончит свою поездку или пожелает прервать ее ради встречи с византийским послом. Но когда это будет?

    Скучные зимние дни, когда за окнами просторного деревянного дома, отведенного греческому посольству, тихо пролетали крупные хлопья снега, скрашивались беседами с русскими воеводами Икмором и Сфенкелом, мужами, достойными уважения за военные подвиги, приличные манеры и звание греческого языка. Рекой лились хмельные русские меда, неторопливо текла под веселый треск поленьев в очаге достойная беседа.

    Калокира нисколько не смущало, что русские военачальники настойчиво расспрашивали о войске императора Никифора Фоки, об укреплениях Константинополя и пограничных городов, об огненосном флоте. Наоборот, явный интерес руссов именно к военной силе Византии пробуждал надежды на успех посольства. Так подробно расспрашивают лишь о будущем союзнике. Или… о будущем неприятеле. А не он ли, Калокир, намеревался в конечном итоге столкнуть лбами императора Фоку и князя Святослава, чтобы по дороге, расчищенной для него русскими мечами, взойти па трон? Если все это так, то почему бы не удовлетворить любопытство Икмора и Сфенкела?

    А рассказать патриций Калокир мог многое. Византия была единственной страной того времени, где продолжали изучать военную пауку, стратегию и тактику войны, разработанные в прошлом великими полководцами Рима и преданные забвению варварскими вождями.

    Тщательно описанное в сочинениях историков и военачальников искусство боя было сильной и одновременно слабой стороной византийской армии. Следуя жестким правилам, до мелочей регламентировавшим движение войска и взаимодействие его частей, можно было избежать случайных поражений, но с такой же долей вероятности упустить победу, если для ее достижения от полководца требовались самостоятельность и риск. Правила ведения войны окостенели в систему догм, сковывавшую инициативу подлинных полководцев, и позволяли посредственностям скрывать свою неспособность. Византийская стратегия предпочитала медлительную войну, в которой все было предусмотрено заранее и не оставалось места для неожиданностей. В такой правильной войне византийское войско было неодолимо, как искусный фехтовальщик, против которого вышел с таким же оружием жалкий погонщик обозных мулов или изломанный непосильным трудом раб. Но если тот же погонщик мулов отбросит непривычный для него меч стратиота[25] и возьмет в руки тяжелую дубину, исход схватки трудно предсказать…

    К этой мысли неназойливо, но настойчиво подводил русских военачальников Калокир: с императором можно успешно воевать… Калокир перечислял тяжелые кавалерийские полки императорской гвардии катафрактов: схода, эекувита, арифма, иканата. Говорил о раз навсегда установленной численности пехотной таксиархии: 500 тяжеловооруженных оплитов, 200 копейщиков, 300 стрелков. Предостерегал перед сокрушительной силой трехтысячной турмы, успевшей сомкнуться в глубокую фалангу, но тут же добавлял, что пехота в императорском войске играет второстепенную роль, пехотинцами служит чернь.

    — Конница! Конница катафрактов, у которой покрыты броней и всадники и копи! — воодушевленно восклицал Калокир. — Пешие воины лишь поддерживают конницу в бою, охраняют лагерь и стоят караулами в горных проходах. Так всегда было в империи, так всегда и будет!

    Русские воеводы слушали с непроницаемыми лицами, и невозможно было понять, насколько интересны им рассказы византийского посла. Но Калокир был уверен, что каждое слово откладывается в их памяти, что русские варвары делают надлежащие выводы из его слов.

    Иногда Калокир спохватывался, что рассказы о страшной силе катафракторной конницы могут запугать руссов и отвратить их от войны, и тогда он начинал едко высмеивать ходившие среди варваров слухи о бесчисленности византийского войска. Под рукой у императора обычно оказываются лишь тагмы — отборные войска, расквартированные в столице и ее окрестностях, и император выводит в поход не более 16 таксиархии пехоты и 8–10 тысяч всадников. Остальные войска — фемные — разбросаны по всей обширной империи, и собрать их вместе трудно не только из-за больших расстояний, но и из-за нежелания стратигов фем, полновластных правителей своих областей. Империю раздирают внутренние распри, стратиги поднимают мятежи, удачливые полководцы порой идут войной не на арабов или другие народы, а на Константинополь, чтобы самим взойти на императорский престол.

    — Так поступил нынешний император Никифор Фока, — доверительно шептал Калокир и с бесстыдством неверного слуги, обсуждающего за столом в харчевне неблаговидные поступки своего господина, принимался торопливо рассказывать известную всем в Византии историю восшествия на престол Никифора Фоки.

    …Возвышение Никифора началось давно, еще при императоре Константине Багрянородном, когда его отец Варда Фока был назначен доместиком схол Востока.[26] Никифор и его брат Лев прославились в битвах с арабами. При императоре Романе,[27] безвольном и сластолюбивом, унизившем себя постыдной для венценосца женитьбой на дочери владельца трактира красавице Анастасии, принявшей новое имя Феофано, — Никифор Фока сменил отца на посту доместика схол Востока, а Лев Фока стал доместиком Запада. В руках братьев оказалась большая часть войск империи, и поэтому, когда умер император Роман, оставив малолетних сыновей Василия и Константина, овдовевшая Феофано вызвала всесильного доместика Никифора в столицу, наградила высшим званием стратига-автократа и отдалась под его защиту. Никифор Фока отбыл в Малую Азию, чтобы завершить войну с арабами. Но вслед за ним полетели отравленные стрелы интриги. Евнух Иосиф Врига, любимец покойного императора, направил письма известным малоазиатским полководцам Иоанну Цимисхию и Роману Куркуасу с предложением убить Никифора или насильно постричь в монахи; за это полководцам были обещаны посты доместиков Востока и Запада. Однако звезда Никифора Фоки стояла высоко. Полководцы не осмелились на измену и обо всем сообщили Никифору. Коварный евнух сам толкнул себя в пропасть. Стратиг-автократ, любимец воинов Никифор Фока объявил себя императором и двинулся к столице. В августе 963 года он торжественно взошел на трон в Золотой палате, а спустя месяц женился на красавице Феофано, унаследовав таким образом и титул, и жену покойного Романа.

    Только слава полководца и верные войска привели Никифора Фоку на престол. Став императором, он остался полководцем. Воины стали получать повышенное жалованье. Катафракты и их родственники были освобождены от налогов, а на остальных подданных империи налоги были увеличены. Глухо роптала оттесненная от власти знать. Недовольно было духовенство, на богатства которого покусился новый император. Голод и дороговизна возбуждали ярость черни. Никифор Фока растерялся.

    Вскоре он понял, что лишь блестящие победы на войне могут заткнуть рты недовольным, и кинулся на поиски военного счастья. Через два года Никифору Фоке удалось захватить остров Крит. Его любимец евнух Петр захватил всю Киликию. Но этого оказалось недостаточно, чтобы удовлетворить недовольных. Нужны были новые победы: оглушительные, по возможности бескровные, при носящие добычу и славу, но не обрекающие народ на лишения и жертвы. Так был задуман болгарский поход…

    Но Никифор Фока неожиданно споткнулся на болгарском пороге, не осмелившись углубиться в Гимейские горы. Как канатоходец, замедливший движение посередине туго натянутого каната, император был готов схватиться даже за воздух, чтобы сохранить равновесие. Одной из таких отчаянных попыток было одобрение посольства Калокира…

    О многих любопытных подробностях, касавшихся императора Никифора Фоки, мог бы порассказать Калокир. Например, о страшной давке на стадионе, которую вызвал император, неожиданно выведя на поле две фаланги стратиотов с обнаженными мечами. Люди приняли потешный бой за расправу и в панике бросились к узким проходам… Или о неправедных делах императорского брата Льва Куропалата, скупавшего хлеб и перепродававшего по дорогой цене… Или о новой высокой стене, которую Никифор приказал построить вокруг дворца, чтобы чувствовать себя в безопасности…

    Однако по отчужденным лицам русских воевод Калокир понял, что их мало интересуют эти подробности, любопытные для любого придворного. Зато руссы оживлялись и благодарно поднимали чаши, когда посол, разочарованно вздохнув, начинал рассказывать о больших военных кораблях — дромонах, способных вместить свыше 200 гребцов и 70 вооруженных стратиотов, о быстроходных тахидромах, стороживших подступы к Босфору, о Манганском арсенале в Константинополе, где собраны на случай войны громадные запасы оружия и снаряжения.

    Порой Калокир чувствовал себя обыкновенным лазутчиком, приехавшим из вражеского стана, и только подчеркнутая почтительность высокопоставленных руссов и неоднократно произносимый ими титул патриция, к которому он еще не успел привыкнуть и который ласкал слух, помогали преодолеть минутное недовольство собой. Калокир убеждал себя, что ради великой цели следует идти на все. Кто останавливается на половине пути, всегда проигрывает…

    Потом Икмор куда-то уехал, а вместо него с послом беседовал старый почтенный воевода Свенельд, который носил на шее не серебряную цепь, а золотую и пользовался у руссов огромным уважением. Как хотелось Калокиру быть полезным этому влиятельному человеку, советнику двух князей — Игоря Старого и Святослава! Но не получилось. К сожалению, не получилось…

    Правда, Свенельд интересовался Никифором Фокой, но не как императором, а исключительно как полководцем. Вопросы старого воеводы были точными и не допускали двусмысленных или неопределенных ответов. Каким образом Никифор строит войско в походе? Чему равняется его дневной переход при быстром движении, без обозов и осадных орудий? Как он использует в бою тяжелую конницу? Какие караулы оставляет для охраны дорог?..

    А что знал обо всем этом Калокир?

    Херсонский патриций неоднократно видел императора и мог подробно описать его внешний облик. Лицо Никифора Фоки больше приближалось к черному, чем к белому; под густыми бровями блистали черные глаза; волосы тоже были темными и густыми; нос средний, слегка загнутый; в бороде седина; стан плотный и круглый. Император весьма широк в плечах и груди и очень силен. Однажды в сражении он так сильно ударил копьем неприятельского воина, что пронзил насквозь броню. Можно было еще прибавить, что император всю жизнь сохранял воздержание, не вкушал мяса, уклонялся от брачного союза и только в преклонном возрасте нарушил обет, женившись на Феофано…

    Однако о Никифоре Фоке как о полководце Калокир не знал почти ничего, кроме перечисления его побед да неясной людской молвы о храбрости и военной опытности в бытность его доместиком Востока. Принадлежавший по рождению к придворным кругам, Калокир был глубоко убежден, что жизнь империи направляется не мечами полководцев, а хитроумными политическими комбинациями высших вельмож, заседавших во всесильном синклите, капризами возвышенных до положения соправителей любимцев императоров — евнухов-паракимоменов, интригами гинекея — и мало интересовался чисто военными делами, ограничившись обязательным для будущего стратига (а Калокир, как самое малое, рассчитывал на этот пост!) чтением сочинений древних и новых полководцев. Теперь оставалось только сожалеть. Он не сумел удовлетворить любопытства варвара с золотой цепью на шее, и тот больше не приходил, оставив тягостные сомнения в душе Калокира.

    Русская зима казалась Калокиру бесконечной. Вьюги сменялись ясными морозными днями, когда солнце ослепительно блестело и снег зло поскрипывал под сапогами. Потом снова начинались снегопады, обрушивавшие на город огромное количество снега. Сугробы поднимались до половины частокола, плоские кровли жилищ стонали под тяжелыми белыми шапками.

    Посольские чиновники, переводчики и слуги отяжелели от безделья и обильного корма, двигались раздражающе медлительно, вперевалку, выставив вперед круглые животы. Из Константинополя не приходило никаких вестей. То ли император Никифор Фока забыл о своем после, то ли гонцы не могли преодолеть трудности зимнего пути. От столицы империи до устья Борисфена 3800 стадий бурного моря, а дальше почти столько же сухопутной дороги по печенежским степям, непроезжим и мертвым в это время года…

    Как-то неожиданно, сразу после мартовских снегопадов, пришла дружная весна. За окнами повисли сосульки. Звонко застучали по крышам капели. С глухим гулом и шорохом тронулся лед на Днепре. С первыми ладьями, приставшими к Подолу, пришла долгожданная весть: князь Святослав скоро вернется в Киев.

    Наконец-то!

    3

    Немногие знали, что последнее полюдье князя Святослава было не просто полюдьем. Объезжая погосты и собирая обычные дани, князь одновременно проводил смотры воинов, которые весной отправятся в поход.

    Опытные мужи, уже побывавшие на войне, и полные молодого задора отроки выстраивались перед князем, и он придирчиво осматривал оружие, кольчуги, щиты. Если у кого-нибудь не оказывалось доспехов, князь строго выговаривал старейшинам. Сородичи обязаны полностью снарядить воина. Воины должны думать не о снаряжении, а о ратном учении, потому что воин, даже вооруженный лучшим образом, бессилен против опытного противника, если не умеет искусно владеть оружием и сражаться в строю.

    С новонабранными воинами оставались на погостах княжие мужи и дружинники учить ратному делу. Никогда еще не бывало, чтобы воины расставались с семьями и привычными занятиями задолго до похода и жили в отдельных избах, будто дружинники, а этой зимой было так. Старейшинам было велено приносить воинам все необходимое — хлеб, мясо, мед и уксус — и не занимать их работой.

    Тяжким бременем легли военные расходы на сельские общины, но возражать никто не осмеливался: князь Святослав был суров и непреклонен.

    Небывалое, великое дело было задумано Святославом: создать общерусское войско. Не ополчение смердов и горожан, грозное лишь своей многочисленностью, а именно войско, хорошо и единообразно вооруженное, обученное сражаться строем, объединенное единой волей полководца и послушное, как меч в опытных руках.

    Калокир глубоко ошибался, когда думал, что делится с русскими воеводами совершенно неизвестными им военными тайнами. Руссы и без него уже многое знали о византийском войске и флоте от купцов, ежегодно ездивших с товарами в Константинополь и подолгу живших там, от наемников-варягов, служивших в императорской гвардии, от своих соплеменников, проданных печенегами в рабство греческим судовладельцам и бежавших из плена. Еще живы были старые дружинники князя Игоря, когда-то сражавшиеся с закованными в броню всадниками-катафрактами среди зеленых холмов Фракии. Соединенные воедино и осмысленные, эти знания позволили найти действенное оружие против действительно опасной византийской конницы.

    Сомкнутый строй тяжелой пехоты, прикрытой длинными щитами!

    Глубокий строй, о который, как о каменную стену, разобьются волны катафрактов!

    Отдельные звенья будущего железного строя выковывались мужами князя Святослава в древлянских лесах, на промерзших до дна болотах земли дреговичей, среди поселков уличей и тиверцев. Выковывались, невидимые для чужих глаз, чтобы весной соединиться в единую рать, о которую раскрошатся византийские мечи.

    Но пока об этом знали немногие доверенные мужи, а истинный размах приготовлений представлял лишь сам Святослав. Даже всевидящий Калокир, зимовавший вето-лице руссов, не догадывался, что подготовка к походу уже завершается, что князь давно принял решение, которое посол ожидал с нетерпением и тревогой…

    Князь Святослав знал, что византийские полководцы предпочитают фланговые удары, хитроумные обходы, неожиданные нападения из засад, и искал противоядие против этих опасных приемов войны. Вместе с пешими ратями на Дунай пойдет многочисленная конница, способная оградить войско от внезапных нападений, обрубить железные клинья катафракторных полков, нацеленные в спину пехотному строю. Конницы потребуется много, очень много. Опытные в переговорах со степняками бояре отправились к печенегам и венграм, чтобы позвать их на помощь. А когда посольства возвратились в Киев с обнадеживающими вестями, князь Святослав приказал позвать Калокира.

    Калокиру тот день поначалу показался до обидного будничным, не соответствующим значительности задуманного дела. На посольский двор приехал воевода Свенельд, коротко поклонился встречавшему у крыльца хозяину, сказал, что князь ждет. Дружинники в одинаковых синих кафтанах и коротких плащах подвели коня. Красуясь своей ловкостью, Калокир легко взлетел в седло, нетерпеливо взмахнул плетью. Воевода Свенельд поехал впереди, указывая дорогу.

    От городских ворот всадники повернули в лес. По сторонам замелькали литые сосновые стволы. Кое-где под кустами еще белели сугробы, но открытые поляны уже радовали глаз первой весенней зеленью. Копыта коней скользили по влажной земле.

    Ехали долго — сначала по лесу, потом вдоль берега неширокой спокойной реки, потом снова через лес. Загородный двор князя Святослава стоял на краю большой поляны, заполненной множеством шалашей, войлочных юрт и шатров из полосатой ткани. Всадники остановились перед воротами, прорезанными в высоком частоколе. Заскрипел и тяжело плюхнулся поперек рва перекидной мост. Караульные дружинники расступились, пропуская византийского посла.

    Калокир никогда не был в загородном замке князя, похожем на настоящую крепость, и с любопытством оглядывался по сторонам.

    Двор был тесно застроен квадратными клетями из дубовых бревен, большими дружинными избами, нарядными теремами с резными оконницами; терема соединялись воедино крытыми переходами. На галерее, опоясывавшей дворец, толпились вооруженные воины. У длинной коновязи смирно стояли рослые воинские лошади, покрытые синими и красными попонами.

    Подбежали отроки в красивых кафтанах с серебряными пуговицами, помогли послу спешиться, но повели его почему-то не ко дворцу, а к небольшой избе, стоявшей в глубине двора. Бесшумно распахнулась дверь, на которой были грубо намалеваны изображения солнца и луны. Калокир, вздохнув, шагнул через порог.

    В полумраке Калокир не сразу заметил князя, сидевшего на скамье под развешанным оружием. Князь был в простой белой рубахе, неподпоясанный; с бритой головы свисал длинный пучок волос, на больших усах — мутные капли меда. Большая глиняная чаша с этим излюбленным напитком руссов стояла рядом, на низком столике.

    Искусство кланяться — одно из наиглавнейших достоинств придворного. Но князь руссов не оцепил изящества Калокира. Он угрюмо и нетерпеливо смотрел, как мечется по избе византийский посол, приседая и притопывая красными сафьяновыми сапожками, потом что-то буркнул под нос и хлопнул ладонью по скамье рядом с собой: «Садись!»

    Калокир осторожно присел, готовый мгновенно сорваться с места. Святослав в упор разглядывал грека немигающими синими глазами. Видимо, ему что-то не понравилось в облике Калокира, и он недовольно сдвинул брови, криво усмехнулся. Проговорил негромко, холодно:

    — Бояре поведали мне, зачем ты приехал. Повторять посольских речей не будем. Слова, как вода, протекают меж пальцами. Союз скрепляется не словами, а железом и кровью. Золота ты привез мало. На твое золото не соберешь и четырех тысяч добрых воинов, а требуются десятки тысяч. Потому остальное золото мы возьмем сами. Царю Никифору нет дела до дунайских земель! Если согласен, посылай гонца в Царьград. Передашь: *Русь идет!..»

    Калокир склонился в глубоком поклоне. А когда поднял глаза — князя рядом не было. Неслышно ступая мягкими, без каблуков сапогами, Святослав шел к двери. Обернулся, поманил пальцем, приглашая посла следовать за собой:

    — Погляди войско, чтоб знал, с кем иду на Дунай…

    Заревели трубы. Между шатров и шалашей замелькали одетые в кольчуги воины. Немыслимо быстро поперек поляны вытянулся строгий железный строй. Прикрываясь длинными щитами, руссы стояли стеной, и лишь по шевеленью длинных копий можно было догадаться, насколько глубок строй. В клубах пыли на фланги выезжали конные дружины. Еще раз взревели трубы, и войско замерло, готовое кинуться в сечу.

    Да, князь Святослав не напрасно потратил долгие зимние месяцы!

    Калокир напряженно приглядывался к молчаливым, мрачным рядам руссов, и запоздалая тревога охватывала его. Страшная чужая сила, вызванная к жизни его, Калокира, хлопотами и интригами, готова была сдвинуться с места и покатиться, сокрушая все на своем пути, к границам Византийской империи. Где она остановится, эта сила, да и остановится ли вообще?

    Но перерешать было уже поздно. Непреодолимый поток подхватил Калокира и понес на своих могучих плечах. Нужно было плыть, отдавшись на его волю, или камнем идти на дно. Но он, Калокир, умелый пловец!..

    В Киев патриций Калокир вернулся поздно вечером, но еще долго в его окнах горел свет: он сочинял верно-подданное послание императору. Пробегал глазами написанное, рвал испорченные листы и расшвыривал по ковру, снова принимался писать. Тайные тревоги не должны просочиться в послание ни словом, ни намеком. Император Никифор Фока должен торжествовать: хитроумный план столкнуть Русь и Болгарию удался…

    Подготовку к большому походу невозможно долго сохранять в тайне. Венгры, ободренные союзом с князем Святославом, в марте 968 года напали на византийские владения, разгромили под Фессалоникой войско доместика Запада и взяли много пленных. В Болгарии это нападение расценили как начало войны, и в июне в Константинополь приехало посольство царя Петра — просить защиты от венгров, от печенегов, опасно придвинувшихся к Дунаю, и от руссов, которые, по слухам, вышли из своих лесов.

    Император Никифор Фока принял послов благосклонно, почтил торжественным приемом и обедом, на котором болгары сидели выше, чем епископ Лиутпранд, посол германского императора. Если бы болгарские послы знали, что почти одновременно в гавань Константинополя приплыли русские корабли и были встречены как друзья и союзники… Но византийцы умели хранить свои тайны. Ни послы о русских кораблях, ни руссы о болгарском посольстве так ничего и не узнали. Никифор Фока удовлетворенно потирал руки: уверенные в благорасположении Византии, царь Петр и князь Святослав не станут уклоняться от войны…

    Войско князя Святослава двинулось к Дунаю на ладьях и на конях, повторяя путь второго похода князя Игоря Старого. В причерноморских степях к русским дружинам присоединились печенеги.

    Царь Петр действительно не стал уклоняться от войны. Он начал собирать ополчение, чтобы выступить к Дунаю и преградить дорогу руссам и печенегам.

    А император Никифор Фока, будто бы в неведении о надвигавшихся военных событиях, отправился с катафрактами в Малую Азию, где защитники Антиохии продолжали отбивать приступы византийского осадного войска и дерзко нападали отрядами легкой конницы на обозы.

    Фигуры были расставлены на доске. Каждый из правителей считал, что именно он будет диктовать правила игры. Но игра у всех пошла по чужим правилам…

    4

    У императора Никифора, автора известного трактата «О сшибках с неприятелями», не было читателя более внимательного и благодарного, чем болгарский царь Петр. Царь Петр искренне уверовал, что византийцы достигли наивысшего совершенства в искусстве войны и что нужно лишь перенять это искусство, чтобы стать непобедимым.

    Законы войны были изложены императором Никифором в словах точных и уверенных, как поступь панцирных византийских полков, и потому казались незыблемыми.

    Вторжению неприятельского войска всегда предшествуют действия легких отрядов конницы, которые занимают дороги и броды, выставляют стражу на вершинах холмов и в иных возвышенных местах, чтобы держать страну под неослабным наблюдением и собрать сведения, необходимые полководцу. Решительное сражение можно начинать, когда о неприятеле известно все до конца и когда условия явно благоприятнее, чем были вчера и чем будут завтра. Поэтому достаточно вовремя поставить у границы значительное войско, чтобы неприятель устрашился или, самое малое, отложил вторжение. Разве допустимо, чтобы полководец бросился очертя голову в незнакомую страну, не представляя даже, какое войско ему противостоит?!

    Царь Петр, успевший собрать под своими знаменами почти тридцатитысячное войско, без особой тревоги выслушивал донесения стражи о движении по Дунаю руссов. Еще меньше беспокойства вызывала у него печенежская конница, медленно ползущая в клубах пыли по другому берегу реки. Царю Петру казалось, что самое главное для победы он уже сделал: заставил самолюбивых кметей[28] и упрямых боляр явиться со своими дружинами. Нелегко это было. Сколько помнил царь Петр, страну раздирали внутренние усобицы. Не прошло двух лет после его воцарения, как младший брат Иван возглавил опасный болярский заговор. Заговорщиков удалось обезвредить, а самого Ивана постричь в монахи. Спустя три года поднял мятеж другой брат — Михаил, который до самой смерти властвовал в долине реки Стримона. Его приверженцы-боляре впоследствии бежали в Византию и оттуда вредили как могли. Потом восстал сербский наместник Чеслав, отделивший эту обширную область от государства. Глухо роптали горожане, недовольные тяжестью налогов. Боляре-землевладельцы старались не допустить в свои владения царских чиновников. В народе распространялась зловредная ересь богомилов, которые открыто хулили богатых и знатных, учили людей не повиноваться властям, отвергали христианские обряды. Даже казни и церковная анафема не устрашали еретиков. Порой царь Петр чувствовал себя чужим в собственной стране и грустно спрашивал дядю Георгия Сурсувула, нужен ли он вообще болгарам.

    Тем радостней было царю Петру сознавать, что теперь за его спиной стоит войско, равное которому было разве что у его прославленного родителя даря Симеона. А царь Симеон дошел почти до самого Константинополя…

    Неподалеку от Переяславца, богатого торгового города на болотистом острове Балта в дельте Дуная, царь Петр вывел свое воинство на берег реки, опередив русские ладьи, которые неторопливо поднимались против течения. На просторном лугу, полого спускавшемся к воде, встали дружины кметей, болярские конные отряды, пешие рати придунайских городов. Воинов было много, но царь Петр приказал растянуть строй и перед каждой дружиной поднять не по одному, а по нескольку стягов, чтобы войско показалось руссам еще более многочисленным. Царь не хотел немедленного сражения. Пусть руссы, увидев многолюдность войска и его готовность к битве, уйдут сами. Он не будет преследовать или чем-нибудь вредить князю Святославу. В народе нет ненависти к руссам, а с некоторыми из племен руссов, например с уличами и тиверцами, болгары были дружны. Да, да! Пусть руссы свободно уходят!

    Русские ладьи, выплывавшие из-за островов, словно в нерешительности останавливались посередине реки. Гребцы едва шевелили веслами, чтобы суда не сносило течением.

    Царь Петр, одетый, как для торжественного* приема, в пышную мантию, пурпурную царскую шапку, вышитую золотом и осыпанную жемчугом, и красные сандалии, подозвал Георгия Сурсувула, проговорил снисходительно:

    — Теперь руссы повернут обратно или сойдут на другой берег. Ни один благоразумный полководец не решится высаживать своих людей на глазах у неприятельского войска!

    Седобородый Георгий Сурсувул важно кивнул, соглашаясь. Сказанное царем было очевидно. Высаживаться на берег перед лицом грозного войска неблагоразумно. Ни один великий полководец древности так не поступал. Такое противоречило бы всем правилам войны. Сейчас руссы отступят, а потом долгие недели будут посылать через Дунай переодетых лазутчиков и отряды легкой конницы, чтобы найти уязвимое место в обороне царя Петра. Первая сшибка считай что выиграна!..

    Но предугадать неожиданности войны можно лишь тогда, когда оба противника следуют одинаковым правилам. Князь Святослав был достаточно осведомлен в византийской тактике, но он хорошо запомнил мудрые слова, когда-то сказанные его матерью Ольгой: «Удивить — значит победить!» Если по византийским правилам войны, которым, как ему говорили верные люди, следует царь Петр, войску предписывалось отступать, значит, нужно сделать наоборот. И князь Святослав приказал высаживаться на берег. Недоумение опытного византийца Калокира только укрепило уверенность князя в правильности решения.

    Разрезая острыми носами коричневую дунайскую воду, ладьи помчались к берегу. Руссы выбегали на луг и тотчас выстраивались рядами, составляя из щитов неодолимую стену. Под ее прикрытием, в безопасности от стрел и дротиков, вставали другие воины. Русский строй разбухал на глазах, становился глубоким и плотным, как македонская фаланга.

    Когда опомнившийся царь Петр послал на руссов болярскую конницу, было уже поздно. Всадники даже не доскакали до линии красных русских щитов, принялись заворачивать коней.

    Тогда вперед двинулись сами руссы — тяжелым мерным шагом, от которого, казалось, вздрагивала земля. Не то стон, не то тысячеголосый горестный вздох пронесся над полем битвы. Руссы вклинились в ряды воинов царя Петра и начали теснить их.

    А с другого берега Дуная к месту битвы уже спешили большие плоты с конницей. Русские дружинники и печенеги высаживались выше и ниже по течению. Царь Петр с ужасом понял, что если всадники князя Святослава успеют окружить войско, то это будет не просто поражение, это будет гибель — полягут все, кого он так опрометчиво привел на дунайский берег…

    Царь Петр приказал трубачам подать сигнал к отступлению.

    Но они опоздали, эти багроволицые, надменные царские трубачи в нарядных кафтанах, с серебряными цепями на выпуклой груди! Бегство началось раньше, чем они поднесли трубы к губам.

    Нахлестывая коней, уносились прочь конные болярские дружины. Врассыпную бежали ополченцы, бросая в траву копья. Царские телохранители посадили своего повелителя в крытую повозку, запряженную четверкой сильных коней, и быстро повезли через толпу обезумевших, отчаянно вопящих людей к доростольской дороге.

    Бегущих преследовали печенеги на лохматых низкорослых лошадях. А руссы, вложив мечи в ножны, вернулись к своим ладьям.

    Приветственные крики воинов возвестили о прибытии князя Святослава.

    В простых, но крепких доспехах князь ничем не выделялся из рядовых дружинников. Он спрыгнул с ладьи прямо в воду, доходившую ему до коленей, обнял рванувшегося навстречу воеводу Сфенкела. Сегодняшняя победа была победой Сфенкела, это он возглавлял высадившихся на берег воинов.

    Князь Святослав медленно пошел по лугу, время от времени поднимая вверх руку в железной рукавице — отвечал на приветствия дружинников. Постоял с непокрытой головой возле павших воинов, которые лежали рядком возле самой воды, закрытые до подбородков плащами.

    Узнав среди павших старого сотника Свеня, князь Святослав помрачнел, сказал резко:

    — Дань возьму и на живых и на мертвых!

    Что еще мог сделать князь, кроме как щедро одарить родичей погибших в бою? На войне всегда так: одному выпадает счастливый жребий, другому — черный. Без крови война не обходится. Важно только, чтобы кровь не проливалась напрасно, чтобы кровью оплачивались победы, а не поражения. Сегодня была победа. Первая победа дунайского похода, а потому самая дорогая. И неожиданно легкая. Войско почувствовало вкус победы. Теперь его никому не остановить!..

    Не было на поле брани ни тризны, ни почестных пиров — князь Святослав велел садиться в ладьи. Отпущенные болгарские пленные, боязливо оглядываясь на свирепых печенегов, толпой побежали к лесу. Они уносили с собой не только удивление перед неодолимой силой руссов, повергнувших в прах надежды царя Петра, но и обнадеживавшие слова князя Святослава: «Расскажите всем, что воюю не с болгарами, которые суть тоже славянского корня, но с царем Петром и его недобрыми советниками!»

    Слова эти многое объясняют в искрометном калейдоскопе событий ближайших месяцев…

    Восемьдесят крепостей построил когда-то римский император Юстиниан, чтобы обезопасить свою дунайскую провинцию Мизию. Стояли эти крепости вдоль всей реки и в отдалении от нее, на больших дорогах. Простояли они почти половину тысячелетия, устрашая врагов.

    Ровно восемьдесят городов на Дунае и в задунайских землях взял князь Святослав за одно лето и осень 968 года, поражая врагов и союзников стремительностью переходов, яростью скоротечных приступов. И… неожиданным милосердием!

    Победное шествие князя Святослава по болгарской земле не сопровождалось убийствами, грабежами и разрушением городов. Здесь он не считал людей врагами.

    Обосновавшись в Переяславце, князь Святослав был готов принять вассальные обязательства болгарских феодалов, оставить в неприкосновенности внутренние порядки Болгарии, чтобы продолжать совместную войну с Византийской империей.

    Впереди маячила реальная возможность русско-болгарского союза.

