Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РАБОТА ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ
    П. П. ЗАВАРЗИН


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
    Россия в мемуарах П.П. Заварзин РАБОТА ТАЙНОЙ ПОЛИЦИИ

    Предисловие 411

    Глава 1. Общая система политического розыска в России 413

    Глава 2. Внутренняя агентура. Секретные сотрудники 418

    Глава 3. Наружное наблюдение. Филеры 427

    Глава 5. Конспиративные квартиры 432

    Глава 6. Элементарные приемы конспирации вообще и у большевиков

    в частности 434

    Глава 8. Плеве и его сотрудники 440

    Глава 9. Броненосец "Потемкин-Таврический" в Одессе 445

    Глава 10. Тайная типография 449

    Глава 13. Немецкий шпионаж и двойное подданство 453

    Глава 14. Ограбление поездов 459

    Глава 15. Покушение на жизнь генерала Г.А. Скалона 463

    Глава 16. Пропаганда в армии и во флоте 466

    Глава 17. Откровенники и мстители 470

    Глава 18. Убийство фабриканта Зильберштейна 476

    Глава 19. Холмщина и П.А. Столыпин 478

    Глава 20. Анархисты 481

    Глава 21. Побеги 483

    Глава 22. Наблюдательность агента 487

    Глава 23. Мой арест 491

    Комментарии 494

    В конце 1870-х годов характерной чертой русской жизни стал терроризм революционеров-народников, боровшихся с царским правительством. III отделение, осуществлявшее функции политической полиции, не могло справиться с ними, и было решено осуществить преобразования в этой сфере.

    6 августа 1880 года в России возникло новое учреждение - Департамент государственной полиции, ставший высшим органом политической полиции в Российской империи.

    Обосновывая свои предложения, министр внутренних дел М.Т. Лорис-Меликов указывал, что "делопроизводство в оном (Департаменте государственной полиции. - З.П.) может быть вверено только таким лицам, которые, обладая необходимыми для службы в высшем правительственном учреждении познаниями и способностями, вполне заслуживают доверия по своим нравственным качествам, выдержанности характера и политической благонадежности"1. Старые кадры не подходили как по своим профессиональным качествам, так и в силу того, что часть их были жандармы, люди военные. Лорис-Меликов стремился к тому, чтобы новое учреждение состояло из "законников", лиц гражданских и с юридической подготовкой.

    Указом от 15 ноября 1880 года на Департамент государственной полиции было возложено руководство как политической, так и общей полицией. Согласно ст. 362 "Учреждения Министерства", Департамент обязан был заниматься вопросами: 1) предупреждения и пресечения преступлений и охранения общественной безопасности и порядка; 2) ведения дел о государственных преступлениях; 3) организации и наблюдения за деятельностью полицейских учреждений; 4) охранения государственных границ и пограничных сообщений; выдачи паспортов русским подданным, видов на жительство в России иностранцам; высылки иностранцев из России; наблюдения за всеми видами культурно-просветительной деятельности и утверждения уставов различных обществ2.

    Важная роль принадлежала созданному в 1898 году Особому отделу Департамента. Он заведовал внутренней и заграничной агентурой, вел наблюдение за перепиской подозрительных лиц, осуществлял надзор за настроениями рабочих, учащейся молодежи, а также розыск лиц по политическим вопросам и т.д.

    1ГАРФ. Ф. 109. 1 эксп. 1880. Д. 98. Л. 30.

    !Свод законов Российской империи. 1892. Т. 1, ч. 2. Раздел VI. Ст. 362.

    Свои основные функции Департамент полиции и его Особый отдел осуществляли через подведомственные им местные учреждения: губернские жандармские управления (ГЖУ), областные жандармские управления (ОЖУ), жандармско-по-

    Poccwr^j^ мемуарах

    лицейские управления железных дорог (ЖПУ ж.д.), а также розыскные пункты, часть которых впоследствии была переименована в охранные отделения.

    Первые губернские жандармские управления были созданы на основе Положения о Корпусе жандармов от 16 сентября 1867 года. До середины 1868 года они возникли практически во всех губерниях. Одновременно в некоторых местностях создаются на определенный срок и упраздняются по мере надобности жандармские наблюдательные пункты.

    Начальник губернского жандармского управления имел несколько помощников, которые находились в уездах и возглавляли уездные жандармские управления. Как правило, один помощник начальника ГЖУ отвечал за несколько уездов.

    Основным назначением жандармских управлений был политический розыск, производство дознаний по государственным преступлениям. Вплоть до 1880-х годов они оставались единственными учреждениями политического сыска на местах.

    Будучи частью государственной полиции, ГЖУ входили в систему Министерства внутренних дел. Однако, будучи воинским подразделением, они финансировались из бюджета Военного министерства и по строевой, военной, хозяйственной части подчинялись ему. ГЖУ были независимы от губернаторов, отвечавших за безопасность и спокойствие в губернии; такого рода двойственность вносила порой немалые сложности в их деятельность и отношения с властями.

    Департамент полиции осуществлял политическое руководство ГЖУ, но редко имел возможность влиять на их личный состав; карьера начальников ГЖУ зависела прежде всего от руководства штаба Корпуса жандармов.

    С момента создания столичных ГЖУ при них были организованы жандармские кавалерийские дивизионы. Главным назначением дивизионов было несение патрульной службы и борьба с волнениями. Численность дивизиона вместе с офицерами и нестроевым составом практически не превышала 500 человек.

    Жандармско-полицейские управления железных дорог возникли в начале 1860-х годов в результате преобразования жандармских эскадронов и команд, охранявших первые железные дороги.

    Первоначальные ЖПУ железных дорог подчинялись Министерству путей сообщения (через инспекторов соответствующих дорог) и только в декабре 1866 года все полицейские управления были изъяты из ведения Министерства путей сообщения и полностью подчинены шефу жандармов. Права и обязанности ЖПУ железных дорог были расширены. Они должны были исполнять все обязанности общей полиции, пользуясь и всеми присвоенными ей правами. Район действия ЖПУ железных дорог простирался на все пространство, отчужденное под железные дороги, и на все находившиеся на этой полосе постройки и сооружения.

    Во главе ЖПУ железных дорог стояли начальники на правах командиров полков в чине генерал-майоров или полковников, назначались они приказами по Отдельному корпусу жандармов. Вплоть до 1906 года они не принимали участия ни в

    3 ПЕРЕГУДОВА. "ОХРАНКА" ГЛАЗАМИ ОХРАННИКОВ

    *""'"-^^^^^ ^'

    производстве дознаний по государственным преступлениям, ни в политическом розыске и наблюдении. Однако активная роль, которую сыграли выступления железнодорожников в октябрьской стачке 1905 года, заставила правительство принять срочные меры и возложить на ЖПУ железных дорог обязанности производства дознаний о всех "преступных действиях" политического характера, совершенных в полосе отчуждения железных дорог. При производстве дознаний начальники отделений подчинялись начальникам местных ГЖУ. На железных дорогах был создан также секретно-агентурный надзор, что обязывало ЖПУ железных дорог иметь собственную секретную агентуру.

    Параллельно со столичными губернскими жандармскими управлениями действовали охранные отделения, к которым довольно быстро перешли основные функции политической полиции на местах. Первое охранное отделение, называвшееся Отделением по охранению порядка и спокойствия в столице, было создано в 1866 году при канцелярии петербургского градоначальника в связи с начавшимися покушениями на Александра II. Вторым было Московское (Секретно-розыскное отделение при канцелярии московского обер-полицмейстера), созданное 1 ноября 1880 года по распоряжению министра внутренних дел М.Т. Лорис-Меликова. Третьим - созданное в 1900 году в Варшаве.

    Деятельность первых охранных отделений оказалась, по мнению властей, успешной. В связи с разраставшимся революционным движением и слабостью губернских жандармских управлений власти все больше задумываются над тем, как усовершенствовать политический сыск, сделать его более организованным и гибким. В городах, где все чаще происходили выступления рабочих и учащейся молодежи, по инициативе Департамента полиции стали создаваться розыскные пункты (отделения). С августа 1902 года они открываются в Вильно, Екатеринославе, Казани, Киеве, Одессе, Саратове, Тифлисе, Харькове, Перми, Симферополе (Таврическое), Нижнем Новгороде.

    1ГАРФ. Ф. 102. Оп. 260. Д. 259. Л. 9 об.

    Эти учреждения должны были осуществлять политический розыск, вести наружное наблюдение и руководить секретной агентурой. В Положении о начальниках розыскных отделений, утвержденном 12 августа 1902 года министром внутренних дел В.К. Плеве, указывалось, что "на обязанности начальников отделений лежит приобретение секретных агентов, руководство их деятельностью, а также выбор и обучение наблюдательных агентов"3. В том же году циркулярно рассылается "Свод правил" для начальников охранных отделений, в котором говорится, что задачей этих отделений является розыск по политическим делам, осуществляемый через секретную агентуру и филерское наблюдение. В обязанности начальников отделений вошла и вербовка внутренней агентуры. Они должны были хорошо знать историю революционного движения, следить за революционной литературой, а так-

    Россия\^>^з мемуарах

    же по возможности знакомить с ней своих секретных сотрудников, развивая в последних "сознательное отношение к делу службы"4. Начальники розыскных и охранных отделений подчинялись непосредственно Департаменту полиции, который давал общее направление их деятельности, распоряжался личным составом.

    Создание сети новых охранных отделений произошло во многом в результате инициативы, проявленной начальником Московского охранного отделения, затем заведующим Особым отделом Департамента полиции СВ. Зубатовым. Однако отставка осенью 1903 года помешала ему реализовать свои планы в полном объеме.

    По мере роста числа охранных отделений возникает и усиливается соперничество между губернскими жандармскими управлениями и охранными отделениями. В своих циркулярах Департамент неоднократно призывает их к "взаимопомощи", обмену сведениями. Во многом эти конфликтные ситуации возникали в связи с тем, что, хотя функции ГЖУ и охранных отделений были разделены, в действительности розыскная деятельность (за которую отвечали охранные отделения) и деятельность наблюдательная, а также проведение дознаний (которыми занимались ГЖУ) тесно переплетались. На практике отделить одно от другого порой было невозможно. Те руководители охранных отделений, которые проходили по штабу Корпуса жандармов, в строевом отношении были подчинены начальнику ГЖУ. Последний, как правило, был в чине полковника или генерал-майора. Но в отношении служебном ему приходилось порой подчиняться младшему по чину начальнику охранного отделения.

    8 1906-1907 годах по инициативе директора Департамента М.И. Трусевича проводится работа по созданию новых охранных отделений, розыскных частей, расширяется вся сеть учреждений политического розыска. В декабре 1907 года насчитывалось уже 27 охранных отделений.

    4 ГАРФ. Ф. 102. Оп. 260. Д. 259. Л. 2-5. В первые годы после революции вышел ряд популярных работ, связанных с историей охранных отделений. См.: Жилинский В.Б. Организация и жизнь охранного отделения во времена царской власти. М., 1918; Членов СБ. Московская охранка и ее секретные сотрудники. М., 1919; Волков А. Петроградское охранное отделение. Пг., 1917; Красный А. Тайны охранки. М.. 1917: Осоргин М.А. Охранное отделение и его секреты. М., 1917; Меныциков Л.П. Охрана и революция. К истории тайных политических организаций в России. М., 1925-1932. Т. 1-3. Деятельность охранных отделений нашла отражение в более обших работах, вышедших в последнее время: Ерышкин Н.П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983; Лурье Ф. Полицейские и провокаторы. СПб., 1992; Рууд Ч., Степанов С. Фонтанка, 16: Политический сыск при царях. М., 1993; Zukerman F. The Tsarist Secret Police in Russian Society, 1880-1917. New York, 1996; Перегудова 3. Политический сыск России (1880-1917). М., 2000.

    'Там же. Ф. 102. Оп. 262. Д. 23. С. 1-12.

    9 февраля 1907 года Столыпин утверждает "Положение об охранных отделениях"5. В Положение вошли и пункты, касающиеся взаимоотношений с ГЖУ, обмена информацией между охранными отделениями. Жандармские и политические

    Россшг^^в мемуарах

    органы, получая сведения, относящиеся к роду деятельности охранных отделений, должны были сообщать их охранному отделению для разработки, обысков, выемок и арестов, которые не могли производиться без ведома начальника охранного отделения. В свою очередь начальники охранных отделений должны были осведомлять ГЖУ об обстоятельствах, интересующих последних в процессе производимых ими дознаний.

    В 1906-1907 годах возникают охранные пункты. Они организуются прежде всего в местах, отдаленных от центра, там, где в тот период наблюдался рост "боевых" настроений среди населения. Первые охранные пункты были учреждены в Хабаровске, Пензе, Гомеле, Владикавказе, Екатеринодаре, Житомире, Костроме, Полтаве, Курске и ряде других городов.

    Одновременно с работой по созданию охранных пунктов по предложению все того же Трусевича в системе политического сыска создаются совершенно новые учреждения - районные охранные отделения. 14 декабря 1906 года Столыпин утверждает специальное Положение о районных охранных отделениях. Создавались они в "целях успешной борьбы с революционным движением, выражающимся в целом ряде непрерывно продолжающихся террористических актов, аграрных беспорядков, усиленной пропаганды среди крестьян, в войсках и во флоте"6. Положением о районных охранных отделениях на них возлагалась задача объединения всех функционирующих в пределах района (охватывающего несколько губерний) органов политического розыска. Большое внимание придавалось принятию быстрых решений, слаженной совместной работе охранных отделений и жандармских управлений, "чтобы деятельность носила более живой и планомерный характер". В одной из записок, датированной 1913 годом, директор Департамента полиции назвал районные охранные отделения "филиальным отделением" своего Департамента. Примечательно, что районные отделения организовывались так, чтобы сфера их деятельности совпадала (или почти совпадала) с районами действия окружных партийных комитетов РСДРП и других революционных партий.

    Начальники местных охранных отделений непосредственно подчинялись начальнику районного охранного отделения. Губернские и уездные ЖУ и ЖПУ ж.д. в вопросах розыска также должны были руководствоваться указаниями начальника районного охранного отделения.

    * ГАРФ. Ф. 102.00. 1907. Д. 114. Л. 18.

    К числу основных задач районных охранных отделений принадлежали организация внутренней агентуры для "разработки" всех местных партийных организаций и руководство деятельностью агентуры и розыска в границах района. С этой целью начальники районных охранных отделений имели право созывать совещания офицеров, непосредственно ведущих политический розыск. Они также должны были информировать высшие розыскные учреждения о положении дел в революционном движении района, помогать в деле политического розыска соответствующим уч-

    PoccwK^^ мемуарах

    реждениям других районов. Офицеры районных охранных отделений могли пользоваться всеми следственными и агентурными материалами жандармских управлений и охранных отделений. В случае необходимости им должны были быть известны и секретные сотрудники - агенты, находящиеся в ведении того или иного офицера жандармского управления и охранного отделения.

    На первоначальном этапе своей деятельности районные охранные отделения сыграли немалую роль в разгроме партийных организаций, партийных комитетов, координации деятельности сыскных служб на местах. Их успехи подняли престиж розыскной деятельности среди властей, создали иллюзию возможного разгрома революционных организаций.

    Однако возникли и сложности. По мере роста вмешательства районных охранных отделений в деятельность местных полицейских властей их взаимоотношения с работниками ГЖУ стали все более осложняться. Не помогали и периодически издаваемые Департаментом циркуляры с напоминанием о необходимости совместных усилий в борьбе с силами революции и обязательного взаимного информирования. Чиновники районных охранных отделений порой не проявляли должного такта в отношении своих губернских коллег. Жалобы и недовольство часто приводили к конфликтам и кляузам, которыми приходилось заниматься Департаменту полиции. С 1909 года деятельность районных охранных отделений ослабевает, что было в значительной мере связано с затишьем в деятельности революционных организаций.

    'Джунковский В.Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 1. С. 217-218.

    В.Ф. Джунковский, назначенный в январе 1913 года товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией, поднял вопрос о целесообразности существования охранных отделений. К этому времени Департамент полиции постепенно начал упразднять охранные отделения в тех местностях, "где в таковых не имелось острой необходимости за подавлением революционных движений". Часть охранных отделений была объединена с губернскими жандармскими управлениями. Объединение происходило в тех губерниях, где начальник ГЖУ был достаточно подготовлен в деле розыска. Проводя эти мероприятия. Департамент полиции обосновывал их "государственной пользой", однако, как считали некоторые чины полиции, главная причина была в том, что Департамент не находил "иного выхода из создавшегося положения", когда между ГЖУ и охранным отделением начинались явно "ненормальные" отношения. В своих воспоминаниях В.Ф. Джунковский подробно пишет о своем отношении к охранным отделениям. "Будучи еще губернатором в Москве, - пишет Джунковский, - я всегда отрицательно относился к этим, возникшим на моих глазах, районным охранным отделениям вообще и, в частности, к таковому Московского центрального района, наблюдая все отрицательные стороны этого новшества. <...> Все эти районные и самостоятельные охранные отделения были только рассадниками провокации; та небольшая польза, которую они, быть может, смогли бы принести, совершенно затушевывалась тем колоссальным вредом, который они сеяли в течение этих нескольких лет"7.

    15 мая 1913 года Джунковский распространил циркуляр, которым "совершенно секретно", "срочно" начальники Бакинского, Екатеринославского, Киевского, Нижегородского, Петроковского, Тифлисского, Херсонского и Ярославского ГЖУ, Донского и Севастопольского областных жандармских управлений извещались о ликвидации охранных отделений в их губерниях. В циркуляре указывалось: "Обсудив положение постановки розыска в текущий момент, в связи с проявлениями революционного движения в Империи и принимая во внимание, что охранные отделения, кроме учрежденных в законодательном порядке (имеются в виду Петербургское, Московское, Варшавское. - З.П.), рассматривались как учреждения временные, я признал целесообразным, в видах достижения единообразия организации розыскного дела и руководства им, влить и оставшиеся самостоятельные охранные отделения в составы местных губернских жандармских управлений"8. В скором времени все охранные отделения (кроме столичных) были ликвидированы, а их начальники стали руководителями вновь созданных розыскных частей ГЖУ.

    Понимая, что принимаемые меры не могут не вызвать недовольства руководителей упраздняемых охранных отделений, Джунковский в том же циркуляре писал: "...считаю необходимым указать, что объединение в Вашем лице деятельности обоих учреждений не должно рассматриваться как унижение служебного достоинства начальника упраздняемого охранного отделения, ибо установление такого порядка <...> вызывается не другими какими-либо соображениями, как только интересами важнейших для чинов Отдельного корпуса жандармов обязанностей, путем улучшения условий ведения розыскного дела".

    Вслед за ликвидацией охранных отделений Джунковский приступает к подготовке мер по упразднению районных охранных отделений. В 1914 году все районные охранные отделения, кроме Туркестанского и Восточно-Сибирского, были упразднены. Остальные действовали до 1917 года. Центральным звеном политического сыска на местах вновь, как и до 1902 года, стали ГЖУ.

    Так было ликвидировано важное звено в структуре политического сыска. Как показали последующие события, предпринятые Джунковским меры не способствовали ни укреплению политической полиции, ни оздоровлению обстановки в отношениях между ее руководящими кадрами.

    •См.: ГАРФ. Ф. 102.00. 1913. Д. 366. Л. 30-34.

    Выше были упомянуты работы, в которых содержится подробная и разноаспект-ная характеристика деятельности политического сыска конца XIX - начала XX века. Однако они дают главным образом внешний, "объективный" взгляд на работу Департамента полиции и охранных отделений. Но для понимания этих учреждений весьма важна и субъективная сторона - мотивы и цели деятельности их сотрудников, специфичность их видения ситуации, их самооценка. Ведь в их службе наряду со стороной карьерной, меркантильной была и сторона идейная, связанная с пониманием ими современной политической ситуации и своего долга, своей функции в государственной и общественной жизни.

    РоссшК^^ мемуарах

    Вот, например, "Обзор современных условий служебного положения губернского жандармского управления и ряд соображений относительно изменения их организации и порядка деятельности", подготовленный начальником Воронежского ГЖУ Н.В. Васильевым. Автор критически оценивал состояние политического сыска и его кадровый состав. Выход из положения он видел, в частности, в объединении Корпуса жандармов с общей полицией, а также в организации курсов для повышения квалификации работников сыска.

    Перед нами - жандарм-философ. Он пишет: "Убить идею нельзя. Эволюция человеческой мысли совершается безостановочно, неудержимо трансформируя взгляды, убеждения, а затем и социальный строй жизни народов. История революционных движений учит нас, что остановить ход крупных исторических событий невозможно, как невозможно человеку остановить вращение Земли. Но та же история приводит на своих страницах слишком полновесные доказательства того, что пионеры революции, полные энергии и увлечения, всегда бывали утопистами и в своей борьбе с общественной косностью, в своем стремлении воссоздать новые формы жизни обыкновенно не только не содействовали прогрессу своей родины, но нередко служили тормозом правильному ходу развития общественного самосознания. Роль пионеров в истории осуждена самой историей. Человечеству свойственно заблуждаться, и передовики-теоретики, как бы ни были, по-видимому, идеальны их стремления, не были и не будут истинными вождями народа..."

    Васильев считал, что система, которая "стойко выдержала борьбу" в течение полувека, "вряд ли нуждается в коренном преобразовании", но "существующее здание жандармского надзора следует достроить, приспособить к современным требованиям"... Но не подвергать "ломке" и "пересозданию"'.

    Важным источником сведений по данному вопросу являются воспоминания чиновников Департамента полиции, жандармерии, лиц, связанных с русским политическим сыском. Однако подавляющее большинство их выходили в эмиграции, а в России переизданы лишь немногие10. Данный сборник призван заполнить существующую лакуну. Из представленных в нем пяти книг четырех авторов лишь одна (А.В. Герасимова) выходила в России, а книга А.Т. Васильева на русском языке выходит вообще впервые.

    "ГАРФ. Ф. 110. Оп. 3. Д. 2580. Л. 236 об., 253 об.

    ,0См.: Курлов П.Г. Конец русского царизма. М.; Пг., 1923; Он же. Гибель Императорской России. М., 1992; Новицкий В.Д. Из воспоминаний жандарма. Л., 1929; СпиридовичА.И. Записки жандарма. Харьков, 1928; Герасимов А.В. На лезвии с террористами. М., 1991.

    Воспоминания Герасимова, небольшие по объему, впервые были изданы в 1934 году на немецком и французском языках. Александр Васильевич Герасимов родился 7 ноября 1861 года, получил образование в Харьковском реальном училище, затем закончил Чугуевское пехотное юнкерское училище по первому разряду. После

    Poccwr^L^e мемуарах

    окончания училища поступил в 1883 году на военную службу в чине прапорщика, которую проходил в 61-м Резервном пехотном батальоне. В ноябре 1889 года он перевелся в Корпус жандармов и прошел путь от поручика до генерал-майора. Первое его место службы было связано с Самарой, куда он был направлен как адъютант Самарского губернского жандармского управления. Через два года он продолжил службу в Харькове, вначале также адъютантом, а потом помощником начальника Харьковского губернского жандармского управления (с сентября 1894 г.)11.

    В переписке Департамента полиции высоко оценивается старание и усердие ротмистра А.В. Герасимова. В одной из справок о его деятельности говорилось, что Герасимов "обратил на себя внимание способностями и трудолюбием", в течение трехлетней службы в ГЖУ "оказал весьма существенные услуги по делам политического розыска". Герасимова периодически командировали в различные местности для оказания помоши коллегам, а порой и для проверок, и он всегда "с отличным успехом выполнял возложенные на него поручения, вполне оправдывая оказанное ему доверие"12.

    В 1902 году, когда стали создаваться охранные отделения, Герасимов был назначен начальником Харьковского охранного отделения. В уже цитированном документе указывалось, что "с первых шагов своего заведования отделением ротмистр Герасимов сумел поставить доверенное ему дело на надлежащую высоту, результатом чего была постоянная успешная деятельность отделения, в район коего, помимо г. Харькова входили и другие города Харьковской губернии. Кроме того, названный офицер вполне успешно исполнял возлагавшиеся на него поручения по организации розыска и наблюдения в других местностях вне района наблюдения"13. В 1903 году Герасимов "вне правил" был произведен в чин подполковника. В феврале 1905 года по представлению директора Департамента полиции А.А. Лопухина он занял должность начальника Петербургского охранного отделения. В послужной характеристике указывалось, что его назначение состоялось как офицера, отличившегося "испытанною уже опытностью, глубоким знанием дела и редкой преданностью служебному долгу...".

    " Список общего состава чинов Отдельного корпуса жандармов (по 15 июня 1910 г.). СПб., 1910. С. 203.

    "ГАРФ. Ф. 102. ОО. 1915. Д. 200. С. ПО об. "Там же.

    В Петербурге он активно берется за дело, наводя порядок в самом охранном отделении и активно занимаясь борьбой с революционным движением. Генерал-майор Д.Ф. Трепов, чрезвычайно довольный его действиями, считал, что благодаря его "исключительно умелой распорядительности и энергии были задержаны <...> все главные распорядители смуты", обнаружены "мастерские разрывных снарядов, предупрежден ряд акций", причем "вся работа проводилась при постоянной угрозе со стороны революционеров".

    Россшг^^ мемуарах

    В июне 1905 года "вне правил" Герасимов получил чин полковника, в 1906 году орден св. Владимира 3-й степени, на следующий год, в 1907 году, ему присвоен чин генерал-майора, в 1908-м он удостаивается высочайшей благодарности, а 1 января 1909 года награждается орденом св. Станислава 1-й степени.

    Постоянное внимание и благожелательность Трепова, затем Столыпина подогревали амбиции Герасимова: Петербургское охранное отделение, которое он возглавлял, было одним из самых крупных в России; он добился самостоятельных докладов министру (чего ранее не было).

    Четыре года длилась его служба на посту начальника Петербургского охранного отделения. В основном этому периоду и посвящены его воспоминания. В переписке Департамента полиции и Министерства внутренних дел указывалось, что за эти годы он подорвал свое здоровье, часто обращался к врачам.

    В апреле 1909 года Герасимов переходит в Министерство внутренних дел как генерал для особых поручений при министре. Он часто ездит в командировки с целью проверки деятельности учреждений политического сыска и работы отдельных лиц.

    Работая в свое время со Столыпиным, Герасимов предполагал получить пост товарища министра внутренних дел, заведующего полицией. Но после гибели Столыпина и ухода А.А. Макарова с поста министра внутренних дел оборвалась та нить, которая крепко связывала его с этим министерством. А назначение В.Ф.Джунковского в январе 1913 года товарищем министра внутренних дел, заведующим полицией окончательно разрушило его планы. В министерство пришли новые люди, с которыми Герасимова практически ничего не связывало. Его служебная карьера закончилась в начале 1914 года, после того как в декабре 1913 года он подал рапорт об отставке. При отставке за прежние заслуги ему дали чин генерал-лейтенанта.

    Воспоминания Герасимова посвящены почти исключительно борьбе с одним направлением в революционном движении - террором. Один из лидеров эсеровского движения В.М. Чернов, ознакомившись с книгой Герасимова, писал: "Лишь после того, как вышли (на немецком языке) воспоминания генерала Герасимова, нам окончательно выяснилась общая картина катастрофы, постигшей нашу боевую работу, как раз в то самое время, когда БО (боевая организация. - З.П.) по планам партии должна была довести свои атаки на царский режим до максимальной энергии"14. Воспоминания Герасимова интересны и тем, что они отразили очень важный момент жизни эсеровской партии, ее "изнанку" и тот кризис, который она переживала в связи с предательством Азефа.

    14 Чернов В.М. Перед бурей. Нью-Йорк, 1953. С. 272.

    Другой автор, воспоминания которого включены в сборник, - Павел Павлович Заварзин. Находясь в эмиграции, он одним из первых в 1924 году выпустил свои воспоминания "Работа тайной полиции". Через шесть лет, в 1930 году, он

    опубликовал вторую книгу - "Жандармы и революционеры", которая частично повторяет и частично дополняет первую.

    Заварзин родился 13 февраля 1868 года в семье дворян Херсонской губернии. Он получил общее образование в Одесском реальном училище, затем закончил Одесское пехотное юнкерское училище по первому разряду. В 1888 году в чине подпоручика он поступил на службу в 16-й Стрелковый батальон его величества и прослужил там 10 лет. В составе этого батальона он находится в Ливадии в дни кончины Александра 111, охранял гессенскую принцессу Алике (будущую императрицу Александру Федоровну) в дни приезда ее в Россию, в Ливадию, за что ему был пожалован Кавалерийский крест 2-го класса гессенского ордена Филиппа Великодушного.

    В мае 1898 года в чине поручика он переходит в Корпус жандармов. Первоначально Заварзин служит адъютантом в Бессарабском ГЖУ, с августа 1899 года адъютантом в Таврическом ГЖУ, где получил чин штаб-ротмистра. Через несколько месяцев, в мае 1900 года, его переводят помощником начальника Волочисского отделения Киевского жандармско-полицейского управления железной дороги. В конце года, в декабре, он получает чин ротмистра. В июне следующего года его переводят на должность начальника Лубенского отделения Московского-Киевского жандармско-полицейского управления, а через два года прикомандировывают к Бессарабскому ГЖУ и назначают на должность начальника только что созданного Бессарабского охранного отделения.

    На следующий год, с июня 1904 года, его переводят на должность помощника начальника Могилевского ГЖУ в Гомельском уезде. Революционные события 1905 года в России и драматическая ситуация в Одессе требовали укрепления этого района опытными кадрами, знакомыми с этим городом и обстановкой. Поэтому Заварзина, не прослужившего и месяца в его новой должности, переводят в Одессу начальником охранного отделения, а с 7 июля 1905 года он возглавляет Донское областное охранное отделение, 11 августа 1906 года его переводят начальником отделения по охранению общественной безопасности в г. Варшаве15.

    Служба в Варшаве продолжалась почти три с половиной года. Это был довольно сложный период деятельности Заварзина, так как революционные организации в Варшаве были очень сильны, у них хорошо была поставлена конспирация.

    Опираясь на свой уже достаточно большой опыт, Заварзин смог эффективно использовать работу секретных сотрудников, работавших в Варшавском охранном отделении. К сожалению, Заварзин очень скупо рассказывает о своей секретной агентуре, упоминая в основном лишь тех, кто погиб до революции.

    15 Список общего состава чинов Отдельного корпуса жандармов. СПб., 1916; См. также: Ф. ПО. Оп. 17. Д. 357. Л. 371.

    Успешное осуществление политического сыска в Кишиневе, Одессе, Ростове-на-Дону и особенно в Варшаве обеспечило Заварзину репутацию специалиста вы-

    Poccwf^j^ мемуарах

    сокого класса, и в конце 1909 года он был назначен начальником Московского охранного отделения (подполковник с 6 декабря 1906 г.)'6.

    Заварзин явился инициатором создания Инструкции Московского охранного отделения по организации и ведению внутренней агентуры. В ее основу была положена секретная Инструкция Департамента полиции, изданная в 1907 году. Причиной, побудившей его написать "свою" инструкцию, была та, что инструкция Департамента была издана в ограниченном числе экземпляров и разослана лишь начальникам восьми районных охранных отделений. Многие начальники ГЖУ ее видели только из рук руководителей районной охранки. Инструкция была строго засекречена, поскольку боялись, что она может попасть в руки революционеров, которые раскроют все "хитрости" "охранки".

    Инструкция Московского охранного отделения, подготовленная Заварзиным, была интересней, написана более доступным языком и давала конкретные советы по приобретению секретной агентуры, общению и работе с этой агентурой, конкретизировала различные категории секретных сотрудников: вспомогательных агентов, штучников и т.д." Однако текст ее не был согласован с Департаментом полиции. И когда в начале 1911 года через министра внутренних дел инструкция попала к начальнику Особого отдела Департамента полиции А.М. Еремину, который был одним из разработчиков инструкции Департамента полиции, она привела его в негодование. Возмутился и директор Департамента18.

    Нормальные, и даже порой дружеские отношения Заварзина с московскими властями резко контрастировали со становившимися все более напряженными отношениями с Департаментом полиции. В июле 1912 года Заварзина перевели в Одессу начальником жандармского управления. Это не считалось понижением по службе, но в действительности означало, что пик карьеры остался позади.

    Характеризуя Заварзина, Мартынов пишет в публикуемых в данном сборнике воспоминаниях: "Надо сказать, что полковник Заварзин, несмотря на всю примитивность своей натуры, недостаточное общее развитие, на, так сказать, "малокуль-турность", все же после четырнадцатилетней службы в жандармском корпусе обладал практикой розыскного дела". Отдавая должное его профессионализму, Мартынов в то же время считает, что он был смещен с должности начальника Московского охранного отделения не только за упущения по проведению в жизнь мероприятий Департамента полиции, но просто по несоответствию этой сложной должности.

    "ГАРФ. Ф. 110.ОП.2.Д. 15042.

    17 См.: Тайны политического сыска. Инструкция о работе с секретными сотрудниками. СПб., 1992. С. 2-15.

    "ГАРФ. Ф. 102. Оп. 314. Д. 43. Л. 1.

    Однако не во всем можно согласиться с Мартыновым. Заварзин действительно звезд с неба не хватал, но он был трудолюбив и исполнителен, не конфликтовал с

    Pocaur^L^ мемуарах

    коллегами, знал свое дело и оставил свое отделение Мартынову в отличном состоянии.

    2 июня 1914 года семья Николая 11 возвращалась из Румынии через Одессу. Эта поездка царской семьи была запланирована как тайные смотрины наследника румынского престола. Ходили слухи, что его прочат в мужья старшей великой княжне Ольге Николаевне. Княжне ничего не говорили об этом, но принц явно не произвел впечатления не только на Ольгу Николаевну, но и на всю семью.

    Встреча императора в Одессе была организована четко. "За отличный порядок в Одессе во время пребывания Его Императорского величества Николая II и августейшей семьи" Заварзину было объявлено "Высочайшее благоволение"19.

    3 июня 1916 года Заварзин был назначен начальником Варшавского губернского жандармского управления. Однако, в связи с войной и эвакуацией Варшавского ГЖУ, он переехал в Петроград. Там он временно прикомандировывается к Петроградскому ГЖУ и поступает в распоряжение Министерства внутренних дел. Периодически министерство и Департамент полиции посылают его в командировки по России.

    События февраля 1917 года застали его в Петрограде. Как и большинство высших петербургских чиновников, Заварзин был арестован в первые дни Февральской революции Чрезвычайной следственной комиссией для расследования действий бывших министров и прочих должностных лиц. Немногим более месяца он находился в заключении и вскоре смог уехать из России.

    Наиболее подробные воспоминания ("Моя служба в Отдельном корпусе жандармов") оставил самый молодой представитель этой жандармской когорты - полковник А.П. Мартынов. Они были написаны позднее, чем это сделали его коллеги; работал автор над ними с перерывами пять лет (1933-1938). Поэтому, может быть, они более продуманны, а порой более откровенны в оценках, симпатиях и антипатиях. Опубликованы они были в 1972 году в США уже после его смерти.

    Мартынов родился 14 августа 1875 года в Москве в дворянской семье. Получил образование в 3-м Московском кадетском корпусе, затем закончил 3-е Александровское училище по первому разряду. Служил во 2-м Софийском пехотном полку, потом в 7-м Гренадерском Самогитском полку. В это время его старший брат Николай уже служил в Корпусе жандармов, и постоянным желанием автора воспоминаний было также определиться в Корпус жандармов, куда он и был принят в мае 1899 года.

    "ГАРФ. Ф. ПО. Оп. 17. Д. 357. Л. 371.

    Весь его жизненный путь до Октябрьской революции - служба в ГЖУ и охранных отделениях - прослеживается по его воспоминаниям. Поэтому ограничимся лишь краткими сведениями о нем. Сразу после поступления в Корпус он был определен младшим офицером в Московский жандармский дивизион. После прохождения курсов штаба Корпуса жандармов служил адъютантом в Петербургском ГЖУ,

    Poccuifi^L^e мемуарах

    в январе 1903 года переведен помощником начальника Петроковского ГЖУ, в феврале 1903-го вернулся в Петербургское ГЖУ; самостоятельную работу начал в Саратовском охранном отделении, куда был направлен в июле 1906 года начальником отделения. После шести лет пребывания на этой должности его переводят (12 июля 1912 г.) в Москву начальником Московского охранного отделения.

    Давая общую оценку работы и деловых качеств Мартынова и ходатайствуя в мае 1916 года о награждении его орденом князя Владимира 4-й степени "вне всяких правил", московский градоначальник генерал-майор В.Н. Шебеко писал: "Из первых докладов, сделанных мне лично полковником Мартыновым о той активной деятельности, которую чины Отделения проявили и проявляют в деле борьбы с анархией, - я убедился в личных недюжинных способностях и энергии означенного штаб-офицера, который постоянно неутомимо лично руководит всеми делами политического розыска в таком трудном пункте, как город Москва, поддержание порядка в котором отражается на деятельности революционных организаций всей Империи <...> чины Отделения, несмотря на подавляющую массу занятий, особенно увеличившихся вследствие переживаемых родиной обстоятельств, работают охотно с отменным усердием - благодаря умению полковника Мартынова поселить в среде своих подчиненных дух стремления к честному выполнению служебных обязанностей. <...> Систематическая и упорная работа полковника Мартынова в деле борьбы с революционными деятелями при несомненной наличности выдающихся способностей к розыску и при большой трудоспособности имели своим последствием полную дезорганизацию московских подпольных организаций этих деятелей"20.

    В первый же день волнений в Петрограде (а они сразу стали известны в Москве) Мартынов 28 февраля обратился в счетное отделение казначейства Московского градоначальства с просьбой выдать 10 ООО рублей на расходы по охранному отделению. Деньги были розданы служащим отделения в качестве аванса за март месяц. В 1918 году его привлекли к уголовной ответственности за этот поступок и обвинили "в растрате и присвоении вверенных ему по должности казенных денег". Но все свидетели подтвердили получение денег, что было доказано и финансовой документацией. Себе же Мартынов оставил 1000 рублей, "удержав их также за счет содержания своего за март месяц". Его оправдали. В своем заключении от 11 мая 1918 года, подписанном Е.Ф. Розмирович и Н.В. Крыленко, было сказано: "По обстоятельствам того времени" это вызывалось "простой житейской необходимостью, ввиду особого служебного положения чинов охранного отделения" и необходимостью "обеспечить их существование в ближайшее время"21.

    *> ГАРФ. Ф. 63. Оп. 53. Д. 619. Л. 170-170 об. 21 Там же. Ф. 504. On. 1. Д. 428. Л. 33.

    Через несколько дней после восстания в Петрограде начались волнения в Москве. 1 марта 1917 года ворвавшаяся в помещение охранного отделения и

    Россшг^^в мемуарах

    квартиру Мартынова, находившуюся в этом же здании, толпа ломала шкафы, картотеки, выбрасывала на улицу документы и разжигала костры. Горели дела, альбомы, каталоги, фотографии22. Судя по докладной записке Мартынова от 13 марта 1917 года, его в это время в городе не было, но некоторые считают, что он был в Москве и даже принимал участие в этой акции. Во всяком случае, при погроме чувствовалась "своя" рука. Материалы всех подразделений Московского охранного отделения практически не были тронуты, кроме одного - агентурного отдела, где хранились материалы агентурных сводок, картотека агентурного отдела, по которой можно было выявить секретных сотрудников Московского охранного отделения. Кое-какие фотографии и документы уже потом были взяты из стола начальника "охранки".

    21 Архивное дело. Вып. 13. М., 1927. С. 29. 21ГАРФ. Ф. 504. On. 1. Д. 428. С. 85-86.

    В первые дни марта новая власть разыскивала Мартынова, но, как он потом писал, ему было сложно вернуться обратно в Москву. По возвращении он написал рапорт, поданный комиссару Москвы 13 марта 1917 года. Рапорт интересен не только с точки зрения чисто служебных отношений, но и как документ, содержащий политическую оценку происходившего. Считая обстановку сложной и особенно сложной для бывшего начальника охранного отделения, он пишет: "Прежде всего считаю долгом заявить о моем полном подчинении настоящему правительству и что никаких мер или действий, могущих нанести ему какой-либо вред, я не предпринимал и никогда не предприму, с самого начала принятия им власти, прекратив всякую работу вверенного мне отделения. <...> Должен также доложить, что с последних дней февраля с.г., когда в градоначальстве не было получено никаких инструкций из Петрограда, но было определенно известно, что Временное правительство взяло в свои руки управление страной - всякое противодействие ему только осложняло положение, поэтому я распорядился по Отделению, чтобы никаких арестов не производили, чтобы те арестованные, которые числились содержанием под стражей за градоначальником, были бы освобождены. <...> Глубоко убежден, что ни один из моих подчиненных, как из офицерского состава, так чиновников и низших служащих, и не стал бы принимать никаких мер, ведущих к вреду для Временного правительства, так как было совершенно ясно, что идти против общего желания бессмысленно, вредно и могло бы создать только крайне нежелательные осложнения, особенно в то тяжелое время, которое мы все переживаем. Невероятное ослепление, в котором находилась старая власть, не умевшая слушать тех предостерегающих докладов, которые ей неоднократно делали, указывавших и на падение престижа династии, и на всеобщее негодование, ставило в невозможное положение службу при этом режиме"23. Стоит отметить, что доклады Мартынова внимательно прочитывались непосредственным руководством, но

    РОССШР^^ мемуарах

    многие материалы подобного рода складывались министром внутренних дел Протопоповым "под сукно".

    Далее в рапорте Мартынов говорит о своем желании и желании своих подчиненных уйти на фронт - "вступить на общем основании в действуюшую армию и своей службой и в ее рядах и кровно быть действительными защитниками родины и верными слугами Временного правительства"24.

    В начале апреля 1917 года А.П. Мартынов был арестован. Первоначально он содержался на дворцовой гауптвахте в Кремле, в июне был переведен в Московскую губернскую тюрьму. Его допрашивали в Комиссии по обеспечению нового строя. Вопросы касались его непосредственной службы по политическому сыску и руководству им и секретной агентуры. Свои показания Мартынов оформил в виде "Записки об организации системы политического сыска". На вопрос о конкретных секретных сотрудниках, и в частности, о наличии в Московском охранном отделении агентуры среди военных, Мартынов отвечал устно. "Насколько я помню, - говорил он, - в Саратовском охранном отделении сыщиков военной агентуры не было, равно как и не было ее при мне и в Московском охранном отделении. По поводу представленного мне списка (Мартынову был предъявлен список вспомогательных агентов МОО, датированный 1911 г. - З.П.) я ничего не могу сказать, тогда я не служил. От Заварзина военной агентуры я не принял и сам таковую не заводил, относясь лично к этому отрицательно, считая, что политический розыск из военной среды бесполезен и может быть доставлен при нужде со стороны"25. Стоит отметить, что отрицательное отношение Мартынова к учреждению секретной агентуры среди военных совпало с позицией бывшего товарища министра внутренних дел В.Ф. Джунковского, который так же резко отрицательно выступал против наличия агентуры в армии и своим распоряжением упразднил ее26. Однако если Мартынов считал заведение агентуры в армии делом бесполезным, то Джунковский свое решение мотивировал этическими соображениями, считая доносительство на коллег и начальство в военной среде явлением аморальным.

    24 ГАРФ. Ф. 504. On. 1. Д. 428. С. 86. 25Тамже.Л. 56.

    21'См.: Джунковский В.Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 178-181.

    Одной из основных задач Комиссии по обеспечению нового строя, которая допрашивала Мартынова, было выявление секретной агентуры Московского охранного отделения. Материалы агентурного отдела были практически уничтожены пожаром, поэтому списки секретных сотрудников составлялись по косвенным данным, а затем уточнялись, многое было восстановлено по материалам Департамента полиции, на допросах офицеров "охранки". Судя по ответам Мартынова, он не

    Россшг^^ мемуарах

    скрывал имен тех агентов, с которыми работал, давал сведения о внешности некоторых сотрудников, их деловых качествах. Судя по протоколам, он стремился оставить впечатление о себе как о специалисте, знания которого еще могут быть полезными новым властям.

    Обстоятельства для него складывались благоприятно, в том числе и после Октябрьской революции. В ноябре 1917 года появилась возможность освободиться под залог. Его жена Евгения Николаевна внесла в Московское казначейство залог в 5000 рублей, и судебный следователь по особо важным делам Московского окружного суда Д.П. Евневич подписал постановление об освобождении Мартынова из тюрьмы. Еще раньше был освобожден сын Александр, арестованный вместе с ним.

    Ему, однако, было ясно, что оставаться в России нельзя.

    Весной 1918 года Мартынову вместе с семьей удалось бежать на юг. Он вступил в Белую армию, служил в контрразведке на Черноморском флоте, затем из Крыма выехал в Константинополь. Вместе с бывшим начальником Московского сыскного отделения А.Ф. Кошко организовал в Константинополе частное детективное бюро.

    В 1923 году Мартынов с семьей переехал в США, где некоторое время работал в Нью-Йорке по охране банков, контор и т.д. В 1951 году он переехал в Калифорнию и вскоре умер в Лос-Анджелесе.

    "Охрана - русская тайная полиция" - такое название дал своим воспоминаниям последний директор Департамента полиции А.Т. Васильев. Слово "охрана" в этих воспоминаниях имело довольно емкий смысл и обозначало как политическую полицию в целом, так и ее составные части: руководящий орган - Департамент полиции, губернские жандармские управления и охранные отделения. "Охрана" - это практически синоним слова "охранка", которое в то время было широко распространено.

    Васильев, единственный из представленных в книге мемуаристов, не был военным и не принадлежал к Корпусу жандармов. Однако по своим служебным обязанностям он должен был бороться с силами оппозиции, как и жандармы.

    Должность директора Департамента полиции была пиком служебной карьеры Васильева. В перспективе он должен был стать товарищем министра внутренних дел, но к Февральской революции 1917 года успел стать лишь исполняющим обязанности товарища министра. Из всех четырех мемуаристов Васильев занимал самый высокий пост, находился в центре событий, но оказался менее прозорливым, чем его сослуживцы. Свидетельством этого могут быть слова, сказанные Васильевым на аудиенции у императрицы Александры Федоровны в октябре 1916 года при назначении его на пост директора Департамента. На вопрос императрицы о волнениях он ответил, что "революция совершенно невозможна в России. Конеч-

    Россшг^^в мемуарах

    но, есть среди населения определенное нервное напряжение из-за продолжающейся войны и тяжелого бремени, которое она вызвала, но народ доверяет царю и не думает о восстании", и далее добавил, что любые выступления будут быстро подавлены.

    А.Т. Васильев родился в 1869 году в Киеве. Там же в 1891 году окончил юридический факультет университета Св. Владимира и поступил на государственную службу в прокуратуру по Киевскому судебному округу. В 1894 году он был назначен судебным следователем в г. Каменец-Подольск, а через год перешел на должность товарища прокурора Луцкого окружного суда. В этой должности Васильев работал потом в Киеве (1901-1904), затем был переведен в Петербург. В первые годы своей службы в прокуратуре Васильев занимался в основном уголовными делами, а в Петербурге работал в тесном контакте с Петербургским ГЖУ, вел наблюдение за производством дознаний по делам политическим.