    Однако именно такой оборот дела меньше всего устраивал Никифора Фоку. Император не без оснований полагал, что теперь главное — удалить князя Святослава из Болгарии. Царь Петр был бы рад помочь в этом, но оказался бессилен. От царя отшатнулись собственные подданные. Приходилось думать о безопасности самой империи, и Никифор Фока начал деятельные военные приготовления. Он набирал новые отряды стратиотов, увеличил количество конных катафрактов, приказал расставить метательные орудия на стенах Константинополя. Через Босфор на столбах была протянута тяжелая железная цепь, один конец которой был прикреплен к башне, называемой «Кентинариос»,[29] а другой — к башне Галатской крепости на противоположном берегу пролива. Подобных оборонительных мероприятий не помнили в византийской столице…

    Старый паракимомен евнух Василий, в свое время немало способствовавший воцарению полководца Никифора Фоки, еще раз доказал свою полезность и усердие. С ведома императора люди паракимомена Василия пробрались в степи между Доном и Днепром и уговорили печенежских вождей напасть на Киев. Сколько золота и дорогих тканей они передали вождям в уплату за этот поход, знал только паракимомен Василий, тщеславно принявший на себя посольские расходы. Он был в состоянии это сделать, потому что богатства, полученные от нескольких императоров, все равно невозможно было растратить за одну жизнь, так они были велики…

    Весной 969 года печенежские орды двинулись на Киев.

    Так был зажжен пожар за спиной Святослава, который вынудил воинственного князя приостановить победное шествие к византийским границам и поспешить на выручку собственной столице.

    5

    Над степью летели стяги — красные и голубые, туго вытянутые встречным ветром. Сотня за сотней, как полноводная река, катилась дружинная конница по теплой и влажной земле, легко и неслышно. Всадники в остроконечных шлемах вели в поводу заводных коней. Размашистой рысью бежали вьючные лошади, и трудно было разобрать, где кончается дружинный строй, а где начинаются обозы, — и там и тут одинаково быстрыми были всадники и кони, только впереди на одного всадника приходилось два коня, а во вьючном обозе — десять…

    Уже сам по себе этот стремительный бросок через степи был подвигом, на который способно лишь закаленное в дальних походах войско. В один дневной переход князя Святослава легко укладывалось по два обычных дневных перехода, но Святослав продолжал торопить воевод. Его подгоняли тревожные и укоризненные слова киевских вечников: «Ты, княже, ищешь чужой земли и о ней заботишься, а свою землю покинул. А нас чуть не взяли печенеги, и мать твою, и детей твоих. Если не придешь и не защитишь нас, то возьмут нас. Неужели не жаль тебе твоей отчины, старой матери, детей своих!»

    Правда, как понял князь Святослав из рассказа гонцов, непосредственная угроза Киеву почти миновала. Город, в котором заперлась княгиня Ольга со своими внуками Ярополком, Олегом и Владимиром, печенеги осадили великой силой. Люди изнемогали от голода и жажды. Нельзя было даже послать гонца за помощью к воеводе Претичу, который стоял с ладьями на другом берегу Днепра и не знал, что город вот-вот падет перед крепкой осадой. На торговой площади собрались отчаявшиеся киевляне. «Нет ли кого, кто бы мог перебраться на ту сторону реки и сказать, что, если не приступите утром к городу, сдадимся печенегам?» — взывали к народу старцы градские. Ответом им было безнадежное молчание. Слишком плотно обложили Киев печенеги, и казалось невозможным пробиться через их станы. Тогда один отрок, мало кому известный в Киеве, сказал: «Я проберусь!» И ответили ему старцы градские, не надеясь на успех, по и не желая отказываться даже от призрачной надежды: «Иди…»

    Отрок незаметно вышел из города с уздечкой в руках и побежал через стоянку печенегов, спрашивая встречных: «Не видел ли кто-нибудь коня?» Он знал по-печенежски, и печенеги принимали его за своего сородича и даже смеялись вслед, потому что потерять коня позор для воина. Так отрок добежал до берега Днепра, быстро скинул одежды и бросился в воду. Печенеги стреляли вслед из луков, но не попали в него, и отрок переплыл на другой берег, передал воеводе Претичу последнюю волю киевлян: «Если не пойдете завтра к городу, то люди сдадутся печенегам!»

    Нелегко было Претичу решаться на битву, потому что печенегов было много больше, чем у него людей, но и бездействовать воевода не осмелился. «Пойдем завтра в ладьях и, захватив княгиню и княжичей, умчим на этот берег, — после долгого раздумья сказал Претич своим мужам и пояснил: — Если не сделаем этого, то погубит нас князь Святослав!»

    На следующее утро, близко к рассвету, когда туман пополз по воде, воины Претича сели в ладьи и громко затрубили во все трубы, а киевляне радостно закричали со стены, приветствуя своих избавителей. Печенегам показалось, что пришел князь Святослав, потому что в тумане они не могли сосчитать ладьи, а трубы ревели громко и устрашающе. Печенеги кинулись прочь от Киева. Княгиня Ольга и княжичи беспрепятственно прошли к ладьям. Претич уже собирался возвращаться на другой берег, но увидел печенежского князя, который подошел к ладьям без оружия, и задержался. Разговор между ними был кратким, но многозначительным.

    — Кто пришел? — спросил печенег.

    — Люди с той стороны Днепра.

    — А ты не князь ли? — снова спросил печенег, введенный в заблуждение богатыми доспехами и величавой осанкой воеводы.

    — Я муж его, пришел с передовой дружиной, а за мной идет войско с самим князем, бесчисленное их множество!

    И тогда предложил печенег, чтобы избежать сечи с великой ратью князя Святослава: «Будь мне другом!» Они подали друг другу руки, и печенег велел принести Претичу саблю и стрелы, а тот, в свою очередь, дал ему кольчугу, щит и меч. Печенеги отошли от города, но недалеко. Нельзя было даже коня вывести напоить, потому что печенежские всадники ездили вдоль Лыбеди. Тогда-то и послали киевляне князю Святославу слова, полные горькой укоризны: «Не жаль тебе твоей отчины…»

    Святослав понимал, что слова эти быстро разойдутся по всей Руси, и только немедленная громкая победа над печенегами заставит людей позабыть о них. Превыше всего для княжеской славы любовь к родной земле, которую надлежит защищать от врагов, и никакие подвиги в дальних странах не могут стать оправданием князю, отдавшему свою собственную землю на разорение!

    Возмездие вероломным печенегам должно быть немедленным и неотвратимым! Мертвая тишина должна царить в печенежских степях, пока он воюет на Дунае!..

    Печенеги обычно мало опасались нападения. Их хранили от врагов немеренные просторы степей и быстрота бега неутомимых, привыкших к дальним переходам степных коней. У печенегов не было городов, а становища из легких войлочных юрт могли в случае опасности рассеяться по степям, раствориться в балках и оврагах, в зарослях и камышах, окружавших озера. Но эта война не была похожа на прежние походы русских дружин в степи…

    Конница князя Святослава шла облавой, загоняя печенежские кочевья к обрывистым берегам рек, а по воде спешили к условленным местам ладьи с пешими воинами. Печенеги метались в железном кольце русских дружин, но спасения не было: везде их встречали копья и мечи. Долго потом в колючей степной траве белели кости печенегов, и некому было насыпать над ними курганы, потому что оставшиеся в живых страшились даже близко подойти к полям поражений. Многочисленные табуны коней и стада, главное богатство и источник силы печенегов, медленно потекли к берегам Днепра. Вожди дальних орд посылали к князю Святославу гонцов с униженными просьбами о мире, клялись больше не нападать на русские земли. Казалось, война была окончена, но Святослав продолжал рыскать по степям, отыскивая недобитые печенежские кочевья. Он не хотел рисковать. Скоро возвращаться на Дунай, и только пустыня, усеянная костями коварных степняков, могла быть залогом безопасности столицы. Пустыня, безжизненная и устрашающая любого, кто дерзнул бы направить коня к Днепру…

    В печенежских степях князь Святослав оставался до середины лета. Он возвратился в Киев, овеянный славой избавителя и победоносного полководца. Вечники, недавно укорявшие его в забвении родной земли, восторженно приветствовали своего князя.

    Но в сердце Святослава не было удовлетворения. Победа над печенегами не радовала его; она воспринималась лишь как досадная помеха главному делу — походу на Византию. Тесными и какими-то душными показались Святославу гридницы киевского дворца, да и сам город, зажатый кольцом потемневших от времени и непогоды деревянных стен, стал как будто меньше и беднее. Может, именно поэтому Святослав решился высказать матери то сокровенное, что он держал в тайне даже от самых близких людей:

    — Не любо мне в Киеве, хочу сидеть в Переяславце на Дунае. Там середина земли моей, туда стекаются все блага: из греческой земли — золото, паволоки, вина, различные плоды, из Чехии и из Венгрии — серебро и кони, из Руси — меха и воск, мед и рабы…

    Княгиня Ольга, осунувшаяся, постаревшая, шел ей уже шестой десяток лет, укоризненно качала головой, не понимая, как можно променять привычный покой киевского дворца, доверие и почтительное восхищение близких людей на поиски призрачного счастья в неведомых землях. Сходить в Царьград за данью и добычей — это понятно, это свойственно воинственным мужам. Но оставаться навсегда вдали от отчины?! Это было выше ее понимания. Как рачительную хозяйку большого двора, которую мало заботит все, что происходит за его пределами, по ту сторону высокого частокола, — княгиню Ольгу внешние дела интересовали лишь в той степени, в какой они могли эхом откликнуться на Руси. Оборонять рубежи — это понятно. Угрозой войны требовать от соседей должного уважения — тоже понятно. Но то, что замыслил сын…

    Не зная, как убедительно возразить Святославу, старая княгиня вдруг заплакала и попросила жалостливо, по-бабьи:

    — Видишь, я больна, куда хочешь уйти от меня? Когда похоронишь меня, отправляйся куда хочешь…

    Пораженный беспомощностью матери, которую он привык видеть неизменно властной и строгой, Святослав растерялся, сказал послушно:

    — Пусть будет так…

    Сказал и тут же горько пожалел о сказанном, потому что эти три слова перечеркивали весь смысл его жизни, становились непреодолимой стеной поперек заветной дороги.

    Неожиданная смерть княгини Ольги освободила князя Святослава от неосторожно данного обета. Плакали по ней великим плачем сын ее, и внуки ее, и все люди на Руси. Старую княгиню похоронили посередине поля, не насыпая над могилой кургана и не справляя тризну, потому что Ольга имела при себе священника, который настоял па исполнении христианского обряда.

    Случилось это 11 июля 969 года, па пятом году самостоятельного правления князя Святослава Игоревича.

    Перед отъездом на Дунай Святослав наделил княжеской властью своих сыновей. Трое их было: Ярополк и Олег, дети жены-боярыни, и младший Владимир, плод недолгой, тайной, но поистине горячей любви к материнской ключнице Малуше, дочери Малка Любечанина. Строгая княгиня отослала Малушу обратно в Любеч, но младенец остался в вышгородском дворце под присмотром своего дяди Добрыни. Завистники презрительно называли Владимира «робичичем», то есть сыном рабыни, но Святослав считал сына таким же княжичем, как и старших братьев, и все трое получили княжения: Ярополк — Киев, Олег — Древлянскую землю, Владимир — Новгород.

    Князь Святослав понимал, что законные наследники — залог прочности державы, и заранее позаботился, чтобы люди знали своих князей. Он же, князь-отец, даже пребывая на Дунае, останется высшим судьей и повелителем, охранителем единства Руси!

    6

    А в Болгарии и Византии тем временем происходили серьезные перемены.

    30 января 969 года умер болгарский царь Петр. Известно об этом стало много недель спустя, потому что вельможи покойного царя держали случившееся в тайне, поспешив уведомить лишь императора Никифора Фоку. В Константинополе жили заложниками сыновья царя Петра — Борис и Роман. Старшего из них — Бориса — император срочно отправил в Болгарию, на освободившийся отцовский престол. С отрядом болгар и варягов, служивших наемниками в императорской гвардии, Борис вошел в Преслав и возложил на себя царские регалии: мантию, пурпурную шапку и красные сандалии. Кметям, собравшимся по этому случаю в парадном зале дворца, было объявлено о возобновлении дружественных отношений с императором Никифором Фокой. Между двумя рядами мраморных колонн, окаймлявших зал, стояли варяги в византийских панцирях.

    Казалось, император Никифор Фока достиг желаемой цели — защищаться от руссов болгарскими мечами. Но это только так казалось…

    Болгарский народ ненавидел византийцев. Боляре опасались попасть в железные руки императорских стратигов, привыкших повелевать людьми как рабами. Лучше уж признать себя вассалами могучего князя Святослава, который не покушается на права болгар и демонстрирует свое миролюбие…

    Всеобщее недовольство было ответом на решение царя Бориса. Люди, почти не скрываясь, говорили, что новый царь смотрит на Болгарию из византийского окна.

    Чтобы возвысить царя Бориса в глазах его подданных, Никифор Фока направил в Преслав пышное посольство. Патриций Никифор Эротик и настоятель Филофей привезли дружественное послание императора и предложение скрепить союз брачными узами — выдать замуж болгарских царевен за сыновей покойного императора Романа. Невесты царской крови были немедленно отправлены в Константинополь на колесницах, украшенных золотом. По пути бирючи объявляли народу, что это следуют будущие императрицы, а потому дружба с Византией будет вечной. Но мало кто верил этим заверениям.

    Дальнейшие события окончательно развеяли надежды императора на царя Бориса. Болгарские феодалы заперлись со своими дружинами в укрепленных замках. В Македонии сыновья влиятельного кметя Николы — комитоиулы Давид, Моисей, Аарон и Самуил — подняли восстание, отделили от царства обширные области и провозгласили самостоятельное Охридское царство, которое сразу заняло враждебную позицию и по отношении к царю Борису, и к Византии. Остальные кмети на мольбы царя о военной помощи отвечали уклончиво, жаловались на трудности в сборе войска, на оскудение казны и на нежелание народа воевать с руссами. «Если раздать оружие черни, то неизвестно, против кого это оружие повернется…»

    Когда князь Святослав в августе 969 года возвратился в Болгарию, он нашел многих сторонников. Болгарские дружины присоединялись к русскому войску. Печенеги и венгры снова прислали легкую конницу. Комитопулы Охридского царства заявили о своем желании воевать против Никифора Фоки совместно с князем Святославом.

    Почти не встречая сопротивления, князь Святослав двигался к Преславу. Византийские советники царя Бориса бежали под покровом ночной темноты, бросив на произвол судьбы растерянного, упавшего духом царя. В том же прямоугольном парадном зале с двумя рядами колонн из темно-зеленого мрамора царь Борис склонил голову перед Святославом и принял на себя обязанности вассала. Царь Борис сохранил царские регалии, казну и придворных. Для охраны царя в Преславе был оставлен воевода Сфенкел с отрядом русских и болгарских воинов.

    Последняя карта Никифора Фоки оказалась битой. Император остался лицом к лицу с князем Святославом, за спиной которого была дружественная Болгария.

    Неудачи подломили престарелого императора. Никифор Фока бездумно бродил по пустым залам дворца Вуколеон — обрюзгший, рыхлый, с нечесаной седой бородой и воспаленными от бессонницы глазами. Только однажды он рискнул, как бывало прежде, пройти пешком по улицам столицы. Однако на хлебном рынке его окружила толпа черни. На Никифора Фоку обрушились проклятия и грубая брань, полетели камни и комья грязи. С большим трудом телохранители защитили императора и, накрыв с головой простым солдатским плащом, увели во дворец. Это был позор, это было почти падение, и ничего удивительного не было в том, что на следующее утро красавица Феофано вызвала из Малой Азии полководца Иоанна Цимисхия. Император не возражал. Иоанн Цимисхий уже доказал однажды преданность, предупредив о злоумышлении евнуха Скриги. Пусть еще раз послужит императору…

    Триумф по случаю взятия византийскими войсками крепости Антиохия был последней радостью императора Никифора Фоки. Дни его были сочтены. Феофано уже решила вверить свою судьбу полководцу Иоанну Цимисхию, как шесть лет назад она вверила ее самому Никифору. В личные покои императрицы поодиночке пробрались верные воины Цимисхия, и Феофано спрятала их в запертой комнате. К дворцовому перевороту уже было почти все готово, когда в десятый день декабря некий клирик, пожелавший остаться неизвестным, подкинул Никифору Фоке письмо, которое раскрывало заговор: «Государь! Да будет известно, что тебе готовится ужасная смерть. Вот истина: прикажи осмотреть покои императрицы, и там найдут вооруженных людей!» Император тут же послал своего паракимомена со стражей в покои Феофано, но тот случайно или намеренно прошел мимо потайной комнаты, где прятались воины Цимисхия. А Феофано, прикинувшись незаслуженно оскорбленной, потребовала у императора ночной аудиенции: «Я хочу говорить с тобой наедине. Отошли людей, и пусть двери спальной будут отворены. Ты узнаешь нечто очень важное!» Феофано была так прекрасна, ее глаза смотрели так правдиво и грустно, что император Никифор Фока согласился, забыв о своих опасениях: «Я отошлю людей и буду ждать тебя!» — пообещал он.

    Ночь с десятого на одиннадцатое декабря 969 года была ненастной и зловещей. Северный ветер свистел между колоннами. Мокрыми хлопьями падал снег. Прятавшиеся в покоях Феофано воины осторожно вышли на скользкую кровлю дворца, никем не замеченные, пробрались туда, где стена отвесно опускалась к морю. В пятом часу ночи к подножию стены подплыла ладья, причалила возле каменного льва — символа могущества. Раздался тихий протяжный свист. Воины спустили на веревке большой плетеный короб. Леон Валант, Анципофеодор и другие друзья Цимисхия были поочередно подняты на кровлю дворца; последним в короб залез сам Цимисхий. Лодка тихо отплыла и скрылась в темноте. Провожая ее глазами, Цимисхий подумал, что обратного пути у него нет. Кто-то должен умереть сегодня: он сам или Никифор Фока.

    Заговорщики, сжимая мокрыми пальцами рукоятки мечей, пошли по темным переходам дворца. Немногочисленные стражники спали глубоким сном. Милостивый дар императрицы Феофано — чаши с подогретым вином, которое она послала стражникам под предлогом непогоды и холода, — оказался сонным зельем.

    Двери в спальню императора, как предупреждала Феофано, оказались незапертыми. Заговорщики с обнаженными мечами кинулись к императорскому ложу, сорвали пурпурный полог. Ложе было пустым. В отчаянии Леон Валант прошептал: «Я сам брошусь в море, чтобы не попасть в руки палачей!» Иоанн Цимисхий растерянно развел руками. Все погибло. Почему он доверился Феофано? Почему он решил, что коварство Феофано не может обратиться против него самого?

    Скрипнула неприметная боковая дверца. Человек в длинном белом одеянии служителя гименея поманил Иоанна Цимисхия пальцем…

    Император Никифор Фока спал в полукруглой нише, скрытой от чужих глаз портьерой из тяжелой ткани. Он лежал прямо на полу, подстелив барсовую шкуру. Иоанн Цимисхий вспомнил, что Никифор Фока всегда спал в шатре на барсовой шкуре, презирая размягчающую роскошь ложа, — ив его сердце шевельнулось что-то похожее на жалость. Но перерешать уже поздно. Кто-то ад них двоих должен умереть сегодня…

    Цимисхий кивнул Леону Валанту. Зловеще блеснул в дрожащем свете факела длинный прямой меч. Лицо императора окрасилось кровью, но он был еще жив и бился в руках схвативших его воинов. Иоанн Цимисхий бессильно присел на край императорского ложа. Воины наносили Никифору Фоке удары рукоятками мечей, пинали ногами, рвали бороду, пока чей-то милосердный акуфий — топкий, слегка изогнутый кинжал — не прекратил его мучений.

    Так на пятьдесят седьмом году жизни принял смерть Никифор Фока, процарствовав всего шесть лет и четыре месяца. Его пощадили мечи врагов в бесчисленных битвах, но перед женским коварством и предательством друзей он оказался беззащитным. Недаром шептались люди в Константинополе, что пустынные покои дворца Вуколеон опаснее аравийских пустынь…

    Утро застало Иоанна Цимисхия в Золотой палате. Он сидел на троне в пурпурной мантии и красных сандалиях, по он еще не стал императором. Полтора десятка верных друзей — вот и все, что у него было здесь, под рукой, потому что караулы у дворцовых ворот держали неподкупные наемники из варваров, боготворившие императора, своего единственного покровителя в чужой стране. В железную решетку, загораживавшую вход в Золотую палату, ломились опомнившиеся телохранители Никифора Фоки, которые полагали, что император не убит, а просто захвачен злоумышленниками. По коридорам и галереям дворца метались обезумевшие люди. Слухи один другого страшнее расползались по дворцу. Говорили, что недоброе случилось и с императрицей Феофано, что невольники будто бы отняли у стражи оружие и ходят по императорским покоям, убивая людей…

    Железная решетка гнулась, поддаваясь неистовым усилиям телохранителей. Еще немного, и они ворвутся в Золотую палату. Иоанн Цимисхий приказал показать людям голову императора…

    Анципофеодор поднял за бороду голову Никифора и швырнул ее к решетке, к ногам телохранителей. Незадачливые стражи императора оцепенели, выпустили из рук бесполезные мечи.

    — Да здравствует император Иоанн Цимисхий! — громко прокричал Анципофеодор.

    — Да здравствует император Иоанн Цимисхий! — послушно повторили телохранители, опускаясь на колени…

    В сущности, не произошло ничего неожиданного и удивительного для обитателей Вуколеона. Опустился занавес еще одного царствования, на сцене появился новый актер, тоже полководец, как убитый император.

    Императоры приходят и уходят, но империя вечна!

    Из всех возможных претендентов на высшую власть судьба подарила Византии лучшего правителя, если принять во внимание, что в скором времени предстояло защищать Константинополь с мечом в руках. Война стучалась в ворота столицы. Ратное искусство и решительность Иоанна Цимисхия были известны всем.

    Современник так описывал нового императора: «Лицо белое и красивое, волосы на голове русые и на лбу редкие; глаза у него были острые, голубые, нос тонкий, надлежащей величины, борода рыжая; ростом он был мал, за что и получил прозвище Цимисхия, то есть «Маленького», но имел широкую грудь и спину; сила у него была исполинская, в руках чрезвычайная гибкость и крепость. Сия геройская, неустрашимая и непоколебимая сила в малом его теле производила удивительную храбрость. Он не боялся нападать один на целую неприятельскую фалангу и, побивши множество воинов, невредимым отступал к своему войску. В прыгании, игре мячом, в метании копий он превосходил всех людей того времени. Говорили, что он, поставив рядом четырех коней, прыгал как птица и садился на самого последнего. Он так метко стрелял в цель из лука, что мог попадать стрелой в отверстие кольца…»

    Византийское войско получило в лице императора Иоанна Цимисхия достойного предводителя, а князь Святослав — опаснейшего врага.

    Император Цимисхий, которого знали как дерзкого и решительного полководца, повел себя как осторожный и предусмотрительный правитель. К этому его вынуждали неблагоприятные для империи обстоятельства. Византию три года пожирал голод. Арабы снова напали на сирийскую Антиохию. Еще одна война — на западе — казалась непосильным бременем. Князь Святослав, только что взявший штурмом Филиппополь  был по-настоящему опасен, и император Цимисхий попытался купить мир, пусть даже дорогой ценой. Византийское посольство отправилось к князю руссов, чтобы подарками и обещаниями будущего союза склонить к возвращению в свои варварские области. Но послы напрасно швыряли золото к ногам усатого варвара и напрасно грозили, что император сам пойдет на него войной с огромным войском. Ответ князя Святослава был гордым и презрительным: «Не вижу никакой необходимости для императора совершать столь трудное путешествие. Мы сами скоро поставим шатры пред царьградскими воротами, храбро его встретим и покажем, что мы не бедные ремесленники, живущие одними трудами, но храбрые воины, побеждающие врагов оружием!»

    Все слова были сказаны. Империя вступала в большую войну. Иоанн Цимисхий выбрал из всего войска храбрейших молодых воинов, одел в блестящую броню и повелел впредь именовать их «бессмертными». С полком «бессмертных» император собирался лично выступить против князя Святослава. Прославленному полководцу магистру Варду Склиру и не менее прославленному победителю арабов патрицию Петру было приказано отправиться с полками в области, пограничные с Болгарией, и зимовать там. Через границу пошли опытные лазутчики, одетые в скифское платье и знающие язык руссов.

    Но перевалы Гимейских гор лежали под снегом, необычайно обильно выпавшим в ту зиму. Война, так и не вспыхнув, вынуждена была ждать следующей весны.

    И она пришла, громовая весна 970 года…

    7

    Магистра Варду Склира не покидало ощущение, что на него непрерывно давит, обрекая на неудачу все усилия по обороне болгарской границы, чья-то чужая, непреодолимая воля.

    Следуя предостережениям императора, магистр Варда Склир вовремя занял пехотой горные проходы через Гимеи. Узкие дороги перекрыли копьеборцы и щитоносныо ратники, а за их спиной расположились пращники и стрелки из лука. Ловкие сильные юноши из стратиотских семей поднялись на отвесные склоны и привязались ремнями к кустам и корням деревьев, чтобы сверху посылать стрелы в варварских вождей. Не забыта была и стража на боковых тропах, чтобы варвары не могли обойти заставы.

    Но все предосторожности оказались напрасными. Болгарские проводники вели руссов по горным тропам, о которых не подозревали даже местные пастухи, и руссы неизменно оказывались позади византийских сторожевых застав. Пехотинцы Варды Склира, окруженные врагами и горными теснинами, бросали на землю оружие или погибали в безнадежных схватках. Они не имели даже возможности отправить к полководцу гонцов, и потоки русской и болгарской пехоты, дружинной конницы, венгерских и печенежских всадников сразу во многих местах неожиданно ворвались во Фракию.

    Крестьяне не успели собраться в крепости со своим имуществом и скотом, как предписывалось правилами войны, и сделались легкой добычей варваров. Здесь, в коренных византийских владениях, князь Святослав не удерживал своих воинов от грабежей, как было во время болгарского похода. Дымы пожаров поднялись наполовину неба. Толпы пленных в окружении печенежских всадников потянулись к Гимейским горам. Вина за разорение Фракии лежала на магистре Варде Склире. Но что он мог сделать, если испытанное средство обороны — заставы в горных теснинах — погибло без пользы?

    Бесполезным оказался и другой испытанный прием — нападения тяжелой катафракторной конницы из засад на походные колонны врага. Обычно варвары не выдерживали неожиданных ударов, поспешно отступали, чтобы собраться в большие скопища. Продвижение их замедлялось, а потери подрывали боевой дух. Однако князь Святослав оказался предусмотрительным. Далеко в стороны от тяжелой конницы и пехоты, двигавшихся по большим дорогам, он разослал быстрых венгерских и печенежских всадников. Венгры и печенеги, стремительно перемещаясь на своих короткохвостых лошадках, осматривали рощи, перелески, сады, овраги, селения, даже заросшие кустами кладбища. От них невозможно было спрятаться. Обнаружив засаду, венгры и печенеги посылали гонцов к воеводам, а сами, как рой жалящих стрелами ос, кружились вокруг катафрактов. Их нельзя было отогнать, ибо они отъезжали и снова возвращались; нельзя было их и убить, потому что быстрота коней спасала от погони. Как гончие зверя, обкладывали они тяжелую конницу катафрактов, пока не подходили конные дружины князя Святослава или вооруженная длинными копьями пехота.

    А тем временем остальные полки князя Святослава в полной безопасности продолжали свое неумолимое движение по большим дорогам…

    Потеряв несколько засадных отрядов, магистр Склир вынужден был отозвать катафрактов к главному войску. Предварительная стадия войны, имевшая цель ослабить неприятеля до решительного сражения, была проиграна Вардой Склиром начисто, и он сознавал это. Князь руссов оказался предусмотрительнее, чем опытный византийский полководец, покоритель многих земель Востока. Наверное, правду говорили люди херсонского стратига, следившие за победами князя руссов в хазарском походе, что он всегда жаждет решительного сражения, не отвлекаясь на осады крепостей. Если это так, то князь руссов достиг желаемого. Варда Склир вынужден принять сражение. Или, открыв варварам дорогу на Константинополь, добровольно отдать себя в руки палачей…

    Подобного еще не бывало. К подобному не привыкли ни сам магистр Склир, ни патриций Петр, ни другие византийские военачальники: воевать, подчиняясь чужой воле!

    Последним сигналом тревоги было взятие руссами и болгарами Адрианополя, города, откуда византийцы сами привыкли начинать походы, чтобы потом перенести войну на чужие земли.

    К Варде Склиру, стоявшему лагерем под стенами крепости Аркадиополь, прискакал Иоанн Алакас, предводитель передового отряда, и сообщил, что скифы совсем близко. Двепадцатитысячпое отборное войско Варды Склира поспешно втянулось за крепостные стены. А вскоре в клубах пыли к крепости подошла венгерская и печенежская конницы. Всадники в черных развевающихся одеждах рассыпались по брошенному византийцами лагерю.

    Потом подошли пешие полки руссов и болгар, расположились станом па дальнем краю равнины, примыкавшей к крепости; с двух сторон равнину окаймляли густые-заросли.

    Варда Склир считал, что лучшего места для битвы трудно пожелать. В зарослях, на флангах войска князя Святослава, можно заранее поставить две сильные засады. Затем ударить частью войска в чело руссов, перебить их сколько удастся, притворным отступлением заманить остальных между засадами и разгромить. Магистру Склиру все казалось простым и ясным. Вот оно, поле победы!

    Но Склир промедлил еще несколько дней: неудачное начало войны побуждало к осторожности. Иногда мудрое терпение полководца оказывалось способным ослабить врага до битвы. Склир надеялся, что среди разноплеменных варваров, приведенных князем Святославом, начнутся внутренние раздоры. Разве можно продолжительное время удерживать в полном повиновении столь различных друг от друга руссов, болгар, венгров и печенегов? Такое по силам лишь опытным императорским чиновникам!

    Надеялся магистр и на то, что часть войска князя Святослава, тяготясь бесполезным стоянием под стенами Аркадиополя, разойдется по окрестностям для грабежей и захвата пленников. Варваров станет меньше, и их легче будет разгромить в сражении…

    Расчеты Варды Склира как будто оправдывались. Стража ежедневно уведомляла, что большие отряды конницы покидают стан князя Святослава. Возле крепостных стен стало меньше караульных варваров, и они вели себя беспечно. Ночью два сотника катафрактов пробрались в заросли, к местам будущих засад, и благополучно возвратились в крепость.

    Варда Склир решил: «Пора!..»

    Перед рассветом два полка тяжелой конницы вышли из ворот Аркадиополя и тихо втянулись в заросли. Варда Склир с крепостной стены напряженно вглядывался во мглу, прислушивался, не поднимется ли шум в стане руссов, не раздадутся ли тревожные крики и лязг оружия, но было тихо. Руссы не заметили выдвижения засадных полков.

    Если бы мог знать магистр Склир, что в этот самый час в шатре бодрствующего князя Святослава собрались воеводы и князь, удовлетворенно потирая руки, говорит:

    — Змея выползла из норы. Греки по обычаю своему поставили засады. Не следует до поры мешать им, иначе они опять спрячутся за стенами. Пусть будет тихо, совсем тихо…

    Князь Святослав торжествовал. Сбывалось то, к чему он стремился с самого начала, убедившись в опытности я осторожности византийского полководца — решительное сражение. Ведь главное на войне — не захват обширных областей и взятие крепостей, а разгром неприятельского войска. Пока цело войско неприятеля, война не выиграна, но если разгромлено войско, то крепости сами упадут в руки победителя, как перезревшие плоды с дерева. Нелегко было вынудить хитрого грека Склира покинуть свое каменное убежище. Ради этого стоило пренебречь даже опасностью ударов засадных полков. Греки должны глубоко увязнуть в сражении, иначе они опять отступят и придется делать самое кровопролитное дело на войне — штурмовать каменные стены, обороняемые многочисленным гарнизоном…

    Два полководца расставили свои фигуры на шахматной доске сражения, и у каждого были свои надежды, и каждому казалось, что он отчетливо видит фигуры противника.

    Но каждый из них в чем-то ошибался…

    Князь Святослав, спокойно поглядывая с возвышенности, как из ворот Аркадиополя потоком выливается закованная в блестящую броню конница, думал о разгаданной хитрости греков. Удары засадных полков магистра Склира не будут для него неожиданными, против них оставлены сильные заслоны.

    Но Святослав не подозревал, что в засадные полки магистр выделил добрую половину отборного войска, а потому их нападение окажется много опаснее, чем ожидалось.

    Столь же спокойно с крепостной стены смотрел магистр Склир. Князь руссов поставил впереди конницу: в середине — дружинников, одетых в доспехи светлого железа, по краям — толпы легкоконных венгров и печенегов, которых легко увлечь притворным отступлением под удары засадных полков, а потом, сдавив с обеих сторон, опрокинуть на тяжелую конницу князя Святослава. Русской и болгарской пехоты пока не было видно, и Варда Склир подумал, что князь оставил пехоту для охраны лагеря. Это непоправимая ошибка! Конница руссов будет разгромлена быстрее, чем пехота подойдет из лагеря!

    Но магистр не знал, что русские и болгарские пехотинцы встали глубокой фалангой сразу за дружинной конницей и потому расчленить войско князя Святослава не удастся…

    Сражение началось яростными атаками тяжеловооруженных всадников патриция Алакаса против печенегов, которые стояли на правом фланге войска князя Святослава. Навстречу катафрактам полетело множество стрел, но закованные в броню всадники и кони были неуязвимы. Печенеги начали заворачивать коней, спасаясь от длинных копий катафрактов. Однако печенежские вожди заметили, что греков мало, и прекратили отступление. Толпы печенегов начали окружать катафрактов Алакаса, и те медленно попятились, не нарушая строя и не позволяя печенегам приблизиться для сабельной рубки: беснующихся печенегов встречали острия копий. Так, медленно отступая, Алакас уводил печенегов к зарослям, за которыми укрылся засадный полк.

    Удар засадного полка был неожиданным и страшным. Сначала из зарослей показался сплошной ряд длинных нацеленных копий, затем, ломая ветки, вынеслись всадники. Печенеги обратились в бегство. Часть печенежских всадников кинулась назад, подальше от сечи, а остальные, подгоняемые копьями катафрактов, в беспорядке покатились к русской дружинной коннице, угрожая захлестнуть ее своей массой и нарушить боевой строй.

    Варда Склир возбужденно потирал ладони. Наступал решающий момент сражения. Правое крыло Святослава разгромлено, нужно обрушиться на центр, где стоит русская конница…

    Но магистр не успел отдать приказ. Тяжелая конница руссов сама двинулась вперед, а слева, обгоняя ее, понеслись на византийцев легкоконные венгры.

    Нападение венгров было яростным, но не очень опасным. Железные ряды катафракторной конницы только слегка подались назад и тут же, получив подкрепление, вернули потерянное пространство. Однако отважные венгры сделали свое дело. Русские дружинники пропустили сквозь свои ряды бегущих печенегов и снова сомкнули строй.

    Началась смертельная рубка закованных в броню всадников, одинаково сильных и умелых. Скрежетала сталь, рычали сцепившиеся вплотную воины, ржали кони, сталкиваясь закованными в железо грудями.

    Варда Склир приподнялся на стременах.

    Тесня украшенные перьями шлемы катафрактов, на него надвигались островерхие русские шлемы. Прямые мечи руссов поднимались и опускались мерно и тяжело, как цепы на молотьбе, только не спелые зерна они роняли на землю, а головы катафрактов…

    Во главе отряда отборных всадников магистр кинулся в сечу, разрезая, подобно железному клину, толпу сражавшихся. Ему преградил дорогу огромный скиф, взмахнул мечом. Но лезвие меча только скользнуло по шлему Варды Склира, а ехавший рядом патриций Константин, брат магистра, успел поразить скифа. Телохранители подхватили магистра и силой увели его в безопасное место…

    А сеча продолжалась, и военное счастье попеременно склонялось то на одну, то на другую сторону, в зависимости от того, руссы или греки получали подкрепления. Подоспела русская и болгарская пехота, и Варде Склиру тоже пришлось ввести в дело пехотные полки.

    Варда Склир вдруг с ужасом понял, что вопреки его намерениям в сражение втянулось почти все византийское войско, что, если не переломить хода битвы, оп скоро останется полководцем без армии. Византийцам приходилось платить жизнью за жизнь, а не одной жизнью катафракта за десятки жизней одетых в шкуры варваров, как бывало раньше, и это было страшно. Варда Склир запоздало подумал, что, может быть, именно к такому исходу стремился князь руссов: истребить в кровопролитном полевом сражении византийское войско, чтобы потом идти к беззащитному Константинополю…

    Но еще не все потеряно. Магистр приказал трубить и стучать в бубны. Еще один засадный полк выехал ил зарослей и обрушился на левый фланг руссов. Весы победы качнулись в пользу Варды Склира, русские дружинники начали медленно отходить.

    Но боевой порыв засадного полка уже иссякал. Вместо ошеломленных неожиданностью, утомленных битвой русских всадников он натолкнулся на глубокую фалангу русской и болгарской пехоты. Погибали катафракты в бесплодных атаках, а русы и болгары стояли, прикрываясь своими большими щитами, и в их рядах не видно было брешей.

    «Напрасно! Все напрасно!» — в отчаянии шептал Варда Склир, в очередной раз бросая вперед катафрактов. Обреченно и устало накатывались валы катафракторной конницы на строй руссов и отливались обратно, оставляя на пыльной вытоптанной траве всадников и коней. А позади фаланги, в безопасности, перестраивалась и приводила себя в порядок тяжелая русская конница, и возвратившиеся после бегства печенеги накапливались на флангах.

    Сражение было проиграно. Это стало ясно Варде Склиру, когда предводители катафрактов сообщили о потерях. Нужно отступать, чтобы спасти уцелевших воинов… Чтобы неудачная битва не превратилась в непоправимую трагедию…

    Искусными маневрами Варда Склир вывел войска из-под ударов, еще раз доказав свое полководческое дарование. Об этом отступлении, почти безнадежном, будут с восхищением писать историки и знатоки военного дела. Но радость магистра была непродолжительной. Трагедия все-таки произошла. В Аркадиополь вернулась с поля битвы лишь малая часть воинов. Константинополь попросту некому было защищать!

    8

    В то лето многие заботы колебали душу императора Иоанна Цимисхия. Как бы остановившись на распутье, он не знал, по какой идти дороге, боясь уклониться от истинного пути.

    С запада приближались страшные своей многочисленностью и варварской отчаянной храбростью полчища князя руссов Святослава. Вопреки ожиданиям Святославу удалось не только собрать, но и удержать под своими знаменами разноязыкие варварские народы. В его полках стояли плечом к плечу руссы и болгары, в табунах мирно соседствовали русские, печенежские и венгерские кони, а юрты кочевников полукругом огибали воинские шатры дружинников. Произошло самое ужасное из всего, что могло произойти: объединение варваров против империи!

    Кто же он такой, князь руссов Святослав, если невозможное сделал возможным и существующим? Какие злые варварские боги подняли его на вершину полководческого искусства?

    Магистр Варда Склир, па которого возлагалось столько надежд, позволил обескровить свое войско в сражении под Аркадиополем и теперь сидит, как суслик, в каменной норе. Остальные полки увязли в сражениях с арабами в Малой Азии. Смятение и растерянность царили в столице. По рукам ходили списки зловещих стихотворений поэта Иоанна Кириота, сына достопочтенного патриция Феодора и ученика известных ученых математика Никифора и юриста Декаполита.

    Во всеоружье Русь стремится против нас,
    Народы Скифии поднялись на войну,
    И всякий тот народ, который даже вида
    Страшился нашего — столицу грабит ныне!..
    Позор! Позор!..

    Правда, как истинный верноподданный империи, поэт Иоанн Кириот в другом стихотворении предрекал жалкую участь возгордившимся болгарам, намекая па временность успехов варваров:

    Иная ждет одежда вас: колодка
    На ноги и ярмо на согнутую шею,
    И бия со всех сторон покроет вас рубцами!..

    Но самые добрые пожелания не сбываются сами по себе. Чтобы отбросить варваров обратно в их неблагоустроенные земли и вернуть империи мир, необходимо войско из многих тысяч катафрактов. На этом сосредоточились все мысли и труды императора Иоанна Цимисхия.

    Неожиданно тень злодейски убитого Никифора Фоки снова поднялась над Византией, омрачая солнце нового царствования. Племянник убитого императора — полководец Варда Фока — поднял опасный мятеж в Малой Азии, а Лев Фока бежал из ссылки и принялся подбивать на восстание стратиотов Фракии, обещая им титулы, чины и земельные владения. У мятежников оказались сторонники даже в столице. Люди шептались, что хоть прошлый император не очень заботился о народе, но таких бедствий при нем не было, и, может быть, он не допустил бы варваров до порога Константинополя. На могиле Никифора Фоки кто-то высек ночью стихотворную надпись, взывающую к нему как к спасителю империи от варваров:

    Восстань теперь же, император,
    И собери войска, фаланги и полки!
    На нас устремлено вторжение руссов!..

    Наскоро собранные в столице полки пришлось вместо Фракии послать в Малую Азию, на мятежника Варду Фоку. Туда же поспешил по повелению императора магистр Варда Склир, чтобы военной силой или обещаниями почестей, раздачей золотых солидов и уверениями в совершенном прощении смирить мятежников. Варда Склир повез с собой грамоты с императорскими печатями для тех, кто, отвергнув главного мятежника Фоку, склонит голову перед законным властителем. Но усмирение мятежников затянулось на недели и месяцы.

    А тем временем варвары стали беспредельно дерзкими. Завершив опустошение Фракии, они со всеми своими полчищами перешли в Македонию, разгромили магистра Иоанна Куркуаса, предводителя войск македонской фемы, и разорили всю страну.

    И снова, как часто бывало во время военных неудач империи, полководцы уступили место дипломатам. К князю Святославу направилось императорское посольство. Иоанн Цимисхий провожал послов с надеждой и страхом. Речь шла о его собственной судьбе. Тяжести еще одной неудачи его царствованию не выдержать…

    Вопреки ожиданиям переговоры с князем Святославом оказались непродолжительными и нетрудными. Видимо, князь руссов не покушался на Константинополь и не думал о завоевании империи. Он потребовал дань и возмещение всех военных расходов, причем золото пришлось пообещать не только на живых, но и на убитых воинов. «Возьмет за убитого род его!» — сурово объявил князь, и послы беспрекословно согласились. Но другое требование князя, высказанное с обычной для него краткостью и твердостью — «До Болгарии вам дела нет!» — смутило послов. От империи отпадали многолюдные и богатые земли, которые византийцы привыкли считать своими владениями. Однако, памятуя о желании императора добиться перемирия любой ценой, послы согласились и на это требование князя Святослава.

    Осенью 970 года руссы, болгары, венгры и печенеги покинули Фракию и Македонию. Теснины Гимейских гор поглотили их без остатка, и только пепелища селений, развалины крепостей и белые кости на заброшенных полях немо свидетельствовали о недавнем нашествии. Империя обрела мир. Обрела мир, чтобы… готовить новую войну!

    Медленно дотлевали на окраинах империи угли мятежа. Захваченный в плен Лев Фока был ослеплен и сослан. Потерпев несколько поражений, покинутый большинством своих сторонников, сдался Варда Фока. Магистру Склиру, извещавшему об этом радостном событии, император Иоанн Цимисхий приказал: «Постричь Варду Фоку в монахи и отправить на остров Хиос вместе с женою и детьми, а самому тебе со всеми войсками переправиться в Европу и там зимовать, ибо при наступлении весны я отправляюсь в поход против скифов, будучи не в силах сносить их обиды…»

    Слова эти, относившиеся к осени 970 года, то есть ко времени, когда был заключен мирный договор с князем Святославом, были фактически объявлением о новой вой-пе. Невысокой оказалась цена клятвенных заверений византийских послов! Легче тополиного пуха, который уносится первым же порывом ветра, были клятвы византийцев!

    Но сами византийцы не видели в вероломстве императора Цимисхия ничего особенного и тем более предосудительного. Вероломство и изощренная ложь уже давно были возведены империей в ранг государственной политики. Обман противника почитался за доблесть, которой гордились и которую ставили в пример потомкам. Широкие военные приготовления императора были встречены с одобрением.

    Спешно снаряжался огненосный флот, которого, по рассказам опытных людей, руссы боялись больше всего на свете. В город Адриана  освобожденный руссами после заключения мира, перевозились на кораблях запасы хлеба в количестве, значительно превышавшем обычные потребности гарнизона. На равнине у константинопольских стен с утра до вечера звенело оружие, раздавались повелительные команды военачальников, стройными рядами проносились катафракты, лучники поочередно метали стрелы в красные щиты: обучалось новое войско. Военные учения шли всю зиму, и сам император часто выезжал к воинам, чтобы они лучше познали искусство двигаться в полном вооружении, мгновенно перестраиваться и поворачивать ряды, пропускать сквозь полки конницу и снова смыкаться непреодолимой фалангой. Многим военным хитростям, изобретенным храбрейшими в битвах мужами, успел обучить император Цимисхий своих воинов до наступления весны.

    События разворачивались неумолимо и стремительно.

    На исходе марта 971 года, когда зимняя мрачность сменилась весенней ясностью и отшумели морские штормы, в заливе Босфора проводился смотр огненосного флота. Более трехсот больших кораблей легко и слаженно передвигались в спокойных водах залява, изображая морское сражение. Император Цимисхий, наблюдавший величественное зрелище морского боя с галереи Влахернского дворца, остался доволен. Он велел наградить гребцов и воинов деньгами. Вскоре флот отправился в устье Истра,[30] чтобы отрезать руссам путь отступления. Императору уже казалось недостаточным просто вытеснить князя Святослава из Болгарии. Руссы обречены на полное истребление. Война должна закончиться не очередным мирным договором с князем Святославом, а его гибелью. Неожиданность нападения удвоит и без того огромную мощь византийского войска. Эта весна будет весной победы.

    Так говорил император Иоанн Цимисхий и верил, что так и будет. Вскоре он вышел из Константинополя с двумя тысячами «бессмертных». В Адрианополе императора ожидало полностью снаряженное, готовое к походу войско: пятнадцать тысяч пехотинцев в доспехах а тринадцать тысяч всадников-катафрактов. Паракимомен Василий спешно стягивал к Адрианополю остальные войска, осадные орудия и обозы.

    Все благоприятствовало успеху похода. Лазутчики, возвратившиеся с Гимеев, принесли обнадеживавшие вести: горные проходы не были заняты русскими и болгарскими сторожевыми заставами. Приехавшие из Болгарии купцы единодушно подтверждали, что князь Святослав не ожидает войны, что его воины по-прежнему стоят гарнизонами в разных городах. Император Цимисхий подумал, что руссы совершают непоправимую ошибку, за которую на войне расплачиваются поражением. Разве можно рассредоточивать войско? Истинный полководец побеждает до начала воины. Сражение лишь подведение итогов предыдущих усилий, предпринятых втайне от неприятеля. Пришло время наказать князя Святослава за пренебрежение правилами войны…

    В блестящих доспехах, на белом коне, с длинным боевым копьем, император Иоанн Цимисхий первым выехал из ворот Адрианополя. Почти тридцатитысячное отборное войско густыми колоннами пошло к Гимейским горам, чтобы, преодолев горные теснины, обрушиться на великий Преслав, столицу Болгарии. Следом неспешно двинулись вспомогательные полки, обозы и осадные орудия. Великий доход начался.

    Стремительный бросок через Гимейские горы подтвердил громкую славу полководца Цимисхия. Преодолев перевалы, ущелья и бешеные горные потоки, византийское войско благополучно достигло северного склона Гимейских гор. Иоанн Цимисхий разбил лагерь на каменной гряде, укрепленной самой природой, — с двух сторон ее омывала река. Внизу, на равнине, тускло мигали огни Преслава, не подозревавшего об опасности и, конечно, беззащитного…

    …Потом военные историки будут многозначительно рассуждать о стратегических ошибках князя Святослава, которые помогли императору Иоанну Цимисхию выиграть войну в Болгарии.

    Князь Святослав не занял войском горные проходы через Балканы…

    Князь Святослав не укрепил устье Дуная и позволил византийскому флоту подняться вверх по реке…

    Князь Святослав допустил распыление сил, поставил гарнизоны в Преславе, Доростоле и других болгарских городах…

    На первый взгляд все эти упреки справедливы. Так оно и было в действительности, если верить описанию дунайской войны византийцем Львом Диаконом. Но справедливы эти упреки лишь на первый взгляд.

    Бывают непростительные для полководца, порожденные неопытностью или недомыслием стратегические ошибки. Но бывают вынужденные решения, внешне похожие на ошибки. Пожалуй, в данном случае мы имеем дело именно с вынужденными решениями.

    Для того чтобы занять горные проходы постоянными сторожевыми заставами, прикрыть устье Дуная от византийского флота, держать сосредоточенными в стратегически выгодном месте значительные силы и одновременно надежно контролировать огромную территорию, что представлялось невозможным без постоянных гарнизонов в крепостях, — у князя Святослава попросту не хватало войска. Невозможно заткнуть ладонью пробоину в днище ладьи, если в эту пробоину свободно проходит голова быка. Бессмысленно хвататься рукой за древки нескольких копий, больше одного' копья воин не может метнуть в неприятеля, и кто осмелится осуждать его за это?..

    Нельзя забывать о недавнем мирном договоре с императором Иоанном Цимисхием, который не мог не породить у князя Святослава определенной уверенности в безопасности. Ведь император не послал, подобно князю Святославу, предупреждение о вторжении: «Иду на вы!» Цимисхий вломился в Болгарию неожиданно и подло, как ночной разбойник в мирный спящий дом…

    9

    Площадка сторожевой башни была просторной и ровной. Старые каменные плиты были отполированы до зеркального блеска. Несколько столетий на древней башне Преслава, столицы Болгарии, сменялась стража. Ходили по площадке римские легионеры в тяжелых сандалиях, подкованных медными гвоздями. Тогда у северных отрогов Балканских гор еще не было большого города, и сторожевая башня торчала одиноко и угрожающе, как символ чужой, подавляющей силы. Шаркали по вечным каменным плитам мягкие, без каблуков сапоги скифов — жителей степей. Звенели шпорами наемники-варяги. А потом покой Преслава оберегала болгарская стража. Ныне же рядом с болгарскими воинами на башне стояли русские дружинники. Два братских народа впервые объединились против общего врага — Византии.

    Раннее утро 12 апреля 971 года было тихим и прохладным. Над полями и виноградниками медленно, будто нехотя, поднималось солнце. Недалекие горы дышали влажным холодом. Из ущелий клубами неживого белесого дыма выползали на равнину туманы. Будто неведомые немые рати подкрадывались к стенам Преслава.

    Почти каждое утро ползли к городу такие туманы с гор: Но всходило солнце, и исчезали зловещие тени, а сами горы вспыхивали многоцветием лиственных лесов, пенящихся потоков, гранитных обрывов.

    Но в то утро туман казался особенно густым и мрачным. В его клубах угадывалось постороннее шевеление, неясный гул. Стражи, просовывая головы между каменными зубцами башни, настороженно вглядывались в сизую мглу.

    Рассветная тишина неожиданно взорвалась ревом боевых труб, оглушительным медным звоном литавр и кимвалов. Из тумана выходили колонны византийского войска, разворачивались боевым строем на равнине, зеленевшей первыми весенними всходами.

    Косые лучи утреннего солнца праздничным блеском отразились в железе доспехов. Гордо развевалось белоголубое знамя «бессмертных», выдавая присутствие в войске самого императора.

    Дружинник затрубил в рог.

    Резкий, пронзительный вопль тревоги метался над крышами домов, где забылись мирным сном не подозревавшие об опасности жители Преслава, над пустыми в этот ранний час улицами и торговыми площадями, над каменной громадой царского дворца, местом пребывания царя, воеводы Сфенкела и дружины.

    По-разному откликнулись люди на тревожный призыв турьего рога.

    Воевода Сфенкел снял со стены боевой меч в простых кожаных ножнах, который он брал с собой только в большие битвы. А то, что битва будет, воевода понял сразу, как услышал сигнал тревоги. Не к лицу руссам отсиживаться в крепости. Сфенкел привык смотреть на войну глазами князя Святослава, а князь всегда говорил, что за крепостными стенами прячется от врагов только слабый духом. Сильный и мужественный сам выходит в поле, навстречу опасности, ибо лишь решительное сражение может принести победу…

    Царь Борис с семьей и придворными поспешно покинул дворец и укрылся в доме среди садов, который ничем не выделялся из других домов внешнего города. Борис решил ждать, чем закончится сражение, втайне надеясь, что царский титул защитит его от самого худшего…

    Патриций Калокир, советник царя Бориса и воеводы Сфенкела, тихо шепнул доверенному слуге, чтобы тот собрал в ларец драгоценности и держал наготове лучших коней. Калокир помышлял только о бегстве, считая город обреченным. У воеводы Сфенкела мало воинов, а император Цимисхий, конечно, пришел в Болгарию с огромным войском…

    Русские и болгарские дружинники, составлявшие гарнизон Преслава, поспешно вооружались и бежали на площадь к царскому дворцу. Здесь воевода Сфенкел установил место общего сбора.

    Зажиточные горожане зарывали в землю золотые сосуды и серебряные слитки, прятали в тайники дорогие товары и утварь. Так поступали даже те, к кому прокрадывались по ночам византийские лазутчики. Обычаи византийцев были хорошо известны: сначала заберут все добро, а потом начнут разбираться, кто был им врагом, а кто — скрытым другом.

    Городские ополченцы собирались у амбаров, где в мирное время хранилось их оружие. Царь Борис мог правиться или не нравиться, к воеводе Сфенкелу и его русским дружинникам можно было относиться дружественно или настороженно, но оборонять свои дома были готовы все. От византийцев жители Преслава пе ждали ничего хорошего.

    Разобравшись на дворцовой площади по десяткам и сотням, русские и болгарские дружинники пошли к воротам. Одинаковые кольчуги из светлого железа, остроконечные шлемы, красные щиты делали их неотличимыми друг от друга, как дружину кровных братьев, и невозможно было определить, кто из них пришел с берегов русской реки Днепра, а кто влился в дружину здесь, в Болгарии. Русские и болгары шли на битву в одном строю.

    С той роковой минуты, когда рог дружинника оповестил город об опасности, прошло немного времени. Медлительное византийское войско еще не успело приблизиться к стенам Преслава.

    Когда император Цимисхий увидел выходивших из ворот руссов, он был удивлен и озадачен. Согласно всем правилам войны неприятель, оказавшийся в численном меньшинстве и к тому же застигнутый врасплох, должен отсиживаться в осаде, пока не подойдут подкрепления. Неужели лазутчики ввели его в заблуждение и в Преславе оказалась не горстка дружинников, а главное войско князя Святослава?

    Замешательство императора продолжалось считанные мгновения, но руссы успели построиться для сражения. Перед византийцами оказался сомкнутый глубокий строй тяжеловооруженной пехоты. Силу такого строя уже познал под Аркадиополем магистр Варда Склир. Однако руссов на этот раз было не очень много, и Цимисхий успокоился. Имея в руках тридцатитысячное отборное войско, глупо опасаться полевого сражения. Руссы совершили ошибку, покинув крепость!

    Полки пеших стратиотов, выставив вперед длинные копья, двинулись на русский строй. Стратиоты шли уверенно, неторопливо, время от времени останавливаясь, чтобы дать возможность лучникам и пращникам метнуть свои смертоносные снаряды и привести руссов в замешательство. Камни выстукивали по красным русским щитам непрерывную барабанную дробь, стрелы свистели и чиркали по остроконечным шлемам, но руссы стояли непоколебимо, и в их сомкнутых рядах не видно было потерь. С таким же успехом можно было швырять в стену горсти сухого гороха…

    Византийская пехота не привыкла сражаться вот так, строй на строй. По сигналу трубы стратиоты расступились, пропуская вперед катафрактов. Атаки тяжелой конницы следовали одна за другой, но руссы стояли.

    Потом две фаланги пехотинцев, греков и руссов, все-таки сошлись вплотную. Русский строй качнулся назад, изогнулся дугой, но тут же выпрямился, со страшной силой отбросив поредевшие ряды стратиотов.

    Снова на равнину, усеянную телами павших, вынеслась катафракторная конница. Руссы стояли. Заканчивался второй час битвы. «Сколько может длиться кровопролитие? — раздраженно думал Цимисхий. — Не для того я преодолевал опасные Гимеи, чтобы положить половину войска в первом же сражении…» И император двинул вперед «бессмертных».

    Две тысячи отборных всадников, закованных в броню, гордых доверием императора и жаждавших отличиться, неистовым напором смяли левое крыло руссов. Одновременно легкая конница доместика Востока, привычная к стремительным рейдам в тыл неприятеля, отрезала руссам путь отступления.

    Император ждал замешательства и беспорядочного бегства, обычного для окруженного войска, когда пехотинцы, преследуемые конницей, обречены на полное уничтожение. Однако руссы не позволили расстроить свои ряды. Воодушевила ли их властная воля полководца, или они сами умели отходить, не нарушая строя, но ожидаемого бегства не получилось. Руссы отступали к городским стенам медленно, время от времени поворачиваясь лицом к преследователям и отбрасывая их короткими сокрушительными ударами. Катафракты скорее провожали руссов как почетная стража, чем преследовали их.

    Цепи легковооруженных всадников, пытавшихся отрезать руссов от города, были разорваны мгновенно, как гнилая сеть, в которую случайно забрела сильная морская рыба — дельфин. Руссы втянулись в Преслав и крепко заперли за собой ворота.

    На подступивших к стенам стратиотов посыпались стрелы и камни. Дружинники и горожане-ополченцы выкрикивали бранные слова и угрожающе размахивали оружием.

    — Варвары всегда хвастливы! — надменно бросил Иоан Цимисхий, скрывая за подчеркнутым презрением к противнику свое разочарование исходом первой схватки. — Пусть орудия паракимомена Василия научат их вежливости!

    Всю ночь воевода Сфенкел и другие предводители войска обходили городские стены. Воины были бодры и готовы защищать город. Никто из них не воспринял вчерашнее отступление под прикрытие крепостных стен как поражение. Потери оказались тяжелыми, но главного греки не достигли: дух русского войска, собравшегося в Преславе, не был подорван, вместе с болгарами дружинники были готовы обороняться.

    Среди знатных людей, сопровождавших воеводу Сфенкела в ночном обходе, не было патриция Калокира. Осторожный грек бежал из осажденного города, пока шла битва. Когда об его исчезновении сказали Сфенкелу, воевода презрительно скривился. Он и раньше не доверял сладкоречивому советнику. Но думать о нем было сейчас недосуг. Князь Святослав воздаст должное беглецу, когда тот объявится в Доростоле. Значительно больше беспокоило Сфенкела отсутствие некоторых боляр царя Бориса. В болярских руках были хорошо вооруженные отряды, и было неясно, на чьей стороне они выступят. Греки воюют не только оружием, но и вероломством, подкупом, интригами. Что успел наобещать болярам император Цимисхий?..

    Паракимомен Василий, предводитель вспомогательного войска, превзошел самого себя в расторопности. Первые лучи восходящего солнца осветили длинные ряды метательных орудий. Василий поднял и резко опустил правую руку. С грохотом и скрипом взметнулись рычаги метательных орудий. Каменные глыбы и горшки с горючей смесью, медленно переворачиваясь на лету, обрушились на Преслав. Опрокидывались и рассыпались каменным щебнем зубцы стены. Потоки липкой горящей жидкости текли по деревянным мосткам, на которых стояли у бойниц русские и болгарские лучники. Сразу во многих местах вспыхнули пожары. Клубы черного дыма закрыли солнце. А камни продолжали падать на стены. Защитники болгарской столицы погибали, не испытав последней горькой радости воина: умирая, насмерть поразить врага.

    Казалось, все было сметено с гребня стены этим каменным смерчем. Но город не сдавался. Дымящиеся стены извергали из бойниц стрелы и дротики. Немало стратиотов нашли смерть у их подножия, а взобравшихся наверх храбрецов встречали копья и мечи дружинников. Первый приступ был отбит.

    Опять метали камни и греческий огонь смертоносные орудия паракимомена Василия. Стратиоты и спешенные катафракты добегали до стены, густо и зло карабкались по штурмовым лестницам и снова откатывались, устрашенные потерями. Так продолжалось до темноты. Преслав выстоял.

    Ночью Сфенкел собрал предводителей дружины и городского ополчения на совет. Невеселыми были речи собравшихся. От обстрела погибло на стенах больше воинов, чем во вчерашнем полевом сражении. Еще один такой день, и Преслав некому будет оборонять. Но слабодушных среди соратников Сфенкела не оказалось. Следом за воеводой они повторили, как клятву, напутствие князя Святослава, которое помнил каждый воин: «Да не посрамим земли Русской, по ляжем костьми. Мертвые сраму не имут!»

    И вот наступило 14 апреля, последний день обороны Преслава. Снова заработали бездушные орудия паракимомена Василия. Стратиоты полезли на оголившиеся стены. И таким великим представился самим византийцам подвиг первого воина, поднявшегося на преславскую стену, что исторические сочинения сохранили его имя: Феодосий Месоникт, родом из восточных провинций. Авторы византийских исторических сочинений почему-то умолчали, что схватка была выиграна не доблестью воинов императора Цимисхия, а метательными орудиями.

    Через разбитые ворота стратиоты колоннами врывались в улицы Преслава, сметая немногочисленные заслоны руссов и болгар. За пехотой в конном строю спешили катафракты. Воинов не нужно было больше посылать вперед, каждый спешил, ибо давно известно: львиная доля добычи достается тому, кто ворвется в дом первым.

    Но сражение за Преслав еще не окончилось. Воевода Сфенкел с уцелевшими дружинниками укрылся в царском дворце, который был обнесен невысокой, но достаточно прочной каменной стеной; во двор дворца вели единственные узкие ворота. Полторы сотни стратиотов ворвались в ворота, но были мгновенно перебиты руссами. Та же участь постигла и катафрактов, осмелившихся въехать в ворога в конном строю. Византийцы растерянно толпились на площади, залитой щедрым южным солнцем, а в полумраке воротного проема угрожающе шевелились длинные копья руссов.

    Подъехал со своими «бессмертными» император Цимисхий. Опытный полководец, он мгновенно оценил губительность боя в тесных лабиринтах дворца и приказал выкурить руссов огнем. В окна дворца полетели пылающие факелы, сосуды с греческим огнем, комки смрадно дымившегося войлока. Вскоре пламя охватило дворцовые постройки. Стратиоты выровняли ряды и подняли копья, чтобы во всеоружии встретить спасающихся от огня руссов. Приближался последний акт преславской трагедии.

    Говорят, что иные поражения превосходят славой победы. Бой на дворцовой площади Преслава подтверждает истинность этих слов. Даже враги отдали должное мужеству руссов и болгар, их стойкости и презрению к смерти.

    «Руссы вышли из дворца и приготовились к сражению, — с почтительным удивлением повествовал византийский историк. — Император послал против них Варду Склира с отборными воинами, которые окружили руссов. Руссы дрались храбро и ни один из них не просил пощады и не подавался назад. Однако греки одержали победу и всех перекололи. В этой битве весьма много погибло и болгар, которые находились в рядах руссов и сражались с греками, как с виновниками нашествия на их страну…»

    Византийский историк допустил неточность: не все руссы погибли на дворцовой площади Преслава. Воевода Сфенкел с горсткой дружинников прорвался и ушел из города. Византийцы преследовали его, но не сумели настигнуть. Сады и виноградники, которыми изобиловали окрестности болгарской столицы, укрыли беглецов от погони. Ночью Сфенкел выбрался на доростольскую дорогу, еще не перекрытую византийскими заставами.