    В 1906 году Васильев перешел из ведомства Министерства юстиции в Министерство внутренних дел; он служил в Департаменте полиции чиновником особых поручений 5-го класса. В связи с тем, что в этот период возникли сложности в подборе руководителей самого ответственного подразделения Департамента полиции - Особого отдела, он несколько месяцев заведовал этим отделом. Одновременно по распоряжению товарища министра внутренних дел П. Г. Курлова и министра внутренних дел П.А. Столыпина он проводил инспектирование ряда охранных отделений, учреждений политического сыска.

    Занимая должность чиновника особых поручений, он курировал работу Особого отдела, порой исполняя обязанности вице-директора Департамента полиции. В Департаменте Васильев проработал два года и вернулся в прокуратуру. В 1908 году он был назначен в Петербургскую судебную палату, с 1909-го занимал прежнюю должность товарища прокурора Санкт-Петербургского окружного суда. Через четыре года Васильев возвращается в Департамент полиции на прежнюю должность чиновника особых поручений, но уже 4-го класса и исполняет обязанности вице-директора Департамента полиции по политической части.

    Во многом этому возвращению способствовал новый товарищ министра внутренних дел В.Ф. Джунковский. В своих воспоминаниях он писал: "...я пригласил исправляющим должность вице-директора по заведованию особым отделом Департамента товарища прокурора статского советника Васильева. Я его не знал, но мне рекомендовали его как благородного и честного человека, а кроме того, меня прельстило то, что он одно время служил уже в Департаменте по политической части, следовательно, был знаком с механизмом этого дела". Далее Джунковский, правда, дополняет эту характеристику отнюдь не лестными словами: "Потом мне пришлось весьма раскаяться в этом назначении, сознать свою ошибку, слишком я поторопился. Васильев оказался ленивым и мало способным к своей должности

    и не был чужд отрицательных приемов охраны, хотя это был человек вполне порядочный"27.

    3 ноября 1915 года Васильев был назначен членом Совета Главного управления по делам печати. Но расстался Васильев с Департаментом всего на год. Новый министр внутренних дел А.Д. Протопопов питал дружеское расположение к нему и вскоре после своего назначения пригласил занять пост директора Департамента. 28 сентября 1916 года последовал высочайший именной указ о назначении Васильева. Это назначение было неожиданным для многих и, судя по свидетельству Васильева, для него самого В интервью с журналистами сразу после назначения он сказал: "Почти всю свою службу я провел в прокуратуре, право и закон являются единственными руководящими началами. Эти начала, которые я стремился осуществлять в течение всей предшествовавшей моей службы, я намерен положить в основание настоящей моей деятельности на посту директора Департамента полиции. - Во всех частных отдельных случаях я буду с полным благожелательством относиться к интересам населения, но, конечно, в тех пределах, в которых это позволит соблюдение государственной пользы. Никакой предвзятости, тенденциозности у меня нет. На первом плане должно стоять соблюдение высших государственных интересов и пользы многомиллионного населения Империи".

    Судя по отзывам хорошо знавших его людей, Васильев был человеком благожелательным, опытным юристом, любил консультировать, "натаскивать" своих коллег. Но в сложных ситуациях на себя многого не брал. В этом плане характерно его интервью, данное корреспонденту газеты "Колокол" по поводу его планов: "У меня, директора Департамента полиции, особой программы нет. Вся деятельность подведомственного мне Департамента сводится к исполнению распоряжений свыше. У министра, в ведении которого Департамент находится, есть своя программа, и этой программы должен придерживаться и я..."28

    В своих письменных объяснениях, данных Чрезвычайной следственной комиссии, он выразил свое отношение к работе более определенно: "Я всегда считал, что Департамент полиции не должен играть какой-либо самостоятельной роли, а должен служить центром, где сосредоточиваются те или иные сведения, по существу коих должен так или иначе оперировать лишь министр внутренних дел. Вот почему я обещал последнему при вступлении в должность: трудолюбие, правдивость и полное отсутствие каких-либо дел, которые проделывались бы без его, министра, ведома.

    77См.: Джунковский В.Ф. Воспоминания. М., 1997. Т. 2. С. 130. "Колокол. 1916. 3октября.

    Я держался того убеждения, что я являюсь одним из многих директоров центральных учреждений, что никаких особых преимуществ мне не присвоено и что какую-либо особую политикою я заниматься не буду, да и не могу, так как не скло-

    Россшг^^ мемуарах

    нен к этому по складу своего характера. Полагал я, что буду лишь начальником учреждения, коему я постараюсь привить порядочные начала, и что если такие мои намерения не будут соответствовать видам и желаниям начальства, то я уйду с должности без всякого сожаления"29.

    Такой взгляд на свои обязанности многое объясняет в деятельности самого Васильева и подведомственного ему учреждения в месяцы, предшествовавшие революции.

    Эти высказывания звучат тем более неожиданно, что министром внутренних дел в этот период был Протопопов - лицо, не искушенное в делах Департамента полиции и в организации системы политического сыска. Историк П. Щеголев писал, что Васильев выступал вторым лицом, подыгрывал своему министру и, по-видимому, оказывал ему помощь в использовании Департамента полиции в личных целях. Послать агента для разведывания, что говорят о министре в правительственных кругах, перлюстрировать письма лиц, интересующих министра, - вот повседневная работа директора Департамента полиции при Протопопове30.

    Эта характеристика подтверждается высказыванием СП. Белецкого, бывшего директора Департамента полиции, затем товарища министра внутренних дел. В своих показаниях, данных Чрезвычайной следственной комиссии, он писал, что Протопопов сблизился с Васильевым благодаря Курлову и Бадмаеву. "В Васильеве <...> Протопопов, как он мне лично передавал, ценил главным образом исключительную преданность его личным интересам, в жертву которых Васильев в последнее время принес даже свои старые дружеские связи с П.Г. Курловым"31.

    Ходили слухи, что другие товарищи министра не пожелали брать на себя ответственность - заведование полицией33. В данном случае, очевидно, Протопопов и не хотел иметь какую-либо фигуру между собой и Васильевым, предпочитая непосредственный контакт.

    ''Падение царского режима. Л., 1924. Т. 1. С. 426-427.

    "Там же. С. XXIX.

    3|Тамже. Л., 1925. Т. IV. С. 494.

    "См.: Биржевые ведомости. 1916. 2 декабря.

    11 См.: Петроградский листок. 1916. 21 октября; Речь. 1916. 20 октября.

    В октябре 1916 года газеты сообщали о перераспределении полномочий между министром внутренних дел и директором Департамента полиции. Если ранее директор Департамента был подчинен товарищу министра внутренних дел, который заведовал Департаментом полиции, то теперь - непосредственно министру внутренних дел. Кроме того, "по особому докладу предполагалось предоставить Васильеву права товарища министра"". И действительно, вскоре было опубликовано высочайшее повеление по данному вопросу: "25 ноября 1916 г. Его Императорское Величество Всемилостивейше повелеть соизволил возложить исполнение обязанностей товарища министра внутренних дел по заведованию Департаментом полиции на

    Poccwr^^) мемуарах

    директора департамента действительного статского советника Васильева, с предоставлением ему права присутствовать за министра в правительствующем сенате и высших государственных установлениях, а равно права подписывать бумаги по сему департаменту и решать текущие доклады сметного и распорядительного характера Департамента полиции"34.

    Февральская революция преподнесла много неожиданностей Васильеву. В первых числах марта он явился с письмом к М.В. Родзянко в Государственную думу, в котором писал: "Считаю своим долгом довести до сведения Вашего, что только сегодня, оправившись после перенесенных событий, я приеду в Государственную Думу, чтобы передать себя в распоряжение Временного исполнительного комитета Государственной Думы". В тот же день вместе с письмом он был арестован и доставлен в Таврический дворец35.

    Впоследствии Васильев содержался в Трубецком бастионе Петропавловской крепости. 5 сентября в связи с "болезненным состоянием" был переведен в хирургическое отделение Петроградской одиночной тюрьмы, а в октябре был выпущен под залог36.

    Впоследствии ему вместе с женой удалось выехать за рубеж.

    Воспоминания Васильева были написаны во Франции. Последние годы жизни он провел в "Русском доме" в Сен-Женевьев-де-Буа, где нашли пристанище малоимущие русские эмигранты Парижа.

    Он умер в 1930 году, в год издания своих воспоминаний в Лондоне на английском языке. Книга была написана по-русски, затем переведена на английский. К сожалению, русский оригинал найти не удалось, поэтому книга публикуется в обратном переводе. Очевидно, специфика книги была сложна для английского переводчика, который не был достаточно силен в российских терминах, касающихся полиции, и, может быть, не знал всех нюансов и сложностей работы российской спецслужбы.

    * * *

    * Петроградская газета. 1916. 3 декабря. "См.: ГАРФ. Ф. 1467. On. 1. Д. 69. Л. 5,7. "См.: Там же. Л. 17.

    Включенные в книгу воспоминания четырех представителей политической полиции царской России последних лет ее существования не равноценны по своему содержанию и объему, в каких-то деталях они дополняют друг друга, в каких-то демонстрируют разную оценку одних и тех же событий. Без всякого сомнения, подобный "разнобой" позволяет глубже ощутить сложности и противоречия, включая и противоречия личного порядка, которые налагали существенный отпечаток на характер и деятельность сыскных служб.

    Poccwf^^e мемуарах

    Все четыре автора говорят об одних и тех же событиях, делах и людях: о методах работы политической полиции, об отношении к провокации и что они считают провокацией, об Азефе, Распутине, убийстве Карпова, убийстве Распутина. Но каждый из них вносит свое видение событий, дополнительные нюансы, свое отношение к лицам и фактам. В результате читатель получает многомерную, объемную картину происшедшего.

    Рисуя без прикрас и со знанием дела картину местного политического сыска России, авторы дают возможность читателю увидеть реальных людей и реальные учреждения этого сыска, а заодно и отбросить примитивные штампы, которые навязывались ему в недалеком прошлом.

    Благодарю О.В. Будницкого, Д.И. Зубарева, Г. С. Кана, К.Н. Морозова, Г.А. Смо-лицкого, А.В. Шмелева, М. Шрубу за справки и консультации, а профессора Чикагского университета Дж. Дейли за копии вышедших за рубежом книг, использованные при подготовке данного издания.

    3. Перегудова

    А.П. Мартынов

    Моя служба Отдельном корпусе жандармов

    Эту книгу воспоминаний о моей службе в Отдельном корпусе жандармов я писал урывками в течение пяти лет, от 1933 до 1938 года.

    A.M.

    ВВЕДЕНИЕ

    Правдивость - необходимое условие всех "воспоминаний". - Отдельный корпус жандармов и легенда о носовом платке Николая I. - Основные причины неудовлетворительного функционирования российской политической полиции.

    Т Т еобходимым условием для авторов "вос-JLL поминаний", обдумывающих их пригодность для историков, является правдивость. Оглядываясь на наше прошлое и сравнивая его с настоящим, мы, русские эмигранты, часто и невольно готовы закрыть глаза на теневые стороны и охотно берем широкой кистью побольше радужных красок с палитры наших воспоминаний. Не избежали этого и мемуары, авторами которых были деятели Министерства внутренних дел1.

    Для того чтобы воссоздать правдивую картину моей службы в Отдельном корпусе жандармов, я старался брать с палитры моих воспоминаний все необходимые краски, а не только радужные, и поэтому читатель не найдет в ней той "буколики", которая часто извращает в нашей эмигрантской литературе верную перспективу прошлого.

    По поводу основания в 1826 году Отдельного корпуса жандармов, т.е. новоучрежденной политической полиции, права, обязанности и функции которой были в правительственных актах того времени очерчены весьма туманно, рассказывали, что на вопрос графа Бенкендорфа, назначенного главой этого новосозданного Отдельного корпуса жандармов, каковы должны быть функции его, Император Николай I вынул носовой платок и, передавая его Бенкендорфу, сказал: "Ты будешь вытирать им слезы несчастных..."2

    Яоссия^^в мемуарах

    К этому анекдотическому слуху, получившему в русском обществе широкое распространение, лучше всего может быть приложена известная итальянская поговорка: Se поп ё vero, ё ben trovato3.

    Анекдот этот недостоверен уже потому, что графу Бенкендорфу, который сам же докладывал Императору Николаю I в поданной им записке о необходимости создать Отдельный корпус жандармов, едва ли приходилось справляться у Императора, уже после учреждения этой организации, об ее функциях! Но этот анекдотический слух в то же время характерен, так как действительно функции этой новой и ответственной организации были очерчены очень неясно.

    История с платком, имевшим свое назначение "утирать слезы несчастных", рисует как самого Императора, так и его приближенного генерала парящими в облаках сентиментальной непрактичности. Как бы то ни было, несомненно, что в разных правительственных мероприятиях того времени было много нежизненной и идеалистической подкладки в подходе к разрешению вопросов как внутренней, так и внешней политики.

    Посмотрим же, как стал функционировать Отдельный корпус жандармов, созданный в начале царствования Николая I и ко дню его кончины насчитывавший почти 30 лет деятельности. За это время он мог уже доказать на практике свою пригодность или ненужность и выявить неправильности в организации.

    Теперь мы знаем, что за все 30 лет своего существования Отдельный корпус жандармов прежде всего был не тем, для чего, собственно, он был создан. Единственной его политической чертой в том периоде было то, что он являлся просто "карающей рукой" Императора. Не кто иной, как Гоголь, своим гениальным пером подтверждает это мое суждение: история действующих лиц комедии "Ревизор" заканчивается появлением "провинциальной" фигуры российского жандарма, олицетворяющего "карающую руку" русского Императора или "правосудия", что для той эпохи одно и то же, и... как говорится, берет всех действующих лиц - мошенников и плутов - за шиворот!4

    По замыслу своих творцов Отдельному корпусу жандармов надлежало не только "карать", но и своевременно "осведомлять" правительство о всяких нарушениях закона, злоупотреблениях и злоумышлениях. Фактически же о нарушителях закона, о злоупотреблениях и других преступлениях власть узнавала post factum5: злоупотребление совершалось, власть появлялась и нарушители закона так или иначе карались. Была ведь кроме Отдельного кор-

    Россшг^^ мемуарах

    пуса также и общая уголовная полиция! Однако, если в то время какое-нибудь конспиративное общество попыталось бы организовать ряд групп, объединенных целью противозаконной борьбы с правительством или посягавших на основной строй государства, то функционировавшая тогда "политическая полиция" - или Отдельный корпус жандармов - была бессильна бороться с такими противоправительственными начинаниями в силу целого ряда особенностей, о которых я скажу в дальнейшем. Правда, ввиду общего спокойствия и "политического затишья" в России той эпохи таких начинаний было немного, и если они и были открываемы правительством вовремя, то вовсе не потому, что тогдашняя "политическая полиция" была во всеоружии своего устройства, своей техники или благодаря особым талантам ее руководителей. В то время население империи было настолько подавлено казавшейся мощью правительства, что всегда находился боязливый обыватель, который, боясь ответственности, так или иначе доводил сам представителей власти до "слухов", "данных" или "доказательств" о наличии "преступной" или просто "подозрительной" группы. Были также, само собой разумеется, доносы правительству, вызванные патриотическим образом мыслей. Вот тогда-то и появлялась на сцену "карающая рука" в виде жандарма, и началась его служба как охранителя законов и основ государства.

    Любая политическая полиция других государств во все времена получала регулярное осведомление из разных источников, которое тоже всегда и во все времена оплачивалось из специальных денежных сумм. У представителей Отдельного корпуса жандармов того времени не было главного оружия в их предполагавшейся борьбе с противниками государственного строя: у них не было специально отпущенных на это дело средств. Но кроме этой основной причины неудовлетворительного функционирования Отдельного корпуса жандармов были и другие.

    Тогдашнее российское императорское правительство и его шеф - Император - считали, что бесспорными и патентованными патриотами и опорой трона могут быть только люди, прошедшие военную школу, пропитанную дисциплиной и патриотизмом с девизом "За Веру, Царя и Отечество". Правда, они, эти русские военные, иногда, как, например, в бунте декабристов, выступали против власти. Но это были единицы, а все русское офицерство в массе, конечно, было и предано царю, и настроено и воспитано в духе патриотизма и преданности трону.

    Декабристы и их движение не имели широкого распространения в народной толще, и царствование Императора Николая I было одним из самых

    Россия\^^в мемуарах

    спокойных. Это было время, когда без всяких полицейских мер и предосторожностей монарх открыто, пешком или в экипаже, появлялся среди толпы своих подданных. Но именно в то время, с началом царствования Императора Николая I, возникла так называемая политическая полиция; она, эта полиция, была в зачаточном состоянии, и функции ее были столь неопределенно очерчены, а персонал ее чинов был столь несведущ и неопытен в новом деле, что, конечно, свободное появление Императора на народных гуляньях и даже маскарадах не было обеспечено какой-либо бдительностью со стороны этой полиции.

    С другой стороны, движение декабристов заставило тогдашнее правительство задуматься о мерах противодействия и о необходимости быть осведомленным о "настроении умов" хотя бы "передовой" части русского общества.

    Близкое и доверенное лицо Государя, генерал Бенкендорф, в 1826 году подало ему записку, написанную туманным и высоким стилем, в которой, в весьма запутанной фразеологии, доказывалась необходимость учредить особую политическую полицию. Граф Бенкендорф, между прочим, писал следующее: "Событие 14 декабря 1825 г. и ужасные заговоры, которые в течение десяти лет подготовляли этот взрыв, достаточно доказывают как ничтожность имперской полиции, так и неизбежную необходимость организации таковой. Для того чтобы полиция была хороша и охватывала все пространство империи, она должна иметь один известный центр и разветвления, проникающие во все пункты; нужно, чтобы ее боялись и уважали за моральные качества ее начальника. Он должен называться министром полиции и инспектором жандармов. Только этот титул даст ему расположение всех честных людей, которые хотели бы предупредить правительство о некоторых заговорах или сообщить ему интересные новости..."6

    Я позволю себе прервать на этом месте начало докладной записки графа Бенкендорфа, невольно вызывающей ныне улыбку своей "маниловщиной", только для того, чтобы остановить внимание моего читателя на двух пунктах. Во-первых, ко времени подачи этой записи, т. е. к январю 1826 года, в императорской России не существовало организованной в государственном масштабе политической полиции и, во-вторых, граф Бенкендорф наивно предполагал, что новый министр создаваемой им политической полиции и сама полиция должны будут пользоваться расположением и услугами "честных людей", которые будут предупреждать о заговорах. Граф Бенкендорф не допускал мысли, что гораздо правильнее и удобнее добывать нужные сведения за деньги, путем подкупа людей, так или иначе близких к "за-

    Россшг^^в мемуарах

    говорщикам", и что "честные люди", о которых он упоминает, или благонамеренные граждане, при всей своей честности и благонамеренности, как раз обычно о "заговорах" не знают.

    В дальнейшем, когда записка Бенкендорфа о создании политической полиции в виде Отдельного корпуса жандармов получила одобрение Императора Николая I и эта полиция стала функционировать по пути, намеченному ее автором, на практике и получилось, что эта полиция ничего не знала о затеваемых и подготовляемых "заговорах", ибо "честные люди" об этих заговорах ничего не знали, а жандармская полиция безнадежно ожидала от них какой-то помощи и содействия.

    В конце своей записки граф Бенкендорф высказывается еще более определенно против подкупа и приобретения за деньги шпионов и особенно подчеркивает то, что успех дела зависит от "моральной силы" чинов полиции. Граф Бенкендорф был уверен, что "чины, ордена, благодарность поощряют офицера больше, чем денежные суммы поощряют людей, секретно используемых, которые часто играют двойную роль: шпионят для и против правительства. Эта полиция должна употреблять все свои усилия, чтобы завоевать моральную силу, которая в каждом деле есть главная гарантия успеха...".

    Я намеренно воспроизвел в точности все главные положения записки графа Бенкендорфа, чтобы показать моему читателю, как тогдашняя правительственная власть в России была озабочена "моралью" и как ее важнейшие начинания были основаны на идеологических, "высоких" по своей чистоте, принципах. Даже в таком деле, как добывание секретных сведений, которые во всем мире во все времена добывались без особой морали, а просто подкупом тех, которые в записке Бенкендорфа названы "заговорщиками", российская правительственная власть делает ставку на "честных людей", которые будто бы "придут сами и все скажут!"7.

    Наивно, скажет современный читатель. Да, несомненно, очень наивные основы были заложены при создании политической полиции в императорской России. Но в то же время наличие их противоречит и той довольно распространенной, особенно среди иностранцев, легенде об этих основах, которую небезызвестный Б. Локкарт формулирует так: "...я не воображаю, будто постиг темные основы царской полиции, но не верю ни в ее толковость, ни в ее честность. Пресловутая "охрана", о которой столько распространялись политические фельетонисты, представляет собою миф. В действительности в ней руководящую роль играли тупицы и продувные жулики, причем первые были несомненно в большинстве..."8

    33

    2 -Заказ 2376

    Императору Николаю I и его правительству было, конечно, известно, что многое в империи надлежит упорядочить, узаконить и двинуть вперед по пути хотя и медленного, но необходимого прогресса. Крепостная зависимость крестьян, угнетение сильными и власть имущими слабых и бесправных, несовершенство суда и другие неустройства быта создавали недовольство и ропот, внешне прикрываемый фасадом сильной государственной власти. Отголоски этого недовольства и приглушенного ропота доходили случайно до монарха, и в мерах, предложенных Бенкендорфом, власть усмотрела возможность усилить "карающую руку", в целях - приостановить или, по крайней мере, уменьшить злоупотребления.

    Эта "карающая рука", олицетворенная в новом Отдельном корпусе жандармов, была создана в то время, когда в императорской России все "доброе", "патриотическое" и "надежное" объединялось с "военными", и потому Корпус получил военную организацию. Эта черта заключала в себе и силу и слабость, и вот почему. Ко времени революции 1917 года Отдельный корпус жандармов, сильно реформированный и приспособленный к требованиям времени, включал только 1000 офицеров и 10 ООО унтер-офицеров9. Это на территории, занимавшей 1/6 часть света! Предоставляю читателю судить самому, как эта новая осведомительная и карающая власть могла функционировать. Она и функционировала больше на бумаге, чем на деле.

    При возникновении Отдельного корпуса жандармов его стали заполнять теми офицерами, которые были известны высшему начальству своими способностями, высокой моралью и отличной службой. Кроме того, они должны были непременно происходить из семей потомственных дворян; это условие в глазах правительства-как бы гарантировало их "наследственную преданность престолу".

    Специальная и очень красивая форма синего цвета и содержание, по крайней мере, вдвое большее, чем у обыкновенного строевого офицера, являлись прерогативами этой службы. Общество вообще не любит тех, кто его охраняет. "Синие мундиры" Отдельного корпуса жандармов стали скоро в императорской России предметом затаенного опасения населения, а среди постоянно фрондирующей знати синонимом "нежелательного гостя", от которого надо держаться подальше и, во всяком случае, в "свой круг" не принимать без крайней надобности.

    В то "николаевское время" не требовалось никакого специального экзамена для офицеров, которые поступали в Отдельный корпус жандармов, и они учились на практике и по разъяснениям старших. Все было примитивно до крайности, как, впрочем, примитивна была и жизнь тогдашнего

    Poccwr^^i мемуарах

    обывателя. Политическая жизнь русского обывателя того времени была столь тиха, что, если бы жандармские офицеры тогда задумали и смогли применить все тонкости агентурного и розыскного обследования начала XX века, они, пожалуй, не достигли бы результата. Типами пресловутых "николаевских солдат" несомненно в полной мере были первые представители Отдельного корпуса жандармов. Власть могла положиться на них смело. Но у старших чинов Корпуса жандармов того времени было одно уязвимое место, своеобразная "ахиллесова пята", которая препятствовала создать из организации, обслуживаемой ими, настоящую "политическую полицию".

    Эти старшие чины Отдельного корпуса жандармов - офицеры российской императорской армии - были, что называется, "кость от кости" тогдашнего дворянства; многие набирались по знакомству с высшими представителями служебной знати и принадлежали к старому родовому дворянству. В русском дворянстве, как известно, утвердился издавна предрассудок, доживший чуть ли не до революции, что "дворянину невместно", неприлично заниматься "делами", "торговлей" и всем тем, что включает понятие постоянного, непрерывного, усидчивого и тяжелого труда, физического и даже умственного. С таким предрассудком, впитанным в плоть и кровь каждого дворянина, трудно было ожидать, что офицер Отдельного корпуса жандармов, дворянин по происхождению и офицер российской армии по службе, стал заниматься "черной работой" политической полиции.

    Работа и служба каждого чина политической полиции требует прежде всего изучения порученного ему дела. Русский же дворянин того времени, да еще офицер по образованию, не был склонен к чему-либо систематическому. Военная наука тогда была несложна; военная техника, требующая специального изучения, была в зачаточном состоянии. "Пуля - дура, штык - молодец!"10 Что касается политических и социальных наук, то эта область была совершенно закрыта для военного времени. "Военные - вне политики!" было подлинным лозунгом армии.

    И вот офицеры армии, несведущие в делах, которые они были призваны разрешать с момента их включения в состав "политической полиции", оказывались как бы перед стеной, и то, что подготовлялось, таилось за ней и просачивалось иногда наружу, они не могли ни усвоить, ни правильно оценить - не потому, что они были сплошь "тупицы" или "продувные жулики", как полагал Локкарт, а потому, что тогдашняя государственная система, основанная на "нерассуждающей" дисциплине и дворянских предрассудках, мешала той живой и инициативной работе, которая требуется от политической полиции. Эта система, хотя значительно ослабленная и ре-

    35

    Россшг^и^в мемуарах

    формированная, продолжала, к сожалению, оставаться и значительно позднее.

    В тихое и спокойное время царствования Николая I эта система помешала руководителям политической полиции подготовить чинов Отдельного корпуса жандармов к их сложной и ответственной работе. Надобность в такой работе возникла скоро. Наступили смутные времена со слишком быстрым и внезапным потоком освободительных реформ Императора Александра II. Для поддержания в огромной стране порядка в царствование Императора Александра II власть обладала ничтожной по силе и вооружению общей полицией и еще более ничтожной политической полицией.

    Оценивая политическую полицию 70-х годов, известный б[ывший] народоволец Лев Тихомиров в своих записках об эпохе "Земли и воли" писал: "...Третье отделение находилось (в 1878 г.) в слабом и дезорганизованном состоянии, и трудно себе представить более дрянную политическую полицию, чем была тогда. Собственно, для заговорщиков следовало бы беречь такую полицию; при ней можно было бы, имея серьезный план переворота, натворить чудес..."11

    Лев Тихомиров правильно оценивает политическую полицию к концу царствования Александра II. А ведь к этому времени российская политическая полиция в лице Отдельного корпуса жандармов имела за собой 50 лет практики.

    Одновременно я хочу привести здесь мнение о политической полиции той же эпохи, т.е. примерно 60-х и 70-х годов, советского историографа А. Шилова: "Мною было указано на низкий уровень агентов политической полиции и на то, что их донесения не выходили из пределов данных "наружного наблюдения " или сообщений о "толках и слухах". Никакой "внутренней агентуры", дававшей впоследствии столько ценных для охраны сведений, не существовало. Данные "наружного наблюдения", "толки и слухи", перлюстрация писем, материалы, получаемые при обысках, и "откровенные показания" раскаявшегося или доведенного какими-либо мерами до "раскаяния" допрашиваемого - вот чем располагало Третье отделение в начале 1860 г."12.

    В этой большевистской оценке политической полиции 1860 года много верного, как и верна оценка той, им называемой "охраны", в которой я служил с 1906 по 1917 год.

    Глава I В МОСКВЕ

    Мой перевод из армии в Отдельный корпус жандармов в Московский жандармский дивизион. - Служба в Московском жандармском управлении. - Генерал Шрамм.

    п

    рослужив около трех лет в 7-м гренадерском Самогитском полку и не чувствуя

    призвания к строевой службе, я стал намечать себе иное служебное поприще. В это время мой старший брат Николай служил в Московском жандармском дивизионе, будучи незадолго до этого переведен в него из 10-го драгунского Екатеринославского полка. По его совету я возбудил ходатайство о прикомандировании меня к тому же дивизиону для совместного служения с братом.

    Ходатайство мое было удовлетворено, и в мае 1898 года я был прикомандирован к Московскому жандармскому дивизиону, начав, таким образом, свою почти двадцатилетнюю службу в Отдельном корпусе жандармов, прерванную революцией 1917 года, когда я состоял начальником отделения по охране общественной безопасности и порядка в Москве.

    Служба в Московском жандармском дивизионе была, однако, почти исключительно строевой, и для меня она была только временным этапом к дальнейшей службе в Отдельном корпусе жандармов, несколько облегчая путь к зачислению в так называемый "дополнительный штат" Корпуса, к чему, собственно, я и стремился.

    Жандармский дивизион являлся как бы парадным придатком к полицейской организации обеих столиц - Петербурга и Москвы - и Варшавы. Командование этими дивизионами было чистейшей синекурой и являлось одной из самых завидных должностей в Корпусе. В порядке подчинения командир дивизиона имел двух ближайших начальников: в административном он подчинялся градоначальнику и в строевом - начальнику местного жандармского управления. Для первого - жандармский дивизион был "чужой" и потому рассматривался им как неизбежное и неотвратимое зло и

    Poccwr^L^ мемуарах

    помеха для учреждения "своей" конной полиции, которая была заведена за несколько лет до революции. Этой конной полиции дали какую-то среднюю форму между общеполицейской и жандармской и снабжали бракованными конями из жандармского дивизиона. Чины этой конной полиции были вполне "в руках" градоначальника, знали наружную полицейскую службу лучше чинов жандармского дивизиона, и поэтому у них с градоначальством никаких "трений", наблюдавшихся в мое время между чинами дивизиона и чинами общей полиции, быть не могло. Что касается второго подчинения, то достаточно указать на обстоятельство, что начальники губернских жандармских управлений были в подавляющем большинстве по своей прошлой службе пехотинцы, а им приходилось инспектировать и направлять службу чисто кавалерийской организации, какой был жандармский дивизион. На этой почве происходили часто забавные инциденты.

    Еще до моего прикомандирования к Московскому жандармскому дивизиону я знал из рассказов моего брата все, что касается внутренней организации службы, характера и личностей офицерских чинов; навещая их иногда в казенной квартире, я перезнакомился с ними, что облегчило мне первые шаги на новой службе.

    Надо сказать, что подавляющее большинство офицеров дивизиона было в прошлом офицерами кавалерийских полков, и пехотинцев было всего несколько человек. Дух чести, манеры, товарищеская солидарность, обращение старших с младшими чинами - все это напоминало кавалерийскую закваску, выгодно отличаясь от той разобщенности, в которой пребывали в мое время офицеры пехотных полков.

    Ко времени моего прикомандирования к дивизиону мой брат Николай был временно откомандирован в Московское губернское жандармское управление для исправления должности адъютанта, тогда вакантной, и я его уже не застал в дивизионе. Его начальник, уже и тогда престарелый, генерал-лейтенант Шрамм, оказывал ему большое внимание и сердечно полюбил его и, вероятно благодаря этому, перенес затем и на меня знаки своего расположения.

    В дивизионе числилось около 25 офицерских чинов и около 300 нижних чинов - жандармов, набиравшихся согласно общим правилам, установленным для распределения их по кавалерийским полкам. Ошибочно было бы полагать, что молодой парень, взятый на военную службу и попавший по усмотрению соответствующего воинского начальника в жандармский дивизион, чем-то отличался от другого рекрута, попавшего на службу в один из кавалерийских полков! Были лишь некоторые общие указания относительно

    Poccwr^L^e мемуарах

    нежелательности зачисления в дивизионы жителей больших фабричных районов" и другие, более или менее незначительные ограничения. Дивизион разделяли на два эскадрона. Во главе каждого из них стоял свой командир, и остальные офицеры были распределены по этим эскадронам. Значительный штат составлял канцелярию эскадрона; тут значились и адъютанты, и казначей, заведующий хозяйственной частью, делопроизводитель суда и еще какие-то должности. Офицеры, занимавшие эти должности, представляли собою, так сказать, "аристократию" части и, соответственно этому, не делали ничего.

    Вновь поступающие в дивизион офицеры несли на себе всю службу, которая в мое, по крайней мере, время была совсем не обременительна.

    Казармы Московского жандармского дивизиона занимали большую площадь, выходившую лицом на Петровку в той ее части, которая называлась Каретным рядом, а боковыми фасадами в Большой и Малый Знаменские переулки. Напротив было расположено здание Екатерининской больницы, а наискось - большой сад и театр, где поочередно помещался летний театр с фарсом и опереткой "Эрмитаж". Одно время его снимал Художественный театр, в самом начале своей деятельности, в предреволюционные годы - театр Суходольского, а затем так называемый Драматический театр с его первоклассной труппой, в составе которого значились Полевицкая, Певцов и другие известные артисты14.

    Казармы дивизиона занимали место в центральной части города, и строения принадлежали городу, который и нес заботы о них. Когда-то здесь был выстроен барский особняк в стиле ампир, с колоннадой в центре. Этот особняк, весьма импозантный и в мое время, был приспособлен под квартиры офицеров дивизиона, и из них наибольшая, во втором этаже, принадлежала командиру дивизиона, полковнику Фелицыну, бывшему офицеру лейб-гвардии Конного полка, занявшему эту должность, очевидно, после того, как его денежные средства не позволили ему продолжать службу в этом привилегированном блестящем гвардейском полку.

    В небольшой квартире первого этажа помещалось очень скромное Офицерское собрание дивизиона. Дежурный по дивизиону офицер должен был находиться в нем, но на практике преспокойно сидел в своей квартире, если она находилась при дивизионе. Почти все офицеры имели казенные квартиры, в особенности семейные, а таковых было большинство.

    В положении "прикомандированного" к дивизиону офицера, продолжая носить форму своего полка, я пробыл с небольшим год. Зачисление в списки

    PoccwK^^ мемуарах

    офицеров дивизиона зависело от освобождения вакансии, т.е. от убыли по какой-либо причине одного из офицеров. Так как такие убыли происходили нечасто, то в положении прикомандированного можно было пробыть значительное время. Мне, вероятно, сравнительно повезло! Уволен был по возрасту и, кажется, за обшей непригодностью один из престарелых офицеров дивизиона. Таким образом, в 1899 году приказом по Отдельному корпусу жандармов я был официально переведен в корпус с зачислением в списки офицерских чинов Московского жандармского дивизиона. Это событие превратило меня внешне в подлинного по виду жандармского офицера. Тогдашняя форма жандармского офицера почти ничем не отличалась от формы, установленной в драгунских кавалерийских полках нашей армии; исключением был темно-синий цвет мундира и сюртука и небольшой султан-шишак из белого конского волоса на парадной барашковой шапке. Полная перемена формы и покупка седла несколько нарушили мой скромный бюджет.

    Я упомянул, что с переменой формы я превратился "внешне" в жандармского офицера. И это совершенно верно определяет мое служебное положение, потому что вся служба в жандармском дивизионе почти не имела отношения к той деятельности, которая обычно связывалась в представлении общества со службой в Отдельном корпусе жандармов, т.е. со службой, предназначенной к ограждению существовавшего государственного и общественного строя от злонамеренных покушений на него со стороны революционных организаций. Впрочем, участие чинов дивизиона в поддержании порядка на улицах в случаях враждебных правительству демонстраций (во время моей службы в дивизионе весьма немногочисленных и редких) до известной степени как бы вводило нас, чинов дивизиона, в общежандармскую работу, если только она не могла бы быть более справедливо причислена к общеполицейской, а не специфически жандармской.

    Оглядываясь на то время, я часто с завистливым вздохом продумываю набегающие воспоминания о той легкой и беззаботной, я бы сказал, почти безоблачной жизни. Судите, впрочем, сами! С первыхдней моего прикомандирования к дивизиону я был зачислен во 2-й эскадрон, которым командовал бравого вида типичный кавалерист, очень красивый, с выхоленными молодецкими усами, статной фигурой, ротмистр Терпелевский. В первый же день революции, происшедшей в Москве 1 марта 1917 года, этот лихой кавалерист, уже в чине полковника и в должности командира Московского жандармского дивизиона, перешел в подчинение революционного комите-

    Poccux^L^e мемуарах

    та, который взял в свои руки так легко выпавшую из рук московских властей "капральскую палку". Но тогда, во время моего нахождения в эскадроне, бравого ротмистра Терпелевского положительно невозможно было представить украшенным красной революционной перевязью.

    Зачисление мое во 2-й эскадрон носило характер формальный, ибо оно фактически меня никак не связывало с этим эскадроном и очень мало удаляло от 1-го эскадрона, и вот почему. Никаких строевых учений для всего эскадрона не происходило; низшие чины его, отбывшие первый год службы в особой "команде новобранцев" и прошедшие в ней основы кавалерийского обучения, общесолдатской грамоты и всей связанной с нею премудрости, начали нести повседневную работу "по нарядам". Так называлось назначение на очередной вызов какой-либо определенной конной или пешей команды по распоряжению, исходившему от градоначальника, у которого составлялся требуемый от дивизиона на такой-то день очередной наряд. Команды эти были обычно очень скромны по размеру. Наряды же были чрезвычайно разнообразны по характеру; например, ежедневно посылали по несколько наиболее смышленых пеших жандармов "торчать" (я не могу подобрать более подходящего выражения) около приемных и в передних у видных лиц местной администрации; назначение их и служба представлялись весьма неопределенными, и, кажется, главным образом они "украшали" собой то присутственное место, где находились. Каждый день довольно значительный наряд, конный и пеший, посылался к Императорским театрам, а в мое время их было три: Большой, Малый и Новый. В последнем, расположенном на той же Театральной площади, где находились Большой и Малый театры, давались драматические и оперные спектакли вперемежку. Дирекция Императорских театров, сняв этот театр и назвав его Новым Императорским театром, рассчитывала дать возможность молодым силам Большого и Малого театров показать себя на этой сцене. Новый театр, впрочем, успеха не имел и, протянув несколько убыточных лет, был закрыт15. На сцене этого театра часто выступал в небольших и легких операх начинавший тогда свою карьеру Леонид Собинов.

    С этими-то жандармскими командами, назначаемыми ко времени представлений в Императорских театрах, а также с теми командами, которые посылались вдобавку к общеполицейским нарядам в дни рысистых и скаковых испытаний, назначался и особый, по очереди, младший офицер дивизиона. В наряд на скачки и на бега, где жандармские команды были численно большими, их сопровождал офицер до места назначения; там он

    Россия\^^з мемуарах

    поступал в распоряжение старшего полицейского офицера, обычно полицмейстера одной из частей города, наблюдал за исполнением службы подведомственной ему команды, а по окончании наряда сопровождал эту команду в казармы. Что касается театральных нарядов, то они для офицера сводились к простому посещению спектакля, и в каждом из Императорских театров ему полагалось в заднем ряду партера свое особое место. Наряды эти были, конечно, не только необременительными, но зачастую офицеры разыгрывали между собой право на наряд во время какого-нибудь выдающегося спектакля. За время моего трехлетнего пребывания в Московском жандармском дивизионе я пересмотрел некоторые оперы, балеты и драмы неоднократно. В отношении драмы это было иногда утомительно, но возможность просидеть в комнате полицмейстера театра, встретиться там с театральными завсегдатаями, просидеть какой-нибудь скучный акт с приятелями в буфете до известной степени компенсировала незадачу наряда.

    Первые несколько месяцев моего нахождения на службе в дивизионе прошли так, что я, собственно, "службы" почти не нес. Дело происходило летом. Наряды, раза два в месяц, выпадавшие на меня в очередь по скачкам и бегам, не утомляли нисколько. Императорские театры летом не функционировали; если прибавить к этим редким нарядам еще 2-3 дежурства по дивизиону, то этим и ограничивалась вся моя служба. Я был молод, был коренным москвичом, имел массу знакомых; почему-то, вероятно в силу установленной традиции, мы, офицеры дивизиона, пользовались свободным входом как в некоторые частные театры, так и во все летние увеселительные сады. Время проходило, должно признаться, беззаботно, а служба не утруждала нисколько. Кроме того, благодаря особому отношению со стороны командира дивизиона даже и эта необременительная служба облегчалась еще более.

    Надо сказать, что, перейдя на службу в дивизион, я из пехотинца превратился в кавалериста. Но это превращение было, конечно, более или менее формальным: никаких строевых учений ни командир дивизиона, а следуя ему, ни командиры эскадронов не производили; тем не менее усвоение правил верховой езды, проходимое юнкерами в кавалерийских училищах, становилось для меня первой и самой важной задачей. Большинство офицеров в дивизионе, ведя спокойную жизнь, обленилось и почти никогда не садилось на коня. Но и для этих кавалеристов только по форме, ими носимой, я все же был пехотинцем, случайно попавшим на коня.

    Осенью того же года командир дивизиона назначил меня помощником начальника команды новобранцев; эта команда, составленная из новобранцев, не несших еще никаких нарядов, должна была нами, т.е. моим начальником, мною и другим офицером, заведующим специально обучением их верховой езде, подготовлена за ряд зимних месяцев к несению службы в дивизионе.

    Я уже упоминал о том, что не чувствовал призвания к строевой военной службе. Я не любил скучнейших, однообразных занятий грамотностью с туго усваивавшими солдатскую премудрость новобранцами; впрочем, может быть, значительная часть вины падала на таких педагогов, каким был я. А я был педагогом нетерпеливым, но строгим, не умевшим разнообразить уроки и потому делавшим их скучными. Так или иначе, я не любил эти вверенные мне обязанности. Однако, благодаря моей настойчивости, уменью заставлять себя, по чувству долга, исполнять порученное мне дело хорошо, а главное, из желания не уступить ни в чем кавалеристу, моему сослуживцу по команде новобранцев, я принялся за дело с большим рвением.

    В результате нескольких месяцев работы мои новобранцы своей выправкой приводили в восхищение командира дивизиона, когда он в обеденное для солдат время, около 12 часов дня, появлялся в колоннах у входа в главное здание дивизиона, окруженный находившимися случайно в здании казарм офицерами, и здоровался с проходившей, молодцеватой по виду частью. Подбодрив каждую колонну соответствующей звучной командой, я провожал своих новобранцев до столовой, а сам возвращался к группе офицеров. Почти постоянно я выслушивал лестные замечания о моей команде новобранцев, хотя, впрочем, удовлетворить нашего командира дивизиона было нетрудно.

    Командир Московского жандармского дивизиона и мой начальник был человек своеобразный, и обойти его молчанием невозможно, хотя многое и покажется невероятным. Полковник Фелицын, перешедший "по необходимости" и "скрепя сердце" из Конного лейб-гвардии полка в дивизион, был "никаким" командиром дивизиона; ни мы, офицеры дивизиона, ни его нижние чины как-то совсем не соприкасались с ним. Делами дивизиона он интересовался мало и вел неизвестную, совершенно обособленную жизнь. Встав довольно поздно, появлялся ненадолго в своем служебном кабинете, выслушивал очередные и немногочисленные дела, оказывался затем, около 12 часов дня, у колоннады дома на плацу, здороваясь с проходившими нижними чинами, и удалялся завтракать в ресторан. Если дежурный офицер по дивизиону, не имевший права отлучаться по уставу из расположения казарм дивизиона, был по каким-либо причинам в том же ресторане, то полковник Фе-

    Россия^^^в мемуарах

    лицын приветливо помахивал ему рукой, забыв, очевидно, что этот офицер является дежурным по части, или не обращая вовсе на это внимания. Как-то, будучи дежурным по дивизиону, я в служебном рвении отправился ночью в конюшни проверить порядок и "дневальных" и, конечно, нашел много непорядков. На другое утро, рапортуя полковнику Фелицыну, я доложил ему о найденных мною непорядках и, к моему крайнему изумлению, услышал в ответ следующую фразу: "А вот если бы вы не пошли в конюшни, то и не нашли бы этих беспорядков!" Этим несколько странным замечанием полковник Фелицын значительно охладил мое служебное рвение.

    Служба в жандармском дивизионе была необременительна. С окончанием зимних месяцев и занятий с моей командой, на что уходили утренние и дневные часы, наступало время еще большей свободы. Надо было отбывать только весьма редкие наряды - дежурства по дивизиону да по бегам и скачкам на Ходынском поле. Свободного времени - хоть отбавляй! Если добавить к этому денежное вознаграждение в 100 с лишним рублей в месяц, при готовой квартире в дивизионе с отоплением и освещением, да еще с даровой прислугой-вестовым, то жить можно было удовлетворительно.

    Однако я не мирился с этим. Мне хотелось очутиться где-то на передовых линиях борьбы правительства с революцией. Мне казалось, что в этой борьбе я смогу оказаться ловким противником, что я сумею лучше многих повести порученное мне дело, и мне хотелось скорее преодолеть все необходимые служебные ступени к занятию самостоятельной и более или менее независимой должности.

    Строевая служба, как я уже отметил, не удовлетворяла меня. Меня тянуло к другому. Мне хотелось кабинетной работы. Я рисовал мысленно картины, как я из своего кабинета умелой комбинацией буду разрушать хитросплетения революционных вожаков. В то время я еще не знал в точности все роды жандармской службы и только смутно предрешал посвятить себя делу розыскной работы. Я подал рапорт по команде с просьбой вызова меня в штаб Отдельного корпуса жандармов, чтобы держать "вступительный" экзамен. Экзамен этот, как я знал, производился с целью установления степени "общего развития", как туманно говорилось в штабе Корпуса.

    Подав рапорт, я уселся за книги, которые, как показали опыт и практика, помогали поднять "общее развитие" до степени, являвшейся в глазах экзаменаторов необходимой по службе в дополнительном штате Корпуса жандармов. Надо иметь в виду, что эти книги-учебники какими-то судьбами переходили из рук в руки всех тех, которые приступали к "вступительному" экзамену. Я знал офицеров, приезжавших в Петербург и являвшихся в штаб Отдельного корпуса жандармов прямо из полков, из провинциальных захолустий и еще только "нанюхивающих" положение. Эти совершенно чуждые Корпусу офицеры прежде всего наталкивались в передней штаба на старого курьера. Старик видел немалое количество новичков и, получив следуемый ему небольшой "на чай", дружелюбно направлял новичка прежде всего к старшему писарю Орлову. Орлов был крупным винтом в штабной машине. Я знал потом многих офицеров Корпуса, которые в течение всей своей службы поддерживали с Орловым добрые отношения и никогда не забывали, бывая в штабе, зайти в его "строевой" отдел и сунуть Орлову некоторое количество рублей. Взамен они вовремя получали при очередных наградах так называемый "передовой" приказ и могли своевременно к празднику появиться или при новом ордене, или переменить форму погон. Орлов же был полезен еще и тем, что мог подсказать вовремя освобождавшуюся вакансию. Словом, это был нужнейший человек. Когда новичок подводился к Орлову курьером, то дело в дальнейшем шло гладко. Давались указания, заготовлялись нужные рапорты, и, самое главное, новичок получал список книг и руководств, нужных для экзамена по "общему развитию". В числе учебных пособий, которые я лично получил от своего брата, благополучно уже сдавшего этот экзамен, находились, как я помню: курс истории русской и всеобщей, учебник географии, календарь-справочник Суворина'6, где помимо сведений о различных государственных учреждениях были перечислены и лица, занимавшие видные должности по управлению, и масса других сведений; положение о земских начальниках и их учреждениях, руководство о службе на железных дорогах, положение о полиции, ее устройстве и, теперь уже не помню, еще какие-то руководства как печатные, так и литографированные, с прибавлением ряда названий тех "письменных тем", которые задаются экзаменующимся для проверки их слога, умения выразиться письменно и изложить свои мысли. От своего брата я даже получил ряд хорошо написанных изложений на обычно задаваемые на экзаменах темы. Одна из этих тем, а именно "Судебные реформы Императора Александра II", была как раз предложена мне как тема для моей письменной работы на экзамене и помогла мне отлично сдать экзамен "общего развития".