    10

    Облицованные мрамором стены были нарядны и холодны. Многоцветный мозаичный пол дышал леденящей стужей. Ветер с Дуная, проникая сквозь широкие, забранные причудливыми бронзовыми решетками окна, обдавал промозглой сыростью. С трудом верилось, что в этот самый час над Доростолом висит ослепительное южное солнце, что вокруг дворца цветут сады и горожане ходят в легких одеяниях. Сумраком, сыростью, зловещими тенями, тревожными шорохами, несмываемыми следами чужой непонятной жизни были переполнены покои древнего доростольского дворца, временного жилища князя Святослава.

    Пересчитывая шагами скользкие каменные плиты, князь с грустью и сожалением вспоминал о теплом ласковом дереве киевских теремов. Камень будто клетка — давит, леденит, навевает недобрые мысли. Видно, права в чем-то была княгиня Ольга, предостерегая от расставания с отчиной. Душа человека требует домашнего тепла…

    А может, мрачные мысли пришли от недобрых известий?

    Радоваться действительно было нечему. Начало войны с императором Цимисхием проиграно, и Святослав отдавал себе в этом отчет.

    Вчера в этом мрачном и холодном зале перед Святославом сидел патриций Калокир, будто бы чудом вырвавшийся из осажденного Преслава. Святослав никак не мог уразуметь спокойствия и высокомерной уверенности грека. Позорное бегство из осажденного города тот представлял если не как подвиг, то уж, во всяком случае, как великую услугу князю руссов!

    Правда, известия, принесенные Калокиром, заслуживали внимания. Патриций просидел два дня в тайном убежище неподалеку от Преслава, и верные люди успел и рассказать ему обо всем, что делалось в это время в захваченном греками городе.

    Император Иоанн Цимисхий старается предстать перед болгарами избавителем. Он разрешил болгарским пленным уйти кто куда пожелает и объявил, что вступил в их страну не для порабощения Болгарии, но лишь для войны с руссами, против которых единственно будет сражаться. Плененному царю Борису император оставил регалии и царское одеяние, почтительно называл его на людях царем. Благодарный Борис по подсказке императора разослал грамоты своим подданным, чтобы они больше не помогали князю Святославу. Растерянные боляре мечутся, не зная, к кому примкнуть. Они еще не повернули оружия против бывших союзников, но и помощи от них ожидать нельзя. Опытный Калокир правильно подметил эти тревожные изменения…

    Князь Святослав мог бы добавить, что не только болярские дружины покинули его. При первых же известиях о вторжении в Болгарию большого византийского войска ушли за Дунай печенеги и венгры. Святослав остался один на один с Цимисхием. Однако, даже зная много больше, чем патриций, князь Святослав не считал, подобно ему, войну проигранной. Кроме начала, война имеет еще и конец. Именно конец войны венчает лаврами победителя!

    Поэтому Святослав равнодушно слушал советы патриция Калокира: временно отступить, заключить союз с германским императором Оттоном, который постоянно враждебен Византии, снова нанять печенегов и, дождавшись из Руси нового войска, вернуться в Болгарию. Калокиру легко советовать. Главная забота патриция — о собственной безопасности. Пусть спасается, Святослав его не будет удерживать. Бесполезен теперь Калокир. Пришло время мечей, а не хитроумных интриг, в которых тот чувствовал себя как рыба в воде. Пусть Калокир один отправляется к императору Оттону. За прошлые услуги Святослав даже поможет ему безопасно покинуть пылающую войной Болгарию…

    А сегодня в том же зале стоял воевода Сфенкел. Сапоги воеводы были забрызганы бурой дорожной грязью, голова обвязана тряпицей. Сфенкел смотрел растерянно и виновато. Но в чем он виноват, воевода Сфенкел? Он сражался как храбрый воин и снова будет сражаться, когда придет час битвы.

    Святослав ласково похлопал Сфенкела ладонью по плечу:

    — Ступай, воевода! Милость моя с тобой!

    Сфенкел благодарно вздохнул, пошел, шаркая сапогами и пошатываясь, к выходу…

    Калокир и Сфенкел… Высокомерный беглец и чувствующий себя виноватым герой… Как они не похожи друг на друга! А ведь оба, каждый по-своему, были с ним, со Святославом…

    Но предаваться раздумьям было некогда. Цимисхий, наверно, спешит, он тоже знает цену дням на войне. Святослав трижды хлопнул в ладоши, сказал вбежавшему отроку:

    — Зови Свенельда. И гонца, что приехал из Плиски, тоже зови…

    Император Цимисхий действительно спешил.

    17 апреля он быстрыми маршами двинулся из Преслава к Доростолу, снова поручив заботы об обозе и осадных орудиях паракимомену Василию.

    Города между Гимейскими горами и Дунаем были уже покинуты русскими гарнизонами. Без боя сдались византийскому войску Плиска, Диная и другие крепости. В них император Цимисхий оставил небольшие отряды стратиотов, а с остальным войском продолжал стремительный бег к Дунаю. Там решался исход войны.

    23 апреля, рано утром, конные разъезды императора Цимисхия приблизились к Доростолу, где, как уже знали византийцы стоял с войском князь Святослав.

    Первая схватка закончилась трагически для византийцев. На малоазиатских всадников Феодора Мисфианина, опередивших катафракторные полки и пехотные колонны, напали из засады руссы.

    Может быть, руссы и пропустили бы всадников, потому что в обязанности сторожевой заставы входило лишь оповещение о приближении неприятеля, но воинами командовал дружинник, вырвавшийся вместе с воеводой Сфенкелом из Преслава. Ненависть к византийцам, безжалостно переколовшим мечами его товарищей на дворцовой площади, оказалась сильнее благоразумия. Послав гонцов к князю Святославу, дружинник с остальными воинами напал на растерявшихся от неожиданности греков. Руссы вышибали их из седел длинными копьями, рубили мечами, пронзали широкими охотничьими ножами. Почти никто из всадников Феодора Мисфианина не спасся. Однако и руссы, ослепленные яростью, были окружены подоспевшими стратиотами и перебиты.

    Император Цимисхий долго стоял на поляне, усеянной телами греков и руссов. Он видел, как мрачнели лица проезжавших мимо катафрактов, как они придерживали волновавшихся коней и приглядывались к убитым воинам, будто пересчитывая их. Греков полегло больше, и не только застигнутых врасплох всадников Феодора Мисфианина, но и стратиотов, сражавшихся потом с окруженными руссами. Это наводило на грустные размышления.

    Цимисхий подумал, что если бы князь Святослав согласился уйти за Дунай со своими страшными копьеносцами и не менее страшными всадниками в кольчугах, способными на равных сражаться с катафракторной конницей, то он бы сам предложил мир, чтобы не испытывать больше военного счастья. Но, судя по первой сшибке, Святослав решил защищаться…

    Цимисхий взмахнул плетью, кинул вздыбившегося коня к доростольской дороге. За ним поспешили «бессмертные». Мягкий топот нескольких тысяч копыт был подобен подземному гулу.

    Колонны стратиотов расступались, пропуская императора.

    Всадники вынеслись на небольшую возвышенность. Дальше, до самых стен Доростола, тянулась равнина, кое-где пересеченная канавами и руслами ручьев, испятнанная черными полосками пашни, колючими кустарниками. А еще дальше, позади Доростола, медленно катил свои коричневые волны весенний полноводный Дунай.

    Издалека каменные стены Доростола казались невысокими и совсем не грозными, но Цимисхий знал, что толщина их достигает двенадцати локтей, а до зубчатого гребня способны дотянуться лишь самые длинные штурмовые лестницы. Двое ворот выходили в поле, а над ними торчали массивные башни.

    Но не каменные твердыни Доростола привлекли внимание императора. Преграждая путь к крепости, на равнине стояла еще одна стена — живая. Пешие руссы стояли своим обычным сомкнутым строем, сдвинув стеной большие щиты. Князь Святослав вывел войско в поле…

    Император Цимисхий расставлял свои полки неторопливо, с тщательностью и искусством, достойным великих полководцев древности. Два крыла катафракторной конницы, как два железных кулака, были готовы ударить или в чело русского войска, или сбоку — в скулу, или сзади — в незащищенный затылок. Расчлененный на сотни строй тяжело вооруженной конницы был гибким и послушным воле полководца. Позади конницы стояли рядами многочисленные лучники и метатели камней, которым было велено непрерывно обстреливать руссов, чтобы они не имели ни минуты покоя и понесли потери до начала рукопашной схватки.

    Намерения противоборствующих сторон прояснились еще до начала сражения.

    Император Иоанн Цимисхий решил искать победу неожиданными ударами катафракторной конницы то по одному, то по другому крылу русского войска, поочередно сосредоточивая на крыльях большинство полков, а в случае необходимости и «бессмертных».

    Князь Святослав противопоставил коннице императора Цимисхия глубокую пехотную фалангу. Русские дружинники умели сражаться в конном строю, но с не меньшим искусством и стойкостью могли биться пешими. Тяжело вооруженная пехота устойчивее в бою, чем конница. Только она может выдержать натиск катафрактов и похоронить на доростольской равнине цвет византийского войска. Так считал князь Святослав, спешивая своих дружинников и усиливая этими отборными воинами пехотный строй.

    Двенадцать раз бросались в атаки катафракты императора Цимисхия, и двенадцать раз откатывались, устилая поле нарядными панцирями, расколотыми щитами и шлемами с разноцветными перьями.

    «Битва долго оставалась в совершенном равновесии, — писал византийский историк. — Руссы сражались храбро и отчаянно. Они давно приобрели славу победителей над всеми соседственными народами и почитали величайшим несчастьем быть побежденными и лишиться этой славы. Греки тоже страшились быть побежденными. Они до сих пор побеждали всех своих неприятелей, а теперь настал день, когда они могли лишиться приобретенной славы. Приближался вечер, но оба войска продолжали сражаться с необыкновенной храбростью. Руссы… испуская яростные крики, бросались на греков. Уже пало весьма много воинов с обеих сторон, а победа все еще оставалась сомнительной…»

    …Оставим на совести византийца рассуждения о «природном зверстве» и «бешенстве» руссов, без которых его соотечественники вообще не мыслили рассказы о «варварах». Главное он все-таки признал: императору Цимисхию не удалось сломить русское войско в многочасовом сражении.

    Только перед самым заходом солнца Цимисхий собрал в одном месте значительную часть конницы, лично возглавил ее и смял левое крыло утомленных непрерывным сражением руссов. Руссы отступили и заперлись в Доростоле.

    Если отступление одного непобежденного противника можно считать победой другого, то император Цимисхий победил в первом сражении. Именно так он постарался представить дело, чтобы ободрить свое войско. Катафракты и стратиоты шумно пировали, хвастались наградами, преувеличенно почтительно называли друг друга новыми чинами, щедро пожалованными императором. Но сам Цимисхий отлично сознавал, что победа эта призрачна, а тяжелые потери почти бесполезны. До желаемой цели — разгрома князя Святослава — сегодня было так же далеко, как вчера. Стены Доростола неприступны, а укрывшееся за ними войско руссов способно к продолжению войны.

    Всю ночь вооруженные стратиоты стояли перед воротами Доростола, чтобы предупредить возможную вылазку руссов. А утром 24 апреля император Цимисхий приказал строить укрепленный лагерь. Вокруг возвышенности греки вырыли глубокий ров. Землю, извлеченную из рва, насыпали валом, а на гребне вала водрузили копья и повесили на них щиты. Была назначена дневная и ночная стража, потому что дерзость и предприимчивость руссов были хорошо известны, с ними приходилось соблюдать осторожность. Так предупредил Цимисхий, и военачальники согласились с ним. Руссы — опасные враги. Доблесть катафрактов и стойкость стратиотов полезно дополнить надежными укреплениями и зоркими сторожевыми заставами.

    Весь день под Доростолом было спокойно. Византийцы копошились в своем укрепленном лагере, ставили шалаши и шатры для военачальников и знатных людей. Руссы отдыхали за крепостными стенами после вчерашнего боя. Война будто замерла, подарив усталым ратникам короткую передышку…

    Военная хроника последних апрельских дней 971 года вместила больше драматических событий, чем иные месяцы или даже годы другой войны.

    25 апреля отряды катафрактов подъехали к стенам Доростола, вызывая руссов на бой. Лучники и пращники императора Цимисхия принялись метать стрелы и маленькие ядра из обожженной глины. Им отвечали со стены защитники города. Поединок оказался неравным: византийские стрелы ломались, ударяясь в каменные зубцы, глиняные ядра рассыпались красной пылью, а тяжелые дротики, выпущенные дальнобойными крепостными самострелами, пронзали насквозь панцири катафрактов и щиты стратиотов. Убедившись в тщетности своих усилий, начальники катафрактов и лучников увели своих людей в лагерь.

    Вечером руссы в конном строю вышли из города. Катафракты атаковали их, но успеха не имели. После равного боя руссы возвратились в Доростол.

    Однако вечер 25 апреля все же принес императору Цимисхию удовлетворение. По Дунаю поднялся к Доростолу византийский флот. Огненосные триеры растянулись цепью поодаль от берега, в безопасности от крепостных метательных орудий, и встали на якоря. Так предписывали правила морской войны, и друнгарий флота следовал им неукоснительно. Руссы поспешно вытащили из воды свои легкие ладьи и унесли к стенам, под охрану лучников. Князь Святослав приказал крепко беречь ладьи, потому что между берегом и цепью огненосных триер оставалась широкая полоса мелководья, по которому русские ладьи могли свободно плавать. Оплошность греков сулила заманчивые возможности…

    26 апреля произошел второй большой бой под Доростолом. Руссы снова вышли в пешем строю. И опять была равная битва, в которой военное искусство греков не смогло преодолеть мужества и стойкости русских пехотинцев. Только неожиданная гибель воеводы Сфенкела, пронзенного копьем катафракта, внесла замешательство в ряды руссов, и они отступили, но недалеко. Катафракты, утомленные битвой и устрашенные большими потерями, не осмелились их преследовать. Руссы остались на равнине, зажгли костры и простояли на виду у византийского войска всю ночь и утро следующего дня.

    Только к полудню 27 апреля, когда император Цимисхий послал большое конное войско, чтобы отрезать руссов от города, воины князя Святослава свернули свой стан и неторопливо ушли в Доростол. На месте русского стана греки нашли лишь остывающие костры да тела катафрактов. Зрелище показалось византийцам столь ужасным, что они поспешно повернули коней прочь от стана. Руссы что-то кричали им вслед со стены, но из города больше не выходили.

    28 апреля прибыли осадные орудия. Многочисленные баллисты и катапульты были пока поставлены возле византийского лагеря. Византийцы копошились вокруг них, как бурые лесные муравьи. Император торопил, ему не терпелось повторить преславскую бойню. Но с осадными орудиями пришлось провозиться до самого вечера. Деревянные рамы расшатались в дороге, веревки из сплетенных воловьих жил пересохли, рычаги и втулки колес требовали свежей смазки. Обстрел Доростола пришлось отложить на следующий день.

    А на следующий день было уже поздно. Вокруг Доростола желтел свежими откосами глубокий и широкий ров, вырытый руссами всего за одну ночь с 28 на 29 апреля. Император Цимисхий был удивлен и раздосадован. Князь Святослав отыскал единственно возможное средство защиты от осадных орудий, причем средство, никогда раньше не применявшееся полководцами. Глубоким рвом он просто преградил путь осадным орудиям к крепостным стенам. А чтобы засыпать ров, требовалось сначала прогнать русских лучников, которые посылали через ров свои смертоносные стрелы и не подпускали воинов вспомогательных отрядов.

    В ленивой перестрелке через ров прошел день 29 апреля, день очередного разочарования императора Цимисхия…

    Ночь принесла новые огорчения. Дождь и шквальный ветер загнали воинов Цимисхия в шатры и шалаши. Даже караульные спрятались под крышу, забыв о своем долге. А князь Святослав посадил на ладьи две тысячи дружинников. Ладьи проплыли, не замеченные никем, между берегом и стоявшими на якорях огненными триерами. Выше по реке стояли возле берега обозы императора Цимисхия, о которых узнал князь Святослав…

    Нападение руссов оказалось совершенно неожиданным. Стража паракимонена Василия была мгновенно перебита, запасы продовольствия перенесены на ладьи. То, что руссы не могли увезти с собой, они безжалостно уничтожили: рассыпали по земле и смешали с навозом зерно и муку, разбили кувшины с вином, изрубили топорами обозные телеги. Захваченное оружие и доспехи они побросали в воду.

    Между тем ветер начал стихать, дождь прекратился, сквозь тучи стала изредка проглядывать луна. Пора было возвращаться. Ладьи тихо поплыли вдоль берега к Доростолу.

    За прибрежными кустами раздались громкие, веселые голоса. Гребцы подняли весла, замерли. К воде вышли греческие воины — кто в рубахе, кто в одних штанах, а кто и вовсе голый. Они вели в поводу коней, принялись тереть их волосяными щетками. За плеском воды и громкими голосами греки так и пе расслышали осторожного журчанья воды под носами ладей. Ладьи благополучно миновали опасное место. Открылась большая поляна, освещенная дрожащими отблесками костров. Возле них сидели греческие воины, тоже без доспехов и оружия; другие собирали хворост на опушке леса. Разве можно упустить такой случай?

    Воевода судовой рати пропустил вперед ладьи, нагруженные продовольствием, а с остальными причалил к берегу за лесом. Тихо, как охотники за бобрами, дружинники прошли через ночной лес и напали на греков. Много здесь погибло воинов императора Цимисхия, и только темнота спасла некоторых от смерти. Запомнилась та ночь грекам…

    Император Цимисхий в гневе топал ногами и кричал на друнгария флота как на нерадивого раба. Жалко было обоза и погибших воинов, по еще больше сожалел император, что князь Святослав захватил много продовольствия и осада может затянуться. Сколькими жизнями придется заплатить за лишние дни осады?..

    А то, что осада неизбежна, не вызывало сомнений. Непобежденное войско засело за каменпыми стенами Доростола и досаждало частыми вылазками. Единственное, что мог противопоставить император дерзости руссов, — это рвы, которыми были перекопаны все дороги из крепости, и многочисленные заставы, бодрствовавшие днем и ночью.

    Недели тянулись, незаметно складываясь в месяцы. Прошел июнь, на вторую половину своей быстротечной жизни покатился июль, а над воротной башней Доростола по-прежнему развевался стяг князя Святослава…

    11

    Чтобы найти правильный путь, нужно остановиться и оглядеться. Князь Святослав мысленно повторял события последнего года, искал ошибочный поворот, который завел его в каменную ловушку Доростола, и — не находил…

    Все сделанное представлялось правильным и единственно возможным. Необходимо было воевать Фракию и Македонию, чтобы показать императору Иоанну Цимисхию, избалованному победами над восточными народами, силу Руси. И мирный договор был необходим, потому что не штурмовать стены Царьграда шли русские рати, но лишь отвадить византийцев от Болгарии. И воеводу Сфенкела нельзя было не поставить в Преславе, ибо только под надежным присмотром царь Борис сохранил вассальную верность: глаза у царя, как у стрекозы, смотрели во все стороны…

    Пожалуй, единственное, что надо было сделать, — еще зимой, не дожидаясь весеннего водного пути, позвать из Руси новые рати. Князь Святослав собирался так сделать. Но воеводы говорили, что подобного никогда еще не было, что зимой ратники не начинают походов, а у Святослава не хватило твердости отмести их возражения. Может, успокоился прошлыми славными победами, уверовал в свой неизменно счастливый жребий? Но кто знал, что Цимисхий вероломно нарушит свои клятвы?!

    Но теперь поздно мучиться напрасными сомнениями и переворачивать, как бусины на нити, прошлые дела. Что сделано, то сделано, и сделанного не переделаешь. Нужно искать выход из безвыходности, свет в кромешной тьме. Это потруднее, чем отважно махать мечом на поле брани. Но он, предводитель войска, которому доверены тысячи жизней, должен безнадежное превратить в возможное, а возможное — в свершившееся…

    Князь Святослав понимал, что здесь, под Доростолом, император Иоанн Цимисхий сильнее. У него больше воинов, в кольце окружения не видно слабых мест. Если бы Святослав был только полководцем, он бы давно завязал мирные переговоры с императором, чтобы не подвергать войско тяготам дальнейшей осады.

    Но князь Святослав был не только полководцем, но и правителем огромной державы, вручившей ему свою судьбу и свое войско. Поле его сражения простиралось далеко за пределы окрестностей Доростола и даже за пределы Болгарии, и общая картина войны просматривалась Святославом несколько по-иному, чем можно было ее представить с крепостной башни.

    У императора Иоанна Цимисхия при всем пышном блеске его трона был ненадежный тыл. Осаждая Доростол, император то и дело вынужден оглядываться назад, пристально следить, что делается в покинутой им Византии. В ненадежности тыла — слабость Цимисхия, которая сведет на нет все его военные успехи. Каждый лишний день осады увеличивал опасность мятежа внутренних врагов Цимисхия, а счет уже идет не на дни и даже не на недели, а на месяцы!

    Вот почему князь Святослав отклонял советы воевод и упрямо повторял: «Ждать! Ждать!»

    Советов было много, и почти все они с военной точки зрения были разумными. Одни предлагали тайно, под покровом ночной темноты или в непогоду сесть на ладьи и плыть к устью Дуная. Другие считали возможным силой прорвать кольцо осады и укрыться в горах и лесах Болгарии, жители которой благожелательны к руссам и ненавидят греков. Третьи настаивали на немедленном мире с императором, чтобы потом, собрав новое войско, отринуть невыгодные условия. Четвертые, самые отважные и безрассудные, призывали выйти в поле и погибнуть с оружием в руках, чтобы поддержать славу руссов, никогда не склонявших головы перед врагами. Но никто не говорил о продолжении обороны Доростола, истощавшей и без того ослабленное войско — дружинники сварили в котлах последних коней и голодали…

    Князь Святослав терпеливо выслушивал советы, но отвечал всем одинаково: «Ждать! Будем ждать!» Воеводы недоумевали. На что надеется князь? Кто придет на помощь осажденным?

    Но князь Святослав дождался своего часа. Верный человек, пробравшийся ночью через византийские заставы, принес в Доростол вести о новом мятеже Льва Куропалата, брата убитого Цимисхием императора Никифора Фоки. Пришло время действовать. Пришло время доказать Цимисхию, что русское войско еще достаточно сильно и может при желании оборонять Доростол бесконечно долго, а потому лишь заключение немедленного мира освободит императора от связавшей его по рукам и ногам осады. А чтобы императору было легче решиться, нужно еще раз крепко побить его…

    Князь Святослав догадывался, что император Цимисхий возлагает большие надежды на метательные орудия, которые подтянулись к крепости и уже начали свою разрушительную работу. Нужно выбить из рук Цимисхия это действительно опасное оружие…

    В полдень 19 июля, когда стража, отягощенная выпитым за обедом вином и разморенная зноем, утратила бдительность, руссы стремительно напали на метательные орудия. Начальник стражи Иоанн Куркуас, родственник императора, успел вскочить на коня и кинулся со своими воинами на выручку. Но конь споткнулся в рытвине, сбросил всадника. Руссы, привлеченные превосходным вооружением и вызолоченными доспехами Иоанна Куркуаса, приняли его за самого императора, толпой набросились на упавшего и изрубили мечами и секирами на части вместе с доспехами. Жарким пламенем вспыхнули деревянные рамы катапульт и баллист. Изрубленные топорами ремни и веревки из воловьих жил шевелились в огне, как паучьи лапы.

    Подоспевшие катафракты успели отбить раненых, которых руссы волоком тащили к городу, но тело императорского родственника руссы унесли с собой. Стратиоты шептались, что магистр Иоанн потерпел наказание за безумные преступления против христианских храмов: он ограбил в Мизии многие церкви, а ризы и святые сосуды переплавил в слитки. Среди военачальников Цимисхия было немало людей, совершивших подобные подвиги, и страх небесного возмездия охватил грешников…

    20 июля руссы под предводительством Икмора, знаменитого воина, занимавшего после смерти Сфенкела второе место в войске, снова вышли из города. Густая фаланга руссов долго сражалась с катафракторной конницей и нанесла ей тяжелые потери. Все меньше находилось храбрецов, желавших очертя голову бросаться на копья руссов. Только гибель Икмора от меча одного из телохранителей императора — Анемаса, сына предводителя критян, заставила руссов отступить. Византийцы, осматривая убитых руссов, нашли среди них женщин, которые в доспехах воинов сражались столь же храбро, как мужчины. И снова в страхе шептались стратиоты, в недоумении покачивая бритыми подбородками: «Можно ли вообще победить руссов, если у них мужчины и женщины одинаково мужественные?» Цимисхий велел объяснять воинам, что женщины вышли в поле лишь потому, что руссов осталось совсем мало. Однако этим объяснениям не верили, ибо видели своими глазами, сколько руссов благополучно возвратились в Доростол…

    Князь Святослав готовился к новому сражению. Чтобы воодушевить войско, он собрал воевод и выборных от каждой сотни и произнес речь, которая стала известна каждому воину:

    «Погибнет слава, сопутница русского оружия, без труда побеждавшего соседние народы и без пролития крови покорявшего целые страны, если мы теперь постыдно уступим грекам! И так с храбростью предков наших и с тою мыслью, что русская сила была до сего времени непобедима, сразимся мужественно за жизнь нашу. У нас нет обычая бегством спасаться в отечество, но или жить победителями, или, совершившим знаменитые подвиги, умереть со славою!»

    — Слава не погибнет! — сурово заверили воеводы и поклялись сложить головы, но не посрамить славы русской. Следом за ними принесли клятву все воины, а волхвы скрепили клятвы новыми жертвоприношениями.

    Наступило 22 июля, день последнего сражения под стенами Доростола. На этот раз войско вывел в поле сам князь Святослав. Он велел накрепко запереть городские ворота, чтобы никто из воинов не помышлял искать спасения за стенами, но думал только о победе. Или о смерти, если боги не признают руссов достойными победы.

    Руссы не стали ждать, когда катафракты начнут свои обычные фланговые атаки, и сами устремились вперед. Зашатался византийский пехотный строй, привыкший заслоняться атакующей конницей, стал подаваться назад. Попятились катафракты, которые из-за неожиданного наступления руссов не успели разогнать коней для удара. Отступление было уже общим, когда прибытие императора Цимисхия с «бессмертными» остановило его. Но попытки отбросить руссов оказались тщетными. Воины князя Святослава сражались с невиданным мужеством.

    Император Цимисхий видел, что в прямом бою руссы одолевают византийцев, и, оставив против русской фаланги пехоту полководца Петра и патриция Романа, послал отборную конницу Варды Склира в обход. Остальные катафракты спешились, чтобы усилить пехотный строй.

    Неожиданное появление в тылу вражеской конницы заставило руссов приостановить свое победное шествие. Натиск на пехотные таксиархии полководца Петра и патриция Романа ослабел. Но сражение продолжалось с прежним упорством, и всадники Варды Склира тщетно атаковали руссов, повернувшихся к ним лицом. Император с «бессмертными» снова вынужден был вступить в бой. Из византийских рядов нарочно кричали, что князь Святослав тяжело ранен, но руссы не поверили и не поддались панике. Многие из них видели, как князь в бле-стящей кольчуге появляется в самых опасных местах, воодушевляя воинов. Святослав почувствовал, что наступает критический момент сражения, когда полководец должен бросить на весы победы последнее, что у него осталось, — личное мужество…

    Но, как показалось воинам, стихийные силы природы в тот день были против князя Святослава. С юга надвинулись на Доростол черные грозовые тучи. Шквальный ветер ударил в лицо русским воинам, пыль ослепила глаза, а потом хлынули потоки косого стегающего дождя. Едва слышны были в свисте ветра сигналы труб, но руссы уловили их тревожный зов, разом повернулись, закинули щиты за спины и двинулись к Доростолу.

    Всадники Варды Склира поспешно расступались, освобождая им дорогу. Препятствовать отступлению руссов было так же бессмысленно, как пытаться хрупким плетнем остановить горную лавину: масса тяжело вооруженных пехотинцев задавила бы катафрактов…

    Снова в зале доростольского дворца собрался комент — совет военачальников. Воеводы подсчитывали потери. Погибло пятнадцать тысяч воинов… Потеряно двадцать тысяч щитов… Многие дружинники получили раны и теперь способны сражаться в половину прежней силы…

    Почему же так спокоен князь Святослав? Или делает вид, что спокоен, чтобы поддержать веру в победу? Или действительно считает сегодняшний кровопролитный бой победой?

    Князь Святослав мог бы объяснить воеводам, что иного исхода сражения он и не ждал. Победить многотысячное, сытое и отдохнувшее войско императора Цимисхия было почти невозможно. Но то, что задумано Святославом, было достигнуто: византийцам нанесены тяжелые потери, и последние надежды Цимисхия на скорое завершение войны рассеялись как дым. Еще немного продержаться, и Цимисхий будет умолять о мире…

    — Передайте воинам — жертвы не были напрасными! — заключил Святослав речи воевод. — Цимисхий не забудет нынешней бойни! Укрепитесь духом и ждите!

    Воеводы кланялись и, придерживая левой рукой ножны мечей, выходили из зала, а вслед им неслись многократно повторенные слова князя: «Ждите! Ждите! Ждите!..»

    А сколько еще осталось ждать? И чего?

    Этого они не услышали от князя Святослава, и только глубокая вера в счастливую звезду предводителя войска удерживала их в повиновении.

    12

    Ночью к воротам Доростола подошел человек в плаще патриция, с горящим факелом в руке. Десятнику воротной стражи, высунувшемуся в бойницу, он крикнул:

    — От императора — к князю руссов!

    Тяжелые створки ворот слегка приоткрылись, пропуская посланца императора…

    Сам князь Святослав не пожелал разговаривать с византийцем. Князю прилично принимать посольства от соседних государей, а не тайных послов, которые неизвестно с чем пришли. Святослав приказал проводить византийца в парадный зал, поручил Свенельду выслушать предложения Цимисхия, если посол действительно пришел от императора, а сам остался в небольшой комнате, отделенной от зала пологом из тяжелой ткани.

    Вскоре в комнату вошел Свенельд и плотно задернул за собой полог:

    — Княже! Греки просят мира!

    — На чем хочет замириться Цимисхий?

    И Свенельд, медленно загибая пальцы, принялся перечислять:

    — Мы должны отдать грекам Доростол… Отпустить пленников… Покинуть Болгарию и возвратиться в свое отечество… Император со своей стороны обещает безопасно пропустить наши ладьи, не нападая огненосными кораблями, дать хлеб для всего войска, а наших людей, которые будут приезжать в Царьград для торговли, считать по прежнему обычаю друзьями…

    — Пишите хартию! — кивнул Святослав.

    Нельзя сказать, что согласие было дано князем Святославом с легким сердцем. Договор перечеркивал почти все, что было достигнуто в дунайских походах. Но выбора не оставалось. Мир был тяжелым, но не обидным. А что касается будущего, то лишь от него, Святослава, зависит, сохранятся ли в силе невыгодные для Руси условия. Спор с Византией из-за дунайских земель будет продолжен. Пока же граница между двумя государствами пройдет по Дунаю…

    За полог снова заглянул Свенельд:

    — Грек спрашивает: на сколько воинов давать хлеб?

    — Скажи: на двадцать две тысячи!

    Потом Свенельд вошел с пергаментным свитком в руке. Князь Святослав закоптил над свечой перстень с печаткой и скрепил черным оттиском начертанные на пергаменте строки…

    Грек отбыл из Доростола так же тихо и незаметно, как пришел. Пергамент с хартией мира остался у воеводы Свенельда, потому что император Цимисхий настаивал, чтобы руссы сами обратились с мирными предложениями. Цимисхий считал умалением чести Византии самому искать мира. Кто ищет мира, тот не является победителем!