    Приблизительно через полгода после подачи моего рапорта я был вызван штабом Корпуса в Петербург для экзаменационного испытания. Несмотря на то что я подготовился к возможным вопросам, прозубрил все те руко-

    РоссияК^в мемуарах

    водства и учебники, которыми меня снабдили, старательно прочел передовые статьи наиболее крупных газет, следя за текущими событиями вне и внутри России, и даже знал некоторые экзаменационные "штучки", вроде вопроса: "А что написано на спичечной бандероли?" (надо было ответить, что на ней отмечена наличность семидесяти пяти спичек в коробке!) - несмотря на все это, я волновался немало. Чрезвычайно обидной казалась возможность провалиться на экзамене по "обшему развитию".

    На этот вступительный экзамен было вызвано приблизительно 20 или 30 офицеров из разных полков российской армии. Преобладали поручики. В назначенное для экзамена время мы собрались в приемной штаба Отдельного корпуса жандармов и стали ожидать членов экзаменационной комиссии, которая состояла из так называемых "старших адъютантов" штаба этого Корпуса, - забавно, что "младших адъютантов" не было вовсе! - заведовавших тем или иным отделом штаба; присутствовал также "гроза" всех экзаменующихся, чиновник Департамента полиции, действительный статский советник Янкулио. Председательствовал начальник штаба Корпуса жандармов.

    В ожидании прихода экзаменаторов прибывшие офицеры в волнении обменивались наскоро беспокойными вопросами о характере предстоящего испытания, но было заметно, что большинство "прошло через руки Орлова" и до некоторой степени было подготовлено к тому, чтобы доказать свое "общее развитие". В волнении некоторые из нас подходили к стоявшему в приемной старичку-курьеру, "видавшему виды", перевидевшему сотни экзаменующихся, с вопросами: "Ну, что же спросят? Что надо знать, чтобы выдержать экзамен?" На это старичок-курьер невозмутимо отвечал: "Надо все знать, не волноваться - и тогда и выдержите экзамен". Конечно, это был мудрый ответ, но большинство, вероятно, плохо знало это "все", требовавшееся на экзамене, и продолжало волноваться.

    В ту пору, да и в дальнейшую, чины штаба Отдельного корпуса жандармов, вот эти самые "старшие адъютанты", особой приветливостью не отличались. Проходили они мимо нас мрачные, насупившись, погруженные в свои, нам, новичкам, непонятные мысли. Особенно выделялся своей мрачностью и отталкивающе-нелюбезным видом именно тот адъютант по строевой части, полковник Чернявский, с которым нам приходилось волей-неволей иметь больше всего сношений. Он мрачно выслушивал какой-нибудь обращенный к нему вопрос и "буркал" в ответ что-нибудь кратко и весьма холодно. Много времени спустя я узнал причину его мрачности и постоянного раздражения: полковник был завзятый картежник и постоянно проиг-

    Россш?^^ мемуарах

    рывался в карты. Впоследствии, будучи назначен на должность [начальника] Московского жандармско-полицейского управления железной дороги, он не удержался и, "позаимствовав" из казенных сумм, не смог вовремя пополнить растраты и принужден был уйти со службы. Полковник Чернявский пользовался среди всех офицеров Корпуса жандармов особенной непопулярностью. Ходовое слово в отношении к нему было - "хам!". Но это слово произносилось "за кулисами", ибо полковник Чернявский, по своей должности заведующего строевым отделом, мог напакостить каждому. Обращение с ним поэтому, даже со стороны самых старших чинов Корпуса, было очень почтительным и даже заискивающим. Вот этот-то "мрачный мерзавец", как его называл мой старший брат, и стал вызывать нас, экзаменующихся, по очереди к экзаменационному столу. Подошла и моя очередь.

    В кабинете начальника штаба Корпуса был поставлен длинный стол, покрытый суконной скатертью, за которым сидело пятеро или шестеро экзаменаторов - все офицеры штаба, за исключением очень пожилого, сухого, седого Янкулио.

    Я был тогда хотя и в форме гренадерского полка, но все же до некоторой степени как бы "своим офицером" для Корпуса жандармов, так как был в прикомандировании к Московскому жандармскому дивизиону, и это обстоятельство внесло какую-то, хотя и малозаметную, но все же долю привилегированности в мое положение экзаменующегося. Чувствовалась большая уверенность хотя бы в том, что не станут же они, экзаменаторы, ронять достоинство одного из "своих".

    Начались вопросы; большинство было из тех руководств, которыми я был снабжен моим братом, и я отвечал на них без запинки. Экзаменаторы не очень утруждали себя разнообразием вопросов и пользовались, вероятно, раз навсегда заготовленным списком. Когда очередь дошла до Янкулио, он спросил меня о целях и задачах института земских начальников'7. На этот вопрос я ответил, что эти цели лучше всего очерчены в манифесте Императора Александра III, проведшего в жизнь этот институт, и, попросив разрешение привести точные слова манифеста, начал твердо затверженные мною начальные слова его: "В постоянном попечении о благе нашего отечества..." и т.д. Не успел я еще окончить первую фразу манифеста, как услышал: "Довольно, хорошо!" На этом мой устный экзамен окончился.

    Через час или два нас снова собрали в особую комнату, усадили за столы и каждому дали тему. Мне попалась тема: "Судебные реформы Императора Александра II". Это была одна из тех тем, которые были особенно

    Россия\^^ мемуарах

    внимательно проштудированы мной по имевшимся у меня руководствам, и мне не стоило особого труда и напряжения написать обычную ученическую работу. По окончании ее я уже сам понимал, что "предварительное испытание" мною выдержано.

    Когда все письменные работы были поданы, нас снова собрал в приемной полковник Чернявский и мрачно заявил, что "в свое время" нас вызовут снова для слушания лекций. Мы разъехались по местам службы.

    Мой старший брат Николай в то время занимал должность адъютанта начальника Московского жандармского управления, а этот начальник, генерал-лейтенант Шрамм, представительный старик с благообразнейшими бакенбардами, типичными для старых служак царствования Императора Александра II, как говорится, души не чаял в нем. Он чрезвычайно ценил его работу, уменье кратко и понятно изложить дело при докладе и уменье хорошо составить бумагу, к чему сам Шрамм едва ли был способен. Генерал был из русских немцев, педантичный в мелочах, очень требовательный и строгий, но по существу добряк и наивный младенец в том, что касалось службы; был вспыльчив до чрезвычайности и в состоянии раздражения не переносил никаких объяснений. Он любил всякие парады, торжества и являл собой тип "свадебного генерала". Мой брат хорошо "раскусил" своего генерала и пользовался неизменным его вниманием и любовью.

    Ко времени моего возвращения с экзамена генерал Шрамм переместил моего брата, в порядке внутреннего управления, с должности адъютанта на должность офицера резерва, "производящего дознание по политическим преступлениям" при управлении, и нуждался в адъютанте. Адъютантов при Московском губернском жандармском управлении (как и С.-Петербургском) было по штату два: один ведал строевой и хозяйственной частью, а другой - секретной, т.е. всей перепиской, на которой стояли среди листа сакраментальные слова: "Секретно", "Совершенно секретно" или даже "Доверительно". Мой брат занимал должность адъютанта именно по секретной части. В ожидании официальных перемещений и нового адъютанта, генералу Шрамму надо было найти для этой должности временного заместителя, и брат подсказал начальнику управления возможность моего временного к нему прикомандирования, указав на то, что я уже выдержал предварительное испытание в штабе Отдельного корпуса жандармов и поэтому в недалеком будущем, по окончании слушания лекций и последнего экзамена, готовлюсь занять адъютантскую должность в дополнительном штате Корпуса. Генерал согласился на эту комбинацию - и в начале 1900 года я был прикомандирован к Московскому жандармскому управлению.

    T~"^TT Россия^^в жмуарю^^~ ^"""""

    Во все мелочи службы в моей новой должности я был введен братом, особенно остановившимся на мельчайших подробностях моих предстоящих докладов начальнику управления, когда я в конце служебного дня должен был нести в кабинет генерала Шрамма на подпись все составленные за день "исходящие" бумаги и докладывать о "входящих". Брат мой не упускал ни одной мелочи, подчеркивая все их значение, например, с какой стороны письменного стола начальника я должен стоять, как прикладывать "промокашку" к подписи генерала и пр. Все эти советы, как это ни смешно, оказались очень нужными и помогли мне в самом непродолжительном времени стать у начальника управления в положение "хорошего адъютанта".

    Время моего фактического ознакомления со службой в Отдельном корпусе жандармов относится к тому периоду политической жизни России, когда революционное подпольное движение начало приобретать более планомерный, организованный характер. Я был совершенно не знаком тогда ни с историей революционного движения в России, ни с программами и учениями революционных партий. Все это было ново для меня, и я набросился на всю имеющуюся в управлении подпольную литературу".

    В порядке жандармского наблюдения или политического розыска Москва была выделена из ведения начальника Московского губернского жандармского управления, и ими в столице заведовало так называемое "Отделение по охране общественной безопасности и порядка" (упрощенно называвшееся "Охранным отделением"). На долю Московского губернского жандармского управления оставались уездные пространства и города Московской губернии. Так как, естественно, Москва, как столица, притягивала все революционные подпольные элементы, то на долю собственно губернского жандармского управления, в смысле наблюдения и розыска, оставались, если можно так выразиться, только "крохи". Но и эти "крохи" совершенно не освещались в то время наблюдением губернского жандармского управления, и вот почему.

    Московское губернское жандармское управление было единственным из всех губернских жандармских управлений в империи, начальник которого, по штатам Отдельного корпуса жандармов, мог быть в чине генерал-лейтенанта, и потому, не говоря уже о том, что Москва - столица, такая должность была весьма завидной. Казалось бы, при этих условиях на эту должность должен был попадать самый умудренный и самый опытный в жандармской службе генерал. На самом деле этого не было. В результате служебных интриг, отчасти же благодаря личным связям, на эту должность иногда попадали люди, вовсе не умудренные жандармской практикой. Начальство, вероятно, исходило из соображения, что в самой Москве все дело ведется охранным отделением, а в уездах губернии - "тишь и гладь".

    Отчасти так оно и было примерно до 1900 года, т.е. до времени моего поступления в Московское управление. Все в нем велось еще исходя из этой "тиши и глади", хотя уже только одно все увеличивавшееся количество задерживаемых для дознания членов разных подпольных организаций показывало, что мы уже входили в период "бури и натиска".

    Кроме обычно плохо подготовленного к своей должности начальника управления службу несли еще шесть помощников, которые должны были следить за "состоянием умов" и настроениями уездной среды, уездных рабочих (т.е. рабочих больших фабрик, расположенных вне Москвы) и вообще местных обывателей. Каждый помощник ведал примерно двумя уездами; так, например, был помощник по Московскому и Звенигородскому уездам, другой - по Коломенскому и Бронницкому и т.д. Но повелось так, что эти помощники, желая жить в столице, а не в уездной глуши, разновременно, по разным причинам, добились права иметь квартиры в Москве, а в свои уезды наезжали только в случаях крайней необходимости. Такие "налеты" в провинцию не могли, разумеется, дать много материала для наблюдения, для понимания общественных настроений. Ускользало все то, что может быть добыто лишь в результате постоянного пребывания в местных условиях жизни. В результате все дело наблюдения оставалось в руках тех немногих жандармских унтер-офицеров, квартиры которых были разбросаны по уездам, но и те, в свою очередь, проявляли тяготение к уездному городу. Деревни, волости и вообще "веси" наших уездных просторов были, попросту говоря, оставлены без надзора и наблюдения. Там "всезнающим оком" был полицейский урядник, к которому, в случае надобности, обращался за справками и сам жандармский унтер-офицер.

    Таким образом, сами жандармы, находясь формально в более привилегированном положении в сравнении с полицией, должны были к ней обращаться за справками, как к главному источнику своих "наблюдений". К тому же Департамент полиции, как руководящий центр политического розыска империи, по тем или иным причинам не отпускал необходимых денежных средств на политический розыск в губерниях19. Правда, если какой-нибудь шустрый и бойкий помощник начальника управления начинал собственными силами и средствами "раскапывать" подпольную группу и делать соответствующие донесения, то ему отпускались временно денежные средства для покрытия расходов, но это были явления случайные и даже редкие.

    PoccusF^lL^ мемуарах

    Что же, однако, делали эти помощники начальников губернских жандармских управлений? Так как жили они в губернском городе, где помещалось управление, то они часто посещали его, и им поручалось производство того или иного жандармского дознания, не имевшего обычно никакого отношения к тем уездам, которые находились в их ведении. Просмотрев утром полученные рапорты от подведомственных ему унтер-офицеров по уездам, такой помощник в свою очередь переписывал их (в то время почти никто из помощников не имел пишущих машинок) и подавал через адъютанта на рассмотрение, для сведения или решения начальнику управления. К четырем или, самое позднее, к пяти часам вечера такой помощник уходил домой и считал себя уже свободным от всех служебных дел. Он мирно предавался прелестям семейной жизни или эмоциям за карточным столом.

    Не менее своеобразны были раскрывшиеся передо мной кулисы моей адъютантской службы. В первую очередь меня разочаровала вся, так называемая секретная, входящая почта. К крайнему моему изумлению, ее содержание вовсе не было "совершенно секретным". Из других жандармских управлений поступали часто разные запросы о "политической благонадежности" того или иного лица в связи с его поступлением на государственную службу или же присылались требования о производстве формального опроса свидетеля по какому-либо делу. От помощников по Московской губернии обычно поступали краткие донесения о случившемся в той или иной деревне пожаре. "Сгоревшие дворы" доминировали в служебных рапортах помощников начальника управления, ясно указывая на то, как своеобразно они понимали свои обязанности по изучению "общественного настроения".

    Офицеры, состоявшие в Московском губернском жандармском управлении, в большинстве своем были люди симпатичные, весьма корректные и, что называется, "добрые приятели". По штатам на управление числились кроме его начальника помощник в чине полковника, около шести помощников по уездам в чине ротмистра или подполковника, два адъютанта (один из них заведовал строевой и хозяйственной частью, а другой - секретной) и два или три так называемых "офицера резерва", занимавшихся в управлении производством жандармских дознаний и разных формальных расследований по политическим делам.

    Это странное наименование "офицер резерва", звучавшее скорее неодобрительно (точно этого офицера убрали за провинность в резерв!), на самом деле означало обратное: при крупных жандармских управлениях (Петербург, Москва, Рига, Варшава, Харьков и, кажется, Тифлис), не помню, с

    """""^^^ш*^""""""^^^^

    какого именно года, решено было держать по нескольку жандармских офицеров специально для производства наиболее крупных по характеру жандармских дознаний. Работа их по своему характеру была чисто следовательская. Она производилась с участием одного из товарищей прокурора местного окружного суда, под общим наблюдением товарища прокурора местной судебной палаты20. При назначении на должность "офицера резерва" (их всего в Корпусе жандармов было 16; пятеро из них состояло при Санкт-Петербургском губернском жандармском управлении, двое или трое при Московском и по одному или по два в других, вышеупомянутых мною городах) принимались в соображение выявленная жандармским офицером способность к следовательской работе, уменье разобраться в сложном политическом деле, аккуратность в работе, владение собою при допросах обвиняемых, понимание политической обстановки, владение "пером" и, наконец, большое умственное развитие. Поскольку мне лично пришлось сталкиваться с этими "офицерами резерва" (а я сам прослужил в этой должности при Петербургском управлении более трех лет), я должен отметить, что большинство из них было выбрано удачно. Должность эта была, так сказать, "на виду". Она давала возможность поддерживать близкие отношения с представителями прокурорского надзора, которые, двигаясь весьма быстро по ступеням служебной карьеры, не забывали своих соработников по производству жандармских дознаний. Если это принять во внимание, то нечего удивляться, что многие "офицеры резерва", в свою очередь, делали также более быструю и удачную карьеру. Я сам оказался в их числе.

    Большим минусом производимых "офицерами резерва", в порядке статьи 1035 Устава уголовного судопроизводства, жандармских дознаний было то, что офицеры эти, как, впрочем, и большинство офицеров Корпуса жандармов, не были специалистами политического розыска. Я понял это только после того, как прослужил несколько лет начальником охранного отделения, или, короче говоря, после того, как сам стал практиком розыска. Большинство "офицеров резерва" вместе с порученным делом получало обычно служебную записку заинтересованного розыскного учреждения (чаще всего - местного охранного отделения) с разъяснением причин и условий, при которых произошла ликвидация той или иной политической подпольной организации, с перечислением арестованных или обысканных в связи с делом лиц и с целым тюком доказательств и переписки.

    В огромном большинстве случаев для местного розыска, в связи с ликвидацией данной группы, дело уже не представляло интереса, и никакие

    POCCUJS^^I мемуарах

    старания производящего дознание по этому делу "офицера резерва" не могли прибавить ничего существенного. Между тем "офицеры резерва", совмещая обязанности следователя по делу и жандармского офицера, часто стремились к тому, чтобы возобновленным дознанием открыть что-то новое. Дознание затягивалось, редко помогая местному розыску, а иногда даже вредя ему. Иной раз при допросе обвиняемого приходилось, что называется, "раскалывать" его - и такой "расколовшийся" начинал давать откровенные показания, в которых появлялся вдруг новый, не указанный в служебной записке местного розыскного учреждения. Этот новый, вскрытый дознанием революционер в большинстве случаев был отлично известен соответствующему охранному отделению и не ликвидирован по розыскным соображениям (хотя бы, например, потому, что он слишком близко стоял к секретной агентуре и его арест в данное время был признан нежелательным). Между тем после такого "откровенного показания", зафиксированного в протоколе, новое, "всплывшее на поверхность" лицо должно было быть обыскано и даже арестовано. Часто это расстраивало планы розыска, и в таких случаях служебный пыл и рвение "офицеров резерва" не шли в руку с интересами розыска.

    Чтобы работать с местным розыском "рука в руку" и не навязывать ему своих "открытий" по дознанию, я, как "офицер резерва" при Петербургском жандармском управлении, принял на себя правило: после получения дознания заезжать в местное охранное отделение и обмениваться данными моего дознания с тем из чинов охранного отделения, который вел розыск по делу перед тем, как оно попало к производству в мои руки.

    Конечно, за исключением таких "неувязок" между интересами розыска и дознания, последнее весьма часто при умелом "разматывании клубка" приводило к новым и интересным фактам, способствовавшим как розыску, так и пресечению преступления.

    Среди жандармских офицеров, с которыми мне пришлось прослужить в Московском управлении около девяти месяцев, находился ротмистр, исполнявший обязанности адъютанта по строевой и хозяйственной частям. В этой области секретов не могло быть, и все бумаги, проходившие по его столу, не имели на своем правом углу надписи "Секретно" или "Совершенно секретно". Тем не менее, когда я, приступая к моей новой должности, подошел однажды к столу, за которым сидел этот ротмистр, он быстрым движением руки прикрыл от меня содержание лежавшей перед ним небольшой служебной записки и многозначительно заметил мне: "Виноват, госпо-

    Россия\^^ мемуарах

    дин поручик, это совершенно секретно!" Я был очень удивлен такой необыкновенной конспирацией, но потом неоднократно встречался с ней, главным образом там, где она вовсе не была нужна. Среди офицеров Корпуса жандармов встречались любители поиграть в Шерлока Холмса. На практике они обычно оказывались плохими детективами.

    Я скоро усвоил все премудрости адъютантского дела, и мой новый начальник, генерал Шрамм, стал относиться ко мне ласково. Я научился составлять в общем несложные записки, которые требовались от меня по моей должности, и начальник управления подписывал их без поправок, хотя и был на этот счет очень требователен. Одним, впрочем, я не мог удовлетворить его: генерал всюду ставил, где надо и не надо, запятые. Без этих запятых, расставленных им собственноручно, в дополнение к заранее уже проставленным автором, никакая служебная бумага его не удовлетворяла. Он употреблял лиловые чернила, и все служебные записки были покрыты многочисленными лиловыми запятыми.

    В общем, это был ребенок в генеральском жандармском мундире. Необыкновенная смесь наивности, немецкой пунктуальности, старческой, при случае, раздражительности и глубокой веры в значительность своих распоряжений и действий составляли сущность его характера. Как начальник дивизии в отношении Московского жандармского дивизиона, он регуляр но посещал его, производил очередные смотры новобранцев, учебной команды и конского ремонта21. Эти смотры представляли собой такие водевили, что я боюсь, что, описывая их в самом сокращенном виде, я не смогу убедить читателя в том, что я не сгущаю краски.

    По должности моей в Московском жандармском дивизионе, сначала в качестве начальника команды новобранцев, потом - начальника учебной команды, а затем и по должности исполняющего обязанности адъютанта начальника Московского губернского жандармского управления, мне пришлось неоднократно присутствовать на этих смотрах. Генерал Шрамм, как пехотинец в прошлом, ничего не понимал ни в лошадях, ни в верховой езде. Этим пользовались эскадронные командиры и при осмотре, например, новых, приведенных в ремонт лошадей неизменно проводили перед генералом раза по два, а то и по три наиболее "фасонистых" коней. На экзамене учебной команды генерал, благодушно улыбаясь, восторгался положительно всем. Подозвав какого-нибудь бравого, молодцеватого жандарма, вытянувшегося в струнку перед начальником дивизии, генерал начинал расспрашивать его: "Как твоя фамилия? Какой ты губернии? А у тебя есть брат или

    Poccwf^j^ мемуарах

    сестра?" На все ответы, вылетавшие истовым звуком из горла бравого жандарма, генерал благодушно повторял: "Прекрасно, братец, прекрасно!" Генерал красиво картавил, не совсем чисто выговаривал букву "р", и без конца повторял свое "прекрасно" - у него выходило "пгекгасно". Сказав "прекрасно, братец" и все же не удовлетворяясь этим, он еще раз выражал удовольствие или мне, как начальнику команды, или командиру того эскадрона, в котором числился отвечавший жандарм. Генерал не задавал обычных вопросов, относившихся к службе (он, по-видимому, мало что мог спросить в этой области), а ограничивался, так сказать, семейно-бытовыми. Например, указывая на совсем новое, расшитое красными петушками полотенце, заботливо повешенное в изголовье кровати, спрашивал жандарма, вытянувшегося в струнку в ногах кровати: "Это твое полотенце, братец?" - "Так точно, ваше превосходительство, мое!" - следовал громогласный ответ. "Прекрасно, братец ты мой! Прекрасно! Кто же тебе вышивал это полотенце?" - "Так что, ваше превосходительство, сестра!" - "Прекрасно, братец! Спасибо, господин ротмистр! Очень хорошо!" - это уже обращаясь к командиру эскадрона. Затем следовали приблизительно такие вопросы: "А ты любишь свою сестру?" - "Люблю, ваше превосходительство!" - истово вопя, отвечал жандарм. И так до бесконечности с очень маленькими вариантами при каждом посещении жандармского дивизиона.

    Генералу в небольшой офицерской или дежурной комнате устраивали завтрак, и он неизменно говорил воодушевленную речь. Этим заканчивались все его смотры, на которых он, так же неизменно, находил все в порядке и всех благодарил.

    Глава II В САНКТ-ПЕТЕРБУРГЕ

    1901 год и переезд в Петербург. - Лекции на курсах при штабе Отдельного корпуса жандармов. - Санкт-Петербургское жандармское управление и его начальник генерал-майор Секеринский. - Сослуживцы. - В должности адъютанта. - Дело об убийстве Сипягина. - М.И. Трусевич. - Дело Азефа. - Гершуни. - Перевод на должность "офицера резерва". - Жизнь в Петербурге. - Прокуроры, жандармы и полицейские. - СЕ. Виссарионов. - Убийство Плеве. - 1905 год в Петербурге. - Назначение в Саратов.

    В

    конце 1900 года, пробыв около девяти месяцев в Московском губернском управлении, я был откомандирован обратно в Московский жандармский дивизион, так как оставшаяся вакантной должность адъютанта в губернском жандармском управлении была заполнена назначением на нее одного из офицеров из только что прослушавших лекции при штабе Отдельного корпуса жандармов.

    Мне очень не хотелось возвращаться к прежним строевым занятиям в жандармском дивизионе, но приходилось подчиниться и ждать очередного вызова в Петербург для слушания лекций. Мне пришлось ожидать этого вызова около года, и только в сентябре 1901 года я получил наконец долгожданную телеграмму о вызове на лекции.

    Зная, что я по окончании лекций, может быть, и не попаду на службу в Москву, как бы мне этого и ни хотелось, я взял с собой семью (жену и годовалого сына) и с небольшим багажом перебрался на жительство в Петербург.

    На лекции, продолжавшиеся три месяца с небольшим, было вызвано около 60 офицеров, прибывших из разных концов России. Преобладали поручики по чинам, а по роду оружия - пехотинцы. Пять офицеров прибыло из жандармских дивизионов Петербурга, Москвы и Варшавы. Наша

    жандармская форма делала из этих слушателей как бы привилегированную группу. Как-то не допускалась мысль, что на окончательном испытании провалят "своих".

    Лекции занимали утренние часы, с положенным часом на завтрак, который мы, курсанты, получали в помещении С.-Петербургского дивизиона, где происходили и самые лекции. Надо отметить, что помещение было выбрано без должного внимания к курсантам. Оно было мало и неудобно.

    Большинство лекторов было "старшими адъютантами" штаба Отдельного корпуса жандармов. Чтение лекций давало им дополнительную прибавку к содержанию.

    Снабженные соответствующими руководствами, мы, курсанты, по вечерам "зубрили" на дому, подготовляясь к выпускному экзамену. Больше всего одолевал нас "Краткий курс уголовного права", так как приходилось выучивать наизусть массу определений и формул.

    Что касается меня, то я, помню, с большим отвращением занимался "Железнодорожным уставом" - большущей книгой, потому что, во-первых, я не собирался служить по железнодорожной части, а во-вторых, потому, что самая тема не была для меня интересна.

    Что касается другой отрасли жандармской службы, а именно производства жандармских дознаний, этот курс, казалось бы весьма существенный для будущей нашей службы, был организован из рук вон плохо. Преподаватель наш, как теперь вижу, был далеко не знаток и не практик этого дела. По его требованию нам привезли из Департамента полиции целый ворох старых жандармских дознаний из числа валявшихся в архивах Департамента. Мы все вынесли мало пользы из ознакомления с этими образцами, и, сдав затем экзамен, я так же мало был подготовлен к делу, как и до поступления на курсы.

    Вообще же, ни один из наших лекторов не пытался ясно и кратко объяснить нам хотя бы главные детали нашей будущей службы. Что же касается самой основной отрасли этой службы - политического розыска, то, во-первых, такого курса не было вовсе (его завели только несколько лет спустя), а во-вторых, ни один из наших лекторов этого дела не знал, и мы все вместе обходили вопрос несколько таинственным молчанием. Выходило так, что это - такая отрасль службы, узнать о которой мы сможем только на практике22.

    Из лекторов наибольшей симпатией курсантов пользовался старший адъютант штаба Отдельного корпуса жандармов подполковник Александр

    Россия\^^ мемуарах

    Иванович Маас - главным образом потому, что он, в отличие от других старших адъютантов того же штаба, был отменно вежлив в обращении. Впрочем, он не прочь был за завтраком в компании с курсантами выпить рюмку-дру-гую водки и довольно охотно делился с нами разными "тайнами мадридского двора" из штаба Корпуса и Департамента полиции. Начальством, впрочем, мы избалованы не были.

    Курсанты перезнакомились, понемногу стали обнаруживать свои планы относительно будущей жандармской службы. Вот тут-то и можно было определить, какими соображениями руководится будущий жандармский офицер. Большинство курсантов открыто выражало желание служить в железнодорожной жандармской полиции и мечтало устроиться на частных железных дорогах, так как это давало некоторую прибавку к содержанию. Я знал, что в моем стремлении попасть в одно из больших столичных охранных отделений я встречу мало конкурентов. Их, в сущности, было только двое: поручик Кломинский, мой сослуживец по Московскому жандармскому дивизиону, и поручик Фуллон, младший офицер Варшавского дивизиона, одно время вместе со мной прикомандированный к Московскому губернскому жандармскому управлению. Они тоже знали мои намерения служить по политическому розыску и, по возможности, в Московском охранном отделении, в то время пользовавшемся большой популярностью по части мастерского политического розыска. Во главе его долго стоял известный СВ. Зубатов.

    Замечательно было то, что никто из курсантов не интересовался личностью своих будущих начальников, т.е. начальников жандармских управлений. Казалось бы естественным стремиться попасть в такое управление, где опытный начальник мог бы соответственно направить и выучить нового офицера. В свою очередь, ни один из наших лекторов никогда не остановил нашего внимания на этом вопросе. Курсанты собирались разбирать вакансии главным образом "по городам", т.е. стремясь попасть в возможно больший город, а главным образом - на частную железную дорогу. Уже в этом одном намечалась слабая сторона организации всей нашей жандармской службы. В дальнейшем, как я убедился, это очень отозвалось на службе.

    Прошли, однако, дни, положенные на наши курсы, и мы все благополучно сдали наши выпускные экзамены. По отметкам я оказался одиннадцатым из общего числа шестидесяти курсантов. Я сейчас же выяснил, кто окончил выше меня по списку, и установил, что большинство из них разберет вакансии на частные железные дороги. В числе присланных вакансий были три или четыре в столичные охранные отделения, и я уже не сомне-

    Россия*^^ мемуарах

    вался в том, что, согласно моему желанию, я попаду в Московское охранное отделение. Настроение у меня было самое радостное.

    Для разборки вакансий нам, курсантам, предложено было явиться в штаб Отдельного корпуса жандармов к 10 часам утра на следующий день по окончании экзаменов. Как только я вошел в приемную, где стали собираться курсанты, ко мне подошел тот самый адъютант штаба, полковник Чернявский, о котором я уже упоминал, и по своему обыкновению мрачно и холодно спросил меня: "Желаете ли вы взять вакансию на должность адъютанта С.-Петербургского губернского управления?" Я и тогда уже понимал, что эта вакансия считалась одной из лучших: во-первых, служба в Петербурге, что называется, "на виду"; во-вторых, по этой должности полагались дополнительные деньги от Департамента полиции в размере 25 рублей в месяц и наградные к Рождеству - "на гуся", чего в других управлениях не было. Однако я хотел другого; я хотел попасть в Охранное отделение и изучить на практике, "на передовых позициях", дело политического розыска. Мне казалось, что я имею право выбора, сдав экзамены в числе первых, а не последних.

    Смущенный несколько неожиданным для меня предложением, я начал объяснять мое намерение служить по политическому розыску и желание попасть в Московское охранное отделение. Не давая мне закончить мои объяснения, полковник Чернявский нетерпеливо и грубо оборвал меня: "Я вас спрашиваю, желаете ли вы взять вакансию адъютанта в С.-Петербургском губернском жандармском управлении?" Считая неудобным отвечать кратким "Нет, не желаю" и опасаясь худшего оборота дела, я снова стал просить о разрешении самому выбрать вакансию. На это полковник Чернявский мрачно буркнул: "Идите тогда к помощнику начальника штаба объясняться сами!"

    Это заявление не предвещало ничего хорошего: помощник начальника штаба, полковник Капров, известен был всем офицерам Корпуса своей отталкивающей манерой обращения с подчиненными и угрюмой резкостью. Положение мое, как новичка, было, как говорится, невеселое! Однако, со всей наивностью неискушенного в хитросплетениях жандармского быта офицера, я все еще надеялся настоять на своем праве выбрать место по своему вкусу. Я предстал пред геморроидальным полковником Капровым, со злобным раздражением оглядывавшим меня с головы до ног. "Вы что же это, поручик, - обратился он ко мне, - хотите начинать службу в Отдельном корпусе жандармов с прямого неподчинения начальству? От этого добра не ждите! Вам предлагают одну из лучших вакансий, а вы отказываетесь от нее Как же вы намерены служить в Корпусе?" Я только было попытался открыть

    Россшг^^ мемуарах

    рот с теми же доводами, которые я приводил полковнику Чернявскому, как Капров, не давая мне закончить и повышая голос, загремел мрачно: "Отвечайте: желаете ли вы взять вакансию адъютанта в С.-Петербургское губернское жандармское управление?"

    Я скорее почувствовал, чем понял, что какие-то неизвестные мне влияния не дадут возможности участвовать в разборе вакансий и что мое намерение попасть в Московское охранное отделение кому-то, кто кончил ниже меня по списку, мешает. Смущенно, но не без мрачности, я в свою очередь ответил кратко: "Слушаюсь, я принимаю это предложение!" - "Вот так-то лучше!" - самодовольно и резко сказал полковник. Я повернулся... и поехал немедленно, благо это было близко, на Тверскую улицу, где тогда в прекрасном старом барском особняке, с огромным садом сзади здания, помещалось С.-Петербургское губернское жандармское управление. Я поехал представляться начальнику управления как вновь назначенный к нему адъютант. Начальника управления, генерал-майора Секеринского, я не застал в управлении. Как я потом узнал, он имел обыкновение в дневные часы разъезжать по городу (ему, как начальнику дивизии, полагался казенный экипаж, и он широко им пользовался) и посещать приемные в штабе Отдельного корпуса жандармов, в Департаменте полиции и в С.-Петербургском охранном отделении, начальником которого он когда-то состоял. Ездил он в эти места отнюдь не по делам службы, а просто для поддержания связей, добрых отношений и чтобы "понюхать, чем пахнет в сферах".

    Генерал Секеринский был, что называется, "осколком прошлого" и явственно дослуживал свои последние годы. Очень уже пожилой, старательно подкрашенный в черный цвет, особенно в усах, он в очень быстрой манере ходить, во всей осанке старался бодриться и казаться еще полным жизни. Он принадлежал к той, уже отходившей в область прошлого небольшой группе старших жандармских офицеров, с которыми был связан рассказ о том, как когда-то варшавский наместник, граф Берг, во время своего объезда по губерниям Варшавского края увидел группу барахтавшихся в грязи "жиденят" и, указывая на них, приказал: "Окрестить и сдать в школу!" - т.е. в школу кантонистов23.

    "Жиденята", а среди них и будущий жандармский генерал Секеринский, были окрещены и понемногу, по мере способностей, жизненного нюха и удачи, прошли ряд служебных порогов и как-то, в обход общих правил, влились в Отдельный корпус жандармов. Впрочем, эта группа уходила уже в прошлое.

    Poccwf^^ мемуарах

    Петра Васильевича Секеринского мы, его подчиненные, звали за глаза попросту "Пинхусом". В ожидании приезда начальника я обошел все управление и представился помощнику начальника, солидному, на вид очень строгому, но, в сущности, добрейшему полковнику Кузубову и другим офицерам, занимавшимся в управлении. С.-Петербургское управление было большое как по зданию, им занимаемому, так и по количеству служивших в нем. Оно было значительно больше Московского и носило отпечаток большей, если можно так выразиться, формальности.

    Великолепный барский особняк, где помещалось управление, имел почти три этажа. В нижнем, несколько уходящем в землю, занимались унтер-офицеры. Там сшивались дела, хранились архивы и прочие деловые, хозяйственные и строевые документы. По стенам были развешаны табели на востребование денежного и вещевого довольствия (премудрость, которую я с трудом одолевал!) и прочие канцелярские тонкости. Там же были устроены две или три камеры для временно арестованных, ожидающих очередного допроса или отвоза обратно в тот или иной дом заключения, т.е. в пересыльную тюрьму, дом предварительного заключения или, наконец, в Петропавловскую крепость.

    На первом этаже помещались кабинки офицеров резерва, числом около шести, и большая общая канцелярия со столами помощника начальника управления, секретаря (эту должность занимал чиновник, а не офицер корпуса) и двух адъютантов, одного по строевой и хозяйственным частям и другого по секретной части.

    Должность адъютанта по секретной части занимал штаб-ротмистр Садовский, и я, к большому моему огорчению, узнал, что мне придется занимать должность адъютанта по строевой и хозяйственной части. В этой области я был невеждой и к тому же чувствовал полнейшую антипатию к занятиям вроде денежных выкладок, посылок в положенный срок разных табелей и др. Так как очень редок был начальник жандармского управления, который мог бы интересоваться этим скучным делом, то я быстро сообразил, что я, в сущности, не представляю особого интереса для начальника управления. Его правой рукой должен быть адъютант по секретной части. Это я знал по моей прежней службе в Московском губернском жандармском управлении.

    В ожидании встречи с начальником управления, я оставался в общей канцелярии, предаваясь грустным размышлениям о том, как и почему сложились обстоятельства так, что я не мог попасть на ту отрасль жандармской службы, которую я так хотел занять и на которую, казалось, было так мало охотников.

    Впоследствии я узнал, что моими удачливыми соперниками были мои ближайшие друзья, поручики Фуллон и Кломинский, которые заручились соответствующими протекциями и надлежащими письмами к начальству. Впрочем, это не помешало мне сохранить с ними добрейшие отношения, а с поручиком Фуллоном, впоследствии полковником, перенести эти отношения и на эмигрантскую почву.

    Из офицеров резерва, состоявших при С.-Петербургском губернском жандармском управлении и неустанно производивших дознания по политическим делам, большинство было в чине подполковника или полковника. Они быстро сменялись, так как в Петербурге были на виду у начальства, и, не в пример прочим, получали должность начальника провинциального жандармского управления.

    Кроме этого постоянного состава офицеров особенностью управления было то, что к нему было прикомандировано несколько старых полковников или даже генералов, так или иначе навлекших на себя недовольство начальства и поэтому отчисленных от своих должностей и пребывавших не "у дел", в ожидании дальнейшей своей участи. Этот в большинстве случаев не только незадачливый, а, попросту говоря, никуда не годный элемент терпели на дальнейшей службе только благодаря бесконечному добродушию нашего высшего начальства.

    Я хорошо помню одного такого неудачника. В прошлом кирасир, сын известной составительницы всем хорошо знакомой поваренной книги24, он перешел в Отдельный корпус жандармов, по-видимому, уже будучи в чине полковника, и радеющее ему начальство, нимало не смущаясь его полным незнанием жандармской службы, назначило его прямо на должность начальника Вятского жандармского управления. Полковник этот, представительный мужчина, высокого роста, в мое время уже значительно осунувшийся, весьма лысоватый, с зачесами на лоб серых, но окрашенных в бурый цвет жидких волос, и большими, "кирасирскими" подусниками, являл собою равнодушно-спокойную, но барственную фигуру. Это был вполне порядочный человек, но вместе с тем младенец во всем, что касалось дела. Он был способен, например, спросить своего адъютанта: "Это нам пишут или мы пишем?"

    Уже несколько лет спустя, когда я в качестве офицера резерва при том же управлении был завален огромным количеством дознаний, порученных мне к производству, этого полковника и еще одного, тоже незадачливого

    Россшг^^в мемуарах

    ротмистра, назначили мне, тогда младшему по возрасту офицеру управления, в помощь. Помощь их могла заключаться главным образом в том, чтобы пересмотреть переписку и вещественные доказательства, отобрать существенное, составить особый протокол осмотра, а остальное, как ненужное для дела, упаковать и возвратить по принадлежности.

    Надо заметить, что чины полиции, производившие обычно по требованию жандармских властей обыски, забирали, не имея времени рассмотреть все на месте обыска, много ненужного материала. Вот этот материал я и предложил рассмотреть и отсортировать моим новым помощникам, полковнику и ротмистру. Оба принялись за дело. Я занимался в большом угловом кабинете верхнего этажа, а мои оба помощника заняли большую смежную комнату, всю заваленную вещественными доказательствами.

    Прошла неделя. Я наконец как-то обратил внимание на то, что перед полковником на столе лежит целая груда книг, преимущественно литературных приложений к "Ниве", заключавших в себе, как известно, сочинения русских классиков. Он, перелистывая книги, что-то добросовестно записывал в "протокол осмотра вещественных доказательств", собранных по обыску тогда-то, у того-то. Я ахнул. "Да неужели вы, полковник, перечисляете в протоколе всех Тургеневых, Григоровичей, Чеховых и так далее?" - спросил я. Полковник подтвердил это. Мне пришлось растолковать ему, что имеет значение и что не имеет! С ротмистром дело оказалось еще комичнее. В его "протоколе осмотра", который я взял как-то проверить, я нашел следующую фразу: "Стихотворение Лермонтова, начинающееся словами - "Тучки небесные, вечные странники..." - тенденциозного содержания". Я много смеялся. "Оно, конечно, - говорил я, вежливо улыбаясь ротмистру Провоторову (я называл его "il Trovatore"), - в общем тенденция имеется, но тенденция эта в наше время изжитая, и вы, ротмистр, плюньте при осмотрах на Лермонтова и других классиков, а напирайте больше на "модернистов" вроде Карла Маркса, Плеханова и их друзей!" Ротмистр посмотрел на меня иронически - дескать, молодо-зелено еще меня учить! Он считал себя настоящей "жандармской косточкой", так как долго прослужил одним из помощников в Шлиссельбургской крепости и был удален оттуда после какой-то неприятности с арестантами.

    Впрочем, я уклонился от рассказа о первом дне моего появления в С.-Петербургском губернском жандармском управлении.

    Появившийся в общей канцелярии управления дежурный унтер-офицер доложил мне, что "его превосходительство, начальник управления прибыл" и требует меня к себе. Я отправился на третий этаж, где помещалась огром-

    Россияк^^ мемуарах

    ная квартира начальника управления (впоследствии, с расширением дел, отданная под кабинеты занимавшихся в управлении офицеров), вошел в поместительный кабинет генерала Секеринского и представился ему. Генерал встретил меня холодно и даже враждебно. Первыми его словами было: "Вы что же, не желаете у меня служить?" Я понял, что он только что побывал в штабе Отдельного корпуса жандармов, где ему рассказали о моих переговорах с полковником Капровым и полковником Чернявским. Понимая, что мне надо с первого же раза рассеять предубеждение генерала, я по возможности кратко изложил причины моего желания служить в охранном отделении, но, зная "преданную службу его превосходительства по политическому розыску", я не сомневаюсь, что шансы изучить это дело под его руководством у меня остаются те же. Генерала мое заявление смягчило, и он продолжал беседу уже не столь враждебно, а я старался ввернуть ему словцо о моей подготовленности к должности адъютанта по службе в Московском губернском жандармском управлении. Иронически усмехнувшись при имени генерала Шрамма и ясно указывая на то, что он, генерал Секеринский, не чета таким генералам, как Шрамм, он заявил, что надеется, что ему не придется сожалеть, согласившись на мое назначение. Я откланялся и отправился устраивать личные дела.

    Меня не на шутку смущала новая должность. Она была связана с той областью службы, к которой я не чувствовал ни малейшего интереса и, кроме того, как я скоро убедился, в которой ничего не понимал. Как на грех, помощник начальника управления, полковник Кузубов, который, собственно говоря, и держал бразды правления, оказался большим "докой" по части канцелярии и по части разных строевых и хозяйственных дел. Я ему признался в моем полном незнании этого дела, что он, впрочем, и сам сообразил быстро; я просил его оказывать мне содействие указаниями. Он указал мне на двух строевых и искушенных в этом деле сверхсрочных жандармских унтер-офицеров (и сейчас помню их фамилии: Астафьев и Перерва), которые занимались этим делом в нижней канцелярии соответственно всем развешанным там по стенам табелям и ведомостям и вовремя подавали мне готовые на подпись начальника управления бумаги. Мой партнер по должности, но по секретной части, дружески мне подсказал, что если я дам каждому из этих знатоков своего дела по два или три рубля в месяц, то никаких ошибок и неприятностей у меня не будет. Я так и сделал и не жалел об этом.

    Очень скоро я установил вполне сердечные отношения с полковником Кузубовым и его семьей и поведал ему, что я только и жду того дня, когда ротмистр Садовский получит наконец новое назначение и я смогу занять его

    Россия^^в мемуарах

    должность, которая мне по душе и которую я надеюсь использовать не хуже его. К счастью для меня, это произошло весной того же года, и я пересел, к моему полному удовольствию, за "секретный" стол.

    Дело, которое мне было поручено по должности адъютанта по секретной части, было мне уже знакомо по моей временной службе в Московском губернском жандармском управлении, с той только разницей, что в С.-Петербургском управлении было много больше дела вообще, да и требования генерала Секеринского к своему адъютанту были немалые.

    Прежде всего он порекомендовал мне переехать на жительство как можно ближе к управлению, чтобы всегда быть у него "под рукой". Я немедленно исполнил его желание и нанял небольшую квартиру, как раз напротив управления.

    Офицеры управления собирались на службу не рано. Впрочем, чиновники в Петербурге рано не вставали! Но мне, как адъютанту, приходилось приходить на службу раньше. Все черновики по исходящей переписке управления по секретной части составлялись мной, а это занимало очень много времени, так как надо просмотреть внимательно целый ворох дел, прежде чем составить какую-нибудь ответственную бумагу. На мне же лежала обязанность просмотреть все перепечатанные на пишущих машинках исходящие бумаги, заготовленные в черновиках офицерами резерва, проверить их и знать их содержание настолько ясно, чтобы быть в состоянии доложить об этих бумагах на вечернем докладе начальнику управления. Генерал не любил прочитывать подписываемые им бумаги, за исключением особо важных. Когда я выгружал из огромной папки одну бумагу за другой для его подписи, он обычно, лукаво бросая на меня испытующий взгляд, с хитрой усмешкой задавал мне краткий, но неизменный вопрос: "Так ли это?" На это следовал мой ответ: "Так точно, так именно, ваше превосходительство!" После этих успокоительных слов следовала требуемая подпись, которую он делал в полном соответствии со своей простоватой, но хитроумной натурой: он подписывался настолько мелко и тонко, что иногда казалось, что и подписи-то вовсе не имеется на бумаге.

    Это была нелегкая задача - запомнить содержание большой секретной переписки, подававшейся генералу для подписи. Иногда, в целях проверки правильности моего доклада, генерал давал себе труд прочесть всю бумагу. Особенно часто это бывало в начале моей службы, но он скоро бросил проверять меня.

    Часов около одиннадцати в нашей общей канцелярии появлялся жандармский вахмистр Галочкин, почтенный, представительный и неглупый

    65

    3 Заказ 2376

    Россия\^^ мемуарах

    человек - "лукавый царедворец" - и докладывал нам, что "его превосходительство изволят сейчас сойти вниз". Это означало, что генерал Секеренс-кий, напившись утреннего кофе (как говорил Галочкин: "окончивши свой фриштик"), спускался из своей квартиры в комнаты нашего этажа и торжественно, в сопровождении помощника по управлению полковника Кузубо-ва, меня и вахмистра Галочкина, совершал обход служебных кабинетов офицеров управления, здоровался с ними, спрашивал иногда что-нибудь очень кратко по делам дознаний и удалялся снова в свою квартиру. "Пйнхус" любил эти торжественные обходы и был бы не на шутку огорчен, если бы сопровождающая его свита не выдерживала подобающего случаю торжественного характера. Обход его был молниеносный. Быстрыми шажками он семенил шаркающей, но легкой походкой. Ответами на вопросы интересовался мало, ибо мало вникал в произведенные в его управлении дознания; любил только, чтобы все шло гладко и чтобы не было нареканий со стороны Департамента полиции. Впрочем, офицеры резерва при С.-Петербургском губернском жандармском управлении были в большинстве люди, знающие свое дело, и нареканий, в общем, почти не было.

    После обхода генерал уезжал из управления на весь день, а приезжал обратно обычно поздно. Все управление расходилось по домам около пяти часов вечера; оставались в нем только я и дежурные унтер-офицеры. Мне приходилось ждать генерала, так как я должен был подать ему на подпись все исходящие бумаги, заготовленные в дневные часы. Генерал, не обращая внимания на то, что я сижу голодный и жду его возвращения, часто не вызывал меня сразу к себе в кабинет, а ложился "на полчаса" (это продолжалось часто добрый час!) отдохнуть. Наконец, около семи часов вечера дежурный унтер-офицер вызывал меня к генералу; начиналась длинная процедура подписей и неизменных вопросов: "Так ли это?"

    Окончив доклад и сдав бумаги дежурному писарю для отправки их на почту, я, усталый и голодный, пересекал улицу, обедал дома и уже через час или самое большее через два снова спешил в управление, чтобы засесть за свой стол и приготовить входящую почту для ночного доклада генералу. Это занимало тоже немало времени, так как генерал требовал, чтобы бумаги были подложены в известном порядке (а именно наиболее важные и серьезные в начале и менее важные - в конце) и чтобы к наиболее важным были подобраны мною справки. Пока я занимался этими бумагами, генерал обычно уезжал куда-то и возвращался поздно. Возвратившись, он прежде всего обращал внимание, висят ли на вешалках у парадной лестницы офицерские шинели, и если таковых не замечал, бывал недоволен, а если видел,

    Россшг^^ мемуарах

    то спрашивал у дежурного унтер-офицера: "Чья шинель?" Шинель в передней означала, что ее обладатель, какой-нибудь офицер управления, в своем старании ускорить производимые им дознания и не довольствуясь дневной работой, зашел в управление поработать и вечером. Зная этот генеральский вопрос, некоторые из "ревнивых к карьере" офицеров управления давали себе труд заходить в управление примерно около того часа, когда генерал возвращался домой, и после его возвращения немедленно уходили. Впрочем, мое пальто на вешалке было всегда на своем месте, и генерал, вероятно, занемог бы, если бы не увидел меня на посту поздно вечером. Этого, очевидно, по его мнению, требовал хороший тон адъютантской службы. Нелегко было быть адъютантом у генерала Секеринского! Личной жизни для его адъютанта не полагалось. Все время должно было быть отдано службе. Обычно, даже в воскресенье, как и в другие праздники, рано утром меня вызывали в управление, чтобы принять какого-нибудь арестованного, присланного под конвоем в Петербург и переданного в распоряжение С.-Петербургского губернского жандармского управления. Делалось это часто разными провинциальными властями неправильно, и задержанные подлежали передаче в другие официальные места, но мне от этого было не легче. Надо было налаживать эту передачу, заготовить подлежащие бумаги, нести их на подпись генералу и т.д. Все же воскресенья и праздничные дни были некоторым отдыхом для меня, по крайней мере в дневные часы.

    На мне же лежала обязанность пересмотра переписки, направляемой к лицам, содержавшимся под стражей и привлеченным в качестве обвиняемых к дознаниям, производимым о них в управлении, а также и переписки, идущей от них. Через меня проходили и все денежные переводы на имя этих лиц, как и главные для них передачи. Это скучное занятие поглощало, однако, много времени. Сколько швейцарского шоколада и других деликатесов я пересмотрел и переправил в дом предварительного заключения одной только Эсфири Тамаркиной, красивой еврейке, "невесте"25 известного эсера Авксентьева, содержавшегося одно время под стражей в этом доме! "Невест" и "женихов" тогда содержалось под стражей много, и добродушное начальство того времени неизменно соглашалось считать их таковыми и допускать свидания, бесконечные передачи какому-нибудь "жениху", который видел свою "невесту", вероятно, первый раз в своей жизни.

    В дневные часы в нашей общей канцелярии толклось немало народа, а помощник начальника управления, полковник Кузубов, любил поговорить;

    67

    все это отнимало много времени, и очень часто в дневные часы я успевал только приготовить бумаги для подписи начальнику.

    Помощники начальника по уездам также периодически появлялись в управлении. В ожидании приема их у начальника управления они толкались в нашей канцелярии, рассказывали о своих уездных делах, а часто и об уездных сплетнях и слухах, справлялись у меня о мелочах, касающихся их уездной переписки, и выслушивали терпеливо длинные объяснения, разъяснения и рассказы о прежней службе в Корпусе жандармов от полковника Кузубова. Этот толстяк, добродушный хохол, долго прослужил в качестве офицера резерва при С.-Петербургском губернском управлении, провел на своем веку много крупных и известных политических дел и, благодаря своей простоте и в то же время хорошему служебному нюху, да и некоторым личным связям с высшими чинами Министерства внутренних дел, стоял на пути к получению должности начальника губернского жандармского управления, поста, которого он нетерпеливо дожидался.

    Николай Матвеевич Кузубов считал себя непревзойденным стилистом в казенных бумагах. Будучи доволен моей формой изложения, он всегда любил объяснять свою точку зрения на этот предмет. "Вы должны так изложить содержание своей бумаги, направляемой какому-нибудь лицу, - говорил он поучительно, - чтобы это лицо, ничего не зная о том, что вы ему излагаете, ясно поняло бы все дело и все фазисы его от начала до конца. Вы должны начать, так сказать, с исторического изложения: как возникло дело, где именно, кто именно является его главным участником; затем перейти к подробностям и закончить ясным и точным изложением ваших требований или просьбы к адресату. Адресат должен все понять из вашей бумаги и никаких дополнительных разъяснений не требовать!" Кратких и неясных изложений полковник Кузубов не терпел и часто переделывал те черновики, которые заготовляли офицеры резерва.

    В домашнем быту полковник Кузубов был гостеприимным и хлебосольным хозяином. Ко мне он скоро стал относиться очень доброжелательно, почти с отеческой привязанностью. Примерно в 1905 году он получил должность начальника Одесского жандармского управления. Политического розыска он не знал вовсе, и эта сторона его службы была, вероятно, его уязвимым местом. Здесь никакой "стилизм" не мог принести ему пользы.

    В каждом большом учреждении, где служит немалое количество лиц, всегда найдутся персонажи, так сказать, на "комические роли". В мое время в С.-Петербургском [губернском жандармском] управлении были и такие. Один из них был нештатным офицером управления, прикомандированным от С.-Петербургского жандармского дивизиона. В управлении он находился немалое количество лет и исполнял не особо трудную и не требующую большого умственного напряжения, но и не столь приятную обязанность сопровождать в арестантской карете заключенных, вызываемых на допрос в жандармское управление.

    Это был уже пожилой ротмистр Гришин, в прошлом бравый улан, о которых сложилась известная застольная песня: "...и кто с утра не пьян, тот, право, не улан!" Гришин обычно появлялся в управлении поздно и был, также обычно, мрачен, но как-то ухитрялся к завтраку, а то и раньше, "пропустить" рюмку-другую; насчет закуски он не очень беспокоился! Покручивая прежде лихо подвернутый, а в мое время сильно повислый уланский ус, он сыпал, как из рога изобилия, сильно поперченными анекдотами и случаями из своей жизни и служебной практики. Полковника Кузубова он побаивался, а потому анекдоты рассказывал в его отсутствие, но зато очень внимательно слушал рассказы его и всегда ему поддакивал. Гришин находился в вечном, хроническом безденежье; должен был всем и во все виды касс взаимопомощи. В невеселом настроении он был незаменимым рассказчиком. Неизменно, по крайней мере раз в год, в управлении появлялась какая-нибудь скромная на вид петербургская обывательница, типа домашней портнихи, и просила допустить ее к генералу. "Лукавый царедворец", вахмистр Галочкин, выслушивал ее "частное дело" касательно ротмистра Гришина, и иногда ему удавалось, а то и с моей помощью, не возбуждать "дела", причем мы обещали "повлиять" на ротмистра Гришина в желаемую для заявительницы сторону. Но иногда нам эта комбинация не удавалась, и просительница достигала кабинета начальника. Следовал длинный разговор генерала с ротмистром, и в результате следуемые Гришину наградные "на гуся" обычно уходили просительнице.

    Так как таких офицеров Корпуса жандармов, которых было "некуда девать" за их неспособностью или какие-либо провинности, обычно прикомандировывали к С.-Петербургскому [губернскому жандармскому] управлению, где некоторые из них (весьма немногие, впрочем) иногда восстанавливали свою репутацию, управление всегда было перегружено "ненужным балластом". Этот "балласт" был очень надоедлив, так как обычно неудачники были большими резонерами и "критиканами".

    Помню, как при одной из смен начальников управлений, примерно в 1905 году, к нам был назначен генерал-майор Клочков26. В ожидании его появления мы, офицеры, состоявшие при управлении, собрались под начальством полковника Кузубова в его служебном кабинете. Появился небольшого роста крепенький генерал с седыми "вахмистрскими" подусниками, сделал нам общий поклон и начал речь следующими словами: "Я знаю, что в управлении, которое я призван возглавлять, собраны сливки Отдельного корпуса жандармов..." Стоявший со мной рядом желчный и ядовитый подполковник толкнул меня локтем и мотнул головой в сторону довольно многочисленного "балласта", проворчав себе под нос: "Смотрите, они первыми поклонились генералу в ответ на слово "сливки"!" Я невольно улыбнулся, когда увидел, что все члены этого "балласта" действительно раскланялись первыми после замечания нового начальника.

    Впрочем, не надо было много времени, чтобы и новый начальник управления убедился, что "сливки" никогда не были даже просто хорошим молоком!

    На моей "каторжной" должности адъютанта С.-Петербургского управления при его начальнике, генерале Секеринском, я пробыл год и два месяца. В начале 1903 года я из полученного очередного приказа по Отдельному корпусу жандармов совершенно неожиданно для меня (и для начальника управления тоже) узнал, что "адъютант С.-Петербургского губернского жандармского управления поручик Мартынов (Александр) назначается помощником начальника Петроковского губернского жандармского управления по осмотру паспортов в пограничном местечке Модржеево".

    Я, как говорится, повесил нос. Я увидел в этом назначении конец служебной карьеры, или, во всяком случае, ее замедление. Чего, в самом деле, мог ожидать для себя в смысле карьеры офицер Корпуса жандармов, попавший в отдаленную глушь с простой и неинтересной обязанностью пограничного осмотра паспортов? Пробыв адъютантом в С.-Петербургском управлении, мне казалось, что я могу рассчитывать на лучшую должность - хотя бы помощника начальника того же управления в Петербурге, тем более что мое начальство было мною очень довольно.

    Я показал удивившемуся не меньше меня "Пинхусу" злополучный приказ. "Пинхус" заволновался. Прежде всего его поразило то, что в штабе Отдельного корпуса жандармов его не предупредили о моем перемещении. Он обиделся и решил противодействовать, но, как человек хитрый и не желавший портить отношения, повел это дело ловко. Мне он сказал сразу: "Вы никуда не поедете, я вас от себя не отпущу!" В то же время он обратился к нашему прокурорскому надзору, старшим лицом которого в то время был товарищ прокурора С.-Петербургской судебной палаты, наблюдавшей за производством жандармских дознаний при С.-Петербургском управлении, Максимилиан Иванович Трусевич, и, рассказав ему историю моего неожиданного перемещения, просил оказать содействие для оставления меня при С.-Петербургском губернском жандармском управлении на должности офицера резерва. Содействие это заключалось в том, что он сказал веское слово в мою пользу директору Департамента полиции. Последний, найдя необходимым "для пользы службы" мое назначение на должность офицера резерва, сообщил запиской в штаб Отдельного корпуса жандармов о своем желании видеть меня на этой должности. Офицеры штаба Отдельного корпуса жандармов, в лице Капрова и Чернявского, припомнившие мои разговоры с ними при поступлении в Отдельный корпус жандармов и решившие загнать меня в Модржеево "для осмотра паспортов" (вот тебе и изучение политического розыска!), не захотели, однако, ссориться из-за меня с директором Департамента полиции. Я был спасен!

    Я настолько был обрадован моим назначением, что не воспользовался предоставляемой мне по закону возможностью проехаться за казенный счет, с получением изрядного для моих скромных денежных средств количества прогонных денег, до местечка Модржеево и обратно, и остался исполнять адъютантские обязанности вплоть до получения нового приказа об оставлении меня при С.-Петербургском управлении на должности офицера резерва. Было мне тогда 27 лет, я еще пребывал в чине поручика, и во всем Корпусе жандармов не было моложе меня офицера на равнозначащей должности. Я считал, что мой очередной шаг вперед по служебной лестнице был весьма удачным. Так оно и было на самом деле.

    Прежде чем перейти к описанию моей новой служебной деятельности в качестве офицера резерва, я хотел бы остановиться на некоторых фактах моей адъютантской службы, поскольку они осветят кое-какие политические события того периода и в то же время обрисуют внутреннюю жизнь и деятельность С.-Петербургского жандармского управления и служивших в нем офицеров.

    Адъютантская служба моя проводилась в 1902 году; к нему и относится настоящая часть моего рассказа. Это время совпадает с началом террористической деятельности Партии социалистов-революционеров и появлением на политической арене известной по ее крови и грязи Боевой организации Партии социалистов-революционеров27. Член этой организации Кар-

    Россия^^в мемуарах

    пович в 1901 году стрелял в министра просвещения Боголепова. Весной 1902 года последовало убийство министра внутренних дел Сипягина. Немедленно после совершения убийства в управлении были получены распоряжения от Департамента полиции о приступе к производству формального дознания, в порядке 1035-й ст[атьи] Устава уголовного судопроизводства. Проведение этого дознания было поручено жандармскому генералу А.И. Иванову, а наблюдение за этим производством взял на себя товарищ прокурора Петербургской судебной палаты М.И. Трусевич. Мне пришлось принять некоторую вспомогательную роль и присутствовать при первом допросе, при допросе убийцы, Степана Балмашева. Не помню, почему именно, но в момент привоза в управление арестованного Балмашева не оказалось налицо генерала Иванова, и для соблюдения формальностей М.И. Трусевич вызвал меня в свой кабинет для записывания протокола допроса.

    Надо сказать, что М.И. Трусевич был не только выдающимся представителем прокурорского надзора, как понимался таковой в то время, но он был и по наклонностям и по способностям замечательный следователь - в духе следователя "по Достоевскому". Трусевич на редкость любил и понимал дело политического розыска. Он же оказался впоследствии одним из лучших директоров Департамента полиции.

    Петербургское охранное отделение руководилось тогда жандармским полковником Сазоновым, переведенным незадолго до этого убийства из Москвы, где он был помощником начальника охранного отделения у известного СВ. Зубатова. Казалось бы, что в смысле охранной специальности и понимания политического розыска у Сазонова не должно было быть много конкурентов. Но не так-то было. Я знал его лично и неоднократно встречался с ним. Казак по своей прошлой службе, он вовсе не был выдающимся руководителем политического розыска, был медлителен, суховат и вял в обращении и едва ли достаточно образован в широком смысле этого слова. К тому же, вся система политического розыска того периода отличалась крайней неналаженностью. Департамент полиции сам от себя ввел какую-то, считаемую им "центральной", или, попросту говоря, наиболее важной, "свою" агентуру. Начальники Петербургского и Московского охранных отделений имели свои агентуры. Все это шло вразброд и не без известного соперничества с местными интересами. Ответить теперь на вопрос, насколько эти три главнейшие в смысле политического розыска учреждения были осведомлены в центральных планах партии эсеров, даже несмотря на весь опубликованный материал, весьма нелегко.

    Россшг^^ мемуарах

    Из материала, предоставленного в Петербургское губернское жандармское управление местным охранным отделением, можно было усмотреть главным образом только то, что непосредственно относилось к акту убийства. При таких условиях и весьма немногих данных, относящихся к категории вещественных доказательств, наше формальное дознание не могло выявить ничего особенно нового в смысле раскрытия участников преступления и самой преступной организации.

    Я очень хорошо помню появление Балмашева в кабинете М.И. Трусеви-ча. К моему крайнему изумлению, в кабинет, в сопровождении двух жандармских унтер-офицеров и ротмистра Гришина, вошел... офицер, высокий, здоровый, рыжеватый блондин, с красноватой, нечистой кожей на лице. Офицер этот был в так называемой обще-адъютантской форме, но она была надета небрежно, офицерское пальто расстегнуто и помято. Это и был Степан Балмашев, как известно, совершивший убийство министра Сипягина в вестибюле Мариинского дворца, одевшись в офицерскую форму.

    Для меня, тогда еще молодого офицера жандармерии, не искушенного в различных тонкостях следовательской "дипломатии" и проникнутого естественной в моем положении офицерской, да и специально жандармской, психологией, это было необыкновенное зрелище, которое я наблюдал после первых формальных слов, относящихся к личности обвиняемого. М.И. Трусевич, с некоторым простоватым радушием в голосе, предложил Балмашеву сесть к столу, за которым велся допрос, и, раскрыв объемистый и очень изящный золотой портсигар, весьма любезно предложил ему папиросу, которой Балмашев и воспользовался.

    Самая манера разговора, начатого и проведенного Трусевичем, шокировала меня. "Как же это? - думал я. - Перед нами убийца министра, и с этим убийцей лицо, занимающее видное положение в правительственном аппарате, ведет почти дружескую беседу!" Да и самый привоз Балмашева в офицерском мундире в наше управление, хотя и в закрытой карете, указывал, по-моему, на какую-то будто бы растерянность власти или на то, что "на верхах" не было никого, кто распорядился бы переодеть Балмашева в его обыденное платье.

    Однако ни папиросы, ни обаятельное обхождение М.И. Трусевича, ни продуманно проведенный допрос не помогли выяснить дело и установить формальным порядком, где и как было заказано офицерское обмундирование и что именно было уничтожено в смысле возможности раскрытия подробностей, связанных с пребыванием Балмашева в столице до совершения им убийства.

    Россия^^^в мемуарах

    Мне пришлось по поручению Трусевича опросить нескольких хозяев и приказчиков магазинов офицерского обмундирования, пока мы не обнаружили, где именно Балмашев заказал его. Но сообщники найдены не были.

    Эти мои пробные шаги на поприще жандармской работы по производству дознаний были отмечены М.И. Трусевичем как вполне удовлетворительные и послужили, вероятно, к тому, что он и в дальнейшем стал вызывать меня в экстренных случаях к себе на помощь. А этих экстренных случаев в ту пору было немало.

    Этот первый случай моего участия в производстве жандармских дознаний (а затем и ряд других) убедил меня, что само формальное дознание, производимое уже после завершения ликвидации подпольной революционной организации, только в редких случаях приводит к новым и неизвестным для руководителей местного политического розыска открытиям. Оно приводит к ним только в двух случаях: если местный политический розыск поставлен слабо или если в вещественных доказательствах по делу окажутся исключительные по своей важности записи, партийные документы и вещи (как, например, одежда), что случалось не часто. Наконец, бывали случаи, когда арестованный и привлеченный к дознанию в качестве обвиняемого под влиянием каких-нибудь обстоятельств начинал давать более откровенные показания. В последнем случае, в особенности то, что оставалось не раскрытым местным политическим розыском, служило к дальнейшему раскрытию членов подпольной организации. Однако при хорошо налаженном розыске и продуманно проведенной ликвидации такое "откровенное показание" на жандармском дознании могло скорее повредить хорошо поставленному политическому розыску. Для того чтобы читатель мог сделать выводы из сказанного, я рекомендую ему остановить внимание на той ликвидации Поволжского областного комитета Партии социалистов-революционеров, которую мне удалось провести 1 января 1903 года в Саратове, когда я был на должности начальника Саратовского охранного отделения. Об этой ликвидации я расскажу в дальнейшем. Здесь я хочу отметить, что, если бы после той, тщательно мною продуманной, ликвидации кто-либо из арестованных стал давать при формальном допросе вполне откровенные показания, он сильно повредил бы продуманным планам моего политического розыска. Таким образом, известное требование "не отвечать на вопросы при жандармских дознаниях", предъявляемое членам подпольных революционных организаций их лидерами, имело и свою хорошую сторону.

    Не имея в то время никакого отношения к собственно политическому розыску и встречаясь по производимым в Петербургском губернском жан-

    Poccux\jLe мемуарах

    дармском управлении дознаниям только с "ликвидированными" этим розыском лицами и революционными организациями, я не знал точно, как и почему руководители розыска пришли к заключению, что главной движущей силой названной мною Боевой организации Партии социалистов-революционеров был хорошо известный Департаменту полиции Григорий Гершуни. Его фотографические карточки, присланные в управление из Департамента полиции, стали фигурировать при допросе арестованных. Если мне не изменяет память, весной 1903 года Петербургское охранное отделение арестовало двух офицеров, слушателей Артиллерийской академии28, и препроводило в наше управление "досье" на них, где значилось, что они вошли в подпольную террористическую организацию, руководимую названным Гершуни и замышлявшую ряд политических убийств. Будучи жандармским офицером, мало что понимающим в деле политического розыска, я, однако, хорошо помню, что в производстве жандармского дознания по делу террористов Балмашева, офицеров - Григорьева и Надарова и Якова29 Сазонова, невольно обратил внимание на какую-то затаенную осведомленность по этим делам товарища прокурора Петербургской судебной палаты М.И. Трусевича, тогда по своей должности наблюдавшего за производством этих дознаний. Так, при допросе офицеров Григорьева и Надарова, еще перед их сознанием, М.И. Трусевич, присутствуя при допросе, достал целую пачку фотографий различных революционных лидеров, в свое время арестованных и сфотографированных, и предъявил их для опознания арестованным офицерам. Я хорошо помню, что карточка Гершко Гершуни была тоже там, но почему-то ее заботливо "впихнули" в середину пачки. Как только Григорьев дошел до этой карточки, он взволновался, как будто понял, что властям все равно все известно, и стал сейчас же давать откровенные показания, указав на руководящую роль в задуманных покушениях именно Григория (Гершки) Гершуни.

    Совершенно очевидно было, что Департаменту полиции, а через него и Трусевичу известна уже была руководящая роль Гершуни в террористических актах того времени.

    И действительно, как выяснилось позже, уже после революции 1917 года, из письма от 1 марта 1903 года бывшего директора Департамента полиции А.А. Лопухина к заведовавшему в то время Заграничной агентурой Л. Ратаеву, "он (Азеф) был нам полезен, но меньше, чем могли ожидать, вследствие своей конспирации - к тому же наделал много глупостей, связался с мелочью, связи эти скрывал от нас, теперь эту мелочь берут... Он теперь все время около провалов ходит по дознаниям, и не будь прокуратуры, с которой мы спелись, скандал давно произошел бы".

    PoccivS^j^e мемуарах

    Письмо ясно указывает, что Азеф в указанный период не скрыл, а объяснил политическому розыску роль Гершуни.

    Провал Азефа и его разоблачение как секретного сотрудника на службе у политического розыска вызвал чуть ли не всемирный скандал и получил известность как "наибольшее предательство". Разоблачение нанесло такой моральный удар по Партии социалистов-революционеров и ее боевым конспиративным центрам, что они уже не смогли оправиться от него. Партия как таковая развалилась окончательно в 1909 году.

    Моральный престиж лидеров, основоположников и активных деятелей этой партии и многочисленных ее сторонников и попутчиков был подорван. Они потерялись, ушли от "действия" и только мало-помалу (уже после революции) возвратились к "обелению" идей и практики партии.

    Я не берусь здесь определить точно до мелочей позицию Азефа по отношению к его сотоварищам по партии или к представителям власти, которые руководили его деятельностью как секретного сотрудника в Департаменте политического розыска. Я по своей службе в политическом розыске не соприкасался сам с Азефом, но многое прочитал из разных "Записок" и "Воспоминаний", вышедших в свет уже после революции и стремившихся так или иначе заклеймить его как двойного изменника делу революции и делу политического розыска.

    Некоторые сомнения о роли Азефа в том или ином террористическом покушении останутся навсегда сомнениями и никем разрешены не будут. Я попробую только объяснить, если не употреблять странного в данном случае слова "оправдать", иные из его действий.

    Одним из самых важных условий для успешной и правильной работы секретного сотрудника в интересах политического розыска является умелое руководство им. Поэтому при оценке "двурушничества" Азефа, которое само по себе представляется несомненным, хотя и не документально доказанным, надо принять во внимание наличие важного фактора - "руководства" им со стороны политического розыска.

    В сношениях секретного сотрудника с его руководителем из политического розыска весьма важна "непрерывность" руководства. Важна потому, что при этом сохраняется и поддерживается доверие секретного сотрудника к руководителю, и убежденность, конечно, при условии умелого руководства, что секретный сотрудник гарантирован от "провала", т.е. от возможности разоблачения его перед сотоварищами по конспиративной деятельности.

    Только при гарантии со стороны руководителя политическим розыском, что он не предпримет при разработке полученных им от секретного со-

    Poccwr^L^e мемуарах

    трудника сведений, рискованных розыскных или "ликвидационных" мер, которые могут "провалить" сотрудника или вызвать более или менее основательные подозрения, возможно ожидать от секретного сотрудника вполне откровенного и доверительного сообщения.

    Чем чаще секретный сотрудник убеждался в "гарантии", в "умелости", в "заботе" о нем со стороны руководителя, тем спокойнее, тем откровеннее он становился в своих сообщениях. Причина понятна; кроме того, "неполнота", "неискренность", "сокрытие" деталей, "прикрытие" сотоварищей-конспираторов могли быть обнаружены умелым руководителем политического розыска помимо данного секретного сотрудника и могли быть "использованы" со вредом для него.

    При условии непрерывности руководства, особенно находящегося в умелых и опытных руках, у секретного сотрудника вырабатывается уверенность в "выгодности" для него доверительных сообщений. И только с нарушением "гарантии" у секретного сотрудника могут начать зарождаться планы о том, чтобы себя "загарантировать" собственными средствами, т.е. "умолчанием", "сокрытием некоторых подробностей", "намеренно неправильной характеристикой лиц" и т.д.

    Приняв во внимание эти общие уело чия политического розыска и сложные условия взаимоотношений между руководителем политического розыска и "доверившимся" ему секретным сотрудником, который не должен быть ни в коем случае "провален" (обещание, которое, естественно, ему дается), рассмотрим две особенности этих взаимоотношений в сотрудничестве Азефа с русской политической полицией.

    Во-первых, выясним, было ли руководство им "непрерывным" в лице одного и того же "руководителя", которому Азеф мог "доверять" в смысле сохранности своей от "провала". Во-вторых, выясним, как русская политическая полиция соблюдала свое обещание гарантии, и тогда, может быть, найдем некоторое объяснение приемам "самозашиты", пущенным в ход Азефом.

    В целях выяснения первого вопроса надо проследить "руководителей" Азефа. Азеф начал свою связь с Департаментом полиции около 1893 года, проживая за границей. Связь началась и продолжалась некоторое время путем письменных сношений, затем он поступил под личное руководство заведующего русской Заграничной агентурой, сосредоточенной тогда в руках П.И. Рачковского. Не надо думать, однако, что все время сам П.И. Рач-ковский лично руководил Азефом, тогда еще Азеф не был "фигурой" на арене политического розыска, и потому, несомненно, свидания с ним и

    PocciuS^^ мемуарах

    руководство происходили при содействии каких-то помощников Рачковс-кого. Из Департамента полиции руководили им, по крайней мере, два лица за это же время: Л. Ратаев и Н. Пешков как заведующий центром политического розыска в Департаменте полиции.

    Так продолжалось до конца 1899 года, когда Азеф приехал в Россию и поселился в Москве, где устроился на службу в большой электрической компании.

    Заграничные руководители тогда только что зарождавшегося Союза социалистов-революционеров, супруги Житловские, горячо рекомендовали Азефа А. Аргунову, тогда стоявшему во главе московской организации Союза. Одновременно Департамент полиции "горячо" отрекомендовал тогдашнему начальнику Московского охранного отделения СВ. Зубатову переданного ему Департаментом полиции секретного сотрудника Азефа.

    С этого времени Азеф находится в умелых руках СВ. Зубатова, но, к сожалению, недолго. К сожалению, именно потому, что Зубатов настойчиво внушал своим подчиненным жандармским офицерам, будущим руководителям политического розыска, формулу, определяющую взаимоотношения между ними и секретной агентурой: "Вы, господа, должны смотреть на сотрудника, как на любимую женщину, с которой находитесь в тайной связи Берегите ее, как зеницу ока. Один неосторожный шаг, и вы ее опозорите..."

    Под руководством Зубатова Азеф, во-первых, стал получать по 500 рублей в месяц денежного содержания, а во-вторых, не имея основания скрывать от такого опытного руководителя что-либо из своей подпольной осведомленности, стал давать политической полиции полное освещение подполья того фронта, где он был одним из доверенных лидеров.

    Летом 1902 года произошли большие перемены в высшем руководстве Департамента полиции: новый директор А.А. Лопухин привлек СВ. Зубатова к руководящей работе политическим розыском в Департаменте. Непосредственное руководство Зубатовым прерывается летом 1903 года, и Азеф передается Л. Ратаеву, но уже снова за границей, так как Азеф временно уезжает из России.

    Л. Ратаев, в то время назначенный заведующим Заграничной агентурой, чувствовал себя крайне обиженным этим назначением и затаил обиду против Лопухина и Зубатова.

    Руководство Азефом со стороны Ратаева поэтому происходит в нездоровых условиях, причем надо отметить, что это руководство было не из важных, ибо Л. Ратаев, или, как его в насмешку называл СВ. Зубатов, "корнет Отлетаев"30, хотя и был образованным и неглупым человеком, но не обла-

    дал характером, подходящим для ответственной роли руководителя секретной агентуры и уж особенно такого "трудного" секретного сотрудника, каковым был по своей натуре Азеф. В этих условиях возможно, что не Ратаев руководил Азефом, а сам "руководился" им.

    Ратаев, светский человек петербургской складки, донжуан и театрал, красавец мужчина, по-барски относящийся к политическому розыску, не мог заменить для Азефа не только СВ. Зубатова, но даже и прежнего руководителя Рачковского.

    Однако этот период неудачного сотрудничества Азефа с русской политической полицией через Л. Ратаева, до выхода последнего в отставку летом 1905 года, продолжается два года. За это время Азеф "развращается" как сотрудник. Он уклоняется от деловых свиданий, перестает давать регулярные сообщения. Департамент полиции начинает понемногу подозревать его, и отношения с ним как бы прерываются. Перерыв не беспокоит особенно сильно Департамент полиции; у последнего появляется новый "верный" и осведомленный сотрудник в центре Партии социалистов-революционеров в лице Ник. Татарова. Но Татарова скоро выясняют, и эсеры убивают его, как предателя.

    С удалением, после убийства 5 февраля 1905 года Великого князя Сергея Александровича, прежних руководителей политического розыска, как Лопухина, Ратаева и некоторых других, неожиданно восходит звезда Рачковского, и он сгановится каким-то внештатным, но главным руководителем политической полиции31. Ратаев передает Азефа Рачковскому. Последний посерьезнее Ратаева, и Азеф начинает снова "добросовестно" работать в интересах политической полиции.

    Надо заметить, что до этой перемены Азеф виделся и с самим Лопухиным; последний временно и, конечно, неудачно пытался руководить им; между прочим, отказал Азефу в прибавке жалованья.

    В конце 1905 года происходит "шатание" власти, неуверенность в победе той или иной стороны. "Шатается" и Азеф (тогда "зашатались" и другие сотрудники), но власть побеждает, и Азеф решает примкнуть к победившей стороне. Он начинает "писать письма" Рачковскому, но ответа не получает. Рачковский в это время строит планы на сотрудничестве Гапона, а через последнего на активном лидере эсеров - Рутенберге. Дело кончается провалом плана Рачковского.

    В Петербурге начальником охранного отделения в конце 1905 года назначается подполковник А.В. Герасимов, руководивший до того политическим розыском в Харькове. Во время наружного наблюдения затеррорис-

    тическими группами в Петербурге подполковник Герасимов узнает от старшего и опытного филера отделения, что в одном из "наблюдаемых" он припоминает важного и ценного секретного сотрудника по кличке "Филиппов-ский". Азеф как-то сидел в кафе Филиппова на Тверской в Москве - отсюда и кличка. Заведующий наружным наблюдением в Московском охранном отделении Евстрат Медников, красочная фигура в политическом розыске империи, показал как-то Азефа этому доверенному и старшему филеру и добавил: "Смотри на него, это человек наш, его надо оберегать от случайностей в арестах!"

    Подполковник Герасимов пытается проверить полученные сведения в Департаменте полиции, но там "по нажиму" со стороны Рачковского умалчивают о роли Азефа-"Филипповского". Тогда Герасимов, доверяя старшему филеру, решает проверить наблюдаемого "Филипповского"; его около 15 апреля 1906 года подстерегают филеры на безлюдной улице около Летнего сада, когда "Филипповский" идет вечером со свидания с одним террористом. Его доставляют в охранное отделение, и Герасимов начинает разговор с ним. "Филипповский" отрекается от всего, но через два дня сидения в одиночной камере при охранном отделении он сдается, выговаривая себе деловой разговор с Герасимовым в присутствии Рачковского! А.В. Герасимов вызывает к себе в отделение П.И. Рачковского "по очень верному делу".

    Вот как произошло это свидание Азефа с Рачковским, по описанию и со слов А. В. Герасимова.

    "...Мы, Петр Иванович, - говорил Герасимов, - задержали того самого "Филипповского", о котором я вас спрашивал. Представьте, он говорит, что хорошо вас знает и служил под вашим начальством. Он сейчас сидит у меня и хочет говорить в вашем присутствии..."

    "Рачковский, - рассказывает дальше Герасимов, - по своему обыкновению завертелся: "Что, да как, и в чем дело? И какой это может быть Филипповский? Разве что Азеф". Тут, - прибавляет Герасимов, - я впервые в жизни услышал эту фамилию..."

    Затем в кабинете Герасимова и в его присутствии состоялось бурное объяснение. Рачковский разлетелся к Азефу со своей обычной "сладенькой" улыбочкой:

    "О, дорогой Евгений Филиппович, давно мы с вами не виделись. Как поживаете?" Но Азеф, после двух дней пребывания в одиночном заключении на скудном арестантском довольствии, меньше всего был склонен к любезным излияниям. К тому же он, несомненно, понимал, что "переход в наступление" для него и технически более выгоден. Поэтому он с места в

    Россия\^^в мемуарах

    карьер обрушился на Рачковского с площадной бранью. "В своей жизни, - говорит Герасимов, - я редко слышал такую отборную брань. Даже на Ка-лашниковской набережной не часто так ругались. А Рачковскому хоть бы что! Только улыбался и приговаривал: "Да вы, Евгений Филиппович, не волнуйтесь, успокойтесь!""

    Когда Азеф наконец несколько отошел и разговор принял более мирный характер, то выяснилось, что с Рачковским он не виделся больше полугода, с того самого дня, когда революционерами было получено письмо, содержавшее разоблачительные сведения об Азефе и Татарове.

    Вначале Азеф сам не подавал признаков жизни, так как считал себя разоблаченным и боялся еще больше скомпрометировать себя перед революционерами. Но последние месяцы он делал ряд попыток возобновить сношения с Департаментом и написал несколько писем Рачковскому с различными сообщениями. Во всех этих письмах он настойчиво просил о назначении ему свидания для личных разговоров, но никакого ответа не получил. Рачковский бросил его "на произвол судьбы", не обращая никакого внимания на его многолетнюю работу для Департамента полиции и на все его заслуги в прошлом. Именно за это он отчитывал теперь Рачковского. Последний, вопреки своему обыкновению, держался крайне смущенно, подыскивал различные оправдания своему поведению, но делал это сбивчиво и невразумительно. Аудиторию он имел, во всяком случае, не на своей стороне. "Я сам, - пишет А.В. Герасимов в своих не изданных еще воспоминаниях32*, - почувствовал угрызения совести за действия Рачковского и был удивлен, что во главе руководителей политического розыска стояли такие бездарности. Азеф прочитал Рачковскому надлежащую и вполне заслуженную отповедь".

    Однако только возобновив работу с Азефом, Герасимов понял, что действительно успешной она едва ли могла быть: против Азефа уже существовали подозрения в революционных рядах; как агента его знали не только ответственные служащие Департамента полиции, но и многие филеры, и надо было ждать "провалов".

    * Вся эта история свидания А.В. Герасимова, П.И. Рачковского и Азефа взята мной из книги Б. Николаевского "История одного предателя"13.

    Вследствие все той же "путаницы" на верхах политической полиции создалось странное положение, и при возобновлении сотрудничества Азефа весной 1906 года он по приказу свыше продолжал видеться с П.И. Рачковским в присутствии А.В. Герасимова как начальника Петербургского охранного отделения; позже он, однако, перешел в единоличное подчинение Герасимову.

    Вот что пишет А.В. Герасимов в тех же не изданных им еще воспоминаниях по поводу этого последнего периода сотрудничества Азефа. "... Ко всем донесениям Азефа приходилось относиться с большой осторожностью, но благодаря честному и добросовестному исполнению им своих обязанностей все сомнения, возникшие по отношению Азефа в деле Дубасова, вскоре рассеялись. Сведения, которые Азеф сообщал, поскольку их удавалось проверять, всегда оказывались точными и правильными, его осведомленность относительно внутренней жизни партии - совершенно исключительной. Ценность его, как агента, выяснилась очень быстро, наряду с тем росло и доверие к нему..."

    "Он мне неоднократно жаловался, - пишет дальше Герасимов, - что руководящие им лица его не щадили, и высказывал удивление, как он мог в то время еще пользоваться доверием партии, несмотря на циркулировавшие слухи об его предательстве..."

    Из приведенной выше смены лиц, руководивших Азефом в его осведомительной для правительства деятельности, мы видим, что таких руководителей за время с 1893 по 1908 год включительно, т.е. пока он состоял на осведомительной службе, было немало.

    Перечислим их, поскольку мы их знаем.

    В 1893 году Азеф обратился в Департамент полиции с предложением своих услуг, предложения приняты, и какие-то лица из высшего состава Департамента полиции, Особого отдела его, начинают с ним письменные сношения; через некоторое время, для удобства, его передают Заграничной агентуре. Нужно думать (я не имею точных данных), что за это время у Азефа было 3-4 руководителя, руководству которых он подчинялся и с частью которых лично виделся.

    Это как раз те лица, на которых Азеф потом жаловался Герасимову как на руководителей, которые его "не щадили".

    В 1899 году Азеф поселяется в Москве. Поступает в распоряжение СВ. Зубатова, тогда начальника Московского охранного отделения.

    Зубатова в 1901-1902 году переводят в Петербург34; он начинает заведовать Особым отделом Департамента полиции, но продолжает сношения с Азефом; однако когда в 1902 году Азеф уезжает за границу, то его "передают" заведующему Заграничной агентурой Л. Ратаеву.

    Помощник СВ. Зубатова по всяким конспиративным делам, наружному наблюдению и прочему был некий Евстрат Медников; этот простой, но

    Россшг^^ мемуарах

    верный "слуга Престола" был часто тоже чем-то вроде "руководителя" Азефа. Я знал сам, по моей практике в должности начальника Саратовского охранного отделения, как Азеф летом 1905 года ездил на конференцию Партии социалистов-революционеров в Саратов в сопровождении филеров и Медникова. Медников тогда в Саратове имел свидание с Азефом, получал от него сведения и "руководил" им.

    Итак, за период "зубатовского" руководства у Азефа, вероятно, было 2- 3 руководителя: Зубатов, Медников и, может быть, и еще кто-то. Итого с прежними уже 5-7 руководителей!

    С 1902 года Азефа передают Л. Ратаеву. В то же время он видится с директором Департамента полиции А. Лопухиным; прибавим и их в наш счет: итого около девяти руководителей!

    С 1903 по 1906 год Азеф отходит от сотрудничества35, затем возвращается; некоторое время им руководит П.И. Рачковский, возможно с кем-нибудь из своих доверенных лиц; наконец, Азеф поступает в распоряжение АВ. Герасимова. Итого, в общем, не меньше целого десятка руководителей за 15 лет сотрудничества! Нужно признать при этом, что только два руководителя Азефа отвечали вполне своему назначению; это - СВ. Зубатов и А.В. Герасимов.

    Таким образом, разбирая первый из поставленных нами вопросов: было ли руководство Азефом "непрерывным", было ли одно лицо, которому он мог доверять в смысле сохранности своей от "провала", - мы можем ответить отрицательно.

    Разберем и другой из поставленных вопросов: как русская политическая полиция "гарантировала" Азефа от "провалов" и как она заботилась о нем? Русская политическая полиция "провалила" Азефа чуть ли не в первые же месяцы его сотрудничества из-за небрежности, неумения и слабости техники розыскного дела. Произошло это так. Азеф из Ростова-на-Дону удрал за границу в 1892 году, так как в Ростове выяснилась его связь с местной подпольной революционной группой. За границей он сходится с русскими политическими эмигрантами и через "ростовских" продвигается в кружки активных эмигрантов. Он решает использовать свои связи и знания об эмигрантах и завязывает сношения с Департаментом полиции; последний принимает его предложения, но тянет дело, и Азеф анонимно присылает предложения и начальнику губернского жандармского управления в Ростове-на-Дону. Последний по почерку узнает Азефа, и по его данным производит ликвидацию; при неосторожных опросах арестованных вскрывается, что сведения у жандармской полиции идут из-за границы; в эмигрантских

    Poccwr^J^ мемуарах

    кругах сразу же настораживаются против "ростовских" товарищей, и один из них открыто указывает на Азефа. Первые подозрения возникли... Правда, они скоро отметаются.

    Подозрения относительно Азефа возникают, выдвигаются и отметаются в бесконечной череде. Вина в этих подозрениях очень часто лежит на деятелях розыска. Измена чиновников политического розыска Меньшикова и Бакая и указание ими на роль Азефа являются крупными недочетами политического руководства. Насколько, подчас явно, руководители Азефа "не щадили" его и подводили к опасности "провала", лучше всего вскрывает следующая история. В 1903 году некая Софья36 Клитчоглу, ранее очень близкая по своей террористической деятельности к известному Гершуни и Боевой организации, возглавлявшейся последним до его ареста, создала на юге России небольшую террористическую группу и перебралась в Петербург для того, чтобы "поставить" покушение на Плеве. Как только Азеф узнал о планах Клитчоглу, он немедленно сообщил о них Л. Ратаеву; оба находились в то время за границей, но тотчас же выехали в Петербург для предупреждения готовящегося покушения. На почве последовавшего затем ареста Клитчоглу и ее группы у Ратаева вышел большой конфликт с Департаментом полиции. Зная, что в скором времени предстоит арест Клитчоглу, Азеф, естественно, уклонялся от личной встречи с ней; Департамент полиции настоял на этом свидании для получения подробностей и обещал, что аресты не будут произведены в непосредственной близости от их свидания. Азеф на свидание пошел и узнал от Клитчоглу все подробности как о составе группы террористов, так и об ее планах. Все эти подробности были переданы Департаменту полиции; последний, из-за внутренних интриг руководителей политического розыска (начальник Петербургского охранного отделения, не то Я. Сазонов, не то полковник Кременецкий, теперь в точности не помню, кто именно из них, но думается мне, что полковник Я. Сазонов вел интригу против Ратаева), не выполнил обязательства: арест Клитчоглу Петербургское охранное отделение произвело почти непосредственно вслед за ее свиданием с Азефом.

    По свидетельству Л. Ратаева, подобный нелояльный поступок политической полиции подействовал на Азефа самым удручающим образом. Азеф тогда же говорил, что в подобных условиях ему "становится трудным работать" на полицию.

    Несколько позже сложилась неблагоприятная для "психики" Азефа, как сотрудника, обстановка, когда Ратаев стал кое-что скрывать от Департамента полиции, а последний от Петербургского охранного отделения.

    Россшг^^) мемуарах

    В этой нездоровой атмосфере Азеф "работал" как секретный сотрудник в самые тяжелые годы революционного нажима на власть. Если прибавить, что в годы 1905-1906 власть в России вообще растерялась и "ушла", мы, может быть, поймем и шатание ума и у Азефа, и неуверенность его, к какой стороне "примкнуть".

    Итак, на поставленный нами второй вопрос: как гарантировала политическая полиция Азефа от "провала"? - надо ответить - плохо!

    Эти два ответа до некоторой степени "извиняют" Азефа.

    Арестованные, поручик Григорьев и поручик Надаров (его отец занимал высокий командный пост в Забайкалье), были немедленно доставлены в управление из Петропавловской крепости для допроса. Помню, что ввиду важности дела мы перестали считаться со временем, и арестованных доставили для допроса что-то около 9 или 10 часов вечера. Мне, как лицу, несшему тогда адъютантские обязанности (новый адъютант, назначенный на мое место, ожидался со дня на день), выпало в связи с этим делом много работы. Перепечатывались копии протоколов допросов (арестованные офицеры быстро сознались и сами записывали длиннейшие откровенные показания; не дожидаясь их полного окончания, каждый лист показаний переписывался немедленно в нескольких экземплярах); все это я сверял, выправлял описки и ошибки и немедленно отправлял начальству. Тут были копии для Департамента полиции, для начальника охранного отделения, для прокурора судебной палаты, для министров юстиции и внутренних дел. Показания этих офицеров, совсем еще молодых людей, сводились к подробному описанию вовлечения их в подпольную "эсеровскую" организацию, имевшую задачей использование их в качестве террористов. Оба они, каждый в отдельности, нарисовали интересную в психологическом отношении картину какого-то необъяснимого и в то же время неотвратимого внушения, оказывавшегося на них беседами все с тем же "Гершкой" (Григорием) Гершуни. Фигура этого незаурядного "эсеровского" лидера и наталкивателя на террористические акты молодых, неуравновешенных в психическом отношении фанатиков стала выступать особенно ярко именно после откровенных показаний этих офицеров. Одно покушение намечалось на обер-прокурора св. Синода Победоносцева, а другое, насколько помню, на министра внутренних дел. Офицерская форма должна была служить, по мнению Гершуни, хорошей ширмой при покушении. Руководящая роль Гершуни в террористическом акте Балмашева вскрылась также в значительной степени из показаний тех же офицеров.

    Россия^^^в мемуарах

    Политический розыск привел к концу революционную деятельность Гершуни только, насколько помню, в 1904 году, когда он был арестован начальником Киевского охранного отделения, ротмистром А.И. Спиридовичем, в железнодорожном вагоне, недалеко от Киева. Как известно, Гершуни после ареста, суда и каторги удалось совершить необычный по обстановке побег из каторжной тюрьмы в Сибири за границу, где он вскоре умер37.

    Обоих арестованных офицеров судили и разжаловали в рядовые с зачислением на службу где-то в Туркестанских частях. Дальнейшей их судьбы не знаю, но, кажется. Надаров в мировую войну был уже в чине подполковника.

    В связи с этим делом произошла другая история, которую мне хочется отметить, так как она также свидетельствует о далеко не совершенной системе как отбора офицеров при приеме в Отдельный корпус жандармов, так и плохой подготовке их к новой службе.

    В те именно дни, когда в управлении поднялась суета в связи с возникшим делом об арестованных двух офицерах, прибыл к нам вновь назначенный адъютант, поручик Калинин, который должен был принять от меня секретную часть, а я должен был подготовить его к предстоящим ему делам. Я понял, что генерал Секеринский намеревался еще долго продержать меня на положении "ментора", так как ему это было удобно.