    Князь Святослав вынужден был согласиться. Тщеславие не должно затмевать разума. Не время спорить, кто на людях должен поклониться первым. Пусть утешенная гордость будет возмещением Цимисхию за кровь тысяч катафрактов. Славы князя Святослава это не умалит!

    Утром воевода Свенельд в сопровождении десяти самых рослых и крепких дружинников отправился в византийский стан. Император Цимисхий принял русское посольство в большом шатре, украшенном дорогими тканями и статуями. Император сидел на походном троне, повторяющем своими формами трон Золотой палаты, но только поменьше. По обеим сторонам трона стояли вельможи в нарядных одеждах.

    Великий логофет от имени императора сказал, что византийцы охотно принимают предложение мира, ибо они обыкновенно побеждают врагов больше благодеяниями, чем оружием. Свенельд восхитился благородством и благоразумием императора, заботливо оберегающего жизни своих воинов. Кое-кто из византийских вельмож воспринял последние слова как намек на большие потери катафрактов, но лицо императора было спокойным и приветливым, и вельможи не осмелились показать своего неудовольствия.

    Ласковыми и полными взаимной похвалы были посольские речи, но обмануть они никого не могли. Врагами встретились руссы и греки, врагами и расставались. Только равновесие во многих сражениях привело к вынужденному миру. Но надолго ли сохранится такой мир?

    Свенельд от имени своего князя просил императора послать послов к печенегам, чтобы уведомить их о заключенном мире и предостеречь от нападения на возвращающихся руссов. Великий логофет заверил, что к печенежским вождям тотчас же отправятся знатные люди и с ними Феофил, архиепископ Эвхаитский. Тогда же было договорено, что правители скрепят мирный договор личной встречей.

    Встреча князя Святослава и императора Цимисхия на берегу Дуная…

    Описание этой встречи столетиями кочевало по страницам исторических сочинений, потому что это описание, включенное в «Историю Льва Диакона» со слов очевидца, было единственным в своем роде. Только из него потомки могли узнать о внешности прославленного русского князя и его одежде. Не два облеченных высшей властью правителя встретились на дунайском берегу, а два мира, два образа жизни, во многом исключающие друг друга…

    «Император Цимисхий в позлащенном вооружении, на коне, приехал к берегу Дуная, сопровождаемый великим отрядом всадников, блестящих доспехами. Святослав приплыл по реке на скифской ладье и, сидя за веслом, греб наравне с прочими без всякого различия. Он был среднего роста, ни слишком высок, ни слишком мал; с густыми бровями, с голубыми глазами, с плоским носом, с бритою бородою и с длинными висящими усами. Голова у него была совсем голая, только на одной ее стороне висел локон волос, означающий знатность рода; шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и свирепым. В одном ухе у него висела золотая серьга, украшенная карбункулом, а по обеим сторонам от него — двумя жемчужинами. Одежда на нем была простая, ничем, кроме чистоты, от других не отличная. Поговорив немного с императором о мире, сидя на лавке в ладье, он отправился обратно. Таким образом закончилась война греков с руссами…»

    Провожая глазами ладью князя Святослава, Цимисхий задумчиво проговорил:

    — Этот варвар не должен вернуться на Дунай!

    — Он не вернется! — заверил паракимомен Василий. — С посольством архиепископа Феофила в Печенегию поедут мои верные слуги…

    Но Святослав еще раз обманул надежды императора Цимисхия. Напрасно ждали руссов в днепровских порогах подкупленные византийским золотом печенеги. Напрасно бороздили море возле днепровского устья триеры херсонского стратига, которому было приказано при встрече с русскими ладьями поступать так, как если бы он ничего не знал о заключенном мире. Отправив в Киев воеводу Свенельда с частью войска, чтобы ввести в заблуждение византийцев, князь Святослав остался в Белобережье, на одном из бесчисленных островов дунайской дельты, и зимовал там. Не только забота о собственной безопасности руководила князем Святославом. Своим присутствием у границы Болгарии он хотел ободрить и поддержать болгар, с которыми расправлялся император Цимисхий.

    А для болгар действительно наступили тяжелые времена. Восточная Болгария потеряла свою независимость. Царь Борис был низложен, ему было приказано сложить с себя царские регалии: пурпурную шапку, вышитую золотом и осыпанную жемчугом, багряную мантию и красные сандалии. Взамен утраченной короны Бориса пожаловали скромным титулом магистра. Младший брат низложенного болгарского царя — Роман — был оскоплен по приказу императора. Спешно переименовывались на греческий лад болгарские города. Преслав становился отныне Иоаннополисом, в честь самого императора Цимисхия, Доростол — Феодорополисом. Замерла Болгария, скованная железными обручами византийских гарнизонов. Страшной оказалась расплата за слабодушие царя Бориса.

    Воины князя Святослава провели в Белобережье всю зиму, терпя великий голод. За мерзлую конскую голову платили по полугривне, варили в котлах вместо мяса ремни от щитов. Ждали Свенельда с обозом и новыми воинами, но Свенельд не пришел.

    Весной 972 года ладьи князя Святослава направились к днепровскому устью…

    Уже совсем близкой казалась отчизна — рукой подать. Но самый терпеливый из печенежских князей, коварный и мстительный Куря, не ушел от днепровских порогов. Когда воины князя Святослава вытащили ладьи на берег, чтобы перенести их на другую сторону порога, на них напали печенеги. Князь Святослав рубился мечом, как простой воин, и, как все остальные воины, погиб от кривой печенежской сабли.

    Печенежский князь Куря велел сделать из черепа Святослава чашу и пил из нее на пирах. «И есть чаша сия и доныне в казне князей печенежских, — повествовал русский летописец. — И пили из нее князь и княгиня в свадебном чертоге, говоря: «Каков был сей человек, его же лоб есть, таков будет и родившийся от нас!» Тако же и прочих воев Святослава лбы исковша серебром и держаху у себя печенеги, пьюще из них…»

    Когда внук князя Святослава — Ярослав Мудрый — разгромил печенегов под Киевом и они рассеялись по степям, затерялся след знаменитой чаши, способной пробуждать мужество у прикоснувшихся к ней губами…

    Не сохранилось и кургана над могилой князя Святослава, и только память народная, вечная хранительница истинно ценного, бережно донесла до потомков славное имя князя-витязя, воителя за землю Русскую. Остался он в памяти людей молодым и отважным — таким, каким представил его летописец на заре жизни:

    «Когда Святослав вырос и возмужал, стал он собирать много воинов храбрых. и легко ходил в походах, как пардус,[31] и много воевал.

    В походах же не возил за собою ни возов, ни котлов, не варил мяса, но, тонко нарезав конину, или зверину, или говядину и зажарив на углях, так ел. Не имел он и шатра, но спал, подстелив потник, с седлом в головах. Такими же были и все прочие его воины. И посылал в иные земли со словами: «ИДУ НА ВЫ».

    Около 945–972 гг. — годы жизни киевского князя Святослава

    964 г. — поход в земли вятичей

    965 г. — хазарский поход

    967 г. — первый поход на Дунай

    968 г. — нападение печенегов на Киев и возвращение князя Святослава па Русь

    969 г. — второй поход на Дунай 970–971 гг. — война с Византийской империей

    Краткая библиография

    Греков Б. Д. Киевская Русь. М., 1949.

    Рыбаков Б. А. Древняя Русь. Сказания. Былины. Летописи. М.—Л., 1963.

    Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968..[32]

    Сахаров А. Н. Дипломатия Древней Руси. IX — первая половина X в. М., 1980.

    Сахаров А. Н. Дипломатия Святослава. М., 1982 К.

    Тихомиров М. Н. Поход Святослава в Болгарию. — В кн.: Исторические связи России со славянскими народами. М., 1949.

    Чертков А. Описание войны великого князя Святослава против болгар и греков в 967–971 годах. М., 1843.

    Андрей Сахаров
    ВЛАДИМИР МОНОМАХ

    Завещание Ярослава Мудрого


    Неподалеку от Киева в своем загородном вышгородском дворце умирал великий князь киевский Ярослав Владимирович, в христианстве Георгий. Ему было полных семьдесят шесть лет. Начинался февраль 1054 года.

    От печи, что стояла в углу одрины,[33] исходило ровное, спокойное тепло, скупые лучи неяркого февральского солнца осторожно пробирались сквозь узкие стекла окон, ложились на укрытые дорогими византийскими тканями стены, на ложе, где утопал в коврах и подушках усохший, холодеющий великий князь. Его впалые щеки запали совсем, и приподнятые скулы еще больше выступили вперед; некогда зоркие, цепкие, с прищуром глаза потеряли свою цепкость и властную силу и будто потухли, в них едва теплилась жизнь. Ярослав знал, что умирает. Он и приехал сюда, в свой любимый Вышгород, для того, чтобы провести последние дни в тишине и покое, наедине со своими мыслями, рядом с любимым сыном Всеволодом, который сидел сейчас в отцовском изголовье.

    На пути Ярослав попросил повернуть в сторону двора сына Всеволода. Он хотел проститься со своим последним родившимся внуком — первенцем Всеволода — Владимиром, в христианстве Василием. Этот внук был особенно дорог Ярославу, потому что родился он во искупление тех несчастий, что понесла Русь в недавней войне с Византией. В 1042 году на престол в империи встал Константин IX Мономах, который сразу же отодвинул от трона всех, кто ранее поддерживал его противников, — Михаила IV и Михаила V, и одними из первых пострадали русские купцы, русский монастырь на Афоне. Пристань и купеческие склады были разграблены сторонниками Константина Мономаха, убийство русского посла переполнило чашу терпения Ярослава, и в 1043 году он послал на Константинополь по примеру Олега, Игоря и Святослава свою рать. В поход по воде двинулось двадцать тысяч человек во главе со старшим Ярославовым сыном, князем новгородским Владимиром и боярином Вышатой Остромиричем. Князь вел в поход дружину; Вышата — прочих воев: вооруженных смердов, ремесленников. Константин было опомнился, попытался покончить дело миром, послав навстречу руссам на Дунай послов с подарками и мирными предложениями, но руссы продолжали свое движение. Однако Владимиру не суждено было повторить подвиги Олега. Его ждала судьба Игоря. Буря разметала и потопила многие русские корабли, и даже сам князь был вынужден пересесть в другую ладью. Но попытка греков разгромить княжескую дружину на море окончилась неудачей: Владимир разбил посланный против него византийский отряд и вернулся в Киев. Труднее пришлось воям Вышаты: выброшенные на берег, они решили добираться на родину посуху, но на обратном пути около Варны их настигло войско Кекавмена, руссы были разгромлены и пленены. Шесть тысяч пленников Константин приказал жестоко наказать. Одним из них выкололи глаза, другим отрубили правую руку, чтобы никогда не поднимали они меч против великой империи. Ярослав готовил новый поход против греков, заслал посольства к своим друзьям в окрестные страны, прося помощи, но в это время в Киев пришли послы из Константинополя. Император обещал возместить весь ущерб, нанесенный русским купцам и монастырю, отпустить на родину пленных, отдать в жены еще неженатому Ярославову сыну, шестнадцатилетнему Всеволоду, свою внебрачную дочь Анастасию, рожденную от любовницы Склирины. В 1046 году был заключен мир, а вскоре в Киеве появились первые отпущенные греками русские пленники. В рубищах, седые, с темными впадинами вместо глаз, с завернутыми за пояс пустыми правыми рукавами рубах брели они от пристани в устье Почайны, вдоль Подола и далее на гору, вызывая ужас и сожаление у киевлян, а потом иные из них появились в Новгороде и Чернигове, Переяславле и Смоленске, в селах и погостах. Печаль опустилась тогда на Русскую землю. И когда, прибыв с большой свитой, императорская дочь сошла на берег, держа в руках данную ей отцом икону богородицы, ее встретили напряженным и печальным молчанием. Венчание происходило в огромной Десятинной церкви, воздвигнутой еще при Владимире сразу же после крещения Руси, а потом Всеволод с молодой женой отбыл на княжение в Переяславль.

    Родился же первенец Всеволодов в 1053 году в Киеве, потому что переяславский князь, ходивший у отца в любимцах, мало жил в своем стольном городе и больше времени проводил возле отца в великокняжеском киевском дворце. Здесь же, во Всеволодовых хоромах, и появился на свет будущий великий князь киевский Владимир II Мономах.

    По старославянскому обычаю ему дали два имени, и оба в честь великого князя Владимира I. Имя выбирал сам дед, великий князь Ярослав, Всеволод же, как всегда, согласился с отцом, и уже на склоне лет Владимир Всеволодович написал в своем «Поучении»: «Я худой, дедом своим благословленным, славным нареченный во крещении Василий, русским именем Володимир». Но вопреки установившемуся обычаю мать и отец решили, кроме того, наречь его и еще одним именем, в честь византийского деда Константина IX — Мономахом. Тогда задумался великий князь: слишком много бед и печалей было связано у Руси с этим именем, но потом сказал: «Пусть будет так» — время пройдет, уйдут в прошлое вместе с людьми сегодняшние обиды и печали. А имя византийского императора так и останется за его внуком, наследником Всеволода, и, может быть, поможет ему в нелегкой борьбе за власть со своими недругами, с властелинами окрестных стран.

    Ярослав Владимирович, ведомый под руки, вошел в хоромы, не снимая шубы, прошел в детскую, кормилица отодвинулась в сторону, и он склонился над колыбелью. Оттуда прямо на него смотрели два совершенно прозрачных светло-голубых глаза, золотая прядка волос падала на лоб младенца. Ярослав скупо улыбнулся замерзшими, неживыми губами и повернулся прочь. В ту пору Владимиру Мономаху не исполнилось и года.

    В Вышгород Ярослав приехал уже совсем ослабевший, с саней его подняли и перенесли в хоромы. Он горько усмехнулся, сказал: «С саней и скоро снова на сани». Никто не ответил на шутку. Немногие приехавшие с великим князем близкие бояре, старшие дружинники потупились. Все понимали, о чем говорит Ярослав. Через несколько дней его, уже неживого, вновь положат на сани, но уже погребальные, по старорусскому обычаю, и повезут в Киев, на отпевание и похороны в храм святой Софии.

    Смерти-он не боялся. К ее неизбежности привыкал долгими часами раздумий о судьбах человеческих, о земных делах и жизни небесной. Часто вспоминал он, как отец любил повторять слова: «Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль истребляет и воры подкапывают, но собирайте себе сокровища на небе, где моль не истребляет их и воры не крадут». Умом он понимал праведность этих слов и тщету всего земного, но это умом, а сердце его жило земной полной жизнью, влекло в гущу дел человеческих, и порой некогда ему было остановиться, оглянуться, подумать о всем сущем. А потом останавливался, оглядывался. Это было в те горькие минуты, когда Ярослав Владимирович терял своих близких. Так, вдруг оцепенел он, глядя на лежащего в гробу старшего сына Владимира. С ним, после смерти еще в далеком 1020 году своего первенца молодого Ильи, связывал Ярослав многие надежды. Владимиру исполнилось едва тридцать два года, но он уже проявил себя как опытный воин — горячий до рати и в то же время рассудительный. В Новгороде, куда он был, как старший сын, послан отцом на княжение, Владимир быстро утвердил свою власть и заставил опасаться новгородских бояр-крамольников. Пять лет возводил он в новгородском детинце пятиглавый храм святой Софии по образу и подобию Софии Киевской и наконец закончил великое строительство — знак величия и мощи княжеской власти. И вот теперь молодой князь лежал в мраморной раке этого храма, еще мгновение, и лик его навсегда будет скрыт под тяжелой плитой.

    Смутился тогда духом старый великий князь и прошептал про себя горестно и истово: «Все в руках божиих». В новом храме было светло и чисто, строго смотрели со стен лики святых угодников, остро пахло известью… Смерть наследника, полного сил и надежд, потрясла его.

    И еще он задумался о тщете земного, когда за два года до смерти Владимира хоронил свою старую княгиню, Ингигерду, в христианстве Ирину, дочь шведского короля Олафа Скотконунга. Казалось, никогда не изойдет сила из этой женщины. Она пришла к нему в то время, когда Ярослав сидел еще при живом отце Владимире Святославиче все в том же Новгороде. Юная принцесса, не знавшая ни слова по-русски, обжилась на новом месте, научилась бойко говорить на незнакомом ей языке, легко разобралась в паутине семейных княжеских споров, обид, не-сбывшихся надежд, а главное — нашла путь к сердцу своего мужа, ожесточенного междоусобными бранями, братоубийственными войнами, клятвопреступлениями, кровью, кровью бесконечной в борьбе за власть. Честолюбивая, красивая, умная, она хотела, чтобы ее Ярослав вырвался из тесноты братнего ряда вперед, и уже при старом Владимире побуждала его отложиться от Киева, прикрывшись варяжской дружиной, вечно мятежным новгородским боярством. И чем тяжелее приходилось ему в борьбе со своими врагами — внешними и внутренними, тем желанней ему казался дом, где жена разделяла все его радости и горести и где год от года множилась его семья. Сначала Владимир, потом Анна, а далее с промежутком в три-четыре года Изяслав, Святослав, Всеволод, Анастасия, Елизавета, Игорь, Вячеслав. Она добилась своего: он стал первым на Руси, а может быть, даже и среди окрестных стран, и вот теперь Ингигерда лежит бездыханной, и ничто не может утешить ее — ни его первенство, ни успехи сыновей, ни громкие браки ее дочерей. Ушла великая княгиня, и вместе с ней ушла половина его жизни. Кажется, и есть семья и нет семьи. Изяславу тридцать, Святославу двадцать семь, Всеволоду двадцать четыре, Вячеславу восемнадцать. Все женаты, у всех дети, за всеми — княжеские столы в разных концах Руси, следят друг за другом, к кому более благоволит отец, чужие друг другу люди, соперники. Дочерей, тех нет рядом уже давно. Анна во Франции, Елизавета в Норвегии, Анастасия в Венгрии.

    В тот раз у гроба жены он сказал самому себе: хватит, нельзя объять всего земного, жизнь быстротечна, скоро и ему собираться в последний путь, пора помыслить о душе, о том, с чем он придет на суд божий. Но великий князь выходил из храма, и тут же дела земные обнимали его со всех сторон. И даже сейчас, приняв уже святое причастие и чувствуя, как уходит из него жизнь, Ярослав думал не о небесном, а о земном.

    Кому оставлять престол? Изяслав прост сердцем, нет в нем хитрости, дальнего расчета, ходит на поводу у своей жены — дочери польского короля Казимира Пяста Гертруды, а за ней стоят латиняне, Рим, хищная польская шляхта, которая только и мечтает вновь вмешаться в русские дела. Сегодня Казимир друг, а завтра поляки вновь попытаются вернуть завоеванные еще Владимиром и вновь отнятые у них Ярославом червенские города. Святослав зол, подозрителен и хитер, такому ничего не стоит воткнуть братоубийственный нож в великокняжескую семью. Неохотно приезжал он в последние годы на зов отца из своего Чернигова, вокруг него с утра до вечера сидят немцы. Они прибыли в Чернигов из германских земель вместе с Одой, дочерью Леопольда, графа Штаденского и сестрой трирского епископа Бурхарта, ставшей женой второго из здравствующих Ярославичей. Что ни год — Ода в Германии, а с ней к черниговскому столу все прибывает и прибывает немецкий люд. Всеволод ласков и тверд, изворотлив в делах житейских и смел в бою. Этот испокон веков через жену связан с константинопольским двором, с льстивыми греками. Три сына, три невестки из разных окрестных стран, каждая тянет мужа в свою сторону. Вячеслав и Игорь еще молоды.

    И все же ближе всех был к великому князю Всеволод. Любил его отец за ласку и уважение, за спокойствие духа и ясность ума. Вот и теперь он рядом с ним, сидит на низкой скамеечке, держит в своих сухих, теплых ладонях слабеющую руку отца. Ему он передал своих самых преданных и близких дружинников, и теперь они сидели в гриднице, готовые по первому слову молодого князя поддержать его и в рати и в мире.

    Потухшие было глаза старого великого князя вдруг ожили: «Потерпи, дождись старшинства… Твое от тебя никуда не уйдет, береги сына». Всеволод послушно кивнул головой, сжал слегка руку отца своими теплыми пальцами. Он понимал, о чем просит отец.

    Великокняжеская старшая дружина, близкие бояре, и Иван Творимирич, и Вышата Остромирич, и Шимон и другие, с кем Ярослав прошел трудный и долгий путь поражений и побед в борьбе с братьями Святополком и Мстиславом, с иноземными властелинами, с кем создал единое и мощное Киевское государство, митрополит Илларион, богатое киевское купечество, все, кому благоволил Ярослав долгие годы, только и ждали знака, чтобы собрать народ на вече, пошуметь там, выкликнуть Всеволода, передать ему власть — освятить ее именем церкви в Софии Киевской, а потом чтобы все было как при отце Ярославе Владимировиче — дать отпор Всеволодовым братьям, заставить их, как и прежде, ходить под киевской рукой.

    Некоторые из них хмуро сидели сейчас в гриднице, ждали, чем закончится последний разговор великого князя с любимым сыном, ждали Всеволодова слова, знака, ждали своего часа. Но Всеволод помнил и то, как несколько недель назад, уже тяжко занеможив, Ярослав вызвал сыновей в Киев для того, чтобы сказать свой ряд. Несколько дней совещался тогда Ярослав с сыновьями и ближними боярами, устанавливал порядок для Русской земли. Великий князь торопился, пока жив, так устроить Русь, чтобы не пошли прахом все его труды, в которые вкладывал он жизнь с того памятного 1014 года, когда решился выступить против отца. Владимир тогда уже старел, все чаще держал около себя Бориса, сына от византийской царевны Анны, а их, старших сыновей полоцкой княжны Рогнеды и других жен (болгарыни, чехини), бывших с ним до христианского брака, отодвигал в сторону. Первым выступил против отца снедаемый жаждой власти Святополк. Отец заточил его тогда в Турове вместе с женой — дочерью польского короля Болеслава I Храброго и ее духовником епископом Рейнберном. Поляки всерьез хотели в те дни поднять Святополка против отца, вернуть себе завоевания Владимира, и в первую очередь червенские города. Но заточение Святополка нарушило все их расчеты. Ярослав был вторым, кто поднялся против отца. Всю жизнь младший, не имевший никаких прав на киевский престол, он после смерти старшего Владимировича — Изяслава — и заточения Святополка вдруг вышел вперед: отец перевел его на правах старшинства в Новгород. В его руках была сильная новгородская дружина, отряды пришлых варягов, к его услугам были деньги богатых новгородских купцов, ведущих торговлю со всем известным тогда миром. Его властолюбивые планы поддержали видные новгородские бояре, посадник, которые давно уже тяготились зависимостью от Киева, обязанностью ежегодно посылать в великокняжескую казну две тысячи гривен. «Решайся, князь, отец твой стар и немощен, у тебя есть друзья в Киеве, Святополк в немилости, помешкаешь, Владимир всю власть передаст сыну Борису, тогда сведут тебя из Новгорода, будешь коротать дни где-нибудь на Волыни или в вятичских лесах». Долго колебался Ярослав, но потом решился. Он уже не мог жить без этого постоянного почета и поклонения, без ощущения своей силы и власти. Он только себе одному мог признаться в том, как любил торжественный выход из своего княжеского дворца в тринадцатиглавую еще деревянную тогда Софию Новгородскую, как нравился ему вид многих людей, снимающих шапки и кланяющихся при одном его появлении. Нет, за то, чтобы сохранить все это и приумножить, за то, чтобы поставить перед собой в поклоне всю Русь, стоит решиться на безумный шаг. «Решайся, князь», — говорила и Ингигерда. Ей, шведской принцессе, был узок простор Новгорода, ей, как и ему, нужна была вся Русь.

    А потом были неожиданная смерть отца и выступление Святополка. Старший брат решил силой утвердить свое старшинство. И если сказать по совести, то Святополк расчистил для него путь к Киевскому престолу. Он сел в Киеве после смерти Владимира и первым делом послал убийц к брату Борису, который отказался пойти на Киев во главе отцовской дружины, бывшей с ним в походе против печенегов. Его проткнули копьями на берегу Альты, когда, пропев шестипсалмие и канон, он готовился отойти ко сну в своем шатре. Другого Владимировича, единоутробного Борисова брата Глеба, убийцы Святополка зарезали на корабле на пути из Смоленска в Киев. Третьего брата, Святослава Владимировича, люди Святополка настигли в Угорских горах, куда он в страхе бежал, спасаясь от лютого брата. Теперь оставались Ярослав в Новгороде и Мстислав в далекой Тмутаракани. Мстислава не достать, да и не даст он себя так легко убрать с пути. В его руках сильная дружина, закаленная в боях с печенегами, да и сам князь смел и охоч до брани. А Ярослав не стал дожидаться Святополковых убийц и выступил на Киев первым. Много в те годы было пролито крови, Святополк водил на соперника и поляков и печенегов, Ярослав отбивался от брата при помощи наемных варягов, своей новгородской дружины и простых новгородских воев. Мстислав же наблюдал со стороны за схваткой братьев. И победил в конце концов Ярослав, а Святополк сгиб где-то на путях между ляхами и чехами.

    Затем, когда был великий голод в Суздальской земле и когда Ярослав расправлялся в Суздале с мятежом, на который подняли народ волхвы, вышел из Тмутаракани в союзе с хазарами и касогами Мстислав и осадил Киев. Ярослав же из Суздаля помчался в Новгород, наскоро собрал там рать и вместе с варягами двинулся на Мстислава. Тогда разгромил его Мстислав при Листвине, но не пошел более к Киеву, так как не принимали его киевляне. Оставил Мстислав за собой и Тмутаракань и Чернигов с северскими городами. И долго еще страшился Ярослав идти в свой стольный город и появился там лишь тогда, когда твердо договорился о мире с Мстиславом. Но и после этого неспокойно было на душе великого князя: за сутки пути могла дойти Мстиславова конная дружина до Киева, и лишь когда в 1036 году умер грозный брат, Ярослав мог сказать: теперь он один самовластец на Руси. Оставался, правда, в живых еще один брат — Судислав, княживший во Пскове, но и его убрал Ярослав с дороги — заточил в темницу, и до сего дня вот уже двадцать с лишним лет томился Судислав под суровой стражей.

    Многой кровью досталась ему победа. Да и где доставалась легко власть! Разве у моравов после смерти объединителя — князя Святополка не дрались жестоко за власть его сыновья? Разве у ляхов после смерти могучего воителя Болеслава Храброго старший сын Мечислав II не изгнал своих младших братьев, не ослепил двух своих других родственников? Разве у чехов Болеслав III, вступив на престол, не приказал оскопить одного своего брата Яромира и удушить в бане другого — Олдржиха, и когда оба чудом спаслись от людей Болеслава и в конце концов прогнали старшего брата, разве потом Олдржих, заняв чешский престол, не выгнал брата Яромира, с которым вместе скитался по чужим краям, спасаясь от убийц Болеслава? А в Византии, Венгрии — тайные убийства, ослепления… Кровью доставалась власть тем, кто стремился к ней, и сколько таких властолюбцев гибли на этом трудном пути!

    Но теперь уже не власть свою наказывал спасать сыновьям Ярослав Владимирович. Ее опьяняющую силу он чувствовал особенно остро лишь в молодые годы, а потом привык к ней как к обиходной одежде. Она стала его повседневностью в той большой и трудной работе по укреплению Русской земли, которой Ярослав занимался всю последующую после захвата власти жизнь. Власть связала его по рукам и ногам многочисленными обязанностями, условностями, ритуалами. И он уже не мог вырваться из-под этого тяжкого жернова, который с годами давил его все более и более. И теперь он призывал своих сыновей, чтобы передать им весь этот груз, весь этот тяжкий государственный труд, которым он жил все последние годы. Он боялся одного — что новая братоубийственная распря, которая могла бы начаться после его смерти, погребет под своими обломками его нескончаемые труды, его радости, его видимые успехи.

    А успехи были немалые. Он оставлял своим сыновьям в наследство Русскую землю, как понимал ее сам, как понимали его заботы те, кто был рядом с ним все эти годы, — бояре, старшая и младшая дружины, высшие церковные иерархи, богатое купечество.

    Вот она, Русская земля — Киевское государство — раскинулась на полсвета — от полуночных стран и студеного моря на севере до дикого поля, а через него до Тмутаракани на юге, от дремучих окско-волжских вятичских лесов, земель черемиси и мордвы на востоке, до границы с ляхами и до угорских гор на западе.

    И все эти земли, города и столы при Ярославе Владимировиче один за другим попадали под властную руку Киева. Гибли в междоусобной борьбе братья Ярослава, и наступило время, после смерти Мстислава, остался он один старший и единственный, не считая заточенного Судислава, из большого Владимирова гнезда. Теперь не союзники-братья, а его посланцы — пять сыновей сидели на главных русских столах — в Новгороде, Чернигове, Переяславле, Смоленске и Владимире; не свою, а отцовскую волю, волю великого князя, исполняли они, заботясь об устроении Русской земли.

    Но не только из этих земель и столов состояла Русская земля. Главным в ней был тог порядок, за который прочно держались князья, бояре, церковники и богатые купцы. И в основе этого порядка лежало обладание землями, лесами, угодьями и постепенное, но уверенное закабаление смердов, сидевших на этих землях, пользовавшихся этими лесами, угодьями. Вчера еще свободный человек на свободной земле, сегодня смерд оказывался под рукой князя, объявившего земли верви[34] своими, или боярина, или дружинника, получившего от князя за службу и разные услуги права на эти земли, и начиналась для смерда новая, зависимая от господина жизнь, начинались платежи, дани, работы. В этот охраняемый со всей силой княжеской власти порядок входило и ведение князьями, боярами, дружинниками, церковниками собственного барского хозяйства; усадьбы киевских, новгородских, черниговских, переяславских, смоленских и других бояр, княжеских дружинников, отцов церкви охватывали всю Русь, и всюду под эти усадьбы, под барские поля брались лучшие смердьи земли. А самих смердов то силой, то за долг деньгами, семенами, скотом сильные люди заставляли работать на своих полях, пасти свой скот, исполнять многую другую работу. Под строгим надзором управителей-огнищан шла жизнь княжеских и боярских усадеб. А рядом с боярином-огнищанином стояли его помощники — тиуны, конюхи, сельские и ратайные старосты, следившие за полевой работой, разного рода сборщики платежей, рядовичи-мечники, ябедники, вирники и другие.

    Этот порядок был для них их Русской землей, совсем иной, чем она была для смердов, закупов, холопов, и за эту Русскую землю готовы были лить свою кровь, класть свои головы и степенные, поседевшие в междукняжеских хитростях и боевых походах бояре, и младшие дружинники, лишь вступившие на путь службы своему князю. Все чаще раздавали земли с жившими на них смердами князья во владение своих слуг, а те, неся службу князю и обогащаясь, в свою очередь, раздавали земли уже своим слугам, вооружали их, вели в походы свои дружины, грозя при случае подняться и против дающей им руки.

    В сознании Ярослава и его сыновей Русской землей были и те многие торги, что шумели по городам, и те караваны, что тянулись навстречу друг другу с разных концов земли и из окрестных стран: в Новгород двигались возы с зерном, с юга, из Волыни, по всем русским городам везли соль, и немало наживались на этих товарах купцы в голодные годы либо тогда, когда вдруг войны перекрывали пути из конца в конец Русской земли. С севера на юг шла рыба всех видов: из Киева, Новгорода и других больших городов коробейники развозили по весям и градам изделия искусных ремесленников, чья каждодневная и незаметная работа на городских посадах, лепившихся около княжеских детинцев, создавала славу русскому ремеслу. В окрестные страны русские гости везли воск, скору, льняное полотно, разные серебряные поделки, знаменитые русские кольчуги, кожи, пряслица, замки, бронзовые зеркальца, изделия из кости и другую разную всячину. Нередко вместе с караванами купцы гнали на продажу и челядь — захваченных во время военных походов пленников, которые высоко ценились на херсонесском, константинопольском и булгарском рынках. В Русь же отовсюду иноземные купцы везли свои товары — из Византии паволоки,[35] дорогое оружие, церковную утварь, драгоценные камни, золотые и серебряные вещи, из стран Кавказа, Ирана, Прикаспия — благовония и пряности, бисер и вино, из Фландрии — тонкие сукна. Торговали русские купцы с прирейнскими городами, уграми, чехами и ляхами. Большие мыта[36] собирали с этой разнообразной торговли великие князья киевские, и нужно было свято оберегать торговые пути, безопасность торговых караванов, нужно было охранять права купцов, их многочисленные и хорошо организованные общины. Сила купечества была силой и богатством княжеской и боярской Русской земли.