    Новый адъютант, тщедушный, бледный молодой человек, был очень скромен на вид и необычайно застенчив. По прошлой своей службе офицер казачьего полка, он имел за собой какую-то весьма солидную протекцию высоких военных кругов. Вероятно, это значительно облегчило его поступление в Отдельный корпус жандармов. Калинин сел за стол рядом со мной и начал "присматриваться" к делам, а я, делая все "на лету", так как все тогда требовало экстренной спешки, старался втолковать ему все тонкости поручаемой должности. Мы, конечно, обменивались впечатлениями о новом, возникшем в управлении дознании об арестованных офицерах, об их показаниях, а кстати и вообще о службе в Отдельном корпусе жандармов и в нашем управлении.

    Поручик Калинин оказался молодоженом, и именно его жена повлияла на ту судьбу, которая устроила ему службу в Петербурге. Но супруге мерещилась светская столичная жизнь с ее развлечениями, столь заманчивыми для молодой провинциалки. Поручик же Калинин с каждым не только днем, но и часом узнавал от меня о тягостях своей новой адъютантской службы и вскоре понял, что он обречен на то, чтобы безвыходно сидеть в

    управлении и разбираться в делах, к которым у него не было ни малейшего влечения, а может быть, и способностей. Поручик "завял" уже на второй или третий день. Не понравился он и полковнику Кузубову, который сразу же раскусил, что новый адъютант будет ему только обузой, и он не щадил Калинина поручениями.

    Сидя как-то вечером в управлении и занимаясь делами за своим столом, я перекидывался с Калининым замечаниями, главным образом по делу об арестованных офицерах. Поручик Калинин в этот вечер казался очень расстроенным. Не знаю, почему именно, но новый адъютант вдруг стал возмущаться ночными допросами арестованных офицеров. Заметив на столе присланный "дневник наблюдений" за ними, содержавший отчет того наружного наблюдения, которое в течение некоторого времени до их ареста велось Петербургским охранным отделением, Калинин заметно взволновался и попросил моего разрешения просмотреть его. Я обратил внимание на его крайнее смущение и стал расспрашивать его, сказав в шутку: "Да вы сами бывали у них, что ли?" Неожиданно для меня поручик стал растерянно объяснять мне, что он действительно был знаком с одним из арестованных офицеров (не помню, с каким именно) и что они бывали друг у друга. По словам Калинина, арестованный офицер был прекрасный человек, но теперь он, Калинин, не знает, что ему делать. Я, что называется, остолбенел. Тогда же ночью, на докладе начальнику, я передал свой разговор с новым адъютантом, выразив крайнее удивление тому, каким образом столь неуравновешенный в политических взглядах офицер мог попасть в Отдельный корпус жандармов, прослушать лекции и быть назначенным в Петербургское губернское жандармское управление. Секеринский вскипел, вызвал к себе для разговора поручика Калинина и предложил ему не являться более в управление. Через несколько дней мы прочли в приказах по Отдельному корпусу жандармов, что поручик Калинин переводится на должность адъютанта в одно из губернских жандармских управлений в Западном или Прибалтийском крае. Точно сейчас не помню. Почему штаб Корпуса жандармов принял именно такое "мудрое" решение, так я и не мог понять никогда. Впрочем, люди, близкие к семейным делам поручика Калинина, говорили мне, что принять в отношении его более решительные меры, хотя бы в виде обратного отчисления из Корпуса жандармов в его казачью часть, штаб Корпуса жандармов не решился, учитывая его связи в "высоких" кругах. Поручик Калинин продолжал служить в Отдельном кор-

    PoccivP^j^e мемуарах

    пусе жандармов; его дальнейшая служебная карьера мне не известна. Впрочем, он, может быть, исправился - не знаю.

    Во всяком случае, очевидно, что "поручики Калинины" переходили на службу в Отдельный корпус жандармов для целей, ничего общего с задачами этого Корпуса не имеющими. Я не хочу этим сказать, что такие поручики поступали в Отдельный корпус жандармов с определенными целями подрыва жандармской службы. Нет, их стремления ограничивались желанием устроиться на легкой службе, и они быстро превращались в ненужный и вредный для дела балласт.

    Перевод поручика Калинина и прибытие на его место нового адъютанта повлекли за собой для меня лишние недели пребывания на адъютантской должности, пока, наконец, я не засел в своем отведенном для меня служебном кабинете офицера резерва.

    Моими сослуживцами по новой должности были в большинстве люди солидные, как по чинам, так и по возрасту. Справа от меня был служебный кабинет генерал-майора Иванова, как я уже отмечал раньше, в прошлом незадачливого начальника Саратовского губернского жандармского управления. Слева был кабинет подполковника Рыковского, вскоре назначенного на должность начальника Харьковского губернского жандармского управления. Два других офицера резерва были академики38 со значками на груди. И вот среди них оказался, в моем лице, молодой поручик, явно неопытный в деле. Кое-кто из них снисходительно и критически смотрел на меня, давая всевозможные советы, но прежде всего они разгрузили себя, передав мне для производства незаконченные и почему-либо надоевшие им дознания. В то время у каждого офицера резерва при Петербургском жандармском управлении было в производстве от 10 до 15 дознаний. Некоторые из них, особенно по делам, по которым уже не было арестованных, по необходимости залеживались, и вот, с целью их сдать, эти дознания перешли ко мне. Такие залежавшиеся дознания представляли большую неприятность для каждого нового офицера, к которому они попадали для завершения. Надо было ознакомиться внимательно со всем производством, заполнить неизбежные пробелы и сдать дело в таком виде, чтобы наблюдающий за производством дознания товарищ прокурора не вернул его для какого-нибудь дополнения. Такие возвращения указывали на небрежность офицера в производстве дознания или, еще хуже, на не совсем ясное понимание им задач данного дознания.

    РоссшР^^) мемуарах

    Мне, как новичку в деле и как человеку, всегда стремившемуся быть по возможности не хуже, а лучше других, пришлось засесть за дела и проводить снова дни и вечера в управлении. Мое офицерское пальто, к удовольствию генерала Секеринского, прочно продолжало висеть по вечерам в управлении.

    Я еще не успел закончить наваленные на меня старые, залежавшиеся дела, как ко мне стали поступать для производства новые, возникавшие тогда в изобилии при нашем управлении. Большинство этих дел было результатом ликвидации, производимых Петербургским охранным отделением для пресечения подпольной деятельности разных социал-демократических и "эсеровских" групп Петербурга и его окрестностей. Выдающегося интереса дела эти не представляли, но времени требовали много. Попутно приходилось отвлекаться исполнением отдельных запросов, поступавших в наше управление от других начальников. Обычно это были требования об опросе в качестве свидетеля лица, живущего в Петербурге и имевшего несчастье встречаться или жить в одной квартире с каким-нибудь арестованным, замешанным в подпольной организации.

    Вызов в управление такого в большинстве случаев перепуганного обывателя, его допрос, последующая переписка и прочие формальности занимали иногда целый день, и на окончание других находившихся в производстве дел часто не хватало "казенного" времени. Однако примерно через полгода я чувствовал себя уже как рыба в воде. У меня появилось свободное время по вечерам для личной жизни, и я стал заметно превращаться в типичного петербургского "чинодрала": потихоньку, не спеша вставая по утрам (благо, до управления было "рукой подать"), приходил к себе в кабинет, выполнял назначенную на этот день работу и в 5 часов закрывал дверь кабинета, чтобы вернуться домой и провести вечер по своему желанию, вкусам и в соответствии со сравнительно скромным денежным содержанием от казны. Оно тогда для меня - поручика и последовательно штаб-ротмистра в 1903-м и ротмистра в 1904 году - выражалось в общем в сумме около 215 рублей в месяц.

    Я был большим театралом и с детства привык бывать в театре. Служа в Московском жандармском дивизионе, мне было нетрудно посещать театры; по какому-то обычаю, кажущемуся теперь странным и малообъяснимым, мы, офицеры дивизиона, невозбранно ходили почти во все театры без входных билетов. В те годы московский императорский балет представлял час-

    Россия\Э~.в Мемуарах

    то совершенную пустыню. Только к восьми часам вечера у театральной кассы появлялись какие-то одиночки, большей частью провинциалы, и покупали билеты. В то же время в "полицмейстерской" комнате или у заднего входа кассы целая толпа "контрамарочников" ждала Бриллиантова, заведующего кассой, и получала от него, часто без всякого основания, бесплатные контрамарки. Это были, к тому же, самые строгие и требовательные критики. Очевидно, частое посещение спектаклей было для них хорошей школой и развивало вкус.

    В Петербурге, благодаря завязавшимся добрым отношениям с чинами Петербургского охранного отделения и с некоторыми чинами столичной полиции, у меня также Явилась возможность бесплатного посещения некоторых театров. Почему-то у начальников Петербургского и Московского охранных отделений были бесплатные, неименные, годовые билеты во все театры. Этими билетами пользовались обычно не сами служащие отделения, по горло занятые службой, а их родственники и друзья. Принадлежа к последним, я иногда пользовался этими билетами. Впрочем, наступившие политические бури и потрясения, сначала разрозненные, а после, в 1905 году, коллективные и массовые, сильно мешали обычному чиновничьему времяпрепровождению.

    За .время моей службы в Отдельном корпусе жандармов вообще, а особенно за время моей службы в качестве офицера резерва при Петербургском жандармском управлении мне пришлось встречаться и быть знакомым, иногда довольно близко, с большим числом членов прокурорского надзора. В громадном большинстве случаев я сохранил об этих лицах наилучшие воспоминания. Все это были прежде всего корректные, как на службе, так ив частной жизни, воспитанные люди, с которыми чувствовалось как-то Легко.

    За мою службу в Петербургском управлении предо мной прошла целая галерея выдающихся лиц прокурорского надзора, в большинстве своем так или -иначе имевших служебное касательство к делам, разбиравшимся в нашем управлении.

    При моем поступлении в управление старшим лицом прокурорского надзора в нем был товарищ прокурора Петербургской судебной палаты, Алексей Николаевич Силин. Мне, как самому младшему офицеру управления, Только что получившему назначение на должность адъютанта, пришлось поддерживать с ним только самые официальные и почтительно-вежливые служебные отношения. А.Н. Силин по своей внешности смахивал не

    PoccwS^^ мемуарах

    на строгого прокурора, а на удалого гусара. Всегда отлично одетый, чаще всего в штатском платье, а не в чиновничьем сюртуке судебного ведомства, быстрый по своей манере ходить, с отличными выхоленными темными большими гусарскими усами, гладко выбритый, он был отменно вежлив в обращении, хотя за этой вежливостью чувствовалась суровая рука исполнителя закона. У нас в управлении его прочили на пост очередного директора Департамента полиции, которым он, однако, не оказался, получив, насколько помню, лишь место прокурора Тифлисской судебной палаты.

    Среди других лиц прокурорского надзора, работавших с нами в управлении, мне запомнился прежде всего товарищ прокурора Петербургского окружного суда Алексей Тихонович Васильев, впоследствии последний перед революцией директор Департамента полиции.

    Я позволю себе более подробно остановиться на нем. Он умер в конце 20-х годов. Прекрасный, редкой душевности и простоты был он человек, очень одаренный, умный, широкообразованный, многим интересующийся, с сильной ленцой и большим пристрастием к товарищеским обедам и ужинам, за которыми он был остроумнейшим рассказчиком анекдотов. Рассказывал он их мастерски, с присущей ему торопливостью и особой простотой изложения; при этом сам увлекался, посмеиваясь и с лукавым любопытством посматривая на собеседника. Службу свою он начал в Юго-Западном крае, был товарищем прокурора Киевского окружного суда и наблюдал за дознаниями, производимыми Киевским губернским жандармским управлением, то было время, когда начальником этого управления был известный в жандармских кругах генерал-майор Новицкий, считавшийся непревзойденным знатоком политического розыска (каким в действительности вряд ли был) и ставший в непримиримую оппозицию к учрежденному в 1903 году Киевскому охранному отделению, первым начальником которого стал ротмистр АИ. Спиридович.

    Васильев, вскоре после своего перевода в Петербург и назначения в качестве товарища прокурора Петербургского окружного суда для наблюдения за производством жандармских дознаний при нашем управлении, как-то необыкновенно быстро сошелся с офицерами резерва и стал пользоваться общей любовью. В этом человеке была удивительная простота и отсутствие столь общей всем лицам прокурорского надзора сухости обращения. Ни один из нас, офицеров резерва, не мог ожидать, что Алексей Тихонович возвратит почему-то законченное дознание! В случае необходимости каких-либо дополнений или наличия пропусков со стороны производящего до-

    Россия\^^ мемуарах

    знание офицера Алексей Тихонович деликатно, в частном порядке, обсуждал с офицером дознание и указывал то, что требовало дополнений. Каждый офицер резерва, узнав, что Алексей Тихонович Васильев будет наблюдающим за его дознанием, чувствовал себя вполне удовлетворенным: никаких неприятностей по производству дознания быть не могло.

    Пропустив через свои руки большое количество жандармских дознаний при двух жандармских управлениях - Киевском и Петербургском - и в то же время интересуясь революционным движением и его деятелями, AT. Васильев по праву мог считать себя своего рода экспертом в деле политической полиции, и дальнейшая его служебная карьера в Министерстве внутренних дел была справедливой и естественной компенсацией его заслуг. Он последовательно прошел высшие служебные ступени в Департаменте полиции, и именно те, где сосредоточивалось руководство политическим розыском в империи, т.е. заведующего так называемым Особым отделом, затем вице-директора и, наконец, в 1916 году, директора этого Департамента.

    У меня лично установились с Алексеем Тихоновичем самые добрые отношения. Его служебная карьера по Департаменту полиции неоднократно прерывалась в связи с переменами в высшем составе министерства. Он то покидал Департамент, то снова возвращался - каждый раз на более высокую должность. Между прочим, у него были тесные дружеские отношения с известным П.Г. Курловым, и периодические "приливы" или "отливы" в карьере этого сановника неизбежно влекли за собой такие же перемены в служебной карьере А.Т. Васильева.

    Товарищ прокурора Петербургского окружного суда Д.П. Бусло был небольшого роста плотный брюнет в очках, вечно возившийся со сложным недомоганием горла и носа. По политическим взглядам он был на самом правом крыле - как говорят на кавалерийском жаргоне, "был весьма затянут на правый повод". Он живо интересовался делом политического розыска и мог быть прекрасным начальником любого розыскного учреждения. Я был знаком с ним делами; в частной жизни он шагу не ступал без своей супруги - милой, но очень "тонной" петербургской дамы. Через каждые пять или десять слов собеседник его слышал: "Женичка". Это было ласкательное имя его жены. До заведования политическим розыском он все-таки добрался, но это было в конце его служебной и, по-видимому, жизненной карьеры, при "пане-гетмане", в Киеве39.

    Валентин Анатольевич Брюн де Сент-Ипполит в то время был товарищем прокурора Петербургского окружного суда. С ним я провел не одно

    Россия\^^ мемуарах

    жандармское дознание из серии мне порученных. Красивый высокий шатен, очень представительный и "приличный", "приличный" до крайности. Так сказать, идеальный тип для прокурорского надзора, но сух в отношениях также до крайности. Пропускать что-либо в дознаниях, производимых под его наблюдением, не рекомендовалось. Это был формалист до мозга костей. К делу относился без всякого увлечения, а просто проходил одну из необходимых ступеней в служебной карьере, ибо исполнение обязанностей прокурорского надзора по политическим дознаниям ускоряло дальнейшие шаги по Министерству юстиции. Этот "сухарь" в прокурорской форме неизменно хранил на лице как бы брезгливость от соприкосновения с делами жандармского ведомства. Каково же было мое изумление, когда я, уже на должности начальника охранного отделения в Москве, узнал об его назначении на должность директора Департамента полиции! Более неподходящее лицо для этой должности трудно было придумать. К счастью для дела, он пробыл на этом посту недолго. У меня в памяти живо сохранились две служебные встречи с ним за время его директорства. Первая была вскоре после его назначения на эту должность. Я поехал в Петербург - представиться и в разговоре с ним получить более ясное представление о направлении, желательном новому директору Департамента полиции в области политического розыска и в сложной атмосфере тогдашних общественных настроений.

    Не ожидая от него теплых воспоминаний о нашей совместной службе при Петербургском управлении, я все же не мог не думать, что он при встрече со мной, после десятилетнего перерыва, вспомнит о ней и расспросит меня о моей службе за это время. Ничего подобного! Сухое приветствие, ничем внешне не выраженный интерес к моему весьма обстоятельному докладу и предложение подробно переговорить с заведующим Особым отделом. Вот и все...

    Вторая встреча произошла месяца два спустя, когда я приехал к нему с объяснением своим по жалобе на меня начальника Владимирского жандармского управления. Этим начальником был в то время полковник Немирович-Данченко, незадолго до своего назначения служивший в штабе Отдельного корпуса жандармов в качестве старшего адъютанта, а до этого - по линии жандармской железнодорожной полиции. Попав на должность начальника губернского жандармского управления, полковник Немирович-Данченко очутился, конечно, "как в лесу". Дела своего он не знал и ничего в нем не понимал.

    ^T^^^^^Тоссия^^^^ёмуарах ""

    В числе секретных сотрудников в Москве у меня был некий социал-демократ-большевик, высокого партийного ранга, близкий по своим связям с лидерами этой партии, и в том числе с Лениным40. В описываемое время он состоял членом московского областного бюро Р.С.-Д., фракции большевиков. В этом бюро было в то время всего два члена, и оно настолько бездействовало (при моем участии в руководстве этой бездеятельностью), что на одной из последних партийных конференций за границей, в Закопане (Австрия), насколько я помню, при участии Ленина41, было вынесено ему порицание за бездеятельность.

    Кличка этого сотрудника по спискам нашей секретной агентуры была "Пелагея". Нечего и говорить, это был очень ценный агент, снабжавший меня исключительно важными сведениями в области центральных большевистских махинаций.

    Как-то весной 1915 года "Пелагея" уведомил меня о необходимости поездки во Владимир для проверки местных подпольных групп. В соответствии с выработанными правилами при осуществлении политического розыска и, главное, чтобы избежать всякой возможной случайности, я командировал во Владимир для наблюдения за "Пелагеей" двух своих филеров и в соответствующем письме на имя полковника Немировича-Данченко изложил ему, что наблюдаемый, по соображениям агентурного характера, аресту не подлежит. В то же время я рекомендовал полковнику Немировичу-Данченко выяснить соответствующим наблюдением все связи наблюдаемого по Владимиру, с тем чтобы в дальнейшем, при благоприятных обстоятельствах, таковые могли бы быть ликвидированы им. Но, как я сказал выше, начальник Владимирского управления был в вопросах политического розыска сущий младенец. Не разбираясь в технике и целесообразности "наблюдения" вообще, он не понял того, что пребывание "Пелагеи" во Владимире может только помочь ему в выяснении всего, что происходит в местном подполье. Надо было, чтобы как раз в это время во Владимире были разбросаны подпольно отпечатанные прокламации. Полковник Немирович-Данченко, желая "прикрыть" себя в глазах начальства, составил для Департамента полиции объяснение, в котором выразил уверенность, что эти прокламации были привезены во Владимир моим "наблюдаемым". Эту записку Департамент прислал мне в копии. Я счел за лучшее поехать в Петербург с личным докладом по этому делу и объяснить, что "Пелагее", как лицу слишком высоко стоящему в партийных кругах, было бы неестественно и неконспиративно брать на себя задачу везти из Москвы во Владимир под-

    РоссияК^в мемуарах

    польные прокламации. Кроме того, в московском подполье в то время не печаталось прокламаций, и суть и задача поездки "Пелагеи" во Владимир освещалась не только им одним, но и другой, "перекрестной" агентурой, по своему значению тоже весьма солидной.

    К сожалению, все эти тонкости" были далеки ггониманию полковника Немировича-Данченко: он, как истый "железнодорожник" по служебной линии, заранее относился ко всякому охранному офицеру как к провокатору. Этим и объяснялась его наивная и, по существу, мерзкая записка, Я поехал к директору Департамента, будучи уверен, что мне удастся в двух словах объяснить все дело. Я, конечно, имел в виду, что директор не знает всей секретной агентуры, но мне казалось, что знать роль и характер такого центрального агента, каким был "Пелагея", он должен.

    В.А. Брюн де Сент-Ипполит выслушал меня и сухо сказал: "Знаете что, полковник, очень трудно разбираться в ваших делах!"

    Ответ был великолепен в устах директора Департамента полиции! Тут все было нелепо. Кому же не разобраться в таком, еще простом в сущности, деле, как не директору Департамента, который должен был бы, казалось, оценить и предыдущую службу и мою, и полковника Немировича-Данченко, должен был бы оценить роль секретной агентуры и характер ее и, наконец, не отделять себя, как директора Департамента, от меня, начальника местного политического розыска, ему подчиненного, подчеркиванием слов "в ваших делах", т.е. не специально делах полковника Мартынова, а вообще, "в ваших жандармских", "ваших розыскных", "ваших охранных"! Это именно он и имел в виду, употребляя выражение "ваших", и я усвоил это и из дальнейших нескольких его фраз, относившихся к политическому розыску вообще.

    В конце моего очень краткого разговора с этим удивительным директором Департамента полиции он, не выразив мне ни порицания, ни одобрения, предложил мне переговорить с заведующим Особым отделом.

    Не знаю, что получилось в результате для полковника Немировича-Данченко и ответил ли ему что-либо Департамент полиции на его жалобу, но я лично не услышал ни одного слова в ответ на мой доклад.

    В.А. Брюн де Сент-Ипполит после революции, судя по попавшим ко мне газетным известиям, заболел нервным расстройством и покончил жизнь самоубийством.

    Товарищ прокурора Петербургского окружного суда, Никита Петрович Харламов, пробыв несколько лет наблюдающим за производством наших

    Россшг^^в мемуарах

    дознаний, перешел на службу в Министерство внутренних дел. Одно время он был вице-директором Департамента полиции, но к розыскному делу имел малое отношение и едва ли чувствовал к нему тяготение. Он проходил ускоренным темпом служебную карьеру и, так как служба по Департаменту полиции давала ему в этом отношении большие возможности, переменил Министерство юстиции на Министерство внутренних дел. Харламов был отменно вежливый, прекрасно воспитанный человек, несколько суховатый, "петербургской манеры", но без излишней чопорности. В делах он был прост и без подвохов. Мне неоднократно пришлось встречаться с ним на дальнейших этапах моей службы и в Саратове, и в Москве, куда он наезжал в частые служебные командировки.

    Товарищ прокурора того же Петербургского окружного суда, Михаил Иванович Зубовский, пробыв, подобно Харламову, некоторое число лет при нашем управлении, также подобно Харламову перешел в Департамент полиции и был одно время вице-директором Департамента.

    Внешне М.И. Зубовский не подходил к обычному типу лиц прокурорского надзора, да еще петербургского. В нем не было никакой вылощеннос-ти, парадности. Мешковатый, полноватый брюнет, он не проявлял особого интереса к политике и, казалось, спокойно и неторопливо исполнял свои обязанности. В Департаменте полиции он также не проявил себя по линии политического розыска, оставаясь почти исключительно вершителем дел больше в области административных вопросов.

    Из других товарищей прокурора при нашем управлении мне запомнились фигуры Александра Васильевича Скопинского и графа Пашенко-Развадовского. Насколько помню, АВ. Скопинский погиб при каком-то несчастном случае около 1910 года, а судьбу и служебную карьеру графа Пащен ко-Развадовского, во внешности которого было, кстати сказать, мало "графского", не знаю. Оба были очень приятные сослуживцы.

    Из других лиц прокурорского надзора назову прокурора, а затем в течение краткого времени директора Департамента полиции, Русчу Молдова, болгарина по национальности. Человек он был очень приятный, но странно было видеть на таком ответственном посту нерусского. Вспоминаю прокурора Московской судебной палаты, впоследствии товарища министра внутренних дел, АВ. Степанова, и товарища прокурора Московской судебной палаты, а затем товарища министра внутренних дел, И.М. Золотарева, красавца с ассирийской черной бородой. Помню его по заседаниям в разных комиссиях, созывавшихся периодически для налаживания политиче-

    Россия^З^в мемуарах

    ского розыска в империи. Золотарев председательствовал на этих заседаниях. Как сейчас, вижу его фигуру избалованного успехами у женщин сибарита. Явившись на заседание и заняв председательское покойное кресло, он, устало углубясь в него, объявлял заседание открытым и затем равнодушно-ленивым движением вытаскивал флакончик душистой соли и таким же усталым движением подносил его к своему, тоже ассирийскому, большому и красивому носу. Других проявлений его участия в разбираемых вопросах я что-то не помню.

    Золотарев был умница и здорово понаторел по нашим политическим дознаниям и делам розыска. Начал он свою прикосновенность к жандармским делам, будучи товарищем прокурора Московской судебной палаты, прикомандированным к Московскому жандармскому управлению. Вначале моей жандармской службы, тоже прикомандированный к этому управлению для исполнения обязанностей адъютанта, я застал там Золотарева, а затем встретился с ним по-настоящему позже, когда он уже стал сановником и окончательно "расслаб" - не столько, по-видимому, от трудов по службе, сколько от слишком бурных успехов у прекрасной половины рода человеческого.

    В Саратове я застал на должности прокурора судебной палаты Миндера, типичного русского немца и пресухого представителя прокурорского надзора, с большой осторожностью и, пожалуй, предвзятостью относившегося к нашему ведомству. Вскоре его сменил саратовский прокурор окружного суда Богданов. Переведенный в 1912 году на должность начальника Московского охранного отделения, я имел близкое касательство к прокурорам Московской судебной палаты: к названному выше Степанову (впоследствии известному по так называемому "Сухомлиновскому" процессу42, где он выступал обвинителем); к Владимиру Павловичу Носовичу и, наконец, к Николаю Николаевичу Чебышеву. Первый из них был определенно "правый", другие же два тяготели несколько к представителям так называемой "общественности".

    Мне, по должности начальника охранного отделения, приходилось бывать у прокуроров судебной палаты как в Саратове, так и в Москве примерно два-три раза в месяц и в краткой форме освещать им положение и активность местного революционного подполья и общественное настроение. В Москве я завел обыкновение, за отсутствием достаточного времени для длинных бесед с прокурором палаты, давать ему для временного чтения те мои записки по общественному настроению, которые посылались мною в

    97

    4-Заказ 2376

    Росаиг^^в мемуарах

    Департамент полиции. Записки эти в ту пору, написанные мною на основании данных, доставленных осведомленными сотрудниками, представляли весьма любопытный материал, и я знаю, что все перечисленные три прокурора Московской судебной палаты с большим одобрением относились к моему методу освещения событий того времени. Впрочем, я могу сослаться на печатное признание моей осведомленности в этой области со стороны Н.Н. Чебышева, писавшего об этом в одном из своих фельетонов в газете "Возрождение"43.

    Имея хорошо осведомленную агентуру в центрах Военно-промышленного комитета, в Рабочей партии в нем44, в Обще-земском союзе45, в редакциях оппозиционной прессы и других центрах нашей российской оппозиции, занявшейся в то время особенно рьяно "углублением путей для скорейшего осуществления революции", я настолько своевременно, быстро и всеобъемлюще освешал Департаменту полиции все творившееся в этих центрах, что однажды, примерно в октябре 1916 года, директор Департамента полиции сказал мне шутливо: "Вы так полно осветили мне последние заседания Военно-промышленного комитета и его дальнейшую линию поведения, что мы предположили, что секретным сотрудником у вас состоит сам Рябушинский!"

    Характерно отношение ко мне со стороны этих двух прокуроров уже в "добровольческий" период. После второго вторжения в Крым, весной 1919 года, я попал в Новороссийск и, узнав, что Н.Н. Чебышев стоит во главе Внутреннего управления, послал ему телеграмму с предложением своих услуг по службе в его ведомстве - и немедленно получил от него телеграфное же приглашение прибыть для занятия должности начальника Особого отдела, что тогда было равносильно и равнозначно прежней должности директора Департамента полиции - конечно, в миниатюрном виде. Хотя я, по соображениям семейного характера, тогда не принял этой должности и выехал временно в Батум, где жил мой брат, мне все же было очень лестно видеть в приглашении Н.Н. Чебышева признание им моей полной пригодности для занятия этой должности.

    Иное отношение я встретил со стороны В.П. Носовича, возвратившись осенью того же года (1919) из Батума в Новороссийск. В поисках службы в Добровольческой армии я обратился к Носовичу, который тогда сменил Чебышева на посту начальника Внутреннего управления. Когда, при личном представлении Н.П. Носовичу, я обратился к нему с просьбой назначить меня на должность "генерала для поручений" при командире Госу-

    Россшг^^ мемуарах

    дарственной стражи, должность, на которой я мог бы при командировках на места контролировать и направлять находившиеся тогда в невероятном хаосе местные контрразведочные органы, В.П. Носович, сомнительно покачав головой, сказал мне: "Очень уж у вас одиозное имя!" Я раскланялся с ним, а при выходе моем из кабинета представитель штаба Черноморского флота тут же пригласил меня занять должность начальника контрразведочного отдела при этом флоте - должность, которую я занимал год, вплоть до всеобщей эвакуации в Турцию; на этой должности мне пришлось и удалось провести несколько самых удачных ликвидации среди крымского большевистского подполья.

    Чтобы закончить характеристику тех лиц прокурорского надзора, с которыми я имел служебные касательства, я намеренно приберег к концу фигуру примечательного и не совсем обычного человека, расстрелянного большевиками как "врага народа", кажется, осенью 1918 года, после неудачной попытки перебраться на юг - Сергея Евлампиевича Виссарионова.

    Первое мое знакомство с ним относится к 1900 году, когда я временно занимал должность адъютанта при Московском жандармском управлении, а Сергей Евлампиевич, тогда еще молодой товарищ прокурора Московского окружного суда, "наблюдал" за производством дознаний при этом управлении. Мне пришлось познакомиться с ним ближе благодаря тому, что мой старший брат Николай в то время занимался производством этих дознаний. Оба мы перезнакомились домами, бывали друг у друга запросто и, видимо, пользовались взаимной симпатией. Тогда еще мне не пришлось бывать в семье Сергея Евлампиевича, но я встречался с ним на квартире брата.

    Виссарионов был, сказали бы теперь, "не-арийцем". Не то отец, не то дед его был крещен в православную веру, и Сергей Евлампиевич никогда не забывал осенить себя крестным знамением до и после обеда или ужина. Он старался не пропускать торжественных богослужений, крестился, проходя или проезжая мимо храма, и, приезжая в Москву по делам из Петербурга, прежде всего заезжал к Иверской.

    Внешне он за все мое знакомство с ним, с 1900 по 1907 год, изменился мало, хотя и оброс несколько жирком. Был он большой позер. Любил говорить значительно и с актерским уменьем выделять слова. Был он и страстным театралом, отлично читал вслух, был большой эрудит в вопросах мировой и отечественной литературы. На почве любви к театру, к сцене, он и сошелся близко с моим братом, тоже театралом и любителем-певцом. Оба они при этом были мастера копировать известных актеров и оба чрезвычай но удачно копировали друг друга.

    99

    POCCWP^^ мемуарах

    Мой брат, человек излишне прямой и при этом резковатый, несдержанный в выражениях, придумал Виссарионову две клички, прочно приставшие к нему в наших жандармских кругах. Одна из них непочтительно и кратко обзывала Сергея Евлампиевича "Бомкой", а другая, столь же непочтительно, но более метко - "Харлампием". Один из молодых жандармских офицеров, наслышавшись про этого "Харлампия", как-то за товарищеским обедом нечаянно назвал Сергея Евлампиевича Сергеем Харлампиевичем. Впоследствии отношения моего брата с Виссарионовым изменились к худшему - и не по вине последнего.

    Сергей Евлампиевич имел несколько актерскую физиономию, хотя и носил небольшие усики, не менявшие, впрочем, его типичной еврейской внешности. В самой его фигуре, в выпиравшем животе, в манере ходить, в хитроватой улыбке, в подмаргивании глазом и, наконец, в настоящем еврейском носе было столь много типичных еврейских черт, что ни у кого не было сомнения в его происхождении.

    Виссарионов обладал какой-то особенностью в строении своего горла, напоминавшей манеру известного артиста Малого театра - Михаила Провича Садовского: в патетических местах точно какой-то клубок перехватит ему горло и особенным, нервным и проникновенным звуком пустит какое-нибудь словцо. Вообще же, во всяком разговоре, важном или неважном, серьезном или шутливо-приятельском, Виссарионов неизменно актерствовал: выпячивал губу, вскидывал глаза к небу и т.п.

    В домашнем быту и в обществе он был прекрасным собеседником. Был экономен и расчетлив, любил порядок и, в общем, был, как говорится, "мелкобуржуазен". Художественного вкуса не имел, и когда получил место вице-директора Департамента полиции и, обставив себя довольно солидно в материальном отношении, обзавелся "хорошим кабинетом", кабинет этот оказался обычным петербургским чиновничьим кабинетом "под дуб", и только.

    В те годы моего раннего знакомства с ним Сергей Евлампиевич был еще человеком крайне общительным, веселым по нраву и характеру, незатейливым в обращении и привычках и чуждым всякой нарочитой солидности. С годами и с переменой службы, особенно со времени его вице-директорства, стали появляться в нем солидность и важность в обращении, и только изредка проявлялся в нем прежний Виссарионов.

    После Москвы в моем знакомстве с ним наступил большой перерыв, я снова встретился с ним только после того, как он стал вице-директором Департамента полиции по заведованию отделом политического розыска.

    Россия^!^ мемуарах

    Это был талантливый человек, с изумительной работоспособностью в этой области. Он хорошо изучил революционное подполье, еще до назначения своего по Министерству внутренних дел наблюдая за жандармскими дознаниями. Его самым страстным желанием была должность директора Департамента полиции, которую он так никогда и не получил, хотя и был подготовлен к ней лучше, чем кто-либо другой. Вероятно, ему мешали его происхождение и заметная предвзятость к нему со стороны сановников. Он был "не наш", как любили говорить настоящие сановники из бар. Все это в те времена имело большое значение. Виссарионов старался победить предубеждение своим трудом, знанием дела, всесторонним изучением порученных ему задач; был педантичен и точен, наконец, стал благодаря гибкости своей натуры "приспособляться", пытаясь нравиться каждому сановному лагерю... но в результате все же не достиг своей цели.

    Я остановился с некоторым вниманием только на тех представителях прокурорского надзора, с которыми мне по той или иной отрасли нашей жандармской службы приходилось сталкиваться более или менее часто, и не перечислил еще тех представителей этого надзора, которых я знал по моей службе, - например, прокурора Виленского окружного суда Аккермана; прокурора суда, а затем саратовского губернатора С.Д. Тверского; П.В. Скар-жинского; товарищей прокурора Московского окружного суда Митровича, А.В. Червинского и др.

    Должен сказать, что консерватизм этих представителей прокурорского надзора, в общем, был нисколько не меньше консерватизма чинов жандармского ведомства, а их общая культурность и понимание дела, вверенного жандармскому ведомству, могли бы создать из них очень дельных руководителей политического розыска. Но на них не было военного мундира, а это обстоятельство, по понятиям того времени, не гарантировало правительству той правоверности, которую гарантировали "синие мундиры".

    В декабре 1903 года я был произведен в чин штаб-ротмистра, а в следующем декабре - в чин ротмистра. Это были обычные повышения в чинах, следовавшие одно за другим, так сказать, в порядке очереди. Я очень неудачно засиделся в чине поручика, оставаясь в этом чине два года подряд, потому что список поручиков, представленных к повышению в следующий чин, обрывался фатально на мне. К Рождеству 1904 года я был представлен к награде, и начальник управления предложил мне на выбор: крест Станислава или денежную награду. Я выбрал последнее, и, как потом оказалось, выбрал неудачно, так как штаб Отдельного корпуса жандармов впослед-

    Poccwr^L^e мемуарах

    ствии. уже в 1909 году, представил меня все к тому же кресту Св. Станислава. Впрочем, я никогда не принимал никаких мер к испрашиванию наград и не прилагал никаких стараний перед сильными мира сего, чтобы быть представленным к награде. Зато я и был награжден наружными знаками отличия в весьма скромных размерах - выше Анны 2-й степени орденов я не имел. При повышении же в чинах, особенно штаб-офицерских (подполковника в 1910 году и полковника в апреле 1915 года), я был награжден орденами "за отличие", и каждый раз в этом "обгонял" целую толпу сослуживцев по Отдельному корпусу жандармов. Но и эти чины я умудрялся получать со значительным опозданием.

    Из крупных жандармских дознаний в Петербургском управлении, в которых мне пришлось принять участие, выделялись: дело по взрыву бомбы в "Северной гостинице"46, убийство министра внутренних дел В.К. Плеве47, шествие Гапона к Зимнему дворцу48, вооруженные беспорядки на Васильевском острове49, арест Совета рабочих, солдатских и крестьянских депутатов50 и участие в нем известных Хрусталева, Троцкого и др. Среди дел не политического, а так называемого "специального" характера мне помнятся дела о злоупотреблениях при приеме крейсера "Новик", строившегося компанией Виккерта, и о педерастии среди некоторых членов гвардии Петербургского военного округа. Да, пришлось заниматься даже и таким, казалось бы, отнюдь не жандармским делом! Но так как военное начальство не пожелало огласки в столь скандальном деле, то путем негласных соглашений между представителями высших сфер было решено установить виновность и личность участников этого сексуального уклона путем осторожного и негласного жандармского расследования. Дело это, насколько я помню, возникло по заявлению какого-то нижнего чина одного из гвардейских петербургских полков, втянутого в компанию молодых офицеров-педерастов. Почему-то это расследование попало ко мне.

    Я очень хорошо помню, что в первоначальных данных не было никаких нитей, по которым можно было бы размотать клубок, и я некоторое время не знал, что и как надо было сделать, чтобы приоткрыть завесу, скрывавшую от меня и место происшествий, и его участников. Были какие-то неясные указания на какой-то трактир за одной из петербургских застав, где будто бы и происходили предосудительные встречи офицеров-педерастов с вовлеченными ими в ненормальные отношения нижними чинами.

    В целой серии детективных романов, автором которых является известный английский писатель, выводится фигура детектива-любителя и в то же

    Россия^^е мемуарах

    время священника, который в своих поисках преступника неизменно начинает с того, что он должен что-то и немедленно предпринять, куда-то и в каком-то направлении идти и ни в коем случае не выжидать развертывания событий, полагая, что в дальнейшем, при проявленной активности, какие-то нити будут непременно развертываться перед ним и помогут раскрыть тайну51. Я тогда еще не читал похождений детектива-священника, но почему-то повел себя именно по этому, рекомендованному им пути. Я достал у приятелей штатское платье и отправился за указанную заставу. Необычайно скоро я остановил внимание на отдельно стоявшем у дороги трактире и через несколько часов, после удачного разговора с хозяином заведения, я имел на руках все описание этого неприятного дела. Мой доклад начальнику управления и порадовал его, и озаботил: раскрывались имена некоторых довольно известных фамилий, и дело грозило дальнейшими разоблачениями. После произведенных мною опросов некоторых участников из нижних чинов, полностью подтвердивших мои расследования, все дело было взято у меня начальником управления, который и закончил его после каких-то негласных совещаний с военным начальством.

    Это порученное мне дело и несколько необычный и живой характер, который я ему придал при обследовании, создали мне репутацию ловкого и умелого расследователя. Возможно даже, что оно сыграло роль при предложении мне должности начальника охранного отделения, что произошло в 1906 году.

    Дело о злоупотреблениях при приеме крейсера "Новика" было также не рядовым жандармским делом. Оно было поручено мне, и за его производством наблюдал сам товарищ прокурора Петербургской судебной палаты М.И. Трусевич. По этому делу числился арестованный чиновник морского ведомства; не помню теперь ни фамилии его, ни должности. Трусевич и я ездили по этому делу в Адмиралтейство, наводили справки, просматривали бесчисленные ведомости. Арестованный чиновник долго не хотел давать никаких объяснений, несмотря на очень ловко проведенный Трусевичем допрос. Как-то, не закончив допрос, Трусевич вышел из моего кабинета и занялся другими делами, а я в его отсутствие стал продолжать допрос арестованного чиновника и, к моему изумлению и удовольствию, привел его к даче откровенного показания. Возвратившийся через некоторое время Трусевич застал меня и обвиняемого задушевно беседующими за записью подробного протокола. Я уже упоминал раньше о той удовлетворенности, кото-

    POCCWP^^ мемуарах

    рая испытывалась лицами, ведущими дознание и добившимися перелома в душе обвиняемого, который переходил к откровенным показаниям.

    В деле о "Новике" откровенное показание обвиняемого, стоявшего по своей службе в курсе разных недостойных и бесчестных махинаций при приеме крейсера, играло большую роль. Долго борясь с собой, обвиняемый, решив, наконец, откровенно рассказать о своем участии в этих махинациях, грустно заявил мне: "Убедили вы меня; я расскажу все, что знаю, но предупреждаю, что ничего у вас не выйдет с этим делом. В нем замешаны лица покрупнее меня". Дело это в дальнейшем было передано судебному следователю и пошло обычным судебным порядком, но результаты его остались мне не известны.

    Это дознание укрепило меня в положении офицера резерва, и я стал получать все более крупные по своему значению дознания. Получив однажды большое дело о какой-то террористической группе, я только что стал разбираться в нем, как в мой кабинет вошел начальник управления, вновь назначенный тогда генерал Бессонов, и, неловко замявшись, сказал мне, что он переменил решение и просит меня передать все дело генералу Иванову. Оказалось, что генерал Иванов обиделся, что такое ответственное дело не было поручено ему, и упросил начальника управления передать ему это дело.

    Дело о взрыве бомбы в "Северной гостинице" слишком известно, чтобы детально его описывать в моих воспоминаниях. Помню, как немедленно после взрыва М.И. Трусевич, захватив меня с собой, помчался в "Северную гостиницу", и мы приступили к производству формального дознания. При входе в гостиницу мы встретили растерянную администрацию, наряд полиции, и по грязной, залитой еще струившейся водой после возникшего за взрывом разрушения и пожара парадной лестнице поднялись на третий этаж и вошли в разрушенный номер гостиницы, где заряжавшаяся террористом Покатиловым бомба взорвалась, пробила потолки и полы и убила его самого.

    Мы приступили к осмотру и нашли паспорт и... кусок мизинца. Мне поручено было заняться обследованием паспорта, и я вскоре сделал интересное открытие: оказалось, что в нем заменены некоторые страницы соответствующими же, но из другого паспорта, страницами, аккуратно прикрепленными металлическими скрепами. В дальнейшем это открытие привело к установке владельца другого паспорта и тех гостиниц, где проживал террорист и его пособники.

    Poccuw^^i мемуарах

    Я не стану описывать события 1905 года в Петербурге. Кто не знает их теперь хотя бы на основании целого ряда откровенных и достаточно полных описаний их в литературе, мемуарах и других записях современников? Мне было поручено производство дознания о беспорядках и вооруженном столкновении на Васильевском острове. Я помню, как в мой кабинет полиция доставила целый ворох вещественных доказательств, среди них красные флаги, револьверы и целый набор старых сабель с великолепными толедс-кими клинками, похищенными у владельца какого-то завода. Арестованных по этому делу было очень мало; между ними выделялся молодой, здоровый на вид еврей, лет девятнадцати, с довольно известной "издательской" фамилией. Еврея этого захватили на баррикадах. Ему угрожала смертная казнь. В это время генерал-губернатор Дм. Фед. Трепов вызвал меня к себе как производящего дознание об этих беспорядках. Взяв дела, я поехал в Зимний дворец, где временно тогда проживал Трепов. После целой анфилады зал меня привели в огромный кабинет с таким же преогромным письменным столом, за которым сидел мрачный, представительный, всемогущий тогда генерал. Я стал докладывать, и Трепов хмуро спросил меня: "Скажите ваше мнение, следует ли предать смертной казни обвиняемого?" Мне тогда совершенно ясно представилось, что обвиняемый этот, молодой еврей, никоим образом не является одним из лидеров восстания и захвачен случайно в группе лиц, укрывавшихся за одной из баррикад. Никого из крупных деятелей революционного подполья или вожаков в те дни захвачено не было, и, таким образом, хотя формально мой еврей был взят "с поличным" и по закону военного времени мог бы быть подвергнут смертной казни, эта кара не соответствовала его роли в событиях того времени и, пожалуй, только демонстрировала бы неудачные действия полиции. Я это и высказал генералу, добавив, что, по моему мнению, ведущемуся мной дознанию следует предоставить идти обычным путем. Трепов согласился со мной.

    Чрезвычайно любопытно проследить теперь и припомнить, как события, следовавшие за известным Манифестом 17 октября 1905 года, отразились на течении дел в нашем управлении. Общая растерянность, разноречивые толкования и непонимание направления правительственной политики привели в конце концов к тому, что наше жандармское управление мало-помалу прекратило всякую деятельность. Находившиеся в производстве дознания оказались за амнистией ненужными, новых не возникало, хаос был всеобщий. Нашлись офицеры в нашем управлении, которые попросту уничтожили свои дознания. Мы собирались, обсуждали слухи и... ничего не делали!

    Росскя^^в мемуарах "~=

    Так прошел ноябрь. В начале декабря во главе Министерства внутренних дел стал Петр Николаевич Дурново, маленький сухонький старичок с ясным умом, сильной волей и решимостью вернуть растерявшуюся власть на место. Несколько ясных и твердых распоряжений - и сонное царство ожило. Все заработало, машина пошла в ход. Начались аресты, запрятали вожаков, и все стало,, хотя и понемногу, приходить в норму. Наше управление тоже проснулось от спячки, и мы. как никогда, погрузились в производство громадного числа новых дознаний.

    В начале июня 1906 года, в то время, когда я занимался по делам производимых мной дознаний о государственных преступлениях, число которых тогда, к слову сказать, увеличилось во много раз, меня вызвал к себе начальник нашего жандармского управления. Любезно предложив сесть, генерал Клыков, со свойственной ему отрывистой манерой речи, кратко заявил мне, что директор Департамента полиции Трусевич вызывает меня к себе. "Я уверен, что директор предложит вам какую-либо новую должность, вероятно по розыску, - добавил генерал. - Поезжайте сейчас же и по возвращении доложите мне". Генерал ласково и без обычной официальности, как бы предчувствуя скорый конец наших служебных отношений, отпустил меня.

    В течение трех лет мне пришлось произвести ряд дознаний, и из них несколько крупных, при Петербургском жандармском управлении, под непосредственным наблюдением М.И. Трусевича, занимавшего тогда должность товарища прокурора Петербургской судебной палаты и наблюдавшего за производством дознаний при этом управлении. Мне пришлось работать с ним непосредственно по дознанию об известном взрыве в "Северной гостинице". Я участвовал, как было сказано выше, в допросе Балмашева, убившего министра внутренних дел Сипягина.

    Трусевич знал меня хорошо, и мне известно было, что он благоволил ко мне. С этой стороны вызов меня к директору Департамента полиции, которым незадолго до этого стал Трусевич, не мог беспокоить меня.