    Весь этот порядок освящала набирающая силу христианская церковь. К тому времени, когда Ярослав звал своих сыновей в Киев, повсюду и прочно пустила она свои корни. Правда, смерды по селам и погостам еще верили в своих старых славянских богов, слушались волхвов и ведуний, поклонялись лешим, упырям и берегиням, устраивали бесовские игрища на Иванов день 24 июня с прыганьем через огонь и умыканием девиц, но по всей Руси уже раскинула свои сети христианская церковь. В Киеве сидел митрополит — ставленник константинопольского патриарха, в других же городах — Новгороде, Чернигове, Переяславле, Ростове, Владимире, Турове, Полоцке, Тмутаракани, Юрьеве — сидели епископы, и от них тянулись нити в церковные приходы с храмами, и все крупные церковные иерархи владели землями, на которых работали зависимые люди, дворами, где трудилась под присмотром тех же огнищан и тиунов челядь. Десятая часть со всех даней и доходов еще по уставу Владимира шла в пользу христианской церкви. Пользуясь княжескими благодеяниями, богатели церковные служители, и вот уже появились первые монашеские обиталища. Прочно стояли на Киевской горе монастыри святого Георгия и святой Ирины, заложенные Ярославом в честь своего святого и святой своей жены Ингигерды — Ирины. Могучей силой становилась русская церковь, и все чаще с сомнением поглядывал Ярослав на митрополита-грека, присланного к нему из Константинополя. Через владыку греки знали все о делах киевских, вмешивались в расчеты великого князя, а едва он пытался урезонить их, тут же выставляли вперед свою защиту и опору — митрополита, и тот на плохом русском языке втолковывал Ярославу, что его, княжья, власть — земная, а его, митрополичья и патриаршья, — от бога и высший судья в делах земных — патриарх константинопольский. Ярослав лишь усмехался про себя, слушая эти речи. В Киеве хорошо знал и, как прогоняли с патриаршей кафедры и ставили на нее византийские императоры своих людей, и не от бога, а от той же земной власти исходила власть и высших церковных служителей, но до поры до времени не хотел киевский князь ссориться с византийской церковью, и лишь когда во время русско-византийской войны митрополит выступил с осуждением Руси, Ярослав решил, что час греков на русской митрополичьей кафедре пробил.

    Он призвал к себе мудрого Иллариона — священника своей домовой церкви святых апостолов в селе Берестове близ Киева — и спросил, готов ли тот принять митрополичий сан. Был Илларион истинный русин, все мысли его были о благе и процветании Русской земли, об утверждении в ней порядка, поддерживаемого князьями и боярами. Незадолго перед этим в церкви Благовещения в Киеве в присутствии князя Ярослава произнес он свою знаменитую Похвалу князю Владимиру, где называл его «великим каганом»[37] и прославлял Русь, «ведомую и слышимую всеми концы земли». И тут же, обращаясь к киевскому князю, промолвил, что Ярослав не рушил устава Владимира, не умалял его благоверных начинаний, но умножал их всемерно и ежечасно.

    Во время, свободное от церковных служб, любил Илларион уединяться. Он выкопал в бору неподалеку от Киева пещерку и уходил туда надолго молиться, приобщаться к богу. Слава о его подвижничестве, честности и уме давно перешагнула стены Киевского детинца, и вот теперь он стоял перед трудным выбором.

    — Решайся, святой отец, — говорил ему в те дни Ярослав, — вместе мы укрепим великое дело и церкви, и земной власти, ведь власть земная тоже дана людям от бога.

    В 1051 году впервые на Руси был провозглашен митрополитом прирожденный русин. А в бывшей пещерке Иллариона поселился скромный инок Антоний, в миру юноша Антипа из города Любеча. И теперь Ярославу с сыновьями надо было думать о судьбах русской митрополии, о делах церковных, потому что вились около сыновей и греки и латиняне, и немцы, а следовало укреплять дело русское.

    Не одна в тогдашнем мире была Русская земля, со всех сторон ее окружали окрестные страны. И любой властелин думал о своих боярах и дружинниках, о своих купцах, о своих и об их новых прибылях и доходах, о торгах, захваченной челяди и о горах разных товаров. Богаты и обширны были русские земли, но ох как трудно было защищать их от врагов. Силой, только большой силой можно было держать в отдалении ляхов и угров, печенегов и торков.

    Долгими годами собирали и строили киевские князья свои военные силы, чтобы дать отпор или ударить самим на севере и юге, на западе и востоке. Ярослав вслед за Владимиром добился того, что в поход воеводы водили не только конную великокняжескую дружину, но и пешцев, простых воев из всех русских земель. Любил великий князь обозреть перед отправлением в поход свое войско. Вот сидят на конях впереди его испытанные воины — старейшая дружина, бояре и мужи, закованные в брони, вооруженные мечами, с блестящими шишаками на головах, уже немолодые, грузные, поседелые в боях, с лицами, покрытыми рубцами и шрамами. Многие из них сражались рядом с ним еще против Святополка и Брячислава полоцкого, Мстислава и печенегов, ходили походами на мазовшан, были с Владимиром Ярославичем во время русско-византийской войны. В мирные дни — наместники, волостели, огнищане, старейшие дружинники во время походов составляли военный совет великого князя, были его воеводами. Каждый из них приводил своих дружинников, которые шли в бой рядом со своим боярином или мужем, а далее тоже в бронях и шишаках, кольчугах, с мечами и копьями сидели на конях младшие дружинники. В мирные дни это были княжеские и боярские ключники, конюхи, казначеи; они ходили с князем на сбор дани — в полюдье, помогали князю в судебной расправе. Здесь же в войске это были простые конные воины, которые шла в поход под предводительством старших дружинников. А еще далее стоял полк — смерды, ремесленники, всякие черные люди, вооруженные топорами, луками и стрелами, а перед ними на коне сидел тысяцкий. Поодаль, не смешиваясь с русскими воями, располагались наемные отряды — то это были варяги, то расселенные в русском приграничье служилые кочевники — берендеи и торки. Варягов интересовало одно — плата. Нет, ненадежные союзники варяги, хотя и связала Ярослава с ними судьба. Торки хороши, когда руссы добывают для них победу, сами же они от жестокой борьбы уклоняются.

    Вот уже многие годы был мир с главной державой мира — Византийской империей. Со времени венчания Анастасии и Всеволода дружба с империей крепла день ото дня. Константин Мономах старел. Из Константинополя пришли вести, что в последние месяцы почти одновременно со своим бывшим противником Ярославом император занемог. Его смерти ждали недруги, готовые начать борьбу за власть, слабеющую в руках больного императора. Восстания болгар потрясали захваченную Византией Болгарию, вся юго-западная часть Балкан — Македония, Эпир и далее земли вплоть до Коринфа были охвачены волнениями славянских народов и присоединявшихся к ним византийских крестьян. В 1047 году Константин молил киевского князя о помощи во время мятежа Торника. Эта помощь пришла, и император был спасен, зато теперь Ярослав совершенно спокойно передал русскую митрополию в руки русина Иллариона, и греки промолчали, а с конца 40-х годов новая опасность нависла над Византией — на востоке появились несметные полчища неведомого народа турков-сельджуков. В 1050 году их войско под предводительством Тогрил-бея захватило Багдад. Теперь на очереди были византийские владения в Малой Азии и Сирии, а тут еще восстали союзные печенеги хана Кегена и перешли Дунай, а потом в пределах империи появилась новая орда хана Тираха. И новые мольбы полетели из Константинополя в Киев. В 1053 году русский отряд бился в составе византийской армии против турок в Грузии, зато Ярослав уже именовал себя титулом самовластца и царя, в котором прежде в течение столетий отказывала гордая Византия ' своему северному соседу. И греки снова были вынуждены смолчать.

    Былая вражда с ляхами также сменилась прочной дружбой. Забылись времена, когда со Святополком против Ярослава ходило войско Болеслава Храброго на Киев, грабило русские земли, насильничало. Теперь король Казимир Пяст был другом Ярослава, а Ярославова сестра Добронега, в христианстве Мария, стала его женой, польской королевой. Пришли назад русские пленники, взятые еще при Болеславе Храбром, а по договору 1042 года Казимир навечно уступил Руси червенские города и пограничную крепость Берестье. Но и Ярослав платил за доброе добром. Трижды — в 1041, 1043 и 1047-м ходила русская рать'на помощь Казимиру в его борьбе с мазовецким князем.

    Был мир и с уграми. Давно забылись времена, когда Болеслав Храбрый вел на Киев в поддержку Святополку, кроме ляхов, полутысячную рать угров и когда Русь и Германская империя совместно воевали против Польши и Иштвана I Венгерского. Шли годы, и вот, уже спасаясь от преследований германского императора Генриха III, будущий король угров Андрей бежит на Русь и отсюда уже приглашается венгерской знатью на престол. Но возвращается он не один, вместе с ним из Киева трогается в путь его жена, дочь Ярослава Анастасия.

    В последнее время помирились враги 40-х годов Ярослав и король чешский Бржетислав I. Русский монастырь святого Прокопа на Сазове полнился русскими людьми, становился местом, где читались русские книги, отсюда же привозили руссы мудрость и знания чешских летописцев.

    Добрые отношения установились у Ярослава и с Германской империей Генриха III. Вместе они поддерживали Казимира Пяста, в Киеве внимательно следили за попытками Генриха овладеть итальянскими землями. Генрих же высоко ценил русскую военную мощь. Однако он заколебался, когда верный себе в желании породниться со всеми сильными дворами окрестных стран Ярослав Владимирович в 1043 году предложил Генриху руку своей дочери. В конце концов Генрих отказал, чем немало раздосадовал киевского князя, но уже подрастал будущий Генрих IV, и ни Ярославу, ни Генриху III не суждено было узнать, что пройдут годы и внучка киевского князя, родная сестра Владимира Мономаха Евпраксия Всеволодовна покорит сердце германского императора, рассчитывавшего, кроме того, и на помощь Руси в своей борьбе со знатью и папой римским.

    Оставлял Ярослав своим сыновьям и родственные связи с французским королевским домом. Правда, не великая это была честь — французские короли, первые Капетинги едва-едва управлялись со своими личными наследственными владениями, даже там, в королевском домене, они не были в полной безопасности под натиском своевольной и сильной, располагавшей хорошо вооруженными собственными отрядами знати. Что касается французских герцогов, то некоторые из них были значительней и сильнее слабого владетеля Парижа, и все же, когда из Франции в 1049 году пришло пышное посольство епископа Готье Савейра, Васцелина де Шалиньяка и Роже Шалонского с просьбой о руке княжны Анны Ярославны, киевский князь дал согласие. Сегодня Капетинги слабы, но неизвестно, что будет завтра, в Париже же будет сидеть его дочь, а от нее все равно через все страны будут тянуться нити в Киев. Так мыслил Ярослав. 19 мая 1051 года в древней столице франкской империи Реймсе было отпраздновано бракосочетание французского короля Генриха I и русской княжны Анны.

    Осторожно и бережно укреплял Ярослав связи со Швецией и Норвегией. Ингигерда надолго обеспечила ему дружбу со шведским королевским домом, из Норвегии же на Русь бежали многие неудачные принцы, и всех принимал Ярослав при своем дворе. Так жил здесь Магнус и дождался своего часа: пришли в конце концов из норвежских земель звать изгнанника на королевский трон. А потом Магнус окреп и не только подчинил своей власти своенравных норвежских эрлов, но и сумел после смерти Кнута Великого завоевать Данию. Приветили на Руси и Гаральда Смелого — брата норвежского короля Олафа. Долго жил при Ярославовом дворе Гаральд, отсюда ходил воевать с наемным отрядом в пятьсот человек в Византию при Михаиле III, дрался в Сицилии, а потом, когда власть в империи перешла к Константину Мономаху и начал тот притеснять русскую торговлю и русскую церковь на Афоне, Гаральд поднялся в поход вместе с Владимиром Ярославичем, вместе с ним попал в бурю, отбился от наседавших греков и благополучно вернулся в Киев, и там новые испытания ожидали молодого норвежского рыцаря: Гаральд влюбился в юную красавицу Елизавету Ярославну, младшую дочь великого князя киевского. Но со смехом отвергала любовь норвежца Елизавета, да и зачем ей было выходить замуж за странствующего рыцаря, искателя приключений? Долго добивался Гаральд ее благосклонности, и лишь когда стало ясно, что у него появилась возможность занять опустевший королевский трон Норвегии, Елизавета по настоянию отца дала согласие Гаральду. Теперь она далеко, в норвежском стольном городе, королева Норвегии.

    И даже степь успокоилась в последние годы правления Ярослава Владимировича. Шестнадцать войн вела Русь с печенегами только с 1015 по 1036 год, а сколько набегов совершали печенеги прежде, еще при Владимире! И Владимир и сам Ярослав много сил и средств потратили на то, чтобы защитить Русь от их страшных походов. Мощные линии обороны создал против кочевников Владимир вдоль притоков Днепра на левобережье. Дальние крепости стояли на Суле, где в устье реки стоял город Воинь. Если печенеги проходили эту линию, их встречала оборона на реке Трубеж, в центре которой стоял город Переяславль. Миновав Переяславль, кочевники могли выйти к Чернигову и Киеву. Но перед Черниговом стояли крепости по рекам Остру и Десне, а под Киевом на Витичевом броду и вдоль долины реки Стугны стояли уже иные крепости. Над самым бродом была построена мощная крепость с дубовыми стенами и сигнальной башней на вершине горы. Едва появлялись печенеги на броду, как на башне загорался огонь и киевляне издали узнавали в наступавших сумерках о грозившей стольному городу опасности. Крепости по Стугне — Треполь, Тумаш, Василев и другие, соединенные между собой земляными валами, окаймляли великий бор, подходивший к Киеву с юга. Все они тянули к городу Белгороду, поставленному еще Владимиром, где собирались на войну с печенегами русские силы. А между крепостями от Сулы до Стугны стояли курганы с дозорными, вдаль от курганов и крепостей выезжали конные сторожи. Быстро оповещали они все русское предполье о печенежских нашествиях, и тогда затворялись крепости, загорались на башнях и курганах тревожные костры, собирались по русским городам дружины и вой па отпор врагу.

    Ярослав укрепил старания своего отца. Начиная с 30-х годов поставил он новую линию крепостей по правому берегу Днепра, вдоль реки Роси. И все крепости и Владимирова и Ярославова времени были заселены людьми, воинами, которых призывали сюда князья и из Новгорода, и из Чернигова, и из Ростова, и Смоленска. Спокойной жизни не обещали, но обещали подвиги, добычу и княжеские награды, и шли удальцы на тяжкую и опасную службу, и создавал о них народ легенды и сказания.

    Но не только русских удальцов призывал сюда Ярослав. Селил он здесь и служивых торнов и берендеев, а в 1031 году вывел сюда пленных ляхов: пусть живут, охраняют русское порубежье.

    Страшный печенежский набег на Киев в 1036 году стал последним для печенегов. Теснимые новыми кочевниками — торками, печенеги передвинули свои кочевья на Запад, часть их ушла к Дунаю.

    Наступила очередь Византии: их основные колена, побитые Русью, обрушились на Подунавье.

    И теперь перед смертью размышлял Ярослав о судьбах дикой степи. Вслед за торками оттуда надвигались, как сообщали арабские и булгарские купцы, новые кочевые орды половцев. Пока они не подходили к русским границам, но торки и остатки печенежских колен в ужасе бежали от них в русские земли.

    Но не только силу и власть бояр и княжих мужей, епископов и купцов, не только мир на границах завещал Ярослав сыновьям. Он оставлял им богато устроенные и изукрашенные города, и первый среди них, Киев, с Десятинной церковью и святой Софией, воздвигнутой па месте последней победоносной битвы с печенегами, с Золотыми Воротами и церковью Благовещенья над ними и построенным в 30–40-е годы новым Ярославовым городом, в котором стояли богатый дворец самого великого князя и дворцы его старших сыновей, дворец киевского митрополита, мощные крепостные валы, находились монастыри, несметное количество книг, хранимых в храме Софии, во дворце самого князя, в монастырях; при нем начали трудиться многие летописцы и толмачи, которые переводили книги с греческого языка на русский.

    А за Киевом строились и высились новыми храмами, дворцами, крепостными валами Новгород, гордившийся своей пятикупольной Софией, Чернигов с горделивой главой Храма Спаса, Переяславль… Огромный и разнообразный мир оставлял своим детям и внукам Ярослав и хотел он, чтобы они как можно лучше распорядились этим миром и если уж не укрепили и не приумножили, то хотя бы сохранили его.

    * * *

    Теперь старшие Ярославичи сидели в дворцовой гриднице, возле лежавшего на широкой лавке, укрытой коврами, Ярослава и слушали, что им говорил отец. А он начал с главного: достал обделанную в дорогую кожу свою «Правду русскую» и повел о ней разговор с сыновьями. «Каждый народ имеет либо письменный закон, либо обычай, который люди, не знающие закона, принимают как предание отцов», зачитал он им для начала из греческой хроники Георгия Амартола, которую любил и почитал больше всех книг. Его наказ был строг: поддержать и сохранить все то, что было записано в этой «Правде». Там каждому было положено свое: князьям, боярам, мужам, огнищанам — одно, смердам, челяди — другое. Он часть за частью читал свою «Правду», которую когда-то дал новгородцам: «Если убьет муж мужа, то отомстит брат за брата, или сын за отца, или отец за сына или племянников, а если не будет кому мстить, то заплатят 40 гривен за голову, а если будет русин, или гридин, или купец, или ябетник, или мечник, и если будет изгой, или Словении, то положить за него 40 гривен». «Правда» жестоко карала тех, кто угрожал другому мечом, похищал чужих коней, хватал чужое оружие, укрывал бежавшую челядь, занимался членовредительством. Порядок и суд возглашал Ярослав в своей «Правде», и сыновья еще раз выслушали его мудрые речи и утвердили отцовский закон. На том совещании они договорились, что по этой «Правде» отныне будут судить люден и собирать виры[38] и в Новгороде и Киеве, в Чернигове и Переяславле, в Смоленске и Суздале, во всех русских землях.

    «А теперь скажу о том, как будете жить после меня, по какому ряду». Позднее летописец так записал речь Ярослава к своим сыновьям: «Вот я покидаю мир этот, сыны мои, живите в любви, потому что все вы братья, от одного отца и одной матери. И если будете жить в любви друг к другу, бог будет с вами, и покорит вам врагов ваших. И будете мирно жить. Если же будете в ненависти жить, в распрях и междоусобиях, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов своих, которую они добыли трудом своим великим, но живите в мире, слушаясь брат брата. Вот я поручаю заместить себя на столе моем, в Киеве, старшему сыну моему и брату вашему Изяславу; слушайтесь его, как слушались меня, пусть он заменит вам меня; а Святославу даю Чернигов, а Всеволоду Переяславль, а Игорю Владимир-Волынский, а Вячеславу Смоленск». И так разделил он между ними города, — продолжает летописец, — запретив им переступать предел братний и сгонять один другого со стола, сказал Изяславу: «Если кто захочет обидеть брата своего, ты помогай обижаемому». И так завещал он сыновьям своим жить в любви».

    Но это был простой раздел городов — всю Русь разделил Ярослав между сыновьями, потому что вместе с Киевом переходил к Изяславу на правах княжеской отчины Новгород, где уже давно сидели наместниками старшие сыновья князей киевских и Туров. Вместе с Черниговом к Святославу отходили все земли на восток от Днепра, включая Муром с одной стороны и Тмутаракань — с другой. Ростов, Суздаль, Белоозеро, все Поволжье тянуло к Переяславлю. И все земли по завещанию Ярослава должны были находиться под высшей властью киевского великого князя. Кажется, что только о любви и братском союзе сказал Ярослав в своем ряде, но со смутным сердцем слушали отца младшие после Изяслава братья. Им наказывал отец ходить под Изяславом. В своей отчине каждый из них — первый, но только в границах отчины, и никто из них не может посягнуть на границы другого брата и на его власть и не может, помимо старшего брата, подойти к киевскому главному столу. Это был не просто ряд сыновей одного отца, но князей, которых Ярослав выстроил строго по старшинству друг за другом и строго по столам. Изяслав оставался первым среди них не только как старейший, но и как владелец киевского стола, имеющий право потребовать от братьев службы Киеву во имя всей Русской земли.

    Слишком много котор испытала Русь во времена братоубийственных войн при Владимире и Ярославе, и теперь великий князь хотел, чтобы его дети и внуки строго соблюдали установленный им ряд.

    Сыновья обещали больному отцу, что станут исполнять все, что он наказывал им, утешали его. Потом разъехались по своим отчинам. С отцом остался лишь Всеволод, и теперь, смотря на своего третьего сына, вспоминая внука с именем Мономах, Ярослав думал последнюю тяжелую думу. Он мог бы оставить престол Всеволоду мимо простоватого Изяслава, и его дружина поддержала бы третьего Ярославича. Это дало бы тому старшинство по столу сразу и помогло бы в дальнейшем занять престол его сыну мимо стрыев[39] и двоюродных братьев, но сделать так значило бы поднять против Всеволода Святослава с его Черниговом, Муромом, Тмутараканью, выступит и Всеслав Полоцкий, остался без стола сын умершего Владимира Ростислав. Кто возьмет верх — неизвестно. Нет, пусть Всеволод ждет очереди, пусть восходит к киевскому престолу лествицею и пусть лествицею передаст свой стол своему первенцу Владимиру княжичу с голубыми глазами и золотой прядкой па лбу.

    — Обещай мне не преступать ряд, — еще раз повторил Ярослав.

    — Обещаю, отец, — сказал Всеволод.

    Великий князь умер на следующий день, в первую субботу Федоровского поста.

    Всеволод убрал тело отца и возложил покойника, как и говорил Ярослав, на погребальные сани. Длинная вереница людей — бояр, младших дружинников, попов, певших песнопения, — двинулась пешими от Вышгорода к Киеву, и пришли они к святой Софии. Там после отпевания Ярослава положили в мраморную раку, а на стене храма написали об успении русского царя.

    Через несколько дней Изяслав занял великокняжеский дворец, а Всеволод вместе с женой и годовалым Владимиром Мономахом двинулся в Переяславль. Вместе с ним в скорбном молчании ехали старые Ярославовы бояре, не захотевшие служить новому киевскому князю.

    Затихла Русь в скорби, сомнениях и ожиданиях неведомого.

    Детство


    Шумно было в этот день в переяславском детинце. Маленькому княжичу Владимиру Всеволодовичу Мономаху исполнилось три года.

    С утра к великокняжескому двору из соседних хором, что размещались здесь же в, детинце, потянулись бояре и дружинники — все в боевом одеянии, посверкивая металлическими шлемами и бронями, радуя глаз яркими султанами и разноцветными плащами, накинутыми на плечи поверх блистающего металла. За ними тянулись жены с детьми, разряженные в дорогие византийские ткани, отделанные мехом лис и горностаев. Вскоре площадь перед великокняжеским крыльцом была запружена народом: все ждали выхода князя Всеволода с женой и детьми — дочерью Янкой и трехлетним Владимиром.

    Первым вышел на крыльцо Всеволод, за ним появилась княгиня, держа за руку Владимира, далее рядом с кормилицей шла Янка, а за ней Владимиров пестун, дядька, не отходивший ни на шаг от маленького княжича. Тут же над крыльцом подняли княжеский стяг, а к крыльцу два богато наряженных конюха подвели невысокого смирного конька, покрытого расшитым золотом чепраком под небольшим, отделанным красивым узором седлом.

    Сегодня, в день трехлетия, маленького княжича по древнему обычаю должны были посадить на коня, с чего и должно было начаться его обучение ратному делу.

    Владимир стоял рядом с матерыо, смотрел на колыхающуюся яркими цветными пятнами площадь, на всех этих веселых, улыбающихся людей, на живого, а не игрушечного конька, и сердце его замирало от сладкого восторга. Неужели и он, так же как отец, как его дружинники, станет скакать на копе, размахивать блистающим мечом, стрелять из лука. Его щеки порозовели, глаза от волнения стали совершенно синими.

    — Ну, — Всеволод подтолкнул сына вперед, и тот сделал шаг вниз по ступеням. Пестун взял его за руку, осторожно свел вниз, а потом поднял под пазухи, показал народу. Площадь одобрительно загудела. Пестун поднес княжича к коньку и посадил в седло. Конек переступил с ноги на ногу, качнул головой, покосился на усевшегося на его спине маленького всадника, успокоился. Конюхи осторожно тронули уздечку, и конек двинулся с места. Пестун шел рядом, поддерживая княжича в седле. А тот вцепился ручонками в седельную луку, смотрел напряженным взглядом между ушами конька, боялся упасть. По конек все шел и шел по площади, и люди, с улыбками расступаясь, давали ему дорогу, и Владимир успокоился, почувствовал ногами тепло конька, его шевелящиеся бока.

    — Выпрямись, княжич, выпрямись, пе бойся, — говорил ему пестун, и под мерный шаг конька Владимир потихонько выпрямился, поднял голову, увидел на крыльце радостных отца и мать…

    Так началось первое учение маленького княжича.

    Шли месяцы и годы, и теперь часто они вдвоем с пестуном да еще с кем-нибудь из младших отцовских дружинников выезжали до полудня из детинца за княжеские ворота, пересекали окольный град, где жили переяславские торговцы и ремесленники, и оказывались в чистом ноле. Перед ними расстилалась ровная ковыльная степь, и пе было ей ни конца пи краю, уходила она туда, где небо смыкается с землей. «Вот там торки, — показывал пестун в одну сторону, — а вой там половцы», — и он показывал в другую, но не видел Владимир ни торков, ни половцев, а лишь одно бескрайнее поле…


    Святослав Игоревич, великий князь киевский.
    Фрагмент памятника «Тысячелетие России»
    Костяная пластина из Белой Вежи (Хазарского Саркела) с княжеским знаком Святослава.
    960-е годы.
    Поход Игоря на Константинополь.
    Миниатюра Радзивилловской летописи.
    Прием киевской княгиней Ольгой византийских послов.
    Миниатюра Радзивилловской летописи.
    Полянорусские украшения VI века и реконструкция убора
    Наверху— русский кокошник XIX века из Каргополя.
    Восточные монеты X века, носившиеся киевлянками как монисто.
    Каменный четырехликий идол (Святович), найденный на реке Збруч. IX в.
    Шлем из Гнездовского могильника:
    1 — подлинный шлем;
    2 — реконструкция.
    Каменное языческое капище.
    Древнерусское оружие.
    Радзивилловская летопись.
    Верхняя миниатюра: Святослав принимает побежденных вятичей. 964 г. Нижняя: Святослав побеждает хазар. 965 г.
    Древнерусское оружие X–XII вв.
    1. Рукоять меча, обложенная серебряной пластиной.
    2. Оковка турьего рога из Черной Могилы (деталь).

    Священный рог из Черной Могилы.
    Город-замок на Днепре у села Чучинка.
    Реконструкция.
    Озербергский корабль
    Стены Царьграда-Константинополя (с XV века — Стамбул).
    Крепостная стена Белгорода. Конец X в. Реконструкция
    «Волокут волоком».
    Картина Н. К. Рериха.
    «Заморские гости».
    Картина Н. К. Рериха.
    Рукоять меча из Черной Могилы (слева).
    Мечи из Гнездовского могильника (справа).
    Мечи, найденные на Днепре.
    Святослав совещается с дружиной.
    Миниатюра из рукописи Иоанна Скилицы.
    Святослав на пути в Царьград.
    Скульптура Лансере.
    Вход Святослава в Дрестер (Доростол).
    Миниатюра из Хроники Манасии. XIV в.
    Вход Цимисхия в Преславль.
    Миниатюра из Хроники Манасии. XIV в.
    Переговоры Святослава с Иоанном Цимисхием
    Миниатюра из рукописи Иоанна Скилицы
    Мечи середины X века, найденные в днепровских порогах на месте гибели князя Святослава и его дружин.

    К семи годам Владимир уже хорошо знал историю этого дикого ноля. Перед сном пестун рассказывал ему, как в древние дни его прадед Владимир Святославич сошелся здесь в смертном бою с печенегами.

    Застыв, слушал маленький Мономах рассказ старого воина, а тот продолжал: «Вот в этом месте, где победили руссы печенегов, и заложил киевский князь нынешний Переяславль… А было это в 6499[40] году от сотворения мира».

    А в другой раз рассказывал пестун, как сразу же по смерти великого князя Ярослава Всеволод, оставив в Киеве жену и годовалого сына, поспешил в свой стольный город, потому что принесли ему гонцы весть о движении па Переяславль торков. В февральскую стужу вышел Всеволод к городу Воиню, к устью реки Сулы и там в жестоком бою и разгромил их, и бежали торки невесть куда.

    Но на этом не кончились несчастья того печального года. К лету Всеволоду пришлось еще раз взяться за оружие. К тому времени он вывез семью из Киева. Едва подсохли дороги, как княжеский двор с боярами и дружиной двинулся в Переяславль. В Киеве остались лишь Всеволодовы тиуны, которым надлежало блюсти княжеский дворец и села со смердами, закупами и рядовичами, работавшими на княжеской пашне.

    Но, едва разместились князь, княгиня и дети во дворцовых покоях, как новая весть пришла с дикого поля: от За новых валов прискакали гонцы и рассказали, что сторожи увидели в ноле несметные полчища неведомых людей — не печенегов, пе торков. не берендеев, которые вежами двигались в сторону Переяславля. А вскоре, спасаясь от нашествия, сошлись в Переяславль все полевые дозорники и застыл город в тревожном ожидании.

    Всю ночь не смыкали глаз воины на крепостных стенах Окольного города и детинца и наутро увидели кочевников. Те двигались неторопливо, их кибитки и конные отряды покрыли всю степь. Медленно подошли их сторожи к городским воротам. А потом появился гонец от их князя Болуша и вызвал для разговоров Всеволода. Переяславский князь, не таясь, с малой дружиной выехал навстречу Болушу, и они встретились на берегу Трубежа. Через толмача Болуш сказал, что зовут его народ половцами, что они не враги руссам, а воюют лишь с торками, которых гонят в сторону заката солнца, что хотят они владеть диким нолем, где имеется вдоволь пастбищ для бесчисленных половецких коней. В знак мира и дружбы протянул Болуш переяславскому князю лук, колчан со стрелами и аркан — оружие половецкого всадника, а в обмен получил от Всеволода меч, щит и копье. Хмуро сидели вокруг Болуша на конях ближние его люди, вглядывались в лица руссов, осматривали переяславские валы, ворота, подходы к городу.

    Руссы, в свою очередь, смотрели с тревогой на угрюмых черноволосых всадников, на их невысоких лохматых лошадок, на великое множество этого нового народа, подошедшего к переяславским стенам, и смутно было на душе у руссов. Каждый из них понимал, что нового, неведомого еще врага наслал бог на Русскую землю, и не на год, не на два. а па долгие и тяжелые годы. И был это первый приход половцев на Русь.

    Рассказывал пестун, и тревогой сжималось сердце маленького княжича. Он знал, что с тех пор больше пе выходили в русские пределы половцы, но сила их множилась год от года.