    Максимилиан Иванович Трусевич являлся примером того великодержавного отношения к своим слугам прежней императорской правительственной власти, которая, не боясь расового признака, призывала даже на важные и ответственные посты людей не чистой русской крови. М.И. Трусевич не только обладал польским именем и фамилией, но и по внешности ничем не напоминал русского. Мне всегда хотелось увидеть его в национальном костюме тех польских вельмож, которые пируют и ловко танцуют во втором акте оперы "Жизнь за Царя"52. Выше среднего роста, худощавый,

    Pocavr^L^e мемуарах

    исключительно элегантный шатен с тонкими чертами лица, чуть коротковатым, тонким носом, щетинистыми усиками, умными, пронизывающими и несколько насмешливыми глазами и большим открытым лбом. Трусевич являл собою тип европейского светского человека. Он был живой, даже порывистый в движениях, без типично русских манер. Даже многочисленные недруги его никогда не отказывали ему в остроте мышления, знании дела и трудоспособности. Докладывать ему дела, самые запутанные и сложные, было просто удовольствием, - он понимал все с полуслова. Трусеви-чу нельзя было подавать сущность дела с размазыванием подробностей, с подготовкой и разъяснением, как это часто приходилось делать с менее способными администраторами. Он схватывал сущность дела сразу и давал ясные указания. Он был по своему характеру замечательным мастером розыска, тонким психологом, легко разбиравшимся в людях. Политическая карьера его окончилась с выяснением роли Азефа и переменами в министерстве в связи с шумом, поднятым в печати и общественных кругах. С его уходом правительство потеряло исключительного человека "на своем месте". Я совершенно уверен, что ни до него, ни, тем более, после него такого директора Департамента полиции российское правительство не имело53.

    Мне не пришлось долго ждать в приемной директора. Какой-то остряк-администратор однажды утверждал, что добрую половину своей долгой службы он провел на приемах у сановников. Это утверждение я лично отношу к типичному российскому брюзжанию по поводу всего и всех. На самом деле приемы у сановников наших были сравнительно легко достижимы. Никого намеренно не заставляли ожидать; наоборот, находясь в эмиграции, я убедился, как в "демократиях" даже мелкие чинуши и представители так называемого делового мира намеренно заставляют посетителя охладить пыл долгим ожиданием в приемной, чтобы создать у него впечатление о необычайной занятости делового человека.

    Итак, через несколько минут я уже почтительно раскланивался с директором Департамента полиции, в кабинете которого мне пришлось тогда быть первый раз. Сравнительно небольшая комната с казенной кабинетной обстановкой, портретами высших чинов Министерства внутренних дел и грудами бумаг в папках "к докладу" не производила большого впечатления.

    Трусевич сразу же заявил мне, что он находит нужным, в связи с переживаемым беспокойным временем и усилением революционной деятельности, усилить розыскную работу вообще и, в частности, учредить новый розыскной пункт в Севастополе, сформировав там охранное отделение по типу

    Россия^)^ мемуарах

    тех, новых охранных отделений, которые уже открыты в ряде крупных провинциальных центров. "Я наметил вас начальником этого нового розыскного учреждения и поэтому и вызвал вас к себе, чтобы сговориться о деталях", - добавил директор.

    Я подумал: ну вот, наконец осуществилось то, к чему я стремился, переходя на службу в Отдельный корпус жандармов! Мне предложили живое подлинное дело розыска, которым я смогу руководить, внося в него свою инициативу, свои способности. Тут нет места надоедливому шаблону кропотливых официальных дознаний. Теперь-то я и смогу проявить себя и наконец стать в авангарде защитных сил правительства против подрывающих его подпольных врагов. Но одновременно с этим пронеслись и другие мысли: да, все это верно; но к чему я стремился, переходя в Отдельный корпус жандармов, и от чего я был отстранен против моего желания назначением в Петербургское губернское жандармское управление, вновь открывается передо мною. Но я чувствовал в себе уже некоторую закостенелость, вызванную привычной работой, от которой надо было отделываться и начинать "по-новому".

    Старое мое дело и работа одобрялись и уже нашли признание. Меня так или иначе отличали, меня выдвигали для производства более крупных и важных дел, и, самый молодой по возрасту, я был на линии полковников и генералов, производивших со мной в Петербургском управлении иногда и менее важные дознания, чем те, которые поручались мне. Как я справлюсь с новым делом? Я его не знаю, не знаю техники, не знаю "великого шаблона" его, без которого так трудно управлять подчиненной группой людей. Меня встретит недоброжелательная и придирчивая критика с первых же шагов. На пустых мелочах я сделаю досадные промахи. Ведь в 1906 году поздно уже учиться розыску: надо знать, а не "подучиваться". События грозные, удары революции идут один за другим - надо им противостоять с готовым знанием дела. Одного желания работать на поприще розыска мало. Еще раз я недобрым словом вспомнил тех лиц, которые не дали мне заслуженное мною право по окончании лекций в штабе Отдельного корпуса начать службу в корпусе с прикомандированием к Московскому охранному отделению. Человек предполагает, а Бог располагает. Конечно, тогда я в вихре проносившихся мыслей не мог предвидеть, что через шесть лет, ровно в тот же месяц, я займу должность начальника отделения по охранению общественной безопасности и порядка в первопрестольном городе Москве и моя мечта осуществится в полной мере.

    Poccwr^^i мемуарах

    Выслушав Трусевича и поблагодарив его за оказанное мне доверие, я кратко обрисовал промелькнувшие у меня мысли и высказал опасение оказаться не на высоте задачи, главным образом из-за отсутствия у меня знаний "шаблонов" дела.

    "Это пустяки, - прервал мои доводы Трусевич, - во-первых, не боги горшки обжигают, а во-вторых, я вас знаю и верю, что вы приложите все силы, чтобы быстро овладеть положением!"

    Все еще сомневающийся и колеблющийся в отношении согласия на предложение, я выдвинул пожелание начать розыскную службу не с формирования нового охранного отделения, а возглавить одно из уже существующих, если бы оказалась вакантной такая должность.

    Трусевич, однако, настаивал на своем. В Севастополе предстояло раскрыть и ликвидировать революционные организации, внесшие разложение и пропаганду среди моряков. Надо было помимо набора подходящих служащих для нового охранного отделения (заботу о чем брал на себя главным образом Департамент полиции) суметь возбудить к себе доверие в высших чинах морского ведомства на месте, преодолеть в них подозрительность к каждой попытке какого-либо проникновения "чужого" ведомства в "морскую" среду и избежать всяких нареканий на ненужные стеснения. Нужны были такт и удачное разрешение необходимых вопросов при первых же шагах нового учреждения. Выразив мне в лестных для меня словах то, что именно он, директор Департамента полиции, надеется видеть во мне удачного исполнителя его предначертаний, Трусевич настойчиво требовал от меня согласия.

    Не видя возможности отказаться от сделанного мне предложения, я, однако, попросил дать мне срок в один день для принятия решения, на что Трусевич согласился. Почему именно я настоял на этом сроке в один день, я едва ли отчетливо сознавал. Может быть, была мысль о том, что Трусеви-чу понравится моя комбинация о назначении меня на должность начальника одного из функционирующих охранных отделений; во всяком случае, я хотел на досуге, а не в кабинете директора решить этот вопрос.

    Я провел беспокойную ночь, а на другой день, решив принять новое назначение и подкрепленный в этом решении генералом Клыковым, я снова вошел в кабинет Трусевича с заявлением, что я готов к исполнению новых возлагаемых на меня задач.

    "Ваше превосходительство, - обратился я к директору, - опыт есть сумма сделанных ошибок, как сказал Оскар Уайльд. У меня нет опыта в розыс-

    Pocaw^t^e мемуарах

    кном деле, но не браните меня за те первые ошибки, которые я, конечно, сделаю и которые создадут мне опыт; поверьте, что я приложу все свои силы, чтобы достигнуть этого опыта, стараясь уменьшить ошибки. Если же они и будут, то явятся следствием не моей воли или нерадения!"

    "Отлично, я в этом не сомневался, - сказал удовлетворенный моим ответом Трусевич. - Как раз за вчерашний день произошли некоторые перемещения в личном составе, и я назначаю вас на освободившуюся должность начальника Саратовского охранного отделения. Ротмистр Федоров, исполнявший эту должность, назначен в распоряжение министра внутренних дел. Вы, таким образом, примете в свое ведение охранное отделение, функционирующее уже около четырех лет, и ваши первые шаги на новом для вас поприще будут облегчены".

    Для завершения всех формальностей в связи с новым моим назначением надо было ждать около двух недель. Это время, по указанию Трусевича, я должен был провести в помещении Петербургского охранного отделения, чтобы, с разрешения начальника его, в то время полковника А.В. Герасимова, ознакомиться, насколько возможно, с распорядками службы и ее деталями.

    Раскланявшись с директором и получив от него приказание повидать его перед отъездом, я вернулся в свое управление, где наскоро сдал все находившиеся в моих руках дела. Начальник управления и сослуживцы поздравляли меня с новым назначением, но все добавляли опасения относительно предстоящих мне трудностей на новом служебном поприще.

    В управлении в то время дослуживал свой срок службы старый генерал А.И. Иванов, несколько лет до того отчисленный за какие-то упущения по службе от должности начальника Саратовского губернского жандармского управления. Он вынес от своей службы в Саратове довольно верное, как я потом убедился, убеждение, что Саратов - это закоренелое революционное гнездо, и уже впоследствии, в Петербурге, на допросах, выяснив, что арестованный - уроженец Саратова, генерал бегал по нашим кабинетам и самодовольно вскрикивал: "Ну что, конечно, саратовец! Я так и знал!" В его устах слово "саратовец" звучало как "подлец"!

    Как только генерал Иванов узнал о моем назначении в Саратов, он ворвался в мой кабинет и завопил: "В Саратов? Ну, батенька, не поздравляю! Да вас там убьют! Я саратовцев знаю!" Впрочем, этот припев "вас там убьют!" неизменно повторялся и другими, когда они узнавали о моем новом назначении. Не знаю почему, но я ни разу не смутился этими предсказани-

    по

    PoccwS^L^e мемуарах

    ями. Просто, вероятно, не хотел думать об этом. Предсказания не сбылись, но я будущего не знал, конечно; события же в России в середине 1906 года, на пороге роспуска 1-й Государственной думы, среди высоко вздымавшихся революционных волн и непрекращавшегося политического террора, должны были наводить на тяжелые размышления. Однако их у меня не было. Я был готов весь отдаться новому делу, и чем скорее, тем лучше.

    Распростившись со своими сослуживцами по Петербургскому губернскому жандармскому управлению, я направился в Петербургское охранное отделение знакомиться с деталями новой моей розыскной службы.

    Петербургское охранное отделение, где мне иногда приходилось бывать по делам, находившимся в производстве у меня, помещалось в большом здании на Петербургской стороне. С большинством офицеров и чиновников, служивших в нем, я был знаком. Был знаком "шапочно" и с полковником Герасимовым. Ко мне уже относились как к своему, хотя и новичку. Надо иметь в виду, что офицеры Корпуса жандармов разделяли себя на несколько групп: офицеров, служивших на железных дорогах, как железнодорожная полиция (они держались обособленно и как бы подчеркивали, что они не имеют отношения к политическому розыску54); офицеров, служивших в губернских жандармских управлениях, как помощники начальника управления, ведая жандармской службой в одном или нескольких уездах (это были скромные жандармские работники, просиживавшие по ряду лет на одном и том же месте, со слабой перспективой получить в более или менее отдаленном будущем должность начальника губернского жандармского управления). И наконец, с 1902 года, когда стали формироваться провинциальные охранные отделения, с прежде функционировавшими в Петербурге, Москве и Варшаве большими охранными отделениями образовалась новая группа офицеров, которая получила кличку "охранников". Эта группа, небольшая сравнительно по числу, очень скоро встретила по целому ряду причин скрытое недоброжелательство в остальных группах.

    Итак, в Петербургском охранном отделении меня встретили как "своего". Я изложил желание директора Департамента полиции ввести меня поскольку возможно в курс повседневной работы отделения. Мне рекомендовали приходить по ночам к сбору в отделении агентов "наружного" наблюдения. Тогда же я представился полковнику Герасимову и просил его от имени директора дать мне нужные указания в предстоящей мне деятельности. Герасимов считался знатоком розыскного дела. Высокий, солидный, одетый в хорошо сидевший штатский костюм, человек лет сорока пяти, с

    Россшг^^в мемуарах

    несколько татарским лицом, обрамленным небольшой остроконечной бородкой, он стоял в амбразуре окна, когда я вошел в его прекрасный, большой служебный кабинет, гораздо более импозантный, чем скромный кабинет директора Департамента полиции. Я изложил причины своего посещения, прося дать указания и разрешение ознакомиться с работой и порядками в отделении. Ответ Герасимова запомнился мне как весьма характерный.

    "Надо иметь только голову на плечах, вот и вся штука! - ответил, помолчав немного, Герасимов. - От знакомства поверхностного, что только и возможно для вас у меня в отделении, вы многого не вынесете. Однако заходите к нам, нанюхивайтесь, пока вы свободны!" Вот и все, что я получил в назидание от Герасимова. Конечно, он многое мог бы разъяснить мне, мог бы предостеречь от многих подводных камней, но если принять во внимание, что наш разговор происходил в разгаре событий 1906 года, то, пожалуй, нет ничего удивительного в том, что Герасимов отделался от меня таким именно способом.

    В тот же день, часам к десяти вечера, я снова пришел в охранное отделение и, с разрешения помощника начальника отделения, направился в довольно обширную комнату, служившую местом сбора начинавших к тому времени прибывать в отделение агентов "наружного наблюдения", или "филеров", как для краткости их называли на службе. Большая комната стала понемногу наполняться самыми разнообразно выглядевшими личностями. Они появлялись обычно по два сразу, садились к столам, расставленным у стен, и писали "рапортички" о своей дневной работе по наблюдению за лицом, которое было поручено их вниманию. Содержание этого рапорта они поочередно, по мере их вызова к устному докладу заведующему наружным наблюдением, дополняли некоторыми подробностями, отвечая на вопросы заведующего, и затем, получив новый наряд на следующий день, уходили. Вся процедура докладов и распределения работы на следующий день тянулась несколько часов.

    Из содержания докладов было видно, как тяжела незаметная деятельность скромных и невидных агентов правительственной власти. Согласно имевшейся инструкции, относившейся к набору и приему на службу "филеров", от них требовалось немало: грамотность, трезвое поведение, невыдающаяся наружность, средний рост, хорошее зрение, сообразительность и тлд.й, - все эти качества оплачивались в конце концов суммой в среднем около 40-50 рублей в месяц. Если принять во внимание, что определенных праздничных дней у "филера" не было, что условия конспирации в его по-

    РоссияК^^ мемуарах

    вседневной жизни требовали большой осторожности в выборе знакомых и в частной жизни, а условия его службы требовали постоянного пребывания на улице во всякую погоду, то легко прийти к выводу, что служба эта была одна из самых тяжелых. Несмотря на все, как я убедился впоследствии, среди этих незаметных "героев долга" были подлинные герои. Они, не поморщившись, принимали приказание схватить террориста, который, согласно имевшимся агентурным сведениям, нес под полами пальто разрывной снаряд, и рисковали взлететь на воздух. Они рисковали также постоянно быть подстреленными из-за угла.

    В прочитанных мной "рапортичках" были и довольно курьезные заметки; например, я помню, была запись об одной наблюдаемой: "немного беременная и все оглядывается назад"!

    Заведующий наружным наблюдением, видимо, хорошо знал своих людей и в вопросах часто выявлял сделанное упущение. Иногда на этих сборах "филеров" присутствовал офицер из состава охранного отделения, которому желательно было лично порасспросить агентов наружного наблюдения о каких-либо подробностях в поведении наблюдаемых. Иногда появлялся начальник отделения.

    После ухода последнего "филера", а это было около двух часов ночи, заведующий наружным наблюдением докладывал начальнику отделения результаты дневного наблюдения и получал от него различные дополнительные указания. Жизнь охранного отделения тогда только несколько замирала после длинного дня. Вернее сказать - замирала только ее "регулярная" сторона, ибо всю ночь до утра появлялись полицейские чины то с экстренными сообщениями, то с результатами обысков, то с арестованными.

    Посетив эти сборы "филеров" в течение около недели, я понял, что нового ничего больше не усвою и что в то же время я, как посторонний человек, только мешаю всем в отправлении обычных дел. В ближайшие же дни, получив бесплатные билеты для проезда по железной дороге до Саратова и сделав последние прощальные визиты, снабженный всеми нужными удостоверениями, я выехал с семьей к месту новой службы.

    Глава III В САРАТОВЕ (I)

    Саратов - провинциальный город. - Конспирация и собачья выставка. - "Старое" и "новое" в жандармском деле - Полковник Померанцев. - Конспиративные квартиры и... Достоевский. - Случай с Азефом. - Сливки жандармского общества в Саратове. - Губернатор граф Татищев. - Большевики и эсеры. - Неудавшееся покушение.

    Б

    ыл конец июня 1906 года. Стояла жаркая летняя погода. До этого мне не приходилось бывать в Поволжье, и этого края я совсем не знал. Что я знал о Саратове? Очень немного. Больше всего запомнились мне высказывания генерала Иванова. Они, как я говорил выше, были неутешительны.

    Я дал телеграмму начальнику Саратовского охранного отделения, ротмистру Федорову, которого я ехал замещать, прося его распорядиться выслать на вокзал кого-нибудь из служащих.

    Когда поезд подошел к станции и я с семьей с помощью носильщика выгрузился на платформу, ко мне подошел симпатичного вида пожилой штатский и учтиво осведомился, не еду ли я к господину Федорову.

    Надо сказать, что, выезжая к месту новой службы, я решил всегда ходить в штатской одежде и по возможности законспирировать как свою личность, так и самое помещение охранного отделения, в целях предохранения от открытых покушений со стороны революционеров, а также в целях более спокойного и успешного выполнения обязанностей службы. Как это ни покажется странным, мое решение было выполнено до конца успешно, и за мою шестилетнюю розыскную службу в Саратове меня знали в лицо только те, кому я не мешал это знать.

    Помню, как уже в конце моей службы в Саратове, кажется в 1911 году, была устроена собачья выставка. Жена моя поместила на эту выставку на-

    Россия^к^в мемуарах

    шего испанского пуделя и провела много времени на выставке. В день премирования собак я зашел на выставку навестить жену и посмотреть выставленных собак. Я был, как всегда, в штатском. На выставке ко мне подошел полицмейстер Н.П. Дьяконов, с которым мы были в приятельских отношениях, и, смеясь, рассказал мне, что он, гуляя по выставке с местным присяжным поверенным и главой саратовского отдела кадетской партии Борисом А. Араповым, указал ему на мою собаку, отметив, что пудель этот принадлежит начальнику местного охранного отделения. Арапов, совмещая в себе ярого либерала и светского болтуна, вел, как говорится, довольно рассеянный образ жизни. Театрал, "бонвиван", несмотря на тогда уже почтенный возраст, он появлялся всюду и был в курсе всех городских новостей и, конечно, сплетен. Узнав, кому принадлежит пудель, Арапов пристал к Дьяконову, чтобы тот показал ему как-нибудь при случае и меня, так как до сих пор ему не удавалось меня видеть. Дьяконов после этого разговора подошел ко мне узнать, можно ли ему сказать Арапову, что я являюсь начальником охранного отделения. Я ответил согласием. Дьяконов на другой день при встрече со мной рассказывал: "Подошел я снова к Арапову и, показывая на вас, говорю ему: вот кто у нас начальник охранного отделения! А Арапов снял шапку, перекрестился и говорит: "Ну вот, наконец-то удостоился его увидеть!""

    Я нарочно привел этот случай, чтобы показать, как мне в продолжение нескольких лет удалось сохранить конспирацию, да еще и в невыгодных условиях хотя и относительно большого, но все же провинциального города. Для этого потребовалось, однако, отрешиться от многого, замкнуться в сравнительно узком кругу и вести строго обдуманный и осторожный образ жизни.

    Встретивший меня служащий охранного отделения забрал мои пожитки на одного извозчика, а на другого усадил меня с семьей, и мы отправились по длинной, тянувшейся от вокзала через весь город Московской улице в приготовленные для меня две комнаты "Большой Московской гостиницы", находившейся в центре города.

    Неприветливый вид имел Саратов для приезжего: длинная прямая улица с отчаянной мостовой, ни одного дерева, кое-где домишки, здания мастерских железной дороги казарменного вида, потом здание тюрьмы, казармы местных воинских частей - все это вперемежку с пустырями и громадными площадями, по которым столбом вилась пыль. Примерно с версту тянулась эта околица города. Затем показались фасады более благо-

    ^T^TT" Россия^^^вмемуарах^^^^^^^^^^^^^^^^

    устроенных особняков и жилых домов, потом лавки, двухэтажные дома, и я понял, что мы подъезжаем к центральной торговой части города. Вскоре показалось довольно приличное здание "Большой Московской гостиницы", к которому мы и подъехали.

    Еще из окна вагона, за несколько верст до станции Саратова, я увидел . широко раскинувшийся город. Помню, как у меня промелькнула мысль, что нелегка будет задача охватить и вскрыть угнездившееся революционное подполье города. Справлюсь ли я с возложенной на меня задачей?

    Мне предстояло на первых шагах моей служебной деятельности познакомиться с официальными лицами города, с которыми я должен был иметь служебные отношения. Прежде всего, конечно, я должен был повидаться с тем, кого я приехал заместить, т.е. с начальником Саратовского охранного отделения, ротмистром Федоровым.

    Ротмистра Федорова я знал лично и прежде. В конце 1901 года он вместе со мной находился в группе офицеров, которая была вызвана в Петербург для слушания лекций перед зачислением в Отдельный корпус жандармов. После окончания лекций, экзамена и разборки вакансий, о чем я уже рассказал ранее, мы все потеряли друг друга из вида. Так же точно потерял я из вида и ротмистра Федорова. Сохранился в памяти тогда только его внешний вид небольшого, крепко сложенного блондина в форме скромного пехотного офицера. Запомнил я также, что до назначения его начальником Саратовского охранного отделения он служил помощником начальника губернского жандармского управления где-то в западных губерниях. В Саратове он прослужил года полтора. Встретивший меня на вокзале служащий Саратовского охранного отделения, остававшийся в гостинице ожидать моих распоряжений, оказался письмоводителем канцелярии отделения, Акимом Борисовичем Поповым. Как я вскоре выяснил, это был один из старых служащих Московского охранного отделения, близкий к одному из главных персонажей этого отделения, Евстратию Павловичу Медникову. При образовании в году 1902-м нескольких новых провинциальных охранных отделений в наиболее крупных городах империи понадобились и служащие для них. На более ответственные должности были выбраны старые служащие из существовавших уже в то время больших охранных отделений в Петербурге, Москве и Варшаве. Забота выбора лежала на начальниках этих отделений, которые при этом советовались, конечно, со своими помощниками. Не думаю, что при отпуске из своих отделений начальство руководилось искренним желанием отдать все лучшее, а самим оставаться с худшим.

    /Ъссшг^^в мемуарах

    Таким образом, в провинциальные новообразованные охранные отделения попали, конечно, не первосортные служащие.

    Московское охранное отделение, благодаря тому, что во главе его в течение нескольких лет стоял такой выдающийся деятель политического розыска, как известный Сергей Васильевич Зубатов, приобрело особенное значение как в Департаменте полиции, так и среди всех чинов Министерства внутренних дел. Все, что шло из этого отделения, пользовалось особенным авторитетом. Этот авторитет переносился косвенно и на всех тех служащих, которыми снабдило Московское охранное отделение провинциальные охранные отделения. Кроме того, тут была еще одна подробность, о которой я знал от своих братьев, служивших в то время в Москве: старший брат Николай в 1906 году, т.е. во время моего назначения в Саратов, был помощником начальника Московского губернского жандармского управления по Дмитровскому и Богородицкому уездам (с квартирой в Москве), а младший, Петр, после двухлетнего пребывания в Московском охранном отделении, был помощником начальника того же управления в Бранницком и Коломенском уездах. Оба они не прерывали тесных личных и хороших отношений ни с Зубатовым, ни со старшим персоналом Московского охранного отделения.

    Упомянутая подробность заключалась в том, что Евстратий Медников, в некотором роде и в некоторых делах правая рука Зубатова, при выборе людей для провинциальных охранных отделений старался отобрать верных ему служащих, так сказать, "своих людей". Таким образом, он достигал сразу несколько целей. Об этом стоит рассказать подробнее. В то время Московское охранное отделение, имея в своем распоряжении центральную агентуру, иногда оказывалось осведомленным ранее других розыскных учреждений о том, что, например, центральный комитет Партии социалистов-революционеров решил, по конспиративным соображениям, поставить тайную типографию в г. Томске. Из соображений конспирации и опасаясь поручить ближайшее наблюдение за развитием этого "предприятия" местному политическому розыску, осуществлявшемуся обычно из рук вон плохо местным губернским жандармским управлением, Московское охранное отделение в те времена брало все наблюдение и ликвидацию "предприятия" на себя. Оно командировало в таких случаях группу своих служащих во главе с офицером отделения, которые по приезде на место обращались к содействию местного розыска только в последнюю минуту, для получения народа и предписания на обыск и арест его местного губернского жандармско-

    Poccwp^^e мемуарах

    го управления. Такой прием однажды был осуществлен и в Саратове, при наличии в то время там уже функционировавшего охранного отделения. Дело происходило в 1905 году осенью, когда был съезд центральных лиц партии с участием "бабушки" Брешко-Брешковской56, Азефа и Аргунова. Такой прием мог быть осуществлен только потому, что тот же ротмистр Федоров, в положении начальника Саратовского охранного отделения, не имел в своем распоряжении осведомленной агентуры, а Московское охранное отделение, конечно, по конспиративным соображениям не хотело вскрыть участие в съезде и истинную роль Азефа перед местным розыском.

    "Свои люди" Медникова пользовались случаем, чтобы ставить Медни-кова в курс дела местных происшествий, о том, как идет работа, что за лица служат в местном отделении, что представляют собою местная администрация, местные организации и т.п.

    Медников, таким образом, был в курсе многого. С ним вместе было в курсе и Московское охранное отделение57. Конечно, сплетен тут было больше, чем нужно, но иногда проскальзывало и серьезное. А Медников знал своих людей и, будучи сам простым, нохигрым "мужичком", умел отделить ненужный сор и хлам, получаемый им и устно, и письменно.

    В Саратовское охранное отделение, при его открытии в 1903 году, при содействии Медникова попали трое служащих из Московского охранного отделения. Одним из них был встретивший меня письмоводитель Попов; другой - заведующий "наружным наблюдением" старший филер П.В. Мош-ков; третьим был писец отделения М.К. Мальков. Последний чувствовал особую симпатию к моим братьям по прежней своей службе в Московском охранном отделении и сразу перенес ее на меня. Эти лица, состоявшие по роду своих занятий на передовых постах в Саратовском охранном отделении, были постоянно в связи с начальником отделения, и потому я многое узнавал в первое время моей деятельности именно от них.

    В сопровождении ожидавшего меня в гостинице Попова я отправился в местное охранное отделение с официальным визитом к ротмистру Федорову. Охранное отделение, как оказалось, находилось в двух-трех кварталах от гостиницы, где я остановился. На углу Московской и Ильинской улиц стоял двухэтажный дом купца Симорина. Нижний этаж занимал сам хозяин, молодой еще сравнительно человек, имевший лавку красного товара в городских рядах. Симорин был простой малокультурный купчик, человек религиозный и правых взглядов. Верхний этаж его дома состоял из одной средней величины квартиры, которую занимал ротмистр Федоров с семьей своей, состоявшей из жены и дочерей, девочек младшего возраста. В глубине

    Pocavr^^e мемуарах

    довольно обширного двора расположен был небольшой одноэтажный флигелек, где помещалась канцелярия охранного отделения. Для того чтобы попасть с улицы в отделение, надо было открыть калитку закрытых ворот, пройти двором, - и только тогда можно было, зная расположение построек, войти в отделение. Помещение это было не слишком плохое, за исключением того, что дом Симорина стоял на весьма бойком месте, проходном и проезжем, и если бы представителям одной из подпольных организаций вздумалось установить наблюдение за лицами, приходящими и выходящими из дома, то такое наблюдение можно было бы осуществить без особого труда. Это обстоятельство сразу бросилось мне в глаза и было причиной того, что я принял решение нанять новую квартиру как для себя, так и для отделения.

    Я застал ротмистра Федорова дома. Он ожидал меня с нетерпением. От первой встречи моей с ним в тот день и в продолжение следующих двух дней у меня сохранилось воспоминание, что Федоров все куда-то спешит. Он вел разговор как-то урывками, что-то во время разговора подписывал, отдавал какие-то неясные для меня распоряжения и ни минуты не находился в покое. С первых же слов взаимных приветствий он огорошил меня все той же знакомой мне фразой о неприятностях, которые грозят мне на этой службе от подпольной руки революционеров. "Слава Богу, - торопился Федоров, - уезжаю отсюда целым, вас жалею!" Второпях он рассказывал мне о своей жизни в Саратове, о сослуживцах, о служащих отделения и о текущей работе. У меня осталось впечатление, как будто я вижу на сцене "Ревизора", а самого Федорова в роли Бобчинского - до такой степени своим видом, манерами и торопливостью он напоминал этого гоголевского героя.

    Второпях Федоров посоветовал мне сделать немедленный визит и познакомиться с начальником местного губернского жандармского управления полковником Померанцевым. "Сегодня вечером местные жандармские офицеры устраивают мне прощальный ужин в "Московской гостинице", - торопился Федоров, - так вот, я надеюсь, что и вы будете присутствовать, там познакомитесь со всеми, но вам надо встретиться с полковником Померанцевым до этого ужина, а то он обидится!" Порекомендовав мне немедленно ехать с визитом к Померанцеву, которого охарактеризовал как человека тяжелого в отношениях с сослуживцами, Федоров сам заторопился с прощальными визитами. Никакого официального, делового разговора мы не вели, и на этом первое свидание мое с Федоровым закончилось.

    Я последовал совету Федорова и все с тем же провожатым отправился с официальным визитом к полковнику Померанцеву, который, конечно, был

    РоссияК^^ мемуарах

    уже своевременно уведомлен о моем назначении. Штаб Отдельного корпуса жандармов уведомлял соответствующим приказом, что ротмистр Мартынов (Александр) прикомандировывается с такого-то числа к Саратовскому губернскому жандармскому управлению "для получения содержания", т.е., попросту говоря, жалованья, которое должно было выдаваться каждого двадцатого числа через Саратовское управление. Этим взаимоотношением, собственно, и ограничивалась моя связь, как офицера Отдельного корпуса жандармов, с начальником местного жандармского управления. Департамент же полиции, со своей стороны, уведомлял начальника Саратовского жандармского управления, для сведения, что ротмистр Отдельного корпуса жандармов Мартынов (Александр) назначен распоряжением министра внутренних дел начальником местного охранного отделения.

    Однако взаимоотношения наши, т.е. мои, как начальника Саратовского охранного отделения, и полковника Померанцева, как начальника местного жандармского управления, были несколько сложнее и запутаннее58.

    Теперь, т.е. в середине 30-х годов нашего столетия, когда я приступил к составлению этих записок о моей службе в Отдельном корпусе жандармов, для большинства русских читателей-эмигрантов не является новостью то, о чем когда-то можно было узнать только случайно и стороной. В записках известного жандармского генерала Новицкого, бывшего на переломе столетия начальником губ[ернского] жандармского управления в Киевской губернии, и особенно в докладной его записке, поданной по начальству5', по случаю "деликатно" высказанного ему совета поспешить с подачей прошения об отставке, ясно видны те неурядицы, которые возникли от поспешного проведения в жизнь нового положения об устройстве провинциальных охранных отделений.

    Генерал Новицкий был представителем "старой" жандармской школы и не мирился с "новыми" порядками. Полковник Померанцев был когда-то в прошлом сослуживцем и подчиненным генерала Новицкого и тоже не мирился с новыми порядками. Да и трудно было мириться, говоря по-человечески! Со времени сформирования губернских жандармских управлений в руках их начальников сосредоточивался весь политический розыск в каждой губернии. Естественно, что наиболее оживленными в этом смысле центрами являлись губернские города, где и были, конечно, расположены как канцелярии управлений, так и квартиры их начальников. Примерно до 1900 года революционное движение в империи проявлялось отдельными вспышками и не имело широко налаженной организационной связи. Помощники начальников управлений, жившие по уездным городам губернии

    /Ъссия^^в мемуарах ~"

    и зачастую имевшие в своем ведении несколько уездов, в общем, благодушествовали и, мало-помалу обратясь в обывателей мирного провинциального уездного городка, "винтили по маленькой"6* в тесном кругу уездной аристократии Иногда поступали к ним требования от начальства произвести какие-нибудь отдельные следственные действия: допросить такого-то мещанина в порядке 1035-й статьи Уголовного судопроизводства или в порядке положения об охране о том, не проживал ли такой-то в таком-то году в таком-то доме, а если проживал, то... и т.д. В первом случае допрос производился с участием местного товарища прокурора окружного суда, а во втором - без такового.

    Иногда поступали требования о производстве обысков или даже арестов. В таких случаях помощник обращался за содействием к местной полиции. Местная полиция стояла ближе к населению и, как правило, знала как обывателя, так и все подробности его жизни; поэтому жандармский офицер, которому приходилось собрать справки о ком-либо, обращался прежде всего к представителю местной полиции.

    Я помню по этому поводу очень характерный случай. Примерно в 1909 году саратовский губернатор, граф Сергей Сергеевич Татищев, как-то в разговоре со мной отметил слабость жандармской полиции в уездах и как на пример сослался на следующее происшествие: "Понадобилась мне справка о политической благонадежности акушерки Т. Акушерка эта подала прошение о предоставлении ей должности с квартирой в Саратове, а до этого она долго жила в Аткарске. Я распорядился собрать о ней сведения, и мой правитель канцелярии отправил обычными путями два запроса: один из них был направлен аткарскому исправнику, другой - начальнику Саратовского губернского жандармского управления. Прошло недели две, и, вот смотрите, получаю два ответа: один от исправника, другой от начальника жандармского управления". Губернатор дает мне ознакомиться с этими ответами. В обоих почти слово в слово одно и то же - более чем курьезное описание личности акушерки Т. с добавлением, что таковая представляется личностью нравственно неблагонадежной, ибо "в течение 30 лет живет в незаконном сожительстве с земским доктором К....".

    Губернатор отнесся благодушно к ответам и просьбу акушерки Т. удовлетворил, но одинаковость ответов показала ему ясно, как шло самое дело справок, а именно: аткарский исправник, получив запрос губернатора, отправил этот запрос по месту жительства акушерки становому приставу, а последний поручил собирание справок местному уряднику, который, по своему разумению, отметил то, что он только и знал об этой акушерке. Ра-

    РоссшК^^ мемуарах

    порт урядника, во всей его изумительной простоте чувств, через станового пристава и исправника докатился обратно. Что же делает одновременно начальник губернского жандармского управления, получив тот же запрос от губернатора? Он посылает его своему помощнику в Аткарском уезде, ротмистру А. Последний не знает акушерки Т. и сам собрать сведения о ней не может. У него нет ни секретных сотрудников, ни даже сколько-нибудь осведомленных людей, вращающихся в окружении акушерки Т. Ротмистр А. посылает запрос своему жандармскому унтер-офицеру, квартира которого находится в одном стане с квартирой акушерки Т. Унтер-офицер, получив запрос, соображает, что у местного урядника он может получить сведения об акушерке Т. Урядник любезно делится с ним сведениями об изложенном мною выше нравственном облике акушерки Т., а так как у унтер-офицера других сведений нет, то он, по простоте душевной, переписывает данные и заключения урядника и посылает таковые своему ротмистру, который, в свою очередь, перепечатав их на пишущей машинке, представляет эти сведения, без изменений, начальнику губернского жандармского управления, а последний сообщает их губернатору. Положение губернатора при таком порядке вещей было действительно "губернаторское"!

    В отдельном корпусе жандармов числилось по штату 1000 офицеров (всегда был "некомплект"!) и 10 ООО жандармских унтер-офицеров. Из этого видно, что, когда в наше время в западных газетах мы, русские эмигранты, читали о том, что в числе большевистских жертв насчитывается 40 000 с чем-то жандармов, это является сильным преувеличением. Я думаю, что около 200-300 жандармских офицеров спаслись в эмиграции; остальные в большинстве погибли.

    Должностей начальника губернского жандармского управления, как это ясно по числу губерний, в империи было немного. При освобождении вакансии на эту должность штаб Отдельного корпуса жандармов обычно выдвигал кандидата по старшинству чинов. Иногда это был подполковник, всю свою службу проведший на железнодорожной жандармской службе, т.е. чисто полицейской по своим функциям, и о политическом розыске, революционном движении, различных партиях, их идеологиях, тактике и прочем знавший только понаслышке. В лучшем случае это был уже пожилой, очередной по старшинству чинов подполковник, помощник начальника губернского жандармского управления, вроде мною описанного жандармского офицера в городе Аткарске.

    Конечно, всему делу вредила "военная" организация политического розыска. Получалась двойственность в заведовании этим делом: личный

    Россшг^^ мемуарах

    состав руководящих особ в политическом розыске поставлял штаб Отдельного корпуса жандармов, а руководил розыском Департамент полиции. Последний, путем переписки, личных и письменных сношений, иногда понимал, что такой-то жандармский офицер вполне пригоден для занятия должности начальника губернского жандармского управления, что он интересуется делом розыска, понимает и разбирается в революционном движении. Тогда Департамент полиции начинал производить давление в том отношении, чтобы этот офицер вне очереди, не по старшинству, получил должность начальника губернского жандармского управления. Запутанное положение прояснялось временами, когда командир Отдельного корпуса жандармов занимал также и должность товарища министра внутренних дел, заведующего полицией. В такое, обычно непродолжительное, время (ибо командиры Корпуса жандармов менялись с головокружительной быстротой: за мою девятнадцатилетнюю службу в Отдельном корпусе жандармов их переменилось 10-12!) Департамент полиции мог продвинуть на должность начальника губернского жандармского управления тех лиц, которые действительно могли успешно делать свое дело. Командиры же, которым не рисковали поручить управление полицией в государстве, были обычно чужие для Корпуса люди, причем каждый вносил в дело своего "любимого конька", по существу никакого отношения к делу не имевшего. Так, например, один из последних командиров Отдельного корпуса жандармов, в прошлом кавалерийский офицер, имел в качестве "любимого конька" так называемую "рубку лозы"! Он непрерывно, вероятно с целью увеличения своего содержания "прогонными" деньгами, носился по необъятным просторам империи в сопровождении одного из двух старших адъютантов своего штаба и инспектировал местные губернские жандармские управления. При этом инспекторском смотре центральное место занимала знаменитая "рубка лозы". Надо только вообразить себе какую-нибудь команду из 10-12 жандармских унтер-офицеров, в большинстве пожилых или даже стариков, еле владеющих не только шашкой, но даже пером, или такого же пожилого жандармского подполковника в какой-нибудь глуши Вольского уезда, "рубящих лозу", чтобы понять, какой скандал получался из этих смотров. А генерал и не интересовался другими отраслями дела. Конечно, находившиеся при нем адъютанты осматривали входящий и исходящий журналы и т.д., обращая весьма поверхностное внимание на самую суть дела. Да в большинстве случаев они сами ничего не понимали - ни в отчетах по розыску, ни в самом деле. Однако от состояния лозы при рубке ее жандармским унтер-офицером зависела даль-

    РоссияК^в мемуарах

    нейшая судьба этого офицера. Приходилось учиться "рубить лозу". До политического ли тут розыска?

    С другой стороны, Департамент полиции, обеспокоенный слабым состоянием политического розыска на фоне растущего революционного движения, не будучи в состоянии изменить устарелый порядок, стремился все-таки внести кое-какие коррективы в дело. В первую очередь надо было поставить на прочную ногу и улучшить политический розыск, хотя бы в наиболее крупных провинциальных центрах, где уже стали образовываться областные центры таких наиболее крупных революционных организаций, как Партия социалистов-революционеров и как Российская социал-демократическая рабочая партия.

    В 1902-1903 годах Департамент полиции провел "Положение об охранных отделениях" и учредил таковые в наиболее крупных городах империи. Насколько я помню, такие отделения были первоначально установлены в Риге, Вильно, Одессе, Киеве, Харькове, Ростове-на-Дону, Екатеринославе, Тифлисе, Баку, Саратове, Томске и Иркутске. Впоследствии было прибавлено еще несколько отделений и в других крупных городах. Суть дела заключалась в том, что эти города в розыскном отношении были изъяты из ведения соответствующих начальников губернских жандармских управлений и переданы для ведения в них политического розыска вновь созданным охранным отделениям, во главе которых были поставлены молодые офицеры Отдельного корпуса жандармов, уже известные Департаменту полиции как способные и энергичные люди.

    На первых порах не обошлось, конечно, без влияний, протекций и т.п. Наряду с действительно удачно подобранными для должности начальников охранных отделений попали и люди с явно карьеристскими наклонностями, не проявившие способностей на новом поприще. Однако в числе первых начальников охранных отделений оказались такие действительно выдающиеся деятели розыска, как ротмистр Спиридович (позже начальник дворцовой охраны и ялтинский градоначальник), ротмистр Герасимов (впоследствии начальник Петербургского охранного отделения), ротмистр Климович (позже начальник Охранного отделения в Москве, затем московский градоначальник, директор Департамента полиции и, наконец, сенатор). Весьма способным розыскным деятелем оказался первый начальник Саратовского охранного отделения, ротмистр Михаил Павлович Бобров, впоследствии, в 1907 году, убитый революционерами в Самаре уже в должности начальника Самарского губернского жандармского управления.

    РоссияК^в мемуарах

    Что же осталось на долю, при новом порядке вещей, тому из начальников губернских жандармских управлений, у которого был изъят из ведения губернский город? У него остался политический розыск по всей губернии, за исключением главного центра, губернского города. Однако совершенно ясно, что революционное движение шло из центров к периферии, а не наоборот, а потому, если начальник нового охранного отделения оказывался в курсе революционных дел (а в большинстве случаев он оказывался таковым в большей или меньшей степени), то он знал, если не в подробностях, то в главных чертах, течение революционных дел и в уездах своей губернии. А начальники губернских жандармских управлений из-за общей неприспособленности жандармского аппарата к новым и более сложным условиям жизни в государстве не имели сведений даже в пределах своих уездов.

    Надо принять в соображение еще одно условие, отягошавшее все положение: губернские жандармские управления разделялись на три разряда. В первом разряде были столичные управления; управления второго разряда были в наиболее крупных провинциальных центрах, как, например, в Риге, Вильно, Одессе, Киеве, Харькове, Тифлисе и др.; управления третьего разряда были в остальных губерниях. В зависимости от разряда полагалось денежное довольствие, а начальник Московского губернского жандармского управления, кроме того, мог, единственный, быть в чине генерал-лейтенанта. Отсюда возникало естественное честолюбивое соревнование на тот или иной разряд управления. Отсюда также получалось, что начальники губернских жандармских управлений, числившиеся во втором разряде, смотрели на себя как на избранных среди остальных. И вот как раз у них-то и было отнято заведование политическим розыском в губернском центре, и оно было передано неизвестным до того "молокососам" из жандармских обер-офицеров.

    Для этих начальников губернских жандармских управлений получились конфуз и обида. Никто из них не принял нового порядка вещей спокойно и рассудительно, несмотря на то что примеры такого же порядка вещей уже существовали в обеих столицах и в Варшаве, где начальники соответствующих губернских жандармских управлений давно уже не руководили политическим розыском, ограничивая деятельность пределами уездов губернии и производством наиболее крупных дознаний по политическим преступлениям, имея для этого специальный кадр офицеров резерва.

    Конечно, была некоторая разница в положении тех и других. Начальники трех губернских жандармских управлений, где уже несколько лет функ-

    /ЪссняЧ^^в мемуарах

    ционировали охранные отделения, были назначаемы на эти должности в заслугу за прежнюю отличную службу и, собственно говоря, мирно дослуживали до пенсии. Кроме того, в Петербурге, Москве и Варшаве общая полиция была также выделена и подчинена - где градоначальнику, где обер-полицмейстеру. Охранные отделения в этих трех городах были просто одним из отделений, на которые делились градоначальства в порядке организационном. Наряду с ними существовали отделения: сыскное, ведавшее уголовным розыском, хозяйственное, административное и т.д. Короче говоря, охранное отделение являлось попросту отделением политического розыска. Прямым начальником для начальника отделения был градоначальник. Начальники же столичных губернских жандармских управлений имели очень отдаленное соприкосновение с градоначальниками.

    Не то было в провинции. Там начальник какого-нибудь более или менее крупного жандармского управления имел постоянные сношения с губернатором или даже с генерал-губернатором и являлся его правой рукой по политической информации в губернии. С новым порядком вещей правой рукой по этой части становился начальник охранного отделения, с его в большинстве случаев более полной и точной информацией, которая зачастую выявляла последовательный ход событий. Факты подтверждали предыдущие доклады и информацию, и губернатор постепенно видел разницу в положении дел. Плохая информация, "ребяческий лепет" заменялись ясной картиной текущего революционного движения в губернии. При должном освещении вскрывалось подлинное политическое лицо даже некоторых казавшихся до того вполне благонадежными чиновников.

    Короче говоря, при новом порядке вещей начальник губернского жандармского управления терял часть своего престижа и, главное, терял его у местных властей. Надо согласиться, что немногие были способны перенести это без сопротивления. Такое сопротивление и началось.

    Моя служба в должности начальника Саратовского охранного отделения представляла такую яркую картину этого сопротивления, что оно и займет значительную и весьма яркую часть моих описаний. Однако я воздержусь пока от рассказа об этой борьбе, придерживаясь хронологического описания моей службы и надеясь, что я дал читателю более или менее ясную картину взаимных отношений офицеров Отдельного корпуса жандармов на местах ко времени моего прибытия в Саратов

    Саратовское губернское жандармское управление помещалось в описы-вяемое мною время в одном из тихих районов города, в просторном двухэ-

    Россия^^; мемуарах

    тажном, отдельно стоявшем доме зажиточного купца. Верхний этаж был занят квартирой начальника управления, в нижнем находилась канцелярия.

    Войдя в канцелярию управления, я обратился к пожилому жандармскому унтер-офицеру и передал ему мою визитную карточку, объяснив, что я хочу представиться начальнику. В канцелярии шла обычная работа: унтер-офицеры, почтенного возраста и вида, подшивали дела; в одном углу писец стучал на пишущей машинке, в другом жандармский поручик, по всей видимости адъютант управления, перебирал очередные хозяйственные ведомости по денежной отчетности. В соседней комнате сквозь открытую дверь виден был другой жандармский офицер, записывавший показания какого-то свидетеля, по-видимому рабочего. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания. Я приехал в штатском платье, верный своему решению не показываться в городе в жандармской форме. Через несколько минут возвратившийся унтер-офицер почтительно провел меня на квартиру начальника управления и ввел в кабинет полковника Померанцева, сидевшего за письменным столом и вставшего мне навстречу.

    Представившись полковнику, я объяснил прежде всего причину моего появления в штатском костюме условиями конспирации, которую я решил не нарушать. По приглашению начальника управления я сел у его письменного стола. Предо мной был высокий, плотный, как говорится, кряжистый мужчина, с сильно поседевшими волосами и довольно полным лицом, несколько напоминавшим известные портреты Петра Великого, но с добавлением чего-то совиного, не то в глазах, не то в общих чертах физиономии. Очень неприветливо, без тени улыбки, которая как будто была неуместна на этом казенном лице, полковник смотрел на меня выжидательно.