    …Едва малая конная дружина выехала за валы Окольного града, как разговор между всадниками постепенно стих. Впереди ехал боярин Гордята, за ним дружинники в полном вооружении на сильных и быстрых конях, следом рядом с Владимировым пестуном два отрока — Владимир Мономах и сын Гордяты — Ставка Гордятич, друг маленького княжича, а за ними снова вооруженные Дружинники. В этот день Владимир захотел посмотреть Змиевы валы, что испокон века охраняли Переяславль от набегов печенегов и берендеев, торков и вот теперь половцев.

    Весело было утром в диком поле. Кажется, никого нет вокруг, а поле полнилось самыми разными звуками. Тут и жаворонок поет, и птахи какие-то невидимые подпевают ему, и суслики подсвистывают, кажется, что слышен даже тихий шелест еще не выгоревшей на солнце молодой майской травы. Светло и празднично летним днем в диком поле, как в просторной и теплой горнице. Мирное и безмятежное лежало оно перед всадниками как робкый зеленый ковер. И весело и светло па душе было у маленького княжича. Хотя суровы и молчаливы были сопровождающие его отцовы дружинники, хотя и предупреждал его боярин Гордята, что опасная эта затея — ехать к валам в эти дни, когда половцы в любое время могут выйти к рекам Трубежу и Альте, но Владимир упросил отца отпустить его. Сколько уже раз слышал княжич рассказы и былины о лихих схватках с кочевниками на южном русском порубежье, о страшных сечах и смертных единоборствах, и неизменно в этих рассказах и былинах упоминались таинственные Змиевы валы, которые стояли на страже Русской земли.

    Уже час с лишним двигался отряд по степи, солнце подходило к вершине неба, когда дружинники заметили скакавших в их сторону во весь опор двух конных. Вот всадники подъехали ближе, остановили коней и долго вглядывались в приближавшийся отряд, потом будто осмелели и снова пустили коней быстрым бегом. Разом на-сторожились дружинники, схватились за мечи, вздрогнул сердцем и Владимир Мономах: а вдруг это враги, половцы, их передовая сторожа, вот сейчас исчезнут они, растворятся среди этой травы и бледно-голубого неба, и оттуда, где земля вплотную подходит к небу, понесется на них половецкое войско. Но нет, тревога оказалась напрасной — блеснули на солнце русские шишаки, дрогнули за спиной у конных на легком ветру полотняные накидки. То были переяславские дозорщики со Змиевых валов. Они стояли в стороже на одном из насыпанных между валами курганов и несли свою дозорную службу.

    На вопрос Гордяты — далеко ли до валов, они махнули руками куда-то в сторону неба и сказали, что это совсем рядом, что они проводят их. И отряд снова двинулся в путь.

    Змиевы валы выросли перед всадниками совершенно внезапно. Еще несколько минут назад перед ними было ровное поле, и вдруг оказалось, что прямо перед ними, и справа и слева от них, уходит в необозримую даль невысокий вал. Кажется, вовсе невелик он, но конному воину невозможно въехать на его крутые бока. Хочешь перейти через него — спешивайся, карабкайся вверх, а коня оставляй внизу. Так и останавливались перед Змиевыми валами кочевники или обходили их, но много сил отнимали у них эти обходы. Огромными дугами охватывали валы переяславское порубежье с востока. На юге они упирались в берег Днепра, а на севере в берег Трубежа. И если прорывались степняки через старинные укрепления, поставленные по Суле и Остру, то неизбежно выходили к Змиевым валам и там останавливались.

    Этих заминок и хватало переяславским сторожам, чтобы донести грозную весть о выходе степняков до переяславского князя. Из Переяславля же мчались гонцы в Чернигов и Киев, оповещая Русь о грозной опасности.

    Владимир смотрел на иссеченные временем буроватые склоны валов, прикрытые кое-где жиденькой травкой, на уходящее за валы дикое поле, на молчаливых дружинников, на седого боярина Гордяту и покрытое шрамами лицо своего пестуна, не раз дравшихся с кочевниками на переяславских просторах, и его маленькое сердце наполнялось спокойствием и гордостью.

    — Ну что, княжич, насмотрелся на сырую землю, — усмехнулся старый боярин. — Смотри, смотри, вырастешь, и тебе придется здесь испить свою ратную чашу.

    Обратно скакали быстро — нужно было попасть к обеду.

    А вечером пестун рассказывал Владимиру новую былину про великие подвиги русских богатырей, про их неуемную силу. В воображении княжича вставали несгибаемый Илья Муромец, хитроумный Алеша Попович. Затаив дыхание слушал он о смертельной схватке богатыря Ильи с Подсокольником.

    Кончал свой рассказ пестун, и княжич долго еще сидел с зарозовевшими щеками, вспоминал про страшную битву сказочных богатырей.

    Тихо шли дни в Переяславле, было спокойно в диком поле. Князь Всеволод долгие часы проводил за книгами, любил читать Священное писание, греческие хрониконы, особенно историю монаха Георгия, наполненную многими событиями и людьми. Прилежно учил Всеволод и различные языки. На склоне лет Владимир Мономах вспоминал, что его отец, не выезжая в иные страны, сидя дома, выучил пять языков. Особенно хорошо освоил он греческий; свободно мог говорить с половецкими ханами на их языке.

    Владимир часто прибегал в хоромы отца, смотрел, как тот сидел, склонившись над старыми свитками, внимательно вглядывался в бегущие перед ним строки, как брал в руки огромные тяжелые книги, застывал над ними на долгое время. Когда сын подходил к нему, он, не отрываясь от чтения, гладил его по льняным волосам. Спокойна и ласкова была отцовская рука. За все время, что Владимир помнил отца, тот ни разу не прикрикнул на него, не сказал грубого слова. Кротостью и лаской воспитывал Всеволод сына.

    В хоромах матери царили изящные восточные ткани и пахло византийскими благовониями, мозаичный пол был устлан пушистыми хорезмийскими коврами, и здесь, как и у отца, были книги, греческие книги. Чуть не каждый год с константинопольскими караванами из Византии доставляли молодой княгине все новые и новые сочинения греческих хронистов, церковные книги. Владимир любил сидеть возле матери прямо на ковре и слушать, как кто-нибудь из ее греческой свиты тихо и спокойно читал страницу за страницей на малознакомом певучем языке, а мать внимательно слушала и вышивала узор за узором.

    А потом он выбегал на площадь перед дворцом, мчался дальше, и пестун едва поспевал за ним. Княжич бежал к переяславским валам, которые в последнее время, после появления под городом половецкой орды Болуша, начал подновлять князь Всеволод.

    Владимир стоял и смотрел, как сотни переяславцев — землекопов, древоделов, каменосечцев — делают свое нелегкое дело. Они рубили из бревен огромные клети и ставили их туда, где валы были мелкими, осыпавшимися. А потом на носилках таскали к этим клетям землю, набивали ее в клети, натискивали. С наружной стороны, что оборачивалась к врагу, клеть обкладывали кирпичом-сырцом, а сверху опять засыпали землей, задерновывали, на гребне вала ставили частокол. Попробуй разбей такую стену, попробуй перешагни через нее. Но не торопился Всеволод с достройкой новых укреплений, считал, что выстоял Переяславль перед печенегами, торками, берендеями, выстоит и перед половцами. Понемногу заменялись старые, обветшавшие, полуразвалившиеся валы. Да и куда было торопиться — пока было спокойно в диком поле. Оттуда приходили смутные слухи, что где-то у моря дерутся половцы с печенегами, выбивают их в сторону захода солнца, теснят к русским пределам торков. Может быть, беда пройдет мимо. И снова углублялся князь в книжное великомудрие.

    Иногда пестун предлагал Владимиру поехать и посмотреть красу неописуемую. Они седлали коней и ехали по окрестным дубравам. Они ступали по мягкой, мягче всякого ковра, траве, смотрели в прозрачные озера, пили воду из родников, что пробивались сквозь земную толщу к свету, лежали на лесной опушке и смотрели в летнее бледно-голубое небо.

    Так и шли дни молодого княжича — между ученостью и лаской отца, тихим греческим чтением в хоромах матери, среди дивной красоты родной земли, которую былины населяли прекрасными и чудными людьми, и эти люди побеждали все злое и неправедное. Сияли светом и радостью глаза маленького княжича, безмятежно и благостно было у него на душе каждый день от утра до вечера.

    Когда Владимиру исполнилось семь лет, его, как и всех княжеских и боярских детей, отдали в учение. В княжеский дворец явился поп одной из первых в Переяславле церквей — святого Михаила. Церковь была деревянная и ветхая; давно уже переяславский приход нуждался в большом каменном соборном храме, но так шла жизнь, что поначалу Переяславль был на опасной печенежской окраине, и все силы Владимир и Ярослав клали здесь на устройство городовой крепости и полевых крепостиц, и лишь после 1054 года, когда Ярослав установил в Переяславле самостоятельный стол своего третьего из живых сыновей, молодой Всеволод увидел, сколь неказиста и бедна была главная церковь Переяславского княжества.

    Князь Всеволод и княгиня Анастасия долго беседовали с попом, поучая его обращению с княжичем. Всеволод передал попу некоторые из своих книг на славянском языке, а княгиня положила перед ним греческие книги, чтобы учил княжича не только славянскому чтению и письму, но и греческому.

    Когда князь и княгиня удалились, поп ласково посмотрел в настороженные голубые глаза княжича и сказал: «Ну, чадо, садись на лавку, начнем понемногу». Он развернул чистый пергаментный свиток, достал тонко отточенное гусиное перо и небольшую глиняную чашу с темной краской и вывел первую букву.

    С этого дня изо дня в день несколько часов проводил Владимир за чтением и письмом, учил наизусть строки из Священного писания, особенно нажимал поп на псалтырь, но не понимал княжич Давидовых молитв, не ложились они в его детскую голову. Зато прилежно водил пальцами по отцовой книге, сочиненной греческим монахом Георгием. Удивительные события раскрывала перед ним эта книга. Читая ее, Владимир попадал как бы в другой мир; в этом мире люди не обращали внимания на красоту дубрав и гор, облаков и озер, там не было места добрым отцовским словам и материнской ласке, мягким теплым ладоням кормилицы и грубой нежности старого пестуна, веселым играм со Ставкой Гордятичем и радостному умилению в светлое христово воскресенье. Зато там было много жестокости, крови, насилия и для людей, о которых писал монах Георгий, и для него самого эта жестокость и это насилие были столь обычным делом, что они, кажется, не обращали на них особого внимания; они их не ужасали, не приводили в трепет — и это более всего изумляло маленького княжича. Греческий хронист описывал, как во время мирных переговоров болгарского хана Крума с византийским императором императорские воины проткнули хана копьями; как другого императора вместе с его войском болгары заманили в горы и перебили там всех до единого, а голову императора отрезали от тела и сделали из нее чашу для вина, как греки ослепляли сотни и тысячи людей, взятых в плен, как долгими веками воевали друг с другом греки, персы, авары, хазары, арабы, мирились, вероломно нарушали клятвенные договоры о мире и любви и снова воевали за земли, города, торговые пути, золото — и не было этой вечной вражде ни конца, ни края.

    Отрывался Владимир от книги монаха Георгия, и снова тихий мир отцовского Переяславля обнимал его со всех сторон, а ужасы и страхи, описанные в этой и других книгах, казались такими далекими и ненастоящими.

    Поп гладил княжича по светлым волосам: «Ох, неистовые люди, горе человеческое, да минует тебя чаша сия».

    С сестрой Янкой Владимир встречался все реже. Опа проводила почти все время в хоромах матери, та сама учила ее греческому языку, а славянскому же чтению и письму обучал Янку другой поп Михайловской церкви. Остальное время Янка либо училась вышиванию, либо гуляла с боярскими дочерьми во дворцовом саду. Янка росла деятельная и пылкая. Ей было тесно в тихих материнских хоромах, она рвалась в мир, полный чудных дел и разных людей, и не раз говорила брату, что ей тоже хочется учиться ездить на коне, стрелять из лука, читать про Александра Македонского, о котором ей столько рассказывал Владимир, но такое обучение не полагалось для дочери князя, и Янка смиряла свою гордость, молчала, тихо завидовала брату и снова склоняла русую голову над Священным писанием и вышиванием.

    В большие праздники княжеская семья выезжала в Киев. К этому дню в Переяславле готовились заранее. Сначала Всеволод посылал в стольный город к великому князю Изяславу своих гонцов. Следом выезжали княжеский тиун, которому надлежало вместе с киевскими людьми князя Всеволода приготовить Всеволодов дворец к приему княжеской семьи, а после отъезда тиуна в Киев под охраной младших дружинников отправлялись телеги с княжеским добром — Всеволод любил, чтобы под рукой всегда были любимые вещи — и сосуды, и книги, и разная одежда для выходов, охоты и пребывания в своем доме, в путь отправляли даже псов и охотничьих соколов. И лишь тогда к Киеву трогались княжеские возки.

    Владимир надолго запомнил свой первый приезд в Киев. Город вскинулся перед ним огромный и неожиданный, вознесенный на высокие горы, обложенный со всех сторон слободами, окруженный могучими валами со сторожевыми башнями, а над всеми этими домами, башнями и валами красовались в голубом небе купола Десятинной церкви и святой Софии. Там около Софии был великокняжеский дворец и хоромы митрополита, там же начиналось великое княжество Киевское. Но все это Владимир увидел лишь на следующий день, а пока же возки проехали поодаль и остановились около небольшого дворца, выстроенного для Всеволода еще великим князем Ярославом.

    Владимир осторожно вошел в незнакомые хоромы, пахнувшие запустением, огляделся. Здесь ему предстояло жить несколько недель, семья Всеволода собралась в Киев надолго.

    К заутрене в храме Софии был большой сбор — на хорах собралось все Рюриково княжеское древо. Впереди встал великий князь Изяслав Ярославич со своими домочадцами — женой, сыновьями, Мстиславом, Святополком, Ярополком, дочерью Евпраксией. С правой руки от него расположилось семейство второго Ярославича — Святослава — рядом с ним стояла его княгиня и четверо сыновей, почти погодков, — Глеб, Олег, Давыд, Роман. Слева стоял Всеволод с княгиней и детьми — Владимиром и Янкой. За тремя старшими Ярославичами теснились, выглядывая из-за плеч первого ряда, другие сыновья Ярослава, их княгини и дети. Владимир впервые увидел вместе всех Ярославичей.

    Изяслав был величав и спокоен, молился не торопясь, с достоинством. На его челе порой появлялась благостная улыбка. Святослав же не спускал глаз со своих братьев, следил, чтобы не выдвинулся кто из них вперед к перильцам хоров. Его холодный, цепкий взгляд схватывал и людей, теснившихся внизу и глядевших не столько  в сторону алтаря, сколько на княжеский Ярославов корень, и стоявшего во втором ряду племянника — Ростислава Владимировича, пытавшегося из-за спин старших князей хоть на пядь, но продвинуться вперед, и Изяславовых сыновей; и маленького Владимира, который был едва виден за складками пышных парчовых одежд отца и матери. Сам же Святослав будто невзначай, каждым поворотом тела все ближе подвигался к перильцам и был теперь уже хорошо виден всем прихожанам — невысокий, с одутловатым, бесформенным лицом, приплюснутым носом и беспокойными, ненасытными глазами. Вместе с ним подвигались вперед и его дети — Святославичи; они дерзко смотрели на Мономаха, будто он чем-то задел их, обидел. Изяслав покосился на брата, который уже на полсажени вышел из первого ряда, и, ничего не говоря, снова углубился в молитву.

    И Изяслав, и Святослав, и Ростислав, и другие старшие князья повторяли слова молитвы: «Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гоняющих вас». Крестились, били поклоны.

    Сзади всех стоял, опираясь на посох, высокий седой старец, который безучастно смотрел на всю эту суету Ярославовых сыновей и внуков.

    В эти часы, что они провели на хорах, Владимир не узнал отца. Всегда спокойный, ровный, ласковый, Всеволод вдруг весь подобрался, напрягся, взгляд его стал беспокойным. Казалось, церковная служба вовсе не занимала его; он краем глаза следил за Изяславом и Святославом, оборачивался на напиравшего сзади Ростислава Владимировича. «…Если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам отец ваш небесный. А если не будете прощать людям согрешения их, то и отец ваш не простит вам согрешений ваших». Молились, крестились князья…

    И после, на пиру во дворце великого князя, где дети поначалу сидели рядом со взрослыми, Владимир чувствовал разлитые в гриднице напряжение и тревогу: что-то происходило между детьми и старшими внуками Ярослава Мудрого. Там, в Переяславле, Владимир не чувствовал этого напряжения: о своих братьях и племянниках князь Всеволод говорил мало и глухо, а при детях вообще не касался их имен. Здесь же вдруг все они предстали перед взором маленького Мономаха, и он почувствовал, что некоторые из родственников вовсе не являются истинными друзьями его отца и его самого. Тяжелые взгляды бросал на него быстро захмелевший бывший ростовский, а ныне владимиро-волынский князь — белокурый красавец Ростислав Владимирович. Черниговский князь Святослав все время обращался к великому князю Изяславу с какими-то непонятными, неясными словами, от которых Изяславу было явно не по себе. Всеволод настороженно молчал. Упоминались княжеские столы в Новгороде, Ростове, Владимире-Волынском, Смоленске.

    Лишь на следующее утро боярин Гордята открыл Владимиру немногое из того, что волновало князей в хмельном застолье. Он пришел к княжичу, когда тот готовился к конной прогулке, положил руку на плечо: «Пойдем, княжич, погуляем, отец велел рассказать тебе кое-что».

    После этой беседы впервые в душе Владимира были нарушены та стройность и спокойствие, которые царили в ней с тех самых пор, как он помнил себя.

    Ростислав враг всем, сказал тогда старый боярин. Сын старшего Ярославича — Владимира, Ростислав не получил стола своего отца — Новгород: после смерти Ярослава братья свели его в Ростов, который испокон веков вместе с Суздалем тянул к переяславскому столу, а в Новгород Изяслав послал своего посадника Остромира. Великий князь сам приехал в Новгород вместе с новым посадником, сместил там людей своего покойного старшего брата, которые стояли за Ростислава.

    Тогда Новгородом прочно овладел киевский князь, а обиженного Ростислава посадили в Ростов и Суздаль, на которые мог в любую минуту предъявить права переяславский князь Всеволод. Он только и ждал, чтобы сын поскорее подрос, чтобы можно было послать его на север, закрепить за собой ростово-суздальские земли. Потому так мрачно смотрел на Мономаха князь Ростислав.

    Потом освободился смоленский стол, умер Вячеслав Ярославич, один из тех, кому завещал великий князь перед смертью все киевское княжество. Ростислав было метнулся в Киев, чтобы выпросить у великого князя более почетный Смоленск, нежели далекий и потерянный в вятичских лесах Ростов. Но нет. В Смоленск свели из Владимира-Волынского младшего Ярославича — Игоря. Но совсем недавно умер и Игорь. Несчастливым стал смоленский стол для младших Ярославичей.

    И снова смоленский стол прошел мимо Ростислава: Изяслав отправил племянника во Владимир-Волынский, на венгеро-польское порубежье.

    Теперь смоленский стол свободен, Изяслав послал туда своего наместника. Но такое усиление киевского князя вовсе не по нутру Святославу черниговскому, князю Всеволоду, да и полоцкий князь Всеслав недоволен тем, что с севера, юга и востока его прочно сдавили владения Изяслава. Освободился и ростово-суздальский стол. Сейчас там сидит наместник Всеволода, но вот-вот подрастет оп, Мономах, и тогда отец отправит его на север. А пока же на Ростов и Суздаль нацелились и старшие сыновья Изяслава, и Святослава, которым уже исполнилось но двенадцать лет, и они вступили в тот возраст, когда отцы берут княжичей в первый поход и дают им первые столы. Потому так дерзко смотрели старшие Святославичи — Глеб и Олег — из-за спины отца на Владимира.

    Седой же старец, как сказал боярин, был самым старшим из всей Ярославовой семьи, родной брат покойного великого князя — Судислав. Племянники выпустили его из темницы, куда посадил его Ярослав и где он просидел двадцать четыре года. И взяли с него клятву не вмешиваться в мирские дела и принять схиму. Теперь Судислав готовился к монашеству, для него уже отвели келью в Печерском монастыре; не сегодня завтра он навсегда оставит княжеский дворец и свое место на хорах святой Софии.

    Владимир слушал, а боярин продолжал неторопливо говорить, и княжич вдруг понял, что отец решил начать его новое, более серьезное, чем прежде, обучение. На следующий день разговор возобновился, но теперь боярин перешел с дел междукняжеских на дела иных государей.

    «Ляхи — наши самые близкие соседи, — говорил боярин. — С ними прадед твой и дед и воевали, и мирились, всего там хватало. Король Казимир был друг Руси, недавно оп умер, и как повернутся к Киеву его сыновья — сегодня никто сказать еще не может».

    Гордята рассказывал, что после смерти отца в 1058 году сыновья польского короля — Болеслав, Владислав и Мешко — разделили по отцовскому завещанию, как и на Руси, землю между собой. Сейчас они живут мирно, но неисповедимы пути господни, — все люди, а власть кружит человеку голову, долго ли будет мир между братьями…

    В уграх продолжается большая распря. Королем стал Бела I. Тетка Владимира Мономаха, бывшая венгерская королева Анастасия Ярославна, которую с таким почетом провожали в угры еще до рождения Владимира, бежала из тамошних земель вместе со своим сыном Шаламаном и ею женой. Беглецы укрылись во владениях германского императора Генриха IV, враждовавшего с Белой I. И тут же в Киев к князю Изяславу явилось посольство из германских земель: Генрих IV просил Русь помочь в борьбе с Венгрией. Немецкие послы откровенно говорили Изяславу, что он должен вступиться за честь родной сестры. Однако Изяслав не торопился защищать сестру. Русь и угров издревле связывали узы дружбы и любви, кто бы ни был на венгерском столе. И сегодня в Киеве были уверены, что мир и любовь с королем Белон сохранятся. А сестра… что ж сестра, когда приходится думать о всей Русской земле, о ее силе, мире и покое. Император Генрих далеко, у него свои дела, свои враги, а угры вот они, под боком, рядом с Владимиром-Волынским, Перемышлем, Теребовлем.

    Германские послы уехали ни с чем, Русь не выступила против короля Белы.

    И еще другие соседи — лукавые и упорные греки стараются втянуть Русь в борьбу с папой римским.

    Еще в 1054 году, через шесть месяцев после смерти великого князя Ярослава, в Константинополь явились легаты папы во главе с кардиналом Гумбертом и положили на алтарь константинопольского храма святой Софии отлучительную грамоту. Отныне папа проклинал византийских отступников, которые не только отошли от истинных канонов веры и погрязли во всевозможных ересях, но и перестали признавать церковное главенство его, папы римского.

    В ответ в том же храме Софии была возглашена анафема папским легатам. Раскол западной и восточной церкви, который давно уже подготавливался всеми делами и константинопольского патриархата, поддержанного императорской властью, и римского понтификата, отныне состоялся окончательно.

    И теперь на Русь зачастили посланцы из Византии с просьбой поддержать патриархат в битве с папой, а из Рима шли увещевания на Русь, просьбы присоединиться в борьбе с отступниками от истинного лона христианской церкви.

    Пока был жив Илларион, русская церковь с прохладой смотрела на эту распрю папы и патриарха, но теперь Илларион мертв, а новый митрополит Ефрем-грек, выходец из Константинополя, с утра до вечера печется об интересах патриархата. Но вправду говорят, что духовные пастыри лишь пасут христово стадо, а само оно принадлежит не им, а мирской власти. Изяслав с братьями давно решил не вступать в борьбу церквей и, если можно, пользуясь этой распрей, еще более возвысить силу и независимость киевской митрополии. А грек? Ну что ж, грек пускай говорит что хочет. Давний союз с Константинополем эти разговоры лишь укрепляют, а все остальные дела решаются не в киевской Софии, а в великокняжеском дворце.

    Мономах слушал боярина и вспоминал, что мать-византийка тоже говорила ему об истинности греческой веры и неправедности веры римской. Обо всем остальном она молчала, видимо, считала сына еще несмышленым. И только теперь, после рассказа Гордяты, Владимир стал понимать, что мать давно и упорно возбуждала в нем ненависть к латинянам.

    Прошли праздники, торжественные стояния в Софии, пиры, охоты, и Всеволод с семьей стал собираться обратно в Переяславль.

    Перед отъездом князь отправился к святым угодникам Антонию и Феодосию помолиться, очиститься душой, выслушать их мудрые речи. Сыну он сказал: «Поедешь со мной, посмотришь, как живут и мыслят люди, ушедшие от суеты мирской и посвятившие себя богу».

    И вот они, отец и сын, стоят словно простолюдины в тесной, пахнущей сырой глиной пещере, а перед ними на лавке, сколоченной из неотесанных досок, сидит игумен Печерского монастыря Феодосий. У него седые волосы, коричневое, прорезанное глубокими морщинами лицо и светлые, ясные как у младенца глаза. Он сидит спокойно, и его худые руки недвижно лежат на коленях. На нем простая одежда из грубой шерсти.

    Отец и сын встают перед ним на колени, и Феодосий молча кладет руки на их головы, и так они стоят перед ним некоторое время, потом встают и садятся рядом с игуменом.

    Тот говорит, что отца Антония они увидеть не смогут: вот уже вторую неделю он молится в одиночестве в дальней пещере, не показывается ни ему, Феодосию, ни монастырской братии, монахи приносят Антонию лишь кусок хлеба и кружку воды — тем и живет преподобный.

    Владимир в свои небольшие годы уже много был наслышан о духовных подвигах печерских отшельников и теперь во все глаза смотрел на игумена.

    И об Антонии, и о Феодосии рассказывали удивительные истории, которые поражали маленького княжича, и он нередко вспоминал жизнь того и другого и плакал от жалости к ним и умиления.

    Во все глаза смотрел маленький Мономах на чудесного игумена, а тот вел неторопливую беседу с князем Всеволодом и говорил вовсе не о божественных делах. Игумен просил рассказать ему, в мире ли живет Всеволод с братьями-князьями, спокойны ли торки и не пора ли нанести поганым удар; что думает князь о полоцком властелине Всеславе и можно ли его позвать с собой в поход в дикое поле; как ведут себя половцы и где нынче кочуют они. Дивился Владимир такой осведомленности игумена, и казалось, что вовсе не о нем, бежавшем от мирских дел, ходили по Руси рассказы.

    В раздумье ехал Всеволод от игумена. Тот ясно ему сказал, что надо собираться в дикое поле, что Изяслав давно уже хочет нанести удар торкам, навеки освободить от их набегов русские земли и надо помочь киевскому князю, что он, Феодосий, очень надеется на его княжескую помощь и даже, если Всеслав полоцкий и Святослав черниговский не пойдут в поход, то пусть киевский и переяславский князья двинутся в поле со своими ратями.

    Едва Всеволод вошел в свои хоромы, как за ним прибыл гонец от великого князя.

    Изяслав повел с ним речь о том же, о чем еще час назад говорил игумен Феодосий, — о совместном походе против торков. Братья условились действовать заодно, послать гонцов к Всеславу и Святославу.

    Все лето 1060 года сносились князья гонцами и лишь к осени наконец договорились о походе. С севера в конном строю и на ладьях по Днепру двинулись рати великого князя Изяслава и Всеслава полоцкого; отдельно по берегу шла дружина Изяслава и отдельно дружина Всеслава. У впадения реки Трубеж в Днепр их ждали дружины Святослава черниговского и Всеволода переяславского. Впервые после смерти Ярослава Владимировича вся Русская земля поднялась в поход против кочевников. В киевском войске шли также дружины из Смоленска, Турова и Владимира-Волынского, в черниговском — воины из Тмутаракани и Мурома, в переяславском — отряды из Ростова, Суздаля и Белозера. Давно уже не собирала Русская земля столь большого войска.

    Владимир вместе с матерью, сестрами провожал дружину с княжеского крыльца, а потом смотрел из окна терема, как двурядной лентой выехали воины из городских ворот и двинулись в сторону Днепра, и сразу тревога застыла в городе, стихли по боярским домам всселье и застолья; в каждом доме молились за успех русского войска. И в княжеском дворце как будто стихла жизнь, мать молилась в своей половине, а около нее, упершись коленями в пушистый ковер, молился маленький Владимир и повторял вслед за матерью: «Боже, спаси пас, дай нам утешенье в тревогах и горестях и ниспошли победу над погаными верным сынам твоим, рабу твоему Всеволоду и всем воинам его».

    Прошло три недели, и однажды под вечер с караульной башни ударили в колокол: на горизонте показались конные люди. Медленно приближались они, и вскоре высыпавшие па валы жители Переяславля приветствовали победителей. Впереди ехал Всеволод; лицо его потемнело и осунулось, веки покраснели от бессонья и осенних ветров, но радостная улыбка пробивалась сквозь эту черноту и усталость. Сзади надвигалась княжеская дружина, а следом за ней шли связанные веревками плененные торки. В изодранных одеждах, с косматыми волосами, они страшно озирались по сторонам, втягивали головы в плечи под градом насмешек жителей Переяславля. А следом за пленниками везли на телегах захваченное добро: ткани, ковры, конскую сбрую, оружие, золотые и серебряные вещи. А дальше княжеские конюхи гнали табуны отнятых у торков коней, коров, овец. Сразу разбогатеет теперь Переяславль, нальются захваченным добром дворец князя и дома его старшей и младшей дружин.

    Владимир бросился к отцу, дотянулся рукой до стремени, да так и бежал рядом с отцом всю дорогу до дворца.

    И лишь вечером, когда княжеская семья собралась за столом, Владимир услышал от отца о том, как шла война с торками.

    Собственно, и войны-то не было: конные сторожи торков донесли до своих кочевий известие о том, что вошли русские рати в степь, и торки стали спешно свертывать шатры, и когда руссы подходили к тем местам, где должны были бы стоять степные городки кочевников, то заставали там лишь теплую золу от очагов — торки исчезали бесследно. Днем и ночью гнались руссы за кочевниками, вглядываясь в прибитую конскими копытами землю, и наконец настигли их во время отдыха. Русские дружины с ходу врезались в тележный строй уставших и обессилевших торков, и те почти не сопротивлялись: одни доброй волей отдали себя в полон с женами и детьми, другие — те, у кого доставало еще сил бежать дальше, — бросали своих близких, все добро, вскакивали на коней и устремлялись в неоглядную ночную степь.

    За ними не гнались — пусть пропадают в осенней стуже в голодной, застывающей на зиму степи. Несколько недель носились русские дружины в диком поле, сбивая все новые и новые кочевья торков, утомляя и врагов и самих себя нескончаемым конским бегом. И лишь тогда, когда отяжелели русские рати от захваченного добра, когда недоставало уже сил гнать по необозримым степным просторам тысячи голов скота, — русские князья дали приказ своим дружинам повернуть вспять.

    — Ну а торки, куда делись торки? — спрашивал Владимир, который живо представил себе все, что происходило в степи, где закованные в брони руссы сметали с лица земли жалкие кочевья степняков и гнали их, гнали в холодное и голодное поле.

    — Торки сгинули, — сказал устало Всеволод. — Сгинули, мыслю, навеки. Одних мы попленили, а кто ушел в степь, все равно пропадут от стужи, голода и мора. Бог отныне избавил Русь от поганых.

    Он говорил об этом спокойно и равнодушно, а глаза Владимира наполнялись слезами. Ему было жаль этих растерзанных, связанных веревками людей, что тянулись за русской ратью по улицам Переяславля, жаль было и тех, кто, потеряв своих жен и детей, скитается отныне в застывшей степи, мерзнет, гибнет от голода и нет им нигде ни покоя, ни приюта: только гибель, и плен, и продажа на невольничьих рынках Булгара, Херсонеса и Константинополя.

    Всеволод заметил сумятицу в сердце сына, положил руку на его золотистые волосы: «Не жалей их, Владимир; если бы был их верх, то сегодня уже тебя гнали бы привязанным веревкой за телегой на челядинный рынок куда-нибудь в Таврику».