    Я рассказал полковнику всю мою прежнюю службу. Не скрывая иронии, полковник задал мне вопрос: "Значит, вы не знаете розыскной службы? Как же вы будете исполнять порученное вам дело?" На это я, с возможно большей почтительностью, ответил, что надеюсь найти в нем, как опытном, прошедшем долгую жандармскую службу человеке, доброго советника и что я намерен посвятить себя всецело делу службы. "Кроме того, - добавил я, - директор Департамента полиции нашел, зная меня лично по предыдущей службе, что я буду вполне подходящим лицом для исполнения возложенных на меня обязанностей".

    Продолжая сохранять на лице выражение сомнения, Померанцев перешел к установленным им с моим предшественником условиям наших взаимоотношений по служебным вопросам. Я, конечно, подтвердил, что все

    Poccivr^^e мемуарах

    выработанное условиями и характером службы будет мною выполнено в согласии с установившейся формой этих взаимоотношений.

    Полковник, усвоив себе, что я являюсь новичком в деле розыска, даже повеселел, решив, по-видимому, что он окрутит "молокососа" по рукам и ногам, доказав на практике вздорность новой затеи с охранным отделением. После обычных расспросов о том, где и как я устроился в городе и буду ли присутствовать на проводах ротмистра Федорова, моя первая встреча с начальником управления закончилась.

    Никакого обнадеживающего впечатления из этой встречи я не вынес, хотя в то время, очевидно по молодости лет, еще сохранял надежду на то, что, внеся в наши взаимоотношения искренность и чистосердечность, я смогу впоследствии заставить начальника управления "примириться" со мной и сумею устранить возможные шероховатости в нашей совместной работе. Очень скоро я убедился в полной нереальности моих надежд.

    Откланявшись, я пошел в канцелярию управления, где со всех сторон на меня устремились любопытствующие взгляды унтер-офицеров и писцов, узнавших уже, очевидно, обо мне от старика унтер-офицера. Отпустив своего провожатого, я передал ему мое намерение прийти в канцелярию после того, как закончу обед в гостинице, и просил собрать к этому времени тех служащих, которые будут свободны от нарядов.

    Когда я часа через два входил в канцелярию охранного отделения, там собралось уже несколько служащих. Письмоводитель Попов представил их мне. Оказалось, что штат отделения был немногочислен. Для нужд самой канцелярии отделения кроме письмоводителя были в наличности три писца; для несения службы наружного наблюдения было около 20 филеров; для связи с местной администрацией, полицией и для выполнения формальных или иногда конспиративных поручений были два полицейских надзирателя. Все служащие не носили, конечно, никакой формы и все числились полицейскими надзирателями Московского полицейского резерва61, что было установлено в видах пенсионных и иных служебных условий. Этим и ограничивался весь штат Саратовского охранного отделения в то время, когда я принял должность его начальника. С этим штатом я и работал.

    По истечении некоторого времени я стал разбираться в "удельном весе" каждого из служащих Саратовского охранного отделения. Одним из курьезов было сделанное мною вскоре открытие, что числившийся в отделении письмоводитель - тот самый, встречавший меня на вокзале А.Б. Попов, - никакого отношения к письмоводству не имел, канцелярией не заведовал и течения дел в отделении касался мало. Его отстранение от прямых обя-

    Россшг^^ мемуарах

    занностей "по должности" произошло, вероятно, по мере того, как мои предшественники убеждались в полной его неспособности заведовать какой-либо канцелярией. Оставаясь в отделении в отсутствие начальника в качестве "старшего", Попов перешел на роли исполнителя отдельных поручений и хозяина конспиративной квартиры, где происходили очередные свидания начальника отделения с секретными сотрудниками, т.е. с лицами, дававшими охранному отделению освещение событий, происходивших в революционной среде. Это давало ему, как хозяину конспиративной квартиры, дополнительное содержание к его жалованью, так как квартира оплачивалась из специальных агентурных сумм, отпускаемых ежемесячно Департаментом полиции. В описываемое мною время в Саратове таких квартир было три. Вторая конспиративная квартира находилась у заведующего наружным наблюдением П.В. Мошкова, а третья - у полицейского надзирателя и агента для справок Егорова.

    Что представляла собою конспиративная квартира, и какие условия должны были соблюдаться по возможности при ее найме и выборе хозяина для такой квартиры? Как правило, стремились иметь такие квартиры в разных кварталах города, преимущественно тихих, среди домов, где жили только их владельцы, где не ютились квартиранты и комнатные жильцы. В Саратове, в более отдаленных кварталах, именно где помещались такие с виду тихие домики, обязательно у входа были устроены скамейки, на которых в теплую погоду, особенно по вечерам, усаживались на прохладе все обитатели с их домочадцами. Всякий проходящий осматривался с присущим провинциалам любопытством, и это зачастую мешало осуществлению свиданий с секретной агентурой, так что приходилось ждать наступления темноты.

    Хозяин конспиративной квартиры, как правило, должен был быть избран из самых надежных служащих, так как ему приходилось встречаться с секретными сотрудниками и, таким образом, он знал в лицо и по имени известную часть агентуры. Для личной жизни у такого хозяина конспиративной квартиры не было ни времени, ни места. Знакомства с кем-либо, кроме служащих отделения, он вести не мог и приглашать к себе на квартиру знакомых тоже не мог. Лучшая комната его квартиры, так называемая гостиная, была предназначена для приема секретных сотрудников и в отсутствие таковых стояла пустой. Хотя секретные свидания сотрудника с начальником отделения были заранее назначаемы на определенный день и час, более или менее регулярно, но могли происходить и вызванные какими-нибудь экстренными событиями внеочередные свидания. Хозяину такой конспиративной квартиры во время деловых свиданий начальника отделе-

    129

    Россия\^^ мемуарах

    ния с секретным сотрудником полагалось находиться дома. Он открывал дверь, принимал сотрудника в приемной комнате и удалялся, когда начинался деловой разговор между сотрудником и начальником отделения. Внешность и характер хозяина конспиративной квартиры должны были, как правило, вызывать у сотрудника уверенность, что этот человек, вошедший невольно в тайну отношений сотрудника с начальником охранного отделения, никогда не выдаст его и что тайна этих отношений никогда не будет нарушена.

    Надо иметь в виду, что двойственная роль секретных сотрудников, одновременно заставляющая их быть приятелями в своих отношениях к "товарищам" по революционному движению, а затем выдавать их государственной власти, конечно, издергивала каждого из них. "Человеку нужно место, куда бы он мог пойти", - сказал великий сердцевед Достоевский62, и в применении к секретному сотруднику это означало, что в конспиративной квартире, в условиях секретного свидания с начальником охранного отделения, такой секретный сотрудник должен был найти дружескую, по возможности задушевную встречу, уют и тепло.

    Среди многочисленных секретных сотрудников, с которыми мне пришлось за время моей одиннадцатилетней розыскной службы иметь дело, были разные люди, с различными побуждениями, заставившими их пойти на это опасное дело, и вот с большей частью этих лиц я непременно устанавливал доверительные отношения, причем массу времени я употреблял на разговоры, которые, казалось бы, не имели прямого отношения к делу. Были любители поговорить на тему о партийной идеологии. Надо было быть в курсе идеологии, и мало того, поддерживая тему о каком-либо уклоне в программе той или иной революционной партии, надо было подорвать в сотруднике его возможно образующуюся привязанность к партийной работе, увлекая его на путь помощи государству в его борьбе с подрывными силами. Разные люди требовали разных приемов беседы с ними. Мне лично всегда было удобнее и приятнее разговаривать с более интеллигентной частью секретной агентуры, а с простыми рабочими я никогда не мог найти свободы обращения и иногда поручал в таких случаях переговорить с ними хозяину квартиры.

    Обращаясь к личности моего "письмоводителя", я должен отметить, что это был абсолютно надежный человек, но, к сожалению, в деле использован быть не мог. Попов, в общем, благодушествовал на службе до самой отставки с пенсией и впоследствии со всей своей многочисленной семьей

    Poccwr^^e мемуарах

    устроился на жительство в одном из тишайших провинциальных городов Средней России.

    Роль докладчика начальнику отделения по всем делам канцелярии и переписки, хранения дел и подачи справок исполнял писец отделения Антипин. Это был сравнительно молодой человек, лет 28-30, с небольшой "интеллигентской" бородкой, длинными, зачесанными назад русыми волосами, носивший черную рубаху с пояском. Внешность он имел провинциального "земского деятеля" из низовых. Вид был у него серьезный и задумчивый. На первых же докладах он произвел на меня впечатление человека неглупого и знающего дело. Не прошло, однако, одного или двух месяцев после моего вступления в должность, как Антипин на одном из своих докладов доложил мне, что он "по домашним обстоятельствам" должен оставить службу в охранном отделении. Выяснилось, что он женится и меняет службу на место конторщика в одном частном торговом предприятии в том же Саратове. Чувствовалась какая-то недоговоренность в словах Антипина. Я указал ему на те неудобства, которые неизбежно произойдут из-за того, что он остается жить в Саратове, меняя, однако, всю свою жизнь. Указал на необходимость для него "забыть" обо всем том, что он знал, служа в отделении, и выразил уверенность, что мы в дальнейшем не найдем повода быть друг другом недовольны. Только в этом случае я обещал ему "забыть" со своей стороны об его службе в охранном отделении.

    Немедленно я собрал справки о причинах, побудивших Антипина уйти со службы. Почти все служащие отделения дали о нем приблизительно один и тот же ответ: женится на "левой" учительнице, которая повернула его самого "влево". Потому-то он и ушел. Передо мной встал вопрос: как отнестись к дальнейшему проживанию Антипина в Саратове? Не станет ли он вредить нам? Одно обстоятельство побудило меня "не трогать" Антипина, пока я не получу доказательств его прямой измены: я считался с тем, что сам Антипин в новых условиях жизни и в новой среде едва ли будет склонен посвящать новых знакомых в детали своей прежней службы. Но самым главным соображением было следующее. Мне, конечно, приходилось, особенно на первых порах моей службы в качестве начальника отделения, много беседовать со старшими служащими о практике розыскной службы. Словоохотливые хозяева конспиративных квартир, Попов, Мошков и Егоров, разновременно, но в большей или менее схожей версии рассказали мне, как год тому назад в Саратове происходил упомянутый мною выше съезд центральных деятелей Партии социалистов-революционеров с участием "бабуш-

    131

    "T""~_^""""Tkcwur^l^e мемуарах^~~T""-

    ки русской революции" и других. Заседания съезда происходили на даче, занимаемой известными социалистами-революционерами Ракитниковы-ми63. Семья Ракитниковых проживала в Саратове и была известна местным властям, как, конечно, и Департаменту полиции, по своей активной и центральной роли в делах партии.

    Из рассказов моих подчиненных я выяснил, что местное охранное отделение не имело сведений об этом съезде, так как оно не имело достаточно осведомленной агентуры в местном отделе Партии социалистов-революционеров. Все сведения находились в руках Московского охранного отделения, которое ко времени съезда командировало группу филеров из так называемого "летучего отряда", направлявшегося в экстренных случаях для наблюдения за центральными фигурами революционного подполья под руководством Евстратия Павловича Медникова, чиновника того же Московского охранного отделения. Медников, приехав в Саратов, конечно, вошел в связь с начальником Саратовского охранного отделения ротмистром Федоровым, получал от него все нужные ему местные справки, пополнял установленное им наружное наблюдение при помощи местных филеров, но в общем все дело наблюдения по съезду вел сам.

    Однако ни от ротмистра Федорова, ни от указанных мной моих служащих не укрылось то обстоятельство, что в числе участников съезда состоит "свой" человек, с которым Евстратий Павлович устраивает конспиративные от всех свидания. Конечно, совсем скрыть то обстоятельство, что Медников получает агентурные сведения тут же, на месте, было затруднительно. Сведения эти нуждались в разработке так или иначе при помощи местного охранного отделения. Кроме того, Медников в Саратове имел около себя своих же бывших подчиненных, которые когда-то служили под его началом в Москве. У них сохранились взаимные доверительные отношения, позволявшие кое в чем преступить строгие рамки необходимой конспирации. Словом, как бы то ни было, но мои старшие служащие по Саратовскому охранному отделению скоро выяснили, что Медников получает агентурные сведения от одного из участников съезда. Любопытство подстрекнуло их "профилировать"64 самого Медникова в то время, когда он отправился на одно из конспиративных свиданий со своим важным сотрудником. Свидание на этот раз было мимолетное в одном общественном саду вечером, и мои наблюдатели наскоро рассмотрели высокого, плотного мужчину, которым был всем впоследствии известный Азеф. Тогда, в 1905 году, для сравнительно незначительных служащих розыскного дела, каковыми были мои рассказчики, слышанные ими клички Азефа - "Иван Николаевич", "Тол-

    Россшг^^ мемуарах

    стый" и даже переиначенная фамилия "Азев" и "Азиев" - говорили мало, но они их запомнили и в такой редакции мне эти клички и фамилии и передавали. Правда, Антипин не принадлежал к той группе служащих Саратовского охранного отделения, которые по своей прошлой службе были близки к Медникову, но он фактически был письмоводителем канцелярии отделения. Через него шли шифрованные телеграммы и вся без исключения переписка отделения. Из случайно оброненных фраз, из всей сложной обстановки по делу наблюдения за указанным эсеровским съездом Антипин мог дойти до раскрытия действительной роли Азефа в этом деле.

    Когда я, взвесив все это, остановился на мысли "не трогать" Антипина, мне оставалось только, сохраняя добрые отношения с ним, внедрить в него убеждение, что мы расстаемся приятелями, но что ему придется навсегда "забыть" то, чему он был свидетелем на службе в охранном отделении.

    Впоследствии, когда начались первые разоблачения Азефа, получило известность некое письмо, переданное наскоро в дверь квартиры одного "общественного деятеля" с предупреждением об Азефе. Письму этому в партийных кругах не придали значения, приписав его провокаторским приемам "охранки"65. Об этом письме в литературе об Азефе высказываются многочисленные и глубокомысленные замечания, однако я лично полагаю, что в деле этого письма мог каким-то образом сотрудничать Антипин.

    Мимолетная встреча с ротмистром Федоровым у него на квартире оставила у меня впечатление, что мой предшественник по должности чрезвычайно рад новому своему назначению и спешит поскорее убраться подобру-поздорову, пока жив, из Саратова.

    Вечером того же дня все жандармские офицеры города Саратова, прежний и новый начальники Саратовского охранного отделения, начальник губернского жандармского управления со своим адъютантом и тремя-че-тырьмя помощниками и начальник жандармско-полицейского управления Рязано-Уральской железной дороги с адъютантом и двумя-тремя начальниками отделений того же управления должны были встретиться на проводах ротмистра Федорова.

    Ротмистр Федоров попадал на завидное место офицера Корпуса жандармов, состоящего в распоряжении министра внутренних дел и шефа жандармов П.А Столыпина, незадолго до этого назначенного на эту должность с поста саратовского губернатора.

    В то время имя Столыпина еще не прогремело на всю Россию, но в Саратове оно было окутано ореолом лучшего из губернаторов, и его преемнику, которого я застал на должности саратовского губернатора, только что до моего приезда вступившему в отправление своих обязанностей, фафу Татищеву, приходилось долго испытывать на себе неудобство сравнении. А граф Татищев был далеко не заурядный губернатор!

    Будущая близость ротмистра Федорова к министру внутренних дел невольно создавала у собравшихся на проводы приподнятость настроения Симпатия провожавших к уезжавшему в Петербург жандармскому ротмистру была сильно подогрета. Проводы, устроенные в отдельном кабинете "Большой Московской гостиницы", были достаточно помпезны. Громадный стол был заставлен отборными закусками. Саратов недаром расположен у Волги, и все представители рыбного царства были распростерты на блюдах во всем великолепии. Икра всех видов, стерлядь, балыки, целый ряд блюд большого ужина с водками и винами - все это радовало глаз и отягощало желудок. Меня посадили за стол рядом с виновником торжества. По другую его сторону оказался местный полицмейстер Владимир Николаевич Мара-ки. Председателем за ужином был местный вице-губернатор66, человек пожилой, тучный и, видимо, большой любитель таких торжественных ужинов. Через несколько месяцев он, кажется, ушел в отставку и вскоре скончался. Следующий за ним, по чину полковник, был человек далеко не светский, и за ужином это ясно чувствовалось. Он мало ел, мало пил, держался натянуто, боясь, видимо, уронить свое достоинство среди подчиненных. Его присутствие заметно связывало всех.

    Мой сосед, В.Н. Мараки, был в прошлом жандармским ротмистром, и это создавало ему более доверительные отношения с жандармскими офицерами. Кое-кто из недоброжелателей Мараки намекал на какой-то случай, заставивший Мараки переменить жандармскую службу на общеполицейскую, но я никогда не смог удостовериться в этом. В то же время я сам знал не одного жандармского офицера, покинувшего Корпус жандармов, переменив службу в нем на полицейскую в провинции. Мы такую перемену называли "отхожим промыслом". Из известных мне случаев такого "отхожего промысла" назову случай с кронштадтским полицмейстером, ротмистром Садовским, моим сослуживцем по Петербургскому губернскому жандармскому управлению, перешедшим на полицмейстерскую должность с должности помощника начальника Кронштадтского жандармского управления; далее назову ротмистра Фуллона, занимавшего должность белосток-ского полицмейстера около десяти лет ив 1916 году эвакуировавшегося в Москву, где он получил такую же должность; ротмистра Климовича (позже, последовательно, московского градоначальника, директора Департамента

    Россия\^^ мемуарах

    полиции и сенатора), около 1904 или 1905 года бывшего виленским полицмейстером и одновременно начальником Виленского охранного отделения; моего однофамильца, ротмистра Петра Ивановича Мартынова, бывшего бакинским градоначальником, а до этого полицмейстером в одном из южных городов России. Все описанные случаи вовсе не имели под собой какой-нибудь неприятности по службе. Все перечисленные лица были выдающиеся офицеры Корпуса жандармов.

    В.Н. Мараки, с которым я прослужил в Саратове около года или немного более и сохранил наилучшие служебные и личные отношения, был необыкновенно приятным и чрезвычайно тактичным человеком. Средних лет, с несколько помятым лицом греческого типа, скромный и одновременно приличный с виду, он умел ладить со всеми без всякого лакейского угодничества (до которого часто доходили наши провинциальные полицмейстеры в своих отношениях с губернаторами) и сумел выгодно себя поставить в глазах всего саратовского общества. Впоследствии, когда я почти ежедневно бывал на завтраках у губернатора графа Татищева, в самой обычной будничной атмосфере, за столом у губернатора я имел возможность наблюдать скромную и вместе с тем независимую манеру держаться с начальством у этого отличного полицмейстера и воспитанного светского человека. Очень много в поддержании добрых отношений как с властями, так и с обществом делала его жена, Мария Николаевна, красивая, петербургского типа, светская дама. Она была очарована бывшим губернатором Столыпиным и впоследствии, беседуя со мной откровенно на разные темы, мило позволила себе говорить, что губернатор Татищев "дите", и не могла выносить каких-либо сравнений с его предшественником. Она добилась в конце концов того, что Столыпин перевел Мараки в Петербург на одну из шести полицмейстерских должностей в столице.

    Начальник жандармского железнодорожного полицейского управления генерал-майор Николенко был старшим по чину жандармским офицером в городе. Высокий, красивый, с точеными чертами лица, с выхоленными седыми усами и бородкой клином, в пенсне, со стройной для пожилого человека фигурой, отлично одетый, он был воплощением корректности, но какой-то неестественной, натянутой. Из всех его качеств запомнилась мне только эта корректность. Свою железнодорожную полицейскую службу он, вероятно, знал до тонкости. От него так и исходило сознание, что полицейский протокол о происшествии на железной дороге есть центр его жандармского долга; что же касается политическо-розыскной работы, то это его не

    """"""T^TРоссия^""""""""""^"^^

    касалось вовсе: это было каким-то неприятным и не совсем чистым делом разных губернских жандармских управлений и охранных отделений. Особенно охранные отделения, как нечто новое в его длительной службе, были для него и непонятным, и нежелательным явлением. Прежде у него бывали только служебные взаимоотношения с начальниками губернских жандармских управлений. В большинстве случаев именно они занимались активным политическим розыском - но только на словах, а не на деле. Это были, как и Николенко, охотники "повинтить" с представителями местного общества в клубе или по квартирам мирных обывателей, и все шло хорошо и более или менее гладко. Но вот появились "какие-то новые" охранные отделения, с беспокойными начальниками, все какими-то "молокососами" по службе, и вот нужно считаться с ними, а уже не третировать их, как полагается старшему жандармскому генералу в городе!

    Один из его подчиненных, начальник саратовского отделения того же жандармско-полицейского управления, ротмистр Сергей Иванович Балабанов, положительно выделялся из всех присутствовавших на проводах своей импозантной наружностью. Представьте себе затянутого в полную парадную жандармскую форму великолепного мужчину с сильно выраженной южноармянской внешностью, лет сорока, среднего роста, крепкого, довольно коренастого брюнета, всего заросшего усами и громадными, также великолепными, бакенбардами, не то "скобелевского", не то "горемыкинского" образца67, с армянскими миндалевидными черными глазами навыкат. Ротмистр Балабанов держался соответственно своей наружности, т.е. сохранял невозмутимую величественную позу и говорил с подчеркнутым достоинством. На железнодорожном вокзале, при встрече приходивших поездов, на виду у публики он, несомненно, должен был производить впечатление. Считая себя неотразимым донжуаном, он, по-видимому, имел успех у железнодорожных барышень-блондинок. Собственно говоря, этот успех у прекрасной половины рода человеческого занимал не последнее место в его жизни. Делами же чисто жандармскими этот ротмистр занимался, только поскольку это входило в его чисто полицейскую службу на железной дороге. Следуя всецело своему начальнику, генералу Николенко, бравый железнодорожный жандармский офицер презирал политический розыск, да, кстати, и ничего в нем не понимал. Но зато не было более усердного винтера в городе. Служба была нетяжелая, и времени для винта было сколько угодно.

    Мы с ротмистром Балабановым долго поддерживали хорошие отношения и бывали друг у друга. Впоследствии, в 1909 году, одно происшествие, о котором я расскажу своевременно, испортило наши взаимоотношения.

    Россшг^^в мемуарах

    Другой начальник железнодорожного отделения, квартировавший в Покровской слободе, большом пригороде Саратова (но на другом берегу Волги), был ничем не выделявшимся молодым жандармским офицером, так же как и два адъютанта начальников жандармских управлений, присутствовавших на ужине.

    Мне остается еще сказать несколько слов о трех помощниках начальника губернского жандармского управления. Одним из них был подполковник Пострилин, в прошлом казачий офицер. Это был типичный казак по наружности и отличный жандармский офицер, с любовью относившийся к своему делу и большую часть своего времени проводивший не в уезде, а в канцелярии управления, где производил дознания по государственным преступлениям. Деятельность его была чисто следовательской, т.е. та, которой я занимался в Петербургском управлении до моего назначения в Саратов. Поскольку он мог, в зависимости от совершенно ничтожных средств, отпускавшихся ему на "агентуру", Пострилин собирал кое-какие сведения по своему уезду, пополняя их данными из производимых им дознаний. Несколько раз он добросовестно указал мне лиц, которых ему пришлось допрашивать по поводу революционной деятельности и которых я мог использовать как секретных сотрудников. Это уже была незаурядная помощь мне, и в этом отношении подполковник Пострилин выделялся из всех других офицеров управления. У него была любовь к политическому розыску, но на своей скромной должности ему нечем было показать себя. Однако ему все же удалось выдвинуться. Вероятно, помогли казачьи связи, бывшие, особенно в последнее время, довольно сильными в нашем Корпусе. Пострилин попал в помощники начальника Московского охранного отделения приблизительно в 1908 году.

    Другой помощник начальника управления, ротмистр Рафаил Александрович68 Бржезицкий, был человек совсем иного склада. Поляк по национальности, окончивший Военно-юридическую академию и решивший перейти на службу в Отдельный корпус жандармов, он должен был принять предварительно православие, ибо в Корпус не допускались не только католики, но даже и женатые на католичках. Типичный поляк по внешности, в то время он уже не был молодым человеком. Полуседой, с резкими, но красивыми чертами лица, Бржезицкий был в общем неглупый, образованный офицер, но с какой-то явно проступающей апатичностью во всей своей фигуре. В управлении он занимался производством дознаний по политическим пре-

    Россия\^^ мемуарах

    ступлениям, как юрист по образованию. Он был бы вполне на своем месте, если бы у него имелась хоть какая-нибудь искорка, побуждающая его к жандармскому делу. Но такой искорки у ротмистра Бржезицкого не было вовсе, и он равнодушно тянул служебную лямку, стремясь только к тому, чтобы избежать служебных осложнений. Так он надеялся прослужить до вожделенного часа, когда высшее начальство, вспомнив про его академический значок, вознесет его, может быть и не в очередь, а через головы других безнадежных кандидатов, на должность начальника управления.

    В политическом розыске Бржезицкий ничего не понимал, и по своему внутреннему отчуждению от этого рода жандармской службы он никогда и не смог бы продуктивно ее исполнять. При этом Бржезицкий был высокого мнения о своей особе и всегда давал несколько чувствовать свое превосходство над сослуживцами. Женатый, но бездетный, ротмистр держался немного обособленно. Раза два в год "принимал" у себя сотоварищей по службе. Все было очень корректно, несколько скучно, играли в винт "по маленькой", и все имели возможность послушать его колкие, меткие и несколько озлобленные замечания. Он был приятный собеседник.

    На какую-либо помощь ротмистра Бржезицкого я рассчитывать, конечно, не мог, но лично я до конца моей службы в Саратове оставался в хороших отношениях с этим неудавшимся жандармским офицером и корректным джентльменом в частной жизни.

    Третий помощник начальника управления, молодой ротмистр, жил в пригороде Саратова, Покровской слободе, принадлежавшей территориально к Самарской губернии, но в деле жандармского наблюдения состоявшей под ведением начальника Саратовского губернского жандармского управления. Этого ротмистра мы все, "саратовцы", как-то мало видели, да он и был человеком слишком незаметным, чтобы остановить внимание.

    Хочу еще отметить присутствие на проводах двух крупных деятелей местной администрации: правителя дел канцелярии губернатора Николая Августовича Шульце и местного тюремного инспектора Вл.М. Сартори. Первый был небольшого роста, живой, подвижной немчик, женатый на местной немке. Эта супружеская пара была типичной представительницей немецкой культуры. На видном месте, на обязательном преддиванном столике в их гостиной лежал семейный альбом, и на первой странице этого альбома я, к величайшему изумлению и возмущению, увидел портрет Императора... но не Императора Николая Н, а Императора Вильгельма II! Шульце, как и подобает немецкому "буршу", любил пиво, хотя и вообще

    РоссшК^^ мемуарах

    был не дурак выпить; любил немецкие остроты и анекдоты; но, насколько я смог понять, свое канцелярское дело он знал.

    Тюремный инспектор Сартори был премилый обрусевший грек, мало овладевший служебным делом. Дисциплина при нем в тюрьме была неважная, и я ни разу не получил от него никакого содействия в своей работе. Я знал по агентурным данным, как политические заключенные в тюрьме сносятся с "волей", как это производится свободно и легко; но никогда ни один из подчиненных Сартори не сделал попытки предотвратить эти сношения или доставить по начальству перехваченную переписку, в которой могли быть весьма важные для меня данные.

    Тюремный инспектор Сартори был, как говорят, милейший человек, и я с ним до конца оставался в прекрасных личных отношениях. По внешности это был уставший, изнемогший человек, еле пожимавший подаваемую ему руку. Он охотно со всем соглашался. Видимо, его личные семейные дела и доминировавшая над ним властная супруга отвлекали все его внимание от служебных дел.

    Из приведенных выше характеристик должностных лиц города Саратова читатель может вывести заключение о широкой терпимости российского правительства к представителям нерусской национальности, допускаемым к занятию более или менее ответственных служебных постов. Тут налицо были и греки, и поляки, и армяне, и немцы. Впрочем, были тоже и русские. Правда, часть этих русских была жената тоже не на русских.

    На другой день с утра я поспешил к себе в отделение. Я ожидал длительного и обстоятельного разговора с Федоровым, но с первых же слов натолкнулся на все ту же торопливость ротмистра, уже одевавшегося в парадную форму и спешившего сделать прощальные визиты. Мы решили, что мы встретимся через час у губернатора, которому ротмистр Федоров меня и представит.

    Ротмистр наскоро сунул мне несколько тетрадей дел, обещав мне, что в тот же день, к вечеру, он познакомит меня с некоторыми секретными сотрудниками на конспиративных квартирах, и быстро исчез, оставив меня в обществе Антипина.

    Я позволю себе отступление и изложу в краткой форме письменную процедуру, принятую в охранных отделениях.

    Надо сказать прямо, что в то время, т.е. в 1906 году, этот порядок был из рук вон плох. Представьте себе начальника местного политического розыска, все равно в какой должности, который вернулся только что с конспира-

    Poccwf^L^e мемуарах

    тивного свидания с одним из своих осведомителей, или, как мы их называли, "секретных сотрудников"69. У каждого такого начальника, вернувшегося к себе домой или в свою канцелярию, в большинстве случаев в боковом кармане пиджака (конспиративные свидания с секретными сотрудниками, конечно, осуществлялись в штатском платье), лежал листок бумаги, на котором сверху обычно проставлялись день, месяц и год свидания, а также кличка сотрудника. В зависимости от важности полученных сведений начальник розыскного учреждения принимал меры для дальнейшего розыска, а самую записку или просто укладывал в соответствующую папку (носившую кличку секретного сотрудника), или, если такой начальник был человеком аккуратным, эту черновую записку переписывал, в обработанном и доступном пониманию других изложении, в специальную, для каждого секретного сотрудника заведенную тетрадь. Аккуратные начальники переписывали, кроме того, все указанные в агентурной записке фамилии революционных деятелей, с пометами о сущности их революционной активности, на алфавитные листы. Эти два рода агентурных и секретных записей хранились в личных делах у самого начальника розыскного учреждения. Но эту длинную процедуру проделывали далеко не все начальники розыскных учреждений того времени, и у своего предшественника я нашел только "папки", в которых в большом беспорядке лежали наскоро набросанные заметки. Разобраться в них мог только (и то, вероятно, с трудом) сам автор.

    Получал ли Департамент полиции этот необработанный сырой материал о готовящихся революционных действиях, предположениях и планах? Нет, не получал. В исключительных случаях особой важности в Департамент полиции посылались записки, где излагались эти планы и добавлялось, какие именно меры розыска предприняты для дальнейшего освещения или ликвидации этих планов. Обычная же, так сказать, ежедневная активность революционной работы, запечатленная в агентурных данных, совсем ускользала от Департамента полиции. Как же, однако, эта революционная активность данного района доходила до Департамента полиции и как она фиксировалась последним на регистрационных карточках отдельных активных революционеров?

    Делалось это главным образом только тогда, когда начальник розыскного учреждения производил ту или иную "ликвидацию" революционной группы. После ряда обысков и арестов и после осмотра отобранного по обыскам материала в распоряжение начальника розыскного учреждения поступал иногда достаточный материал для выявления ясной картины всей предыдущей

    POCCUIT^L^ мемуарах

    революционной активности ликвидированной группы. То, что почему-либо не могло быть вскрыто агентурой или другими способами розыска, выяснялось наглядно на основании отобранных по обыску материалов.

    Вот по этим-то результатам обыска плюс по собранным раньше агентурным данным начальник розыскного учреждения и составлял свой доклад для Департамента полиции. Взятые из такого доклада данные и были регистрируемы Департаментом полиции в "центральном" для всей империи регистрационном столе70.

    Слабая сторона этой системы, или, вернее, бессистемности, заключалась в том, что она не позволяла Департаменту полиции сделать заключение о действительной силе агентуры, которой располагали розыскные учреждения. Пользуясь материалом, получаемым по обыскам, начальник розыскного учреждения мог совершенно безнаказанно уверять Департамент полиции, что заключенные в них данные были ему известны заблаговременно из агентурных источников.

    Впоследствии, начиная с 1908 года, Департамент полиции совершенно преобразовал этот беспорядок агентурной отчетности, заменив его целым рядом специальных листов на разноцветной бумаге: по агентурным сообщениям секретных сотрудников, по наружному наблюдению и т.д. Эта отчетность посылалась уже не периодически, как раньше, в зависимости от "ликвидации" или просто от желания начальника розыскного учреждения, а систематически, непрерывно, давая Департаменту полиции ясное представление о ходе всей розыскной деятельности на местах.

    Были в этой новой системе прорехи и неувязки, но зато Департамент полиции стал хозяином положения и мог действительно контролировать розыск на местах.

    Прежде, включая и то время, когда я начал розыскную деятельность в Саратове, в самом Департаменте полиции не было специалистов розыска, и потому, пользуясь бессистемностью отчетности по розыску, некоторые его представители на местах доминировали над центральным учреждением и в своем роде были всесильны.

    Для наглядности я укажу на следующий пример. До 1908 года Департамент полиции знал секретных сотрудников того или иного розыскного учреждения только по кличкам. Это была как бы привилегия для начальника розыскного учреждения сохранять в тайне от кого бы то ни было личность своего секретного сотрудника-осведомителя. Эта привилегия придавала известную силу положению самого начальника местного розыска. Такого

    РоссияК^в мемуарах

    начальника розыска не так-то легко было убрать с должности или переместить с одного служебного поста на другой, ибо с ним могла исчезнуть и его агентура. Ведь не всякий секретный сотрудник, особенно, конечно, из крупных, почему-либо доверившийся, скажем, полковнику М., стал бы оказывать услуги новому начальнику розыскного учреждения, скажем, полковнику С. На практике бывали случаи при прежнем порядке вещей, что при переводе начальника розыскного учреждения из одного города в другой или из одной губернии в другую ему удавалось "захватить" с собой и "своего" секретного сотрудника.

    И этот порядок был изменен. При новой отчетности Департамент полиции ввел правило, что каждый начальник розыскного учреждения немедленно после того, как "заполучил" нового секретного осведомителя, обязан был сообщить об этом директору Департамента полиции особо секретным докладом, в котором подлинные имя, отчество и фамилия секретного сотрудника были зашифрованы. Секретные сотрудники перестали быть как бы собственностью начальника розыскного учреждения, а стали передаваться, в случае перевода начальника розыска, в распоряжение его преемника.

    В Департаменте полиции, в особом деле и в особом шкафу у заведующего так называемым Особым отделом, хранились списки всех секретных сотрудников по всей империи71.

    Выгодная сторона этой системы заключалась в том, что Департамент полиции, зная личность секретного сотрудника - особенно в тех случаях, когда он занимал более или менее выдающееся положение в подпольной организации, - мог критически относиться к даваемым им сведениям.

    Невыгодная в своем роде сторона выявилась в первые дни революции 1917 года, когда списки всей агентуры попали в руки революционных властей и предрешили участь зарегистрированных секретных сотрудников прежнего правительства.

    Однако так или иначе, но с новой отчетностью, введенной Департаментом полиции в 1908 году, изменился и порядок информации, сообщаемой с мест. Новый порядок требовал, чтобы начальник розыскного учреждения немедленно по получении сведений от секретного сотрудника отослал их на особом листе в Департамент полиции. В этом листе должны были быть помечены дата получения сведений, кличка сотрудника, их сообщившего, и подпольная организация, которой эти сведения касались. Должны были быть также изложены самые сведения в том именно виде, как они получены от секретного осведомителя. Сбоку, в особой графе, начальник розыск-

    Poccwr^^) мемуарах

    ного учреждения делал разъяснительные отметки о включенных в сведения личностях и писал свою резолюцию о том, что он намерен предпринять в дальнейшем по этим данным.

    Дело, как видно, изменилось существенно и обернулось для начальника розыскного учреждения тяжелой стороной. Если, положим, в мае такого-то года начальник розыскного учреждения сообщил Департаменту полиции в листе указанной выше формы агентурные (сырые) данные о подготовляемой такой-то подпольной группой установке тайной типографии, а "ликвидация" этой группы, положим, в сентябре того же года не подтвердила эти данные, то тут уж никакой начальник розыскного учреждения не мог составить для Департамента полиции доклад, сводящий воедино и агентурные сведения, и результаты "ликвидации".

    Однако новая система, имея за собой много положительного, особенно в смысле контроля за состоянием агентурного освещения на местах, создавала такую громадную бумажную отчетность, что при наличных слабых силах розыскных учреждений (особенно провинциальных) ее не так просто было осуществить, тем более в первые годы после введения новой отчетности, когда революционное подполье было все еще активно.

    Была и другая слабая сторона. Департамент полиции при новом порядке стал получать огромное количество "сырого" материала, заключенного в агентурных сообщениях секретных сотрудников. Часть этих секретных сотрудников, по разным причинам, о которых я расскажу дальше, весьма часто сообщала неверные, фантастические сведения, которые, однако, регистрировались, особенно в тех случаях, когда начальники розыскных учреждений относились к своему делу "казенно" или не понимали сами политической обстановки и момента. Данные эти поступали в Департамент полиции со всех концов империи как лавина. Они, конечно, получали известную разработку; однако вносились также и на регистрационные листки по "агентурному" или "Особому отделу" Департамента и служили часто основанием для справок о том или ином лице. Мы, начальники розыскных учреждений на местах, постоянно получали из Департамента полиции особые циркуляры с обозначением фамилий тех секретных сотрудников, которые оказались "не заслуживающими доверия". Однако же получаемые от них до этого сведения оставались часто и подолгу во всей полноте в делах как начальников розыска на местах, так и Департамента полиции. В этом заключалась вредная сторона "сырых" агентурных данных, сообщаемых в Департамент полиции согласно новому порядку.

    Poccusf^^e мемуарах

    Сделав это небольшое отступление от рассказа о первых днях моей деятельности в Саратове, я перейду к изложению событий в их последовательности.

    Из краткого разговора с Антипиным я уяснил, что кроме находившейся у начальника охранного отделения отчетности по секретной агентуре у него же на руках находится и вся денежная отчетность отделения.

    Эта отчетность заключалась в ряде расписок на истраченные по тем или иным делам деньги и в ведении особой денежной книги, где записывались расходы по статьям. Отчетность денежную приходилось вести самому начальнику отделения. Прескучное занятие!

    К сожалению, теперь, за давностью времени, я уже не могу припомнить общей суммы расходов отделения на розыск. Но едва ли я ошибусь, если скажу, что для этого Департамент отпускал в месяц около 3000 рублей. Департамент присылал деньги раз в месяц. Они должны были покрывать жалованье служащих (кроме начальника отделения, который свое содержание, как офицер Отдельного корпуса жандармов, получал через начальника Саратовского губернского жандармского управления), оплату конспиративных квартир, оплату секретных сотрудников, наем квартиры для канцелярии и другие мелкие расходы.

    Жалованье служащих отделения было мизерное, не более 35-40 рублей в месяц. Тот из них, кто являлся и хозяином конспиративной квартиры, получал добавку к содержанию. Таких счастливцев было всего три человека. Канцелярских чинов и агентов наружного наблюдения было всего до 25 человек.

    Если принять во внимание, что за каждым наблюдаемым лицом требовалось поставить "наряд" в два филера, а их было всего в отделении не более 20 человек, то ясно, что Саратовское охранное отделение могло вести так называемое "наружное наблюдение" не более как за 8-9 лицами ежедневно.

    Просмотревши наскоро всю отчетность отделения за последний месяц и убедившись, что денежной наличности уже нет, ибо оказался небольшой перерасход (который надо было покрывать экономией в следующем месяце), я вспомнил о назначенном представлении губернатору.

    ПА. Столыпин, в бытность свою саратовским губернатором, построил очень нарядный с виду двухэтажный особняк в центре лучшей части города. Это и был губернаторский дом. При доме был небольшой садик, окруженный забором. Парадные комнаты второго этажа, деловой служебный кабинет и столовая были поместительны и достаточно импозантны. При входе дежурил городовой.

    РоссшК^^) мемуарах

    В вестибюле, кончавшемся широкой лестницей во второй этаж, я встретился с ротмистром Федоровым. Губернатор не заставил нас ждать. Ротмистр Федоров доложил ему о цели нашего прихода.

    Граф С.С. Татищев был очень красивый, лет сорока, не более, высокий, очень хорошо сложенный шатен с редковатыми волосами и небольшой бородой и усами на тонком породистом лице. При первом же впечатлении, которое так потом и не изменилось, у меня создалось убеждение, что губернатор - прямой, искренний, несколько сдержанный человек. Он пожелал ротмистру Федорову дальнейших успехов по службе, выразив сожаление, что ему приходится лишиться уже опытного сотрудника по ответственной части управления губернией, и тут же заявил мне, что надеется найти во мне достойного заместителя уходящему из Саратова начальнику политического розыска. В разговоре, длившемся около получаса, губернатор имел полную возможность познакомиться с моим прошлым, которое, по моей молодости и недостаточной опытности в политическом розыске, не могло ему, думаю, слишком импонировать. Впечатление, вероятно, у него должно было сложиться скорее отрицательное. К тому же сам губернатор был всего несколько месяцев в своей новой должности, и ему, понятно, желательны были люди, уже укрепившиеся на местах.

    Я постарался засвидетельствовать губернатору мое самое искреннее и настойчивое желание быть полезным ему в точной и правдивой информации, обещав давать ему наиболее верное отражение всего того, что делается в местном революционном подполье.

    Впоследствии я узнал, что начальник губернского жандармского управления, посетив губернатора на другой день после моего представления, изобразил мое назначение в самых мрачных красках для дела. В результате некоторое время я продолжал чувствовать при деловых сношениях с губернатором нотку сдержанного недоверия, которая, однако, исчезла, к моему удовольствию, довольно скоро, и впоследствии я встречал со стороны графа только чувство доверия, которое нельзя было разрушить никакими происками или наветами. В свою очередь, я до конца службы питал к этому прекрасному человеку редкой душевной чистоты и порядочности чувство беспредельного уважения.

    Чрезвычайно простой в своих привычках, вкусах и ежедневной жизни, Татищев пользовался полным семейным счастьем. Его жена, красивая более внутренней, чем наружной красотой, спокойная, милая, добрая дама, очаровывала каждого, кто имел случай ближе с ней познакомиться. У них было двое детей. Старшего сына, маленького бутуза, звали Никитой. И сей-

    Россия\^в мемуарах

    час помню, как часто для неурочного доклада, вызванного каким-нибудь экстренным делом, я заходил к губернатору вечером, заставал его за столом, заваленным делами, читающим и разбирающим бесчисленные доклады и заметки, - а в углу, в кресле, под светом мягкого абажура, милая графиня занималась рукоделием, не желая расставаться с любимым человеком. Как напоминало мне это мою личную семейную обстановку и мою бесценную, всю себя мне посвятившую жену.

    Как известно, впоследствии граф С.С. Татищев занял в конфликте с местной администрацией пресловутого, недоброй памяти монаха Илиодо-ра позицию, неугодную правительству, и подал в отставку. Вскоре он был назначен начальником Главного управления по делам печати и, недолго пробыв на этой должности, скончался от последствий случайного пореза при бритье, вызвавшего гнойное воспаление.

    Раскланявшись с губернатором, я расстался и с ротмистром Федоровым, спешившим закончить прощальные служебные визиты, условившись с ним встретиться снова у него на квартире вечером, когда он обещал мне пойти вместе на конспиративную квартиру для первого знакомства с одним из секретных сотрудников.

    Поздним вечером мы пошли с ним по слабо освещенным центральным улицам и скоро подошли к наиболее оживленному центру на Немецкой улице, завернули за угол какого-то переулка и вдруг... ротмистр, шепнув мне на ходу: "Сейчас, сейчас, мне только надо проследить, куда идет этот молодец!", юркнул в окружающую нас темноту и помчался в сторону. Я очутился в пренелепом положении, один, в незнакомом городе, на перекрестке каких-то темных улиц, не зная, что делать дальше. Я решил подождать и стал прогуливаться по тротуару.

    От нечего делать я стал размышлять, и невольно сомнения стали заползать в мою душу. "Почему, - думал я, - ротмистра, сдавшего уже мне свои обязанности, заинтересовал какой-то неизвестный тип, по всей вероятности, из местного революционного подполья?" Насколько я понимал, начальник розыскного учреждения не обязательно знал в лицо наблюдаемых. Это было делом "филеров". Да есть ли у Федорова агентура вообще? Я гнал от себя эту мысль, как недопустимую. Впоследствии оказалось, что на самом деле я был весьма близок к истине.

    Прождав около часа на улице и так и не дождавшись возвращения ротмистра Федорова, я с некоторыми затруднениями все же добрался до гостиницы. А утром следующего дня ротмистр Федоров укатил в Петербург,

    PocavKJLe мемуарах

    веселый и радостный от перспектив более спокойной жизни, и приблизительно через три недели был убит при взрыве на Аптекарском острове, когда вместе с ним погибло немало лиц, собравшихся на прием к министру, и была тяжело ранена и дочь ПА. Столыпина72.

    Прежде всего я занялся выяснением вопроса о наличности и качестве имевшейся секретной агентуры отделения и уже к концу недели установил нерадостный для меня факт, что наличной агентуры мало и что та, что имеется, состоит просто из вспомогательных агентов, могущих давать скорее случайные сведения о революционных выступлениях, о времени и месте рабочих "массовок" за городом и т.д. Кое-какое осведомление давал рабочий из железнодорожных мастерских, имевший связь с активными деятелями местной организации Российской социал-демократической рабочей партии, большевистской фракции.

    Эту же организацию освещал сотрудник по кличке "Иванов"73, находившийся в то время в отъезде. Он участвовал в происходившей в Финляндии конференции партии. Самое его участие в такой конференции уже показывало, что "Иванов" являлся ценным сотрудником. Пересмотрев его записи, я понял, что "Иванов" состоит членом саратовского городского комитета партии. Было ясно, что "Иванов" является самым ценным осведомителем Саратовского охранного отделения. Но его возвращение в Саратов можно было ожидать только месяца через два, а до того времени я должен был довольствоваться наличными, весьма слабыми силами внутренней агентуры. Я убедился, что Партия социалистов-революционеров и ее организация в Саратове совершенно не освещены агентурой. Это являлось большим минусом, особенно если принять во внимание, что Саратов был "насиженным" местом для деятелей этой партии.

    Разговоры с подчиненными укрепили меня в убеждении, что самая главная часть агентурного освещения, т.е. роль, значение и личности деятелей саратовской организации Партии социалистов-революционеров, хромала безнадежно. На это указывали два факта из практики предыдущего 1905 года, слишком известного в истории России своими революционными проявлениями именно со стороны деятелей этой партии. Во-первых, в мае 1905 года в Саратове был убит генерал-адъютант Сахаров известной Анной74 Биценко (после большевистского переворота примкнувшей к большевикам), и, во-вторых, в августе того же года происходил в Саратове тот съезд главных деятелей партии с участием Азефа, о котором я упомянул ранее. Оба эти крупные события местное охранное отделение проглядело.

    В то время жизнь революционного подполья была очень активна и не прекращалась даже в случае удачных и повторных "ликвидации". Поэтому осведомление со стороны даже мелких секретных сотрудников, при внимательной, вдумчивой и последовательной работе отделения, приносило плоды. Но не было налицо главного - не было полной картины, которая верно отражала бы все подпольное движение в Саратове. Надо было по отдельным кусочкам, по намекам, по отрывочным данным восстанавливать эту картину.