    Затихла жизнь в Переяславле, не скакали более княжеские гонцы между Киевом, Черниговом, Переяславлем и Полоцком, надвинулась суровая зима. Князья и дружинники сидели по своим дворцам, а их люди бойко торговали по городам рухлядью, захваченной у торков.

    В конце же января 1061 года беда обрушилась на Переяславское княжество; из степей в переяславские пределы вышли половцы во главе с ханом Некалом. Записал позднее летописец: «Пришли половцы впервые на Русскую землю войною». Давно уже ожидали этой грозы переярославцы.

    С каждым годом полнилась степь половцами. Их кочевые вежи, объединенные в огромные орды, заливали южные земли от края и до края. Сначала они перевалили через Волгу и появились на Дону, потом захватили кочевые угодья печенегов и торков и заняли причерноморские степи между Доном и Днепром, а потом, преследуя печенегов, дошли до Дуная и уткнулись в византийские сторожевые крепости. В то время напор половцев на Запад уже ослабел, и они принялись обживать огромные пространства, раскинувшиеся между Доном и Дунаем. Главные их кочевья расположились в степях, примыкавших к Черноморской луке — между Дунаем и Днепром. На Руси их называли лукоморскими половцами. У Днепровской же луки, по обе стороны порогов расселялись приднепровские половцы. От Днепра до Нижнего Дона кочевали причерноморские половцы. Были еще половцы заорельские, кочевавшие между реками Орелью и Самарой. Донецкие половцы раскинули свои вежи между Северным Донцом и Тором, а по обоим берегам Дона жили половцы донские. И на всем этом огромном пространстве северные границы половецких кочевий вплотную подходили к русским землям. С тех пор как выбили половцы из степей берендеев и торков и как те, зажатые с двух сторон, заметались в диком поле и растворились — одни — уйдя под защиту русских крепостей и встав там на сторожевую службу, а другие — пропав без вести, — не было больше никого между русской и половецкой землями. Встали они теперь друг против друга, и самым близким городом к половецкому полю стал Переяславль.

    Скрипели в бескрайних южных степях половецкие телеги, взметалась к солнцу пыль от бесчисленных кочевых веж, десятки, сотни тысяч всадников готовы были по первому зову своих ханов двинуться в очередной грабительский поход. От пастбища к пастбищу, от одной земли к другой передвигались половецкие орды, все сокрушая на своем пути. Зимой они уходили к югу, поближе к теплым черноморским берегам, а летом постепенно перемещались на север, их стада тучнели в ковыльных степях, и половцы подходили к самой кромке южнорусских лесов. Осенью же, когда кони были сыты, начиналась пора набегов, и горе было тем, кто вставал на пути кочевников. В поход поднимались все взрослые половцы. Их конные лавины внезапно возникали перед изумленным и испуганным врагом. Вооруженные луками и стрелами, саблями, арканами, копьями, половецкие воины с пронзительным криком бросались в бой, стреляя на скаку из луков, засыпая врага тучей стрел. Сокрушив врага, они мгновенно исчезали, а на месте набега оставались развалины и свежий пепел, и тянулись вслед за кочевниками следы многочисленных пленников, которых они гнали на невольничьи рынки юга. Кочевники не любили сражаться с большими и хорошо организованными армиями. Напасть врасплох, смять численно слабого врага, подавить его, разъединить вражеские силы, заманить их в засаду, уничтожить — так они вели свои войны. Но если половцы сталкивались с сильным противником и вынуждены были отступать — они умели и обороняться: быстро составляли свои телеги в несколько кругов, покрывали их бычьими шкурами, чтобы враг не мог поджечь их, и, укрывшись внутри этого кольца, отчаянно отбивались от наседавшего неприятеля. Через проходы между телегами вырывались они порой конными отрядами на вылазки, сея ужас среди осаждавших. И если половцам удавалось огородить телегами свои вежи, сокрушить их оборону было трудно.

    Многочисленные половецкие сторожи охватывали всю степь. Это были их земли, и они знали каждый день, каждый час, что совершается в их пределах и близко от них, на расстоянии нескольких перестрелов и в далеком приграничье. И едва появились они вблизи русских княжеств, как те почувствовали — за ними установилось постоянное и настойчивое наблюдение. Половцы знали буквально все: где находятся княжеские дружины, мирны между собой князья или ратны, как укреплены русские города и как поставлена у руссов сторожевая служба. За последние годы все чаще стали пропадать в диком поле русские сторожи: половцы обкладывали Русь, как зверя в берлоге. И, наконец, их выход состоялся.

    Вопреки всем своим привычкам половцы двинулись на Русь зимой. И произошло это не случайно. То было время, когда руссы упивались своей победой над торками, торговали захваченным рухлом, пили и бражничали по городам и весям. Разошлись князья по своим столам, заперлись за стенами детинцев, распустили на отдых дружины. В морозные январские дни 4061 года притихла жизнь на Руси. Притихла она и в Переяславском княжестве. Мерзли на высоких холмах княжеские сторожи, сходили раньше времени со своих мест — думали дружинники: кто пойдет на Русь в такие снега и метели. Всеволод сидел в теремном дворце за своими любимыми книгами, постигал их великие мудрости, княгиня в женской половине занималась вышиванием. И вдруг однажды под вечер с крепостных башен дозорщики увидели, как заметались в сумеречной степи огни, пламя поднималось высоко в небо, окрашивая его в нежно-розовый свет. И не успели переяславцы толком понять, почему же пылает зимняя степь, как оттуда посыпались к крепостным воротам люди. Одни скакали на неоседланных лошадях, другие бежали бегом полуодетые и разутые, иные были со следами пожарищ на теле.

    Владимир видел, как они вваливались в крепостные ворота, с безумными глазами крестились на церковные купола, плача, рассказывали о своих несчастьях.

    Половцы вышли из степи в одну из последних январских ночей, вырезали заснувшие в землянках сторожи, не дали им зажечь сигнальные огни и растеклись облавой по переяславским землям. В Переяславле еще были мир и покой, когда половцы уже захватили окрестные села и деревни, ограбили церкви, повязали пленников, и теперь вся южная часть переяславской земли лежала в руинах. Половцы еще шли по русским селам, а их телеги, груженные добром, церковной утварью, уже тянулись на юг, а следом за телегами брели тысячи русских пленников — мужчин, женщин, детей.

    Стон несся над переяславской землей.

    Тревожную ночь провели горожане, опасаясь половецкого приступа, по половцы не появились вблизи города, а наутро переяславский полк уже был готов к походу. Всеволод решил выступить против степняков в одиночку: пока доскачут гонцы до Чернигова, Киева, Полоцка, половцы натворят много беды, да и не доедут гонцы — все дороги под городом переняты половецкими сторожами.

    1 февраля княжеская дружина и вой во главе с тысяцким потянулись из крепостных ворот в поле, и снова их провожал весь город. И снова в тревожном ожидании застыли люди в каждом доме, и тревога эта была больше прежней. К войнам с торками и берендеями привыкли, с ними в течение долгих лет уже научились воевать и научились держать их в страхе. Здесь же надвигалась неведомая страшная гроза, враг был велик числом, беспощаден и свиреп в бою; об этом рассказывали бежавшие под ударами половцев те же торки.

    Владимир так и запомнил те дни: зарево далеких пожаров, опоясавшее в сумерках Переяславль со всех сторон, быстрые сборы русской рати, тревога, разлитая в воздухе, видевшаяся в глазах людей, слышавшаяся в их тихой, приглушенной речи, а потом тягостные часы ожидания известий об исходе сражения.

    3 февраля беспорядочные толпы руссов появились близ городских ворот. Маленький княжич видел с крепостной стены их испачканные кровью и грязью брони, разорванные плащи, помятые от ударов половецких сабель шишаки, пробитые стрелами щиты. Понурые и усталые входили они в город, и тут же по улицам, на соборной площади ‘заголосили, запричитали женщины.

    Позднее в окружении конной дружины подъехал к крепостным стенам сам князь Всеволод, и следом за ним наглухо закрылись крепостные ворота. Не расходясь по домам, воины во главе с князем поднялись на крепостные стены, а из степи уже выезжали передовые половецкие отряды. Издали Владимир видел их низеньких, лохматых, словно игрушечных, лошадок, пушистые треухи всадников, колчаны со стрелами, висящие у них за спиной.

    Половцы не стали терять время на осаду сильной Переяславской крепости: перед ними лежала беззащитной вся переяславская земля. С крепостных стен было видно, как их вежи обтекали город со всех сторон и уходили к северу, где их еще не ждали.

    Вечером за притихшим столом Всеволод рассказал домочадцам, как вчера, 2 февраля, бесчисленная рать половецкого хана Искала обрушилась на малочисленную переяславскую дружину и полк, как отчаянно отбивались руссы от наседавших врагов, но в конце концов не выдержали натиска и стали отходить.

    — Если бы побежали мы, — тихо говорил князь, — то уже не сидели бы здесь: на арканах тянули бы нас на юг. Отходили и отбивались на ходу, и понял Искал, что не взять нас живыми, а своих воинов не хотел губить, бросил нас и повел вежи далее по селам и деревням. Нет, нельзя против половцев выходить столь малыми силами.

    Несколько дней еще жил Переяславль тревожной неизвестностью, несколько дней страх и беспокойство царили в княжеском дворце. Со всей силой постиг этот страх в те дни и восьмилетний Владимир. Он понял, что есть в этом мире зло, против которого не защитит ни отцовская любовь, ни материнская ласка, ни пестун, ни боярин Гордята. И противостоять этому злу можно только мечом. Сила должна гнуть силу. Твоя рать должна быть сильнее и многочисленнее, меч острее, щит и броня крепче, конь выносливее, воинский дух, смелость выше, чем у врага. Если нет этого, то тщетно выходить на рать с сильным врагом. Тогда гибель твоя, твоей семьи, твоего народа неизбежны.

    Но дни прошли, и сторожи донесли в Переяславль, что, замерзнув в сожженных русских селах, половцы ушли на юг к своим постоянным становищам. И тогда князь Всеволод выехал из стольного города осмотреть округу. Ехали в санях в сопровождении конной дружины. Владимир сидел рядом с отцом, закутавшись в баранью шубу, всматривался в мглистую, стылую дорогу.

    Знакомство уже с первыми близлежащими поселениями показало всю губительную силу половецкого набега. Стояли спаленные дотла дома, и лишь торчащие среди пепелищ очаги указывали, что здесь жили люди. Половцы разорили и сожгли подгородную княжескую усадьбу, села, принадлежащие самому князю и княгине. Теперь неизвестно было, с кого брать налоги и виры, сколько людей осталось в живых и где они обретаются. Целый день объезжал князь подвергшиеся удару врага селения, и не напрасно. То там, то здесь, увидев проезжающего князя и его дружину, выползали из каких-то неведомых углов, лесных чащоб, из высоких сугробов люди — промерзшие, с узелками в руках, со скорбными глазами. А в других местах уже начинали стучать топоры. Оставшиеся в живых валили деревья для постройки новых изб, амбаров, бань. Медленно оживала переяславская земля.

    Первый путь


    Половцы ушли, и переяславская земля начала зализывать нанесенные ей раны. Всю зиму везли смерды мимо города лес на постройку изб, бойко стучали в округе топоры и пели пилы. Леса на северных границах княжества было много, а потому крестьяне окрестных сел, деревень, погостов к весне уже сумели поставить незамысловатые рубленые клети.

    Князья и бояре, покряхтывая, доставали из своей казны серебро, отстраивали заново свои подгородные усадьбы, ссужали деньгами смердов своих княжеских и боярских сел. Всю весну тиуны сбивались с ног, возрождая порушенное половцами хозяйство. Многое из того, что взяли переяславцы у торков прошлой зимой, было ныне потрачено на эту спорую и необходимую работу.

    Всеволод учил в те дни сына: «Переменчива жизнь. Вчера мы были победителями, сегодня побили нас. И не раз еще так будет в жизни. Она поворачивается как колесо — то счастливым, то несчастливым боком — все катится и катится вперед. И если плохо тебе придется в жизни — не унывай, знай, что повернется снова ее колесо и засияет для тебя солнце. Вся ведь жизнь состоит из тени и света, потому и не скучно людям жить, все время они между радостью и страхом, между отчаянием и надеждой».

    Всеволод ласково смотрел в голубые глаза сына, усмехался. «Ну да пока выкинь все это из головы, молод ты еще для этих мыслей, а сейчас запомни: пока смерд у тебя имеет избу, пока он сыт и при коне, орает землю, до тех пор будут у тебя люди в полку, будет хлеб в твоих княжеских амбарах и мод в твоих медушках, но если обнищает и разорится смерд — тогда и княжескому хозяйству грозят неисчислимые беды».

    Половцы затихли, но тревога не ушла из княжеского дворца. Всю весну, лето и осень скакали гонцы из Чернигова в Переяславль, а оттуда в Киев и обратно. Владимир видел, что все чаще тень заботы не сходила с лица князя Всеволода. Сыну было уже девять лет, и нередко беседы с гонцами, которым Всеволод наказывал передать свои речи то Святославу в Чернигов, то Изяславу в Киев, то Всеславу в Полоцк, князь проводил в присутствии княжича.

    Беспокойство нарастало на Руси. Великий князь Изяслав все больше подпадал под влияние ляхов, которые окружали теперь не только его жену, но и его самого. А вместе с ляхами все больше проникало на Русь латинство, влияние римского клира. Монахи Печерского монастыря все чаще выражали великому князю свое недовольство. Запершись в уединенной келье, Антоний вещал братии, что великие напасти ждут Русь, если она преклонит колена перед еретиками, а монах Никон, который день и ночь трудился над летописным сводом, записывая на пергамент все, что знал о жизни славянских племен и о деяниях князей Рюрикова корня, — тот открыто обличал в ереси и отступничестве от православной веры самого великого князя. И когда Изяслав пригрозил монаху наказанием, святой отец бежал из Киева в Тмутаракань. По пути он был гостем Святослава черниговского и Всеволода переяславского.

    Князь Всеволод хмуро слушал медленную, но твердую речь Никона.

    — Надо бороться, князь, — говорил монах, — по своим гнездам не отсидитесь, когда чужеземцы захватят главное наше гнездо — Киев. Уже сейчас они верховодят за спиной великого князя Изяслава, прикрываются его именем, расставляют повсюду своих людей из киевлян. Уже и тысяцкий и посадник гнут в сторону латинства, а там наступит очередь других городов. Пропадет с таким трудом собранная Русь.

    Всеволод думал о другом. К нему что ни месяц шли гонцы из Константинополя. Греческий патриархат очень надеялся, что третий Ярославич, зять византийского императора, надежда и опора истинного православия на Руси, не допустит усиления в Киеве проклятых еретиков.

    Всеволод, давно и тесно связанный с византийским двором, просто не мог смириться с тем, что митрополита Ефрема при дворе Изяслава все более оттесняли от дел государственных, и он находил душевное отдохновение здесь, в Переяславле, на далекой русской окраине. А Святослав все слал и слал гонцов к младшему брату, обличая Изяслава не только в ересях, но и в прямой измене. «Великий князь, — наказывал Святослав передать Всеволоду, — рушит отцовский завет. Вот он уже захватил Новгород — прирожденную отчину Владимира Ярославича, подмял под себя Туров, свел Ростислава из Ростова и Суздаля и готовит захват этих столов под свою руку. Нельзя медлить, князь, Ростов и Суздаль — испокон веку принадлежали переяславскому столу, посылай туда Владимира, дай ему с собой добрых бояр. Изяслав вместе с Всеславом полоцким замышляют извести нас, своих братьев, и захватить всю Русскую землю».

    Сеял Святослав семена злобы и ненависти в сердце Всеволода, и тот, гневясь, запалялся сердцем против князей киевского и полоцкого.

    Дурные вести шли и с венгерского порубежья из Владимира-Волынского. Там сидел сведенный из Ростова и Суздаля Ростислав Владимирович. Он женился на Ланке, дочери венгерского короля Белы I, и она родила ему вслед за старшим сыном Рюриком еще двух сыновей — Василько и Володаря. Теперь Ростислав силен не только своей силой, но и силой своего тестя — венгерского властелина. Доходили слухи, что Ростислав будет искать для себя нового, более почетного стола, чем далекий Владимир-Волынский. Он говорил, что после смерти Игоря Ярославича вот уже столько лет свободен смоленский стол, и почему бы не отдать этот стол ему, сыну старшего Ярославича.

    Беспокойство усилилось, когда в Переяславль дошли слухи о том, что Волхов пять дней тек вспять. Это было плохое знамение. И вскоре оно оправдалось. Из Полоцка вышел Всеслав и сжег Новгород, и тут же пришли вести из Владимира-Волынского. Белокурый красавец Ростислав поднял оружие против братии и бежал в Тмутаракань.

    Было это в 1064 году, когда Владимиру Мономаху исполнилось одиннадцать лет. Он живо вспомнил заносчивые взгляды Ростислава, настороженность при виде его старших князей — братьев. Теперь Ростислав скакал к морю, минуя черниговские и переяславские земли, а вместе с ним гнали коней на восток преданные ему дружинники, сбитые вокруг него еще при отце в Новгороде, а позднее — в Ростове и во Владимире. С ним ушли в Тмутаракань и два его ближних боярина — Вышата, который служил еще его отцу и водил при нем княжескую дружину, и Порей — видный киевский воевода. Оба были недовольны старшими Ярославичами, особенно Изяславом, нарушившим их законные права в Новгороде и Киеве, и теперь князь-изгой и его бояре мечтали укрепиться в Тмутаракани, вдали от Киева.

    Тмутаракань манила к себе всех обиженных и обойденных. Здесь, на юго-восточной окраине Руси, вблизи дикого поля, рядом с византийским Херсонесом князья не чувствовали на себе властной руки киевского князя. Приятно тревожили и воспоминания о былом. Разве не здесь, в Тмутаракани, сидел удачливый брат Ярослава Мстислав Владимирович, который захватил у Киева половину его земель и провел границу по Днепру. Разве не отсюда ходил он со своей удалой дружиной на ясов и касогов, рубился в поле с печенегами, прославив Русь своими подвигами?

    Ростислав не хотел более ждать и выглядывать из-за плеч старших Ярославичей: мечом решил он добыть себе место среди Ярославова племени.

    И разом всколыхнулись Киев, Чернигов и Переяславль. Изяслав боялся, что захочет Ростислав вернуть Тмутаракани прежнюю Мстиславову славу, Святослав черниговский был в ярости оттого, что посягнул Ростислав на его родовую отчину, где сидел его старший сын Глеб. Заволновался и Всеволод, ведь Ростислав, княживший в его владениях — Ростове и Суздале, мог теперь, опираясь на удалую дружину, отвоевать себе эти столы.

    В Переяславль пришли гонцы из Византии. Греки просили передать русским князьям, что им вовсе не хочется видеть рядом со своими владениями столь скорого на рать князя, и они готовы действовать против него заодно с Ярославичами.

    А Ростислав тем временем ворвался в Тмутаракань, выбил оттуда Глеба и захватил тмутараканский стол. И тут же, не дожидаясь помощи других князей, Святослав двинул свою дружину на юг.

    Внимательно следили за этой межкняжеской схваткой в Киеве, Переяславле, Полоцке и иных русских городах.

    Не стал Ростислав биться со своим стрыем. Добровольно вышел из города, вывел в поле свою дружину, позволил Глебу опять сесть на тмутараканском столе. Но едва Святослав ушел обратно в Чернигов, как Ростислав вновь выбил Глеба из Тмутаракани.

    Теперь князь Всеволод говорил Владимиру Мономаху: «Смотри, князь, на своих врагов. Смотри, как мужают они. Ростислав и маленькие Ростиславичи, если не задушить это семя в зародыше, отнимут у тебя не только Ростов и Суздаль, но Переяславль».

    И в душе Владимира пробуждалось недоброе чувство к только раз виденному им Ростиславу Владимировичу и неведомым еще для него маленьким его сыновьям Василько и Володарю.

    …Изяслав в ярости ходил по палате в своем теремном киевском дворце, кричал, что все князья обманывают его, великого князя, норовят развалить Русь, не слушают его кпяжеского слова, что от Ростислава — этого глупого кудрявого забияки — только и можно было ждать всяких пакостей. Теперь вместо того, чтобы заниматься делами государскими, нужно собирать рать, помогать Святославу утишить расходившегося племянника. А тут с юга пришли новые вести. Киевские сторожи донесли, что в обход переяславских границ половецкий хан Искал шел на киевские земли.

    По очереди обирал Искал русские земли: с переяславских сел и городов теперь многого не возьмешь, многие из них стоят голые и обгорелые до сих пор, а там, где руссы отстроились, избы все равно стоят пустые. Иное дело земли киевские; давно не были здесь иноземцы, полна киевская земля разным добром.

    И пришлось Изяславу, позабыв княжеские распри, спасать Русь от половцев. Попал Искал на Русь в неудобное для себя время. В Киеве наизготове стояла рать, подготовленная к походу на юг, и теперь, едва весть о выходе половцев достигла Киева, и дружина и полк вышли навстречу им на реку Сновь. Там 1 ноября 1064 года половцы и натолкнулись на киевскую рать. Отяжеленные захваченной добычей, уверенные в том, что руссы еще далеко, так как не успели собрать людей под кпяжеские стяги, половцы не побеспокоились о сторожах, не успели изготовиться к бою. Тут их и настигли руссы. Половцы не смогли развернуть свою конницу облавой, пошли с руссами в рукопашный бой, и руссы начали теснить их, а потом с громким криком навалились сильнее, и побежали половцы. Двенадцать тысяч пало их па берегу застывающей реки; погибли в битве многие знатные всадники и вместе с ними сам Искал.

    Сотни пленных, табуны лошадей, горы всякого добра захватили воины Изяслава. Но не радовался киевский князь, знал, что наступит день и придут половцы отомстить за своих сородичей и надо ждать их скоро.

    Гонцы с вестью о победе на Снови поскакали в Чернигов и Переяславль. Они же везли и предупреждение князьям, чтобы ждали большого половецкого выхода, готовились, опасались.

    Получив это известие, забеспокоился и Всеволод, приказал воеводам усилить сторожевую службу, Сам не раз вместе с Владимиром выезжал по ночам к Змиевым валам.

    В непроглядной темноте скакали всадники в диком поле, пока не натыкались на оклики сторожей, потом сидели с воинами в их теплых землянках, расспрашивали, чем живет степь, были ли видны половецкие сторожи, а если да, то где, откуда ждать очередной половецкий выход.

    Говорил в те дни отец Владимиру, чтобы никогда не полагался он на воевод и разных служилых людей, а чтобы во всем полагался только на себя: «Сам не проверишь, князь, сторожи, крепости, оружие, — никто за тебя это не сделает. Передоверишься людям — не оберешься беды. Князь должен быть хозяином во всем». Владимир внимал отцу, удивлялся, что тот все чаще называет его князем, учит таким жизненным хитростям, о которых он в свои юные годы и не помышлял. И с каждым днем постигал теперь Владимир всю сложность и жестокость жизни, всю ее страшную беспощадность к ошибкам, слабостям, колебаниям, легкомыслию.

    А на Волыни разгорался пожар междоусобицы. Ростислав попытался отправить свою жену и сыновей в Венгрию к Беле I, но Изяслав упредил его: великокняжеский отряд занял Владимир-Волынский. Ланке Изяслав позволил уехать к отцу, а сыновей Ростислава задержали на Волыни, и они оказались в руках киевского князя. И сразу утих Ростислав — не на Киев, Чернигов и Переяславль направил он свою рать, а на окрестные народы: покорил касогов и возложил на них дань, повоевал иные близлежащие страны. Все чаще и чаще задевала его дружина византийские границы.

    В Херсонесе боялись нашествия русского князя. И тогда совершилось великое злодеяние, о котором шепотом рассказывали в переяславском княжеском дворце: херсонесский стратиг отравил князя Ростислава.

    Владимир хорошо представлял себе этот пир, в тмутараканском княжеском дворце, куда был приглашен византийский наместник. Столы ломились от яств и дорогих вин, и стратиг поднял чашу за дорогого друга князя Ростислава и отпил из чаши половину, а другую половину отдал князю и при этом дотронулся ногтем до края чаши и выпустил из-под ногтя смертное растворенье.

    На восьмой день должен был умереть Ростислав. Так сказал стратиг своим людям, вернувшись в Херсонес. И на восьмой день умер тмутараканский князь. А на его место вновь сел старший Святославич — Глеб.

    Сразу одной заботой меньше стало у Ярославичей. Ушел из жизни смелый и опытный противник.

    Владимир спросил у отца, не покарал ли бог стратига за такое коварство: ведь он поднимал чашу за здоровье Ростислава, а сам уже готовил его смерть. Всеволод задумчиво посмотрел на сына, сказал уклончиво: «А что хотел бог в это время, может быть, он уже звал князя к себе и срок того на земле уже истек, кто знает. Ведь все предопределено свыше».

    — Когда сам станешь князем, то поймешь, что ныне власть нельзя сохранить только честью. Избави тебя господь, сын мой, но думаю, что и тебе придется испить горькую чашу душевных мучений, когда станешь выбирать свой путь в борьбе с врагами. Власть любит людей, которые способны идти без оглядки. Увы, но власть любит также людей скрытных и льстивых, коварных и смелых. Зри — простодушие, искренность и власть никогда не идут вместе. А стратиг… его побили камнями херсонесцы. Ведь они боялись, что дружина Ростислава отомстит за него и разорит город».

    А знамения все продолжались, предвещая всякое худо.

    В небе показалась звезда, будто истекающая кровью, и говорили люди, что знамение это — к крови, к междоусобицам и к нашествию иноземцев. В то же время переменилось солнце, чернота застила его свет, и казалось, что кто-то снедает его.

    Тогда записал летописец под 1065 годом: «Знаменья бо в небеси, или звездах, ли солнца, ли птицам, ли етером чим,[41] не на благо бывает, но знаменья сице на зло бывает, ли проявленье рати, ли гладу, ли смерть проявляют».

    И правду сказал летописец, потому что в этот же год вслед за Ростиславом выступил против старших Яросла-вичей Всеслав — князь полоцкий. Он напал на Псков, а на следующий год вновь подступил к Новгороду. Яростен был удар Всеслава по Изяславовым владениям. Полоцкая рать ворвалась в город и пошла по дворам, хватая жителей в плен, уводя их в холопство и на продажу, грабя дома и храмы. Всеслав не пощадил и святой Софии Новгородской — приказал снять с нее колокола и увезти к себе в Полоцк, а из самого храма люди Всеслава вынесли паникадила.

    И снова гонцы поскакали по Руси с тревожными известиями, лгередавая речи князей друг другу. Что делать, куда направить рати? На юге неспокойно живет Тмутаракань, на севере Всеслав, совершив дерзкий выход, мрачно сидит в своем Полоцке, ждет, что будут делать Ярославичи. Стоят открытые столы в Ростове и Суздале, Владимире-Волынском и Смоленске.

    Наступил 1066 год. В Тмутаракани наконец воцарился мир, Глеб вернул себе престол, но тревога на Руси не утихла. Владимиру Мономаху исполнилось тринадцать лет.

    Едва подсохли дороги и пробились пути из Переяславля на север, князь Всеволод призвал к себе сына и приказал ему собираться в дорогу: «Поедешь в Ростов и будешь держать там нашу исконную переяславскую отчину — ростово-суздальский стол. Ты уже не отрок, а взрослый князь, многое уже ты видел, многое знаешь; правда, сердце у тебя мягкое, пылкое, ну да жизнь тебя выправит, закалит, подскажет, где и как показать себя».

    Всеволод сказал сыну, что с Всеславом полоцким началась настоящая война; князь не идет на мировую, гонит гонцов прочь, хочет отложиться от Киева, не признает Ярославичей за старших: князей, рушит все, что завещал детям Ярослав Владимирович. Его же, Владимира, дело — строго блюсти порядок в ростово-суздальской земле, управлять ею по совести и по разуму, готовить рать против Полоцка: не сегодня завтра Ярославичи не на жизнь, а на смерть схватятся с Всеславом.

    Вместе с Владимиром князь Всеволод посылал опытных своих дружинников, часть младшей дружины и Владимирова друга Ставку Гордятича.

    Через несколько дней в шестом часу утра конный отряд потянулся через крепостные ворота на север. Впереди ехали старшие дружинники, за ними — князь Владимир Всеволодович и Ставка Гордятич, далее шли телеги с княжеским и боярским добром, посудой, одеждой, другим рухлом, замыкала строй младшая дружина.

    Выехав за ворота, Владимир оглянулся: пустынны в это время были переяславские валы, закрыты окна домов, лишь в княжеском тереме одно из окон было отворено. В темном его проеме смутно белела чья-то фигура. Владимир не видел лица, но знал твердо, что это мать поднялась на верх терема и теперь провожает сына в его первый взрослый княжеский путь. Ему захотелось снять шапку и помахать ей на прощанье, но он покосился на суровые лица всадников и лишь отпустил узду, ускоряя ход коня. Скоро Переяславль едва виднелся у края неба темной полосой, а вскоре исчезла и она.

    Всего одну строку напишет под старость лет в своем «Поучении» Владимир Мономах об этом своем пути: «Первое к Ростову идох, сквозе вятиче, посла мя отец». Но и в молодые годы и позднее, будучи уже видным на Руси князем, он будет помнить этот свой первый путь от ворот переяславских до ворот ростовских.

    Отряд миновал поле, и вскоре пошли перелески и дубравы. Все это была еще земля переяславская привольная, открытая и веселая. Но через несколько дней пути все переменилось: гуще и сумрачней становился лес, все меньше было света вокруг, и наконец лес надвинулся со всех сторон сплошной чернотой, застил и землю, и небо, и воздух, обнял всадников прелым сладким запахом, постелил им под ноги мягкие, неслышные мхи.

    Вначале путники ночевали в небольших селах, что в этих северных краях уцелели от Искалова разгрома. Здесь стояли рубленые четырехстенные избы; в них было тепло и сухо. Смерды угощали князя и его людей чем бог послал — молоком, яйцами, медом. В одном из сел Ставка Гордятич, остановившись на постой в избе, отнял у хозяина барана и несколько кур, приказал зажарить их на вертеле для себя и своих людей. Подняли шум люди Ставки Гордятича возле дома, завыла в голос хозяйка избы.

    Владимир в это время сидел за трапезой. Он быстро вышел на шум, подозвал к себе дружинников Ставки, велел им оставить живность в покое, а потом вошел в избу к Ставке. Тот был на два года старше Мономаха, повыше его ростом — совсем взрослый воин. Он сидел на лавке, пил мед и ждал, когда люди принесут ему зажаренное мясо.

    Владимир подошел к своему другу, загораясь от возбуждения, сказал ему, срываясь на крик: «Боярин, прикажи своим людям оставить смердов. Мы не половцы, и они не враги наши. Ограбим их, кто будет платить положенную дань — и бараном, и курицей, и яйцом, и медом, и воском, и скорой?»

    Ставка, захмелев, пытался усадить князя за стел, вновь вернуть его к товариществу, но тот упрямо стоял на своем: «Оставь, боярин, прикажи своим людям уйти со двора, не то я велю своей дружине выбить их отсюда».

    Ставка смотрел на Владимира. Тот стоял — вскипевший, беспокойный отрок с горящими голубыми глазами, с дрожащими от гнева руками и крепко сжатыми губами. Ставка опустил голову и вышел из избы…

    В лесной чащобе селения исчезли, и путникам приходилось располагаться на ночлег прямо на земле.

    Дружинники клали на мох еловый лапник, сверху стелили попоны, ковры, и ложе для князя было готово. В изголовье клали седло. Так Владимир провел несколько ночей.

    Потом пошли земли вятичей.

    Среди лесов вдруг открывались тихие реки, а вдоль их берегов стояли рубленые желтые избы, и синие дымки от их очагов уходили в темноту леса. Из изб выходили молчаливые люди — бородатые, в лаптях мужчины, закутанные в платки до самых бровей женщины, смотрели светлыми глазами на проезжавших путников. Иногда им встречались небольшие отряды воинов, вооруженных боевыми топорами, вилами,