    Я скоро понял, что главным предметом моей деятельности должно стать приобретение такой агентуры внутри местной Партии социалистов-революционеров, которая смогла бы не только нарисовать ясный план ее организации и деятельности, но и выяснить и освещать для меня ее намерения на будущее. Понял-то я это скоро, но не так легко было осуществление этих замыслов. Приобретение секретного сотрудника из среды руководящих местных деятелей социалистов-революционеров являлось задачей, которая осуществляется не в один день. Подлинного планомерного освещения местной организации Партии социалистов-революционеров я добился только через год после моего вступления в должность начальника отделения. Вся моя деятельность в Саратове делится на два периода: до и после построения агентуры. Первый год моей деятельности, как бы он ни был удачен по произведенным мной ликвидациям (а их приходилось за то время не менее одной или двух в неделю), все же характеризует отсутствие у меня полной и ясной картины всего революционного местного подполья. Остальные пять лет моей розыскной деятельности в Саратове, когда я знал более или менее детально все то, что не только делается революционным подпольем, но и то, что задумывается, были более продуктивны - я мог предупреждать вовремя революционные выступления.

    Главное и основное ядро революционного Саратова издавна представлялось местными социалистами-революционерами, которые постепенно поднялись до значения лидеров партии. Часть их, коренных жителей Саратова, уже насквозь "процеженных", многократно подвергавшихся аресту и высылаемых в административном порядке в места как отдаленные, так и "не столь отдаленные", по разным причинам, а больше из-за пресловутой русской халатности и добродушия, возвращавшихся на насиженные места, вела себя внешне смирно, с большой осторожностью, но так или иначе являлась связью с активными работниками партии.

    Простое наблюдение путем "наружной" слежки за такими жителями не давало ничего и было мною вскоре прекращено, как бесцельное, хотя и

    РоссияКЭ~в мемуарах

    практиковалось до моего приезда в Саратов и даже первое время после приезда неоднократно.

    В 1906 году в Саратовской губернии существовало несколько комитетов этой партии: городской, губернский и областной на Поволжье. Непрерывными, часто очень удачными ликвидациями мне удалось добиться значительного сокращения как числа организаций, так и количества их активных членов. К началу 1908 года вместо оставшихся на бумаге комитетов местная Партия социалистов-революционеров была представлена только законспирированной небольшой группой, лидером коей являлся некий Левченко, старый революционер, служивший в одном из отделов городского управления. Пока я добрался до этого гнезда местных социалистов-революционеров, прошел год.

    На левом фланге социал-революционных организаций выступали разрозненные и мало между собой связанные группы максималистов, максималистов-индивидуалистов75 и слабо проявлявших себя анархистов. Отличить от простых бандитов все эти крайние "левые" группы, совершавшие свои "эксы" (т.е. экспроприации) и налеты равно как на казенные учреждения и государственных служащих, так и на частные предприятия и отдельных зажиточных людей, было весьма затруднительно. Выпускавшиеся некоторыми из групп листовки пытались иногда подвести теоретический базис под то или иное "предприятие", но результаты всех "эксов" неизменно растекались по карманам участников таковых.

    Год 1906-й и почти весь 1907 год прошли в борьбе с этими группами, как правило, малочисленными, не связанными между собою, но скрепленными внутренне террористически нажимом и угрозой смерти для лиц, изобличенных (или даже только заподозренных) в предательстве.

    С первых же дней моей деятельности в Саратове мне пришлось ознакомиться с практикой нового тогда течения в российских революционных партиях - с так называемым максималистским уклоном. Эта практика местных революционеров имела очень мало общего с идейными разногласиями и теоретическими спорами. Максималистский уклон двух крупнейших революционных партий России: социалистов-революционеров и социалистов-демократов - еще не принял определенных форм.

    Максималисты в теории отрицали все программы-минимум, считая их неподходящими для завершения борьбы в пользу интересов рабочего класса, и прежде всего "нереволюционными". Психологически максимализм как-то роднился с анархическими устремлениями бунтующей души русского

    PoccwK^e мемуарах

    человека и был противопоставлением осторожности и умеренности европейских социалистов.

    Социалистические теории имели в своем распоряжении две программы: "максимум" и "минимум". Минимальная социалистическая программа в совокупности своих требований имела задачей "экспроприацию частной собственности и реорганизацию производства и всего общественного строя на социалистических началах". В то же время эта программа выставляла ряд требований политического и экономического характера, которые могли бы быть удовлетворены "в рамках буржуазного общества" при нахождении политической власти в руках буржуазии.

    Революционная интеллигенция России того периода, тянувшаяся по складу своей "русской души" к максимализму, обсуждала вопросы, связанные с аграрной проблемой. Максималистски настроенные эсеры находили, что в аграрной программе их партии не все доведено до логического конца и что общие выводы по отношению к аграрному вопросу не затрагивают сферы индустрии. Они упрекали своих товарищей в недостаточно ясном провозглашении социализации фабрик и заводов наряду с социализацией земли. Максималисты, стоя в оппозиции ко всякому виду парламентской борьбы в пределах "капиталистического общества", отрицали всякую легальную политическую борьбу.

    Саратов, как признанный центр русских эсеров, конечно, не мог не найти в своей среде сторонников нового революционного уклона, но эти сторонники максимализма не проявили себя ни созданием отдельной прочной организации, ни разработкой теоретических положений и не могли даже издавать свою литературу.

    В 1906 году в недрах местной эсеровской подпольной библиотеки лежали под спудом, без какого-либо распространения, сборник "Прямо к цели" и периодическое издание "Коммуна"76. Это издание мне пришлось просмотреть уже в 1908 году, когда мой секретный сотрудник "Николаев"77, имевший доступ ко всем тайнам и планам саратовской организации партии эсеров, доставлял мне его с аккуратной точностью.

    Хотя российские теоретики максимализма проявили себя в Саратове не столь заметно, зато обрывочные и популяризованные лозунги максималистских теорий нашли сторонников на практике. "Практики", по правде сказать, мало считались с теоретиками и навербовывали в свои группы как эсеров, так и эсдеков.

    Не столь значительная, однако же, в периоде 1906-1907 годов весьма активно действовавшая в Саратове организация российских социал-де-

    Poccwf^^ мемуарах

    мократов также подверглась влиянию максимализма. К тому же как раз во время моего приезда в Саратов была созвана в Финляндии конференция Российской социал-демократической рабочей партии (фракции большевиков), на которой были приняты весьма "максимальные" меры борьбы с правительством78. Таким образом, и эта конференция эсдеков явно отразила максималистский уклон в революционных деятелях того периода.

    Постараюсь кратко изложить сущность социал-демократических теорий того времени.

    По обычной марксистской схеме, Россия переживала "буржуазную" или "политическую" революцию, которая, являясь следствием развития производительных сил, предшествует "социальной" или "пролетарской" революции и отличается от нее своим классовым содержанием. В то время как "социальная" революция есть дело рук пролетариев, "политическая" революция является прямой и непосредственной задачей буржуазных классов. Буржуазные классы в государствах, сохранивших еще принцип самодержавия, должны быть революционными, должны неминуемо стать в самый резкий конфликт с представителями старого режима. "Политическая" революция, являясь миссией буржуазии, по той же установке должна была проложить дорогу свободному и победоносному шествию капитала, который нес "гражданскую свободу для буржуазных классов" и "свободу умирать с голоду для рабочих", как говорили эти социал-демократы. Потому-то на стадии экономического и исторического развития России того времени нельзя было рассчитывать, согласно этой теории, на осуществление социалистической программы. Все несвоевременные требования, стремящиеся "уже теперь" водворить социализм, суть вредные утопии.

    Социал-демократы того периода предоставляли буржуазии выполнять "историческую миссию", т.е. "политическую революцию", но оставляли за собой разоблачение недостаточности требований буржуазии и ограниченности ее идеалов и, оставаясь "на почве реализма", не включали в свою программу, вырабатываемую ими для "капиталистического периода", утопических, не совместимых с буржуазным строем требований.

    Эта позиция социализма той эпохи отражалась главным образом в писаниях меньшевистской фракции эсдеков. Что касается литературы, которая проникала в рабочую среду и являлась изделием местных большевиков, то все эти правоверные марксистские установки заглушались одним и тем же ревом: "Долой самодержавие!"

    Вот эта-то литература в Саратове в изобилии изготовлялась тогда в разновременно возникавших и успешно мной ликвидировавшихся подпольных

    РоссшК^^ мемуарах

    типографиях. Саратовский городской комитет Российской социал-демократической рабочей партии (РСДРП) того периода, т.е. 1906 года, состоял, кажется, из десяти членов, являвшихся в свою очередь представителями шести районных комитетов, которые заведовали социал-демократической активностью в шести районах города. Это были: железнодорожный районный комитет, заведовавший организацией и пропагандой среди железнодорожных служащих и мастеровых; городской или ремесленный порайонный, обнимавший, как это и видно по его названию, городских ремесленников и мелких служащих; береговой районный, занимавшийся насаждением марксизма в его упрощенной форме среди грузчиков и пароходных команд судов Волги, и еще три районных комитета, названий которых я теперь не упомню. В городской комитет кроме представителей районных комитетов входили еще дополнительные члены, носившие звание секретаря, организатора и агитатора.

    Если охранному отделению удавалось приобрести в качестве секретного сотрудника, скажем, одного из периферийных, не столь крупных по значению, местных эсдеков, знакомого с марксистскими установками и теориями не по многотомным изданиям и статьям полемического характера лидеров марксизма, а по упрощенной формулировке лозунга "Долой самодержавие!", розыскные меры сводились к тому, чтобы этому сотруднику проложить путь к тесному знакомству и, возможно, личной дружбе с одним из лидеров соответствующего районного комитета. Тогда, обыкновенно по достижении этого первого этапа, в охранное отделение начинали поступать сведения о деятельности данного районного комитета. Путем наружного наблюдения можно было установить одно из очередных заседаний комитета. Это очередное заседание могло быть "ликвидировано". Члены его и помещение заседания, со списками, адресами и протоколом заседания, могли быть обысканы, и присутствовавшие на заседании арестованы. В зависимости от результата обыска дело о незаконном собрании или разрешалось административным порядком, или шло в суд79.

    При разрешении дела административным порядком, в результате чего задержанным грозили неприятности административной высылки в места не столь отдаленные, являлась возможность после некоторых переговоров склонить того или иного не особенно устойчивого марксиста - эсдека или эсера - к оказанию услуг правительству в качестве постоянного и оплачиваемого секретного сотрудника. Над такими покладистыми революционерами мы шутили словами Франца Моора из "Разбойников" Шиллера: "Бедняга не родился быть мучеником за веру!"

    Poccwr^L^e мемуарах

    "Мучеников" за марксистскую, как и за "эсеровскую", веру было, конечно, достаточно в истории русского революционного движения. Было, однако, и немалое количество бедняг, которым мученичество не улыбалось. Все эти последние и заполнили ряды секретных сотрудников охранных отделений.

    Если охранному отделению удавалось заполучить одного из деятелей районного комитета в число своих секретных осведомителей, то после непродолжительного периода оно уже имело негласное, но постоянное осведомление о всем том, что планируется и проводится на заседаниях общегородского комитета. Это было верхом достижения в каждом местном розыске, а следовательно, и в саратовском.

    Один из главных осведомителей саратовского охранного отделения, упомянутый "Иванов", находился в отсутствии как делегат саратовской организации РСДРП на партийной конференции в Финляндии.

    Номер 16-й "Красного архива" среди других документов помещает справку Департамента полиции по поводу внесенного в 4-ю Государственную думу запроса о деле социал-демократической фракции 2-й Государственной думы; она гласит, что "из осмотра... книги, озаглавленной "Протоколы первой конференции военных и боевых организаций российской социал-демократической рабочей партии, состоявшейся в ноябре 1906 года" видно... 3) что в конференции приняли участие представители одиннадцати военных организаций (воронежской, казанской, кронштадтской, рижской и финляндской) и восьми боевых организаций (московской, петербургской, саратовской, технического бюро при центральном комитете, двух уральских, южно-технического бюро и финляндской..."*.

    Таким образом, этим документом устанавливается присутствие на этой конференции секретного сотрудника Саратовского охранного отделения - "Иванова".

    * Красный архив. М.; Л , 1926. Т. 3 (16). С. 111.

    Другой осведомитель из среды железнодорожников, числящийся в организационном отношении где-то на периферии, казалось, не мог давать сколько-нибудь существенных сведений даже по своему району. Он оказался мало "прирученным" и держался при первых свиданиях дикарем, не обнаруживая особой склонности к продолжению своих обязанностей секретного осведомителя. Однако именно он дал мне одно из самых крупных и блестящих по результатам дел, которым по справедливости могло гордиться розыскное учреждение.

    Россия\^в мемуарах

    Ликвидация боевой железнодорожной конференции областной Поволжской организации РСДРП, осуществленная мной вскоре после моего приезда в Саратов, а именно в июле 1906 года, и повлекшая за собой арест всех двадцати участников ее (кроме двух, из которых один был моим сотрудником), а затем суд, состоявшийся над участниками конференции и ссылка их на поселение в Сибирь, сразу укрепили мое положение в глазах местной администрации и судебного ведомства и вызвали одобрение со стороны директора Департамента полиции.

    Историю этой ликвидации я расскажу ниже, когда дополню характеристику секретной агентуры отделения.

    Несколько непартийных рабочих, охотно обещавших мне оказывать содействие, мало радовали меня. Хотя в то взбудораженное время всякий мало-мальски расторопный рабочий мог давать властям какую-то информацию о подпольной революционной активности, но не посвященные в тайны партийной работы вышеупомянутые рабочие не могли планомерно осведомлять о работе местного подполья, не могли ни назвать главных лидеров этого подполья, ни охарактеризовать их, ни, тем более, рассказать о подготовлявшихся планах. После недельного ознакомления с этой незначительной по количеству и еще более по качеству секретной агентурой, когда я приходил уже в пессимистическое настроение и перестал удивляться методам работы ротмистра Федорова, поспешившего повести самому наружное наблюдение за мифической личностью, один "хозяин" конспиративной квартиры пригласил меня на свидание еще с одним, до того мне не представленным секретным сотрудником. На этот раз оказалось, что я должен встретиться с одним из местных максималистов.

    Так как этот осведомитель, по словам моего подчиненного, являлся лицом ненадежным, да еще членом, попросту говоря, бандитских групп, только прикрывавшихся для революционного фасона именем максималистской фракции саратовской организации Партии социалистов-революционеров, свидания с ним происходили не на конспиративной квартире отделения, которую он по ненадежности мог "провалить", а в одном из самых гнусных кабацких притонов. Помещение этого притона поздно ночью всегда возбуждало во мне отвращение, которое надо было преодолевать. Я никогда не забуду общего фона этих свиданий в притоне - а мне пришлось бывать там не раз и не два, и не только с этим сотрудником.

    По предложению моих подчиненных, которые на свидания с этим полубандитом и полусотрудником ходили всегда вдвоем безопасности ради, я облачился в самый старый пиджак поверх ситцевой русской рубахи, на го-

    Россия\^^ мемуарах

    лову нацепил "заклепку" (кепку самого замызганного вида), перемазал лицо в какие-то темные полосы и всячески демократизировал усы и бородку.

    Было часов одиннадцать вечера. Втроем, с револьвером в кармане, мы подошли к мрачному двухэтажному зданию, стоявшему особняком почти на краю города, на большой пустынной площади, выходившей к вокзальной и тоже мало заселенной части города. Около подъезда дома, в нижнем этаже которого находился трактир, а в верхнем номера с кроватями "для приходящих", стояло два-три извозчика. В нижнем этаже было шумно, столики были заняты малопочтенной публикой, гремела гармоника, "летали" служители. Один из моих служащих, уже пожилой, но крепкий мужчина, в прошлом был жандармским унтер-офицером или даже вахмистром на местном вокзале, и, вероятно, до известной степени лицом популярным, по крайней мере, в местных низах. Думаю, что его знали в трактире. Во всяком случае, хозяин этого милого учреждения его, конечно, знал. Хозяин сам нас встретил и поручил "мальцу" проводить нас в лучший номер во втором этаже.

    Мы заняли "лучший" номер и потребовали пару пива. Предупредив слугу, что поджидаем приятеля, который должен скоро прийти и спросить "Ивана Кузьмича", мы стали ждать. Я скоро заметил, что мои собутыльники похлебывают пиво, держа стакан в левой руке, а правую предусмотрительно опустив в карман пиджака. Я невольно последовал их примеру и нащупал на всякий случай револьвер. Загадочный осведомитель появился вскоре и оказался высоким, крепко сложенным мастеровым кузнечного цеха, лет тридцати восьми, мрачного вида, с большими темными усами. Мне его представили, назвав кратко Савельичем.

    Завязалась беседа, которую Савельич поддерживал только односложными репликами, - видимо, он был человек несловоохотливый, но, вероятно, решительный в действиях. Я скоро уяснил себе, что он имел весьма поверхностное знакомство с разными "теориями" революционного учения, а занимался только "практической стороной" максимализма в местной эсеровской организации как один из членов группы в пять человек, готовых к исполнению того очередного "экса", который на них будет возложен по решению старшего в группе, в свою очередь будто бы имевшего связи с верхами местной партийной организации.

    Я решил, что моя тактика в отношении этой группы должна состоять в том, чтобы на возможно более отдаленное время "затянуть" ее активность, а пока, при помощи этого "осведомителя" и подсобного наружного наблюдения, выявить всех участников и в подходящий момент ликвидировать группу. В этом смысле я поручил Савельичу проводить в жизнь мои решения.

    Россия\^1^в мемуарах

    Никакого доверия Савельич не внушал ни мне, ни моим подчиненным, и я решил как можно скорее проверить его перекрестной агентурой. Однако ее надо было еще найти. Так как в разговоре с Савельичем я установил, что его компаньоны по максималистской группе собираются у некоей шинкарки, разбитной бабенки-вдовы, живущей в одном из пригородов Саратова, я немедленно распорядился, чтобы двое полицейских надзирателей, или, как они у меня числились в отделении, "агенты для справок", задержали эту бабенку утром при ее выходе на улицу, но не вблизи дома, и доставили бы в жандармское управление для опроса.

    По уже установленной практике и соглашению между начальником жандармского управления и начальником охранного отделения (в случае необходимости по ходу розыска произвести следственные действия) надо было заполнить соответствующее сообщение для жандармского управления, в котором кратко упоминались имя, адрес и причины требуемых мер в отношении заподозренных лиц. Начальник губернского жандармского управления, не входя в рассмотрение по существу, выдавал требуемые ордера на обыски и аресты за своей подписью, так как по закону следственные действия могли производить в пределах своего района только те жандармские офицеры, которые занимали должность начальника губернского жандармского управления или его помощника.

    Начальникам охранных отделений в провинциальных городах эти права не были присвоены, ибо эти отделения были, как я уже упоминал, созданы распоряжением министра внутренних дел, так сказать, "для внутреннего употребления". Но, с другой стороны, начальник жандармского управления не. мог произвести розыск в том городе, где существовало охранное отделение, и мог заниматься розыском только на территории губернии. Такой распорядок приводил к тому, что начальники губернских жандармских управлений должны были иногда скрепя сердце выдавать без промедления требуемые охранными отделениями ордера на производство арестов и обысков, порою не зная даже сути дела. Когда результаты следственных действий попадали в следующей фазе своего развития в жандармские управления - так как все задержанные лица и все отобранное по обыску неизменно туда направлялось, - неизбежно проявлялось сдерживаемое и затаенное недоброжелательство местного жандармского управления к местному же охранному отделению. Вместо ожидаемых правительством объединенных усилий местных розыскных сил к искоренению революционной активности провинциального подполья получалось нечто совершенно обратное. Силясь отыскать одни

    РоссшК^в мемуарах

    только ошибки местного охранного отделения, не доверяя данным, представляемым охранным отделением относительно общей картины революционной активности, расценивая по-своему самые явные и бесспорные доказательства этой активности, начальники губернских жандармских управлений (так, по крайней мере, неоднократно было в Саратове) "не находили оснований" к принятию мер в отношении задержанных за революционную активность мелких местных, а иногда и крупных революционных деятелей.

    Только осознав сложность такого механизма взаимоотношений между жандармскими управлениями и охранными отделениями, можно понять, насколько непригодна была система всего жандармского аппарата для борьбы с революцией в период наибольшей напряженности.

    На другой же день после отданного мной распоряжения бойкая бабенка была задержана на улице моими служащими, одетыми в штатское платье, и препровождена в губернское жандармское управление к его начальнику подполковнику Пострилину. Я поспешил в управление, где и принял участие в опросе задержанной. Перед нами сидела женщина лет тридцати пяти-сорока, типичная здоровая волжанка, с некрасивым, курносым, но задорным лицом, отрицавшая все предъявленные ей обвинения в укрывательстве бандитов и оказании им содействия. Пострилин, посвященный в мои планы и охотно пошедший им навстречу, давал понять бабенке, что я являюсь лицом, от которого зависит ее дальнейшая участь. Предоставив подполковнику возможность поговорить с задержанной об ее дальнейшей судьбе, я вышел из комнаты, где велся опрос. Однако не прошло и пяти минут, как из своего кабинета вышел Пострилин и, давясь от смеха, заявил мне, что задержанная хочет говорить только со мной: "По-моему, она просто в вас влюбилась", - хохотал Пострилин.

    Я стал немедленно в кабинете Пострилина продолжать опрос, который превратился очень быстро в оживленную и задушевную беседу. Задержанная только что не объяснялась мне в любви. Во всяком случае, она "готова была на все услуги", и не только по розыску. Она рассказала мне в подробностях о двух затеваемых больших ограблениях (одном - на пароходной пристани, другом - какого-то большого склада) и назвала несколько участников, их адреса и место, где временно хранились оружие и бомбы.

    При ее содействии мне удалось несколько недель наблюдать за всеми приготовлениями к экспроприациям трех, мало связанных между собой максималистских групп и выяснить всех участников их. Удалось также точно установить коварство осведомителя "Савельича". Только чрезвычайная

    PoccusP^^i мемуарах

    ловкость этого опасного бандита, бежавшего из Саратова и арестованного через год в другой губернии, спасла его от начатых мной арестов максималистских банд. При содействии же сотрудницы, привязанной ко мне не только романтическими чувствами, но и небольшим ежемесячным вознаграждением, мне удалось ликвидировать самую опасную в то время "бандит-ско-максималистскую" деятельность местного революционного отребья. При ее содействии, в котором эта сотрудница выявила не только незаурядную сообразительность, но и присутствие духа, ибо наблюдаемые ею близко максималисты были отчаянные сорвиголовы и мстили бы ей беспощадно, я в одном случае захватил на пароходе, отплывавшем от Саратова, группу из четырех максималистов, отправлявшихся на "экс" в отъезд из города; в другом - захватил целую коллекцию оружия и бомб.

    В третьем случае, происшедшем много позже, уже летом 1907 года, эта верная сотрудница спасла мне жизнь, раскрыв готовящееся покушение на меня при помощи и содействии не кого иного, как сторожа и рассыльного Ивана при охранном отделении! Вот как это было.

    Вторая половина лета 1906 года, которую я провел в Саратове, была очень жаркой. Особенно трудно было по ночам, когда накалившаяся задень квартира не давала отдыха. Жара была удушливая. Наученный горьким опытом, на следующее лето я решил переселить семью за город на дачу, находившуюся от моей квартиры в городе в десяти-двенадцати верстах.

    Никакого способа сообщения с дачей, кроме экипажа, не было; поэтому я купил по случаю у священника города Вольска пролетку со снимающимися козлами и небольшую крепенькую лошадку Арабчика. Экипаж и лошадь вполне соответствовали принятым мной правилам конспирации, и поэтому, когда я обычно с прислугой, бравшейся мной в город с дачи для приготовления обеда и других домашних услуг и дел, ехал по шоссе и грунтовым дорогам окрестностей Саратова, то всем видом своим я ничем не отличался от мелкого торговца, едущего по делам в город или из города.

    Летом 1907 года я уже в третий раз со времени приезда в Саратов менял квартиру как для себя, так и для отделения, и теперь оно помещалось в двухэтажном особняке, расположенном в тихой окраинной части города. Рядом помещалось губернское жандармское управление - также в двухэтажном доме, принадлежавшем одному и тому же хозяину, зажиточному старику купцу. Через улицу напротив было большое глухое место, обнесенное забором, с большим казенным домом (кажется, губернского земства), отведенным под лаборатории. По бокам ютились небольшие домишки с семьями чиновников и отставным людом.

    Poccuir^L^ мемуарах

    Приехав как-то с дачи и рассмотрев очередные бумаги, я отправился на свидание с секретной агентурой. В одно из первых свиданий я встретился с названной мною выше сотрудницей. То, что она рассказала мне, ошеломило меня. По ее словам, от ликвидированных уже мной в то время различных максималистских групп остались кое-какие "хвосты" в виде приятелей или собутыльников. На квартиру одного из таких лиц в последнее время зачастил сторож, он же и рассыльный из моего охранного отделения, Иван Афонин, которого я уже застал в отделении. Этот Иван, служащий, имевший мало касательства к деятельности отделения, ночью спал в помещении отделения и находился там в это время с дежурным чиновником. Занятый по горло разными делами, я мало обращал на него внимания. Среднего роста, с глуповатой физиономией, по виду исполнительный, он каким-то образом попал в компанию совершенно неподходящих людей. Мало того: оказывалось, по словам сотрудницы, что этот Иван, убежденный приятелями уже арестованной мною максималистской группы, согласился открыть им поздно ночью двери моей квартиры. Остальное было бы довершено ими. Сотрудница передала мне малейшие детали этого замысла.

    Надо тут же заметить, что не было большей трудности в практике розыскного дела того времени, чем ликвидация деятельности различных полубандитских, максималистских групп. Эти разрозненные группы, крепко спаянные внутренней дисциплиной, быстро раскрывали или могли раскрыть виновника "провала". Потому первый долг и обязанность каждого розыскного деятеля заключались в проведении этой ликвидации в такой обстановке и при таких условиях, которые исключали бы возможность подозрений.

    В данном случае для меня также был существенным вопрос: как быть с предстоящей возможностью провала сотрудницы? Я поделился с ней сомнениями и встретил изумившую меня готовность идти на всякий риск: "Только бы вы, дорогой Александр Павлович, остались целы!"

    Я решил действовать немедленно, а не ждать ночи, чтобы устроить, как следовало бы, засаду в моей квартире. Да и при наличии в доме "сторожа" Ивана такую засаду не так легко было бы осуществить. Одним словом, я погорячился и, как оказалось, наделал глупостей.

    Отложив остальные деловые свидания, я поспешил домой, уселся в рабочем кабинете и вызвал к себе Ивана. Передо мной появилась несколько встревоженная физиономия сторожа с обычным вопросом: "Что прикажете?" Но, взглянув на меня и на бешеное выражение моего лица, Иван сразу опешил. Не помня себя и еле сдерживаясь, я начал свою грозную филип-

    Poccwr^l^i мемуарах

    пику. Я объяснил ошалевшему Ивану, что ему, как служащему охранного отделения, должно быть понятно, что я, как начальник такового, призван к выяснению всех затеваемых преступных планов, а потому выяснил и тот план, в который он дал себя вовлечь по неизвестным мне причинам. Я рассказал Ивану все подробности плана, и тогда, еще не успев закончить свою громоносную речь, я увидел, как затрясшийся от рыданий мерзавец бросился на колени, умоляя пощадить его.

    "Не верьте коленопреклоненным мерзавцам!" - таков был лозунг известного своей решительностью министра внутренних дел Петра Николаевича Дурново, в начале декабря 1905 года вступившего в управление министерством и железной волей прекратившего начинавшуюся тогда революционную бурю. Так он и ответил на телеграфное донесение временно исполнявшего должность московского губернатора, либеральничавшего генерала Владимира Федоровича Джунковского, просившего министра за "коленопреклоненных крестьян" какой-то волости Московской губернии, пред тем совершивших ряд насилий и бесчинств.

    Я хорошо помнил совет Дурново. Поэтому тут же арестовал сознавшегося во всем Ивана, полностью подтвердившего сведения моей сотрудницы, и передал его в губернское жандармское управление для производства о нем дознания. Во время обысков у его вдохновителей и предполагаемых участников "ликвидации" моей собственной персоны были отобраны револьверы. Эти молодцы отрицали все показания Ивана, записанные мной тут же по окончании его рыданий. Невероятнее всего оказался результат этого дела. Иван, при повторных опросах его жандармским полковником Джакели80, стал отрицать все свои показания, которые он дал мне, объясняя, что я так его напугал, что он подписал показание по моему приказу. Джакели не нашел ничего лучшего, как стать на сторону этого негодяя, и в результате как Иван, так и его сообщники были административным порядком высланы за пределы Саратовской губернии и поселились поблизости от города на другой стороне Волги, в пределах Самарской губернии.

    Для моей сотрудницы дело это повернулось в дурную сторону. Ее, конечно, заподозрили в соответствующих кругах, и в качестве секретной осведомительницы она становилась бесполезной. Постепенно, сначала в отдельных случаях, а затем регулярно, я стал пользоваться уже доказанной ею на деле верностью нашему делу при наружном наблюдении за активными деятелями местного революционного подполья.

    Надо сказать, что в условиях провинциального города, при сравнительно малоразвитом уличном движении, при наличии многих совершенно пус-

    /Ъссшг^^в мемуарах

    тынных переулков, вести систематическое наружное наблюдение за каким-либо лицом, даже и не очень чутким по натуре, являлось делом затруднительным. В зимние холода это положение обострялось тем, что наблюдатели, продрогшие и полузамерзшие, с обледенелыми усами, легко выдавали себя наблюдаемому своим видом. Летом же или вообще в теплую погоду почти у каждого дома - на скамейке у ворот или у входа в квартиру - сидели обыватели и от нечего делать судачили и разглядывали прохожих. "Продержаться", говоря техническим языком, при таких условиях несколько часов в каком-нибудь глухом переулке богоспасаемого провинциального города, дожидаясь выхода или прихода в назначенное место наблюдаемого, являлось делом трудным. Надо было быть не только незаметным для самого наблюдаемого, но и для обывателя, а этот последний в провинции любопытен и всю свою округу знает в лицо.

    Пусть читатель вообразит себе один из таких тихих переулков города Саратова: ряд небольших домишек с заборами по сторонам; вышедших из квартир мирных домохозяев или квартирантов; длительную беседу соседей; любопытных до всего мальчишек; кое-какую прислугу, выбегающую постоянно то в лавочку, то покалякать с приятельницей из соседнего дома; наконец, прочно усевшихся на скамейке перед своим домом отставных чиновников. И вот в такой обстановке, в таком тихом переулке появляются, скажем, с утра два филера охранного отделения. Внешность таких "неопределенного вида" людей, чужих для данного района, естественно, скоро привлекает внимание обывателя переулка, как бы эти "посторонние" ни разыгрывали роль "деловых" людей. На первый план выдвигается, и это естественно, только забота о том, чтобы сам наблюдаемый не заметил поставленного за ним наблюдения, а забота о предохранении себя от любопытства обывателя постепенно отходит на второй план. Однако обыватель кое-что подметит, кое-что смекнет; и пошло шушуканье от одного дома к другому; а там, смотришь, это шушуканье дошло и до ушей живущего в том же переулке наблюдаемого. Встревоженный слухами, наблюдаемый при выходе из дома начинает приглядываться ко всем прохожим, начинает "проверять" их в свою очередь (опытные революционные деятели делали это всегда) - и наблюдение вести уже невозможно. Так называемый "пост" из двух филеров приходилось подменять в трудных случаях двумя другими филерами, а это требовало большого количества их. Департамент же полиции всегда настаивал на экономии.

    Пользоваться наружным наблюдением при таких условиях приходилось с большой осторожностью, ибо оно нередко, будучи вскрыто наблюдаемым,

    161

    Россия\^^ мемуарах

    вело не к раскрытию всего наблюдаемого предприятия и лиц, в нем замешанных, а к тому, что наблюдаемая группа, выяснив, что за ней ведется наблюдение, начинала проверять сочленов в верности делу. Это часто вело к "провалу" агентуры.

    Учитывая всю трудность ведения наружного наблюдения старыми шаблонными методами при помощи поста из двух филеров, я попробовал ввести в дело такого наблюдения мою сотрудницу, о которой я только что рассказал. Она оказалась и в этом трудном деле очень смышленой и выносливой. Баба была толковая и расторопная.

    Посылая ее в наряд на пост с каким-нибудь из своих филеров, я предварительно объяснял им, что они оба должны изображать влюбленную парочку и под этим видом, прогуливаясь или сидя на скамейке, вести наблюдение. Такой метод привел к заметным успехам. Отсутствие надлежащей миловидности у моей сотрудницы сказалось в том, что я не заметил какого-либо увлечения ею со стороны филеров, что, может быть, при других условиях портило бы успех самой розыскной работы.

    В другом случае и с другой более миловидной сотрудницей, которую я пробовал обратить на службу по наружному наблюдению, дело оказалось более затруднительным, и "влюбленная" парочка обращалась иногда в настоящую парочку. Для миловидной филерши мне приходилось в конце концов подбирать "кавалера" из самых пожилых и серьезных по характеру филеров. Дело розыска живое, и в нем меньше всего преуспеваешь с шаблонными мерами.

    Отвлекшись несколько от последовательного хода событий, я перейду к описанию нескольких особенно памятных мне дел из практики моих первых месяцев службы в Саратове.

    Первая значительная ликвидация подпольной деятельности местных революционных организаций заключалась в аресте участников боевой организации железнодорожников Саратовского района.

    Вкратце я упоминал уже об одном железнодорожном рабочем, состоявшем в числе секретных сотрудников, которые перешли ко мне, когда я принял охранное отделение. Этот молодой человек (не припомню теперь его клички как сотрудника отделения и потому назову его Сергеем для удобства дальнейшего изложения), как я это упоминал в начале моих с ним деловых сношений, привлек мое внимание тем, что как-то стал явно уклоняться от принятых на себя обязанностей осведомителя. Мне показалось, что человек просто боится. Время-то было тревожное и было чего опасаться!

    Poccwr^^ мемуарах

    Историки революции 1905 года обычно приурочивают крушение ее к провалу Декабрьского восстания в Москве. Революция именно тогда, по их описанию, потерпела крах. В некотором историческом аспекте это определение можно считать правильным, но на практике революционного движения в России крах отразился не в полной мере. Взбудораженное, революционно настроенное общество выделяло еще достаточно много активного отребья, которое, как это всегда бывает в бушующей стихии, пробивалось наверх, стараясь овладеть положением и, во всяком случае, продолжать смуту.

    В провинции это было особенно заметно. Слабая административная власть на местах - во многих случаях растерявшаяся от непривычно трудного положения, - непрерывные террористические удары по ней, несовершенство розыскного аппарата (особенно в провинции) и стремление разбитой в столице революции поднять население против власти и потому направляющей революционных активистов в ту же провинцию, - все это, вместе взятое, отнюдь не создавало впечатления краха революции. Еще летом 1906 года, ко времени моего приезда в Саратов, революция никак не казалась раздавленной, и ее крах видим был, очевидно, только историкам.

    Я, по крайней мере, его совершенно не наблюдал. Напротив, ожидался роспуск Государственной думы и сопряженные с этим, волновавшие правительство возможные беспорядки на местах. Сыпались соответствующие циркуляры. В августе 1906 года я, например, получил циркулярное письмо от директора Департамента полиции (конечно, "весьма секретное) с предложением озаботиться "на всякий случай" подысканием в городе надежного места и лиц, у которых можно было бы в случае открытых беспорядков крупного размера спрятать наиболее важную часть секретной переписки охранного отделения.

    Возвращаясь к моему сотруднику, рабочему Сергею, я должен сказать, что мне пришлось порядком с ним повозиться и потратить много времени на то, чтобы удержать его в рядах моей, тогда очень немногочисленной, агентуры.

    Кстати сказать, когда я познакомился в течение первой недели со всеми моими секретными сотрудниками, то пришел к очень грустным выводам. Под первым впечатлением я решил было написать письмо директору Департамента полиции и изложить положение дела. Однако я этого не сделал. Мне показалось неэтичным жаловаться на своего предшественника по должности, - я тогда был очень щепетилен в таких вопросах. Кроме того,

    Россия^^^в мемуарах

    ведь мой предшественник, по выбору самого министра внутренних дел, назначен состоять при нем адъютантом. Какую же пользу принесло бы мне мое письмо? Рассмотрев дело со всех сторон, я отложил в сторону предполагаемое письмо.

    В другом случае и в другое время, значительно позже, в 1912 году, будучи назначен начальником охранного отделения в Москве, я, вскоре после этого назначения, получил "для сведения" копию письма известного жандармского генерала М.С. Коммисарова, посланного им директору Департамента полиции, также не менее известному СП. Белецкому. В этом письме Коммисаров, назначенный начальником Саратовского губернского жандармского управления и начальником местного районного охранного отделения (эти должности в 1909 году были, как читатель увидит, соединены), жалуется на отсутствие сколько-нибудь значительной агентуры, оставленной мной в его распоряжение. Так как на самом деле агентура была на исключительной высоте и директору Департамента полиции это было известно, я ограничился кратким письмом. Генерал Коммисаров в то время с исключительной настойчивостью и с отличавшей его неразборчивостью в средствах стремился попасть на мое место в Москву!

    Занявшись Сергеем и часто и подолгу беседуя с ним, я несколько расположил к себе этого недоверчивого и трусливого по натуре молодого человека, и однажды он стал выкладывать предо мной содержание своей беседы с товарищем по работе в железнодорожных мастерских. Я выяснил, что местная социал-демократическая организация (большевистской фракции), получив известия, что постановления большевистской конференции в Финляндии будут заключать в себя крайне максималистские призывы, решила организовать местную конференцию служащих Саратовского узла, состоящих членами названной организации.

    Предполагалось, что представители разных отделов и ветвей железнодорожной службы, состоящие в местных большевистских организациях и группах, собравшись на такую конференцию и выработав конкретные методы борьбы с железнодорожным начальством и его распоряжениями, внесут определенное расстройство в железнодорожное движение данного района, способствуя продолжению хаоса в стране.

    Соответственно резолюциям, вынесенным на финляндской конференции, предполагалось, что за саратовской конференцией последуют не только забастовки железнодорожных служащих, но и более активные действия, террористические удары против наиболее реакционных представителей

    Россия\Э~.в мемуарах

    железнодорожного начальства, затем порча пути, взрывы железнодорожных мостов и прочее.

    Из намеков приятелей Сергея последнему казалось очевидным, что местная большевистская организация имеет в своем распоряжении склад оружия и мастерскую для изготовления и хранения бомб. Существование их, между прочим, подтвердилось, и эта мастерская и склад оружия были мной обнаружены и ликвидированы через несколько месяцев, о чем я расскажу в дальнейшем. Нечего и говорить о том, как я реагировал на полученные сведения! Ликвидация во что бы то ни стало этой опасной по могущим быть последствиям конференции явилась для меня очередной настоятельной необходимостью.

    Я, конечно, срочно уведомил Департамент полиции о полученных сведениях, с добавлением обычного заверения, что я принимаю все меры для своевременной ликвидации конференции. Но одно дело заверить о принимаемых мерах и совсем другое - выполнить их успешно.

    Сергей не обещал быть всесторонним осведомителем о конференции. С другой стороны, у меня не было достаточно времени для систематической "разработки" предполагаемых участников конференции. Наружное наблюдение, если бы я его и установил за приятелем Сергея, едва ли помогло мне. Надо было, следовательно, путем агентурного или внутреннего наблюдения быть в близком соприкосновении с участниками конференции. Я решил не выпускать Сергея из рук и видеться с ним возможно часто, побуждая его на более близкое соприкосновение с активными участниками дела.

    Я должен был иметь в виду, что Сергей не являлся видным членом организации и по своей натуре не умел действовать напористо.

    На одном из моих ежедневных свиданий, на которых я расточал все доступное мне красноречие, он сообщил мне, что участники конференции от разных отделов и мастерских железнодорожного узла уже выбраны, и дело в настоящий момент заключается в том, чтобы, назначив место и время, приступить к осуществлению конференции. Конференция должна, по расчетам участников, продолжаться три дня и во избежание провала происходить в окрестностях города - "на лоне природы". Так как многие из выбранных членов предполагаемой конференции не были жителями Саратова, то естественно, что коренные саратовцы являлись как бы главными советниками по выбору места.

    Это обстоятельство я и решил использовать, инструктировав Сергея, чтобы он оказался как бы советником по этому делу. Я предложил ему по-

    РОССШР^^ мемуарах

    стараться принять участие в самой конференции в роли заведующего хозяйственной частью конференции - снабжением провизией, выбором места и прочим. Сергей долго отказывался от навязываемой мной ему роли, ибо понимал - да я и не скрывал от него, - что я собираюсь арестовать всех участников.

    После долгих переговоров мне удалось настоять на своем, и в конце концов Сергей, по выбранному мною плану, занялся материальной стороной конференции. Место было выбрано им после поездки с тем хозяином конспиративной квартиры, "агентом для справок" отделения, Егоровым, о котором я уже упоминал и к которому Сергей "привык". Оба они остановились как на наиболее подходящем для конференции месте на большой лесной поляне в уединенной части Зеленого острова, расположенного посреди Волги, неподалеку от Саратова.

    Установив затем через Сергея время начала конференции и ее предполагаемый конец, я поручил Егорову на всякий случай вести осторожное наблюдение за самим Сергеем. На другой же день это наблюдение доложило мне, что Сергей с группой лиц отплыл с пристани на лодке вверх по Волге.

    Мною было условлено с Сергеем, что к тому моменту, когда я с Егоровым и нарядом полиции подойду ночью к месту конференции, он сам отойдет в выбранном им с Егоровым направлении и что они оба на лодке отплывут к Саратову.

    Я допускал возможность, более чем вероятную, что одному или двум участникам конференции удастся бежать от полиции, и, таким образом, убежавшим окажется не только мой сотрудник. Это могло бы плохо кончиться для Сергея. За несколько дней до начала конференции я доложил о ней как саратовскому губернатору, так и начальнику Саратовского губернского жандармского управления. Место конференции было выбрано на территории, которая в известном смысле состояла в ведении последнего, ибо не находилась в черте города. Кроме того, часть участников конференции прибыла из разных мест губернии, подчиненных в розыскном отношении губернскому жандармскому управлению. Его начальнику следовало бы знать своевременно об этой конференции, но из-за отсутствия соответствующего агентурного осведомления он узнал о ней впервые от меня. Понятно, что мой рассказ не мог быть ему приятен. Мне, однако, надо было не только осведомить его о собрании, но и получить от него реальную помощь в виде соответствующих ордеров за его подписью на арест конференции. Мне нужны были городовые и прежде всего официальный исполнитель всех следственных действий при аресте - один из жандармских офицеров управления.

    Россия^^^в мемуарах

    Мне надо было поставить в известность о начавшейся конференции еще и другого представителя местного жандармского надзора, а именно начальника жандармско-полицейского управления Рязано-Уральской железной дороги, генерал-майора Николенко, ибо все участники конференции были железнодорожные служащие его района. Он, так же как и все его подчиненные, понятия не имел о подготовляемой в его районе конференции. По предложению губернатора, у него в доме собралось совещание, состоявшее из генерала Николенко, полковника Померанцева и его помощника по Саратовскому уезду подполковника Пострилина, местного полицмейстера Мараки и меня.

    Я сделал доклад о всех обстоятельствах, связанных с конференцией, уже в то время начавшейся на Зеленом острове, и предложил арест ее участников отложить к концу второго дня заседаний. Я рассчитывал на то, что к тому времени постановления конференции будут в значительной степени выработаны, что даст в руки властей достаточный обвинительный материал для передачи дела суду. Предложение мое было принято. Губернатор распорядился передать в распоряжение полковника Пострилина большой наряд полиции под командой одного из городских приставов, причем общее официальное командование нарядом передавалось в руки подполковника Пострилина. За мной оставалось, так сказать, негласное руководство всем делом ликвидации. Я, конечно, заявил, что буду все время с нарядом полиции, укажу место собрания и т.д.

    Наступил вечер следующего дня, когда подготовленный наряд из пятидесяти городовых с приставом, под общей командой подполковника Пострилина, занял места в поданном к пристани катере, куда вошел также и я в сопровождении Егорова и взятых на всякий случай четырех филеров охранного отделения. Я был, как всегда, в штатском платье, ничем не выделяясь из группы своих чинов. Настоящим гидом был, собственно, не я, а мой агент Егоров.

    После отхода от пристани подполковник Пострилин собрал весь наряд полиции вокруг себя и разъяснил предстоящую задачу. Она казалась несложной. Высадившись в определенном месте острова, мы должны были отыскать лодки, которые два дня тому назад доставили на остров участников конференции и находились в известном Егорову с Сергеем месте; оставить при них достаточный "заслон" из городовых для задержания возможных беглецов, а остальной части подойти к спящей, по нашему предположению, группе участников конференции и арестовать ее, тщательно отобрав всю переписку.

    Россш^^^в мемуарах

    Было далеко за полночь, когда мы подъехали к ярко освещенному полной луной лесистому берегу острова. Пришвартовав катер к небольшой пристани, устроенной на острове для любителей лодочного спорта, мы, соблюдая строжайшую тишину, вышли на берег. По указанию Егорова скоро были обнаружены несколько лодок, и при них оставлен небольшой наряд. Большая часть наряда зашагала за мной и Егоровым, шедшим впереди и указывавшим направление.

    Была чудная июльская ночь, луна освещала путь, громадные осокори81 блестели листвой при ярком лунном свете. Недавно скошенная трава и стога сена наполняли воздух ароматом. Мы шли довольно долго. Остров был большой. Волшебство окружавшего меня лунного пейзажа, громадные молчаливые деревья, благословенная тишина июльской теплой ночи создавали у меня - человека, в душе всегда отзывчивого на прекрасное, равно как в природе, так и в искусстве, - настроения, далекие от предстоящей нам задачи.

    Вдруг все это очарование нарушилось неожиданным образом. Раздался где-то совсем близко выстрел. Затем другой, третий. Я не слышал команды Пострилина и вдруг увидел, что цепь атакующих городовых стала перегонять меня, несясь навстречу выстрелам. Вынув револьвер, я мчался по лесу среди городовых. Некоторые из них на ходу стреляли. Пули били по листьям деревьев. Неслись крики. Через минуту или две положение выяснилось. Наш отряд окружил целую группу лиц, часть которых еще не вполне очнулась от сна.

    Оказалось, что оставленный в дозоре участник конференции, заслышав шум, произвел выстрел, чтобы разбудить заснувших участников конференции. Кто-то из них, вероятно под влиянием воинственных постановлений только что закончившейся конференции, стал стрелять из револьвера в нашу сторону. Городовые стали отвечать выстрелами на ходу. Получилось подобие подлинной атаки, в которой, кстати, никто не пострадал.

    Пострилин вступил в свои права и распорядился обыском и арестами. Мне оставалось только позаботиться о Сергее. Среди арестованных его не было. Я успокоился.

    Впоследствии выяснилось, что сбежать удалось двум участникам конференции. Одним из них был Сергей, приготовивший себе заранее лодку в уединенном месте. Другому участнику конференции удалось бежать и скрыться.

    Наступило утро. Вернувшись в город, я с Егоровым, оба довольные результатами наших трудов, шагали по улицам спавшего города. Егоров решил

    Россия\^^в мемуарах

    проводить меня до квартиры. По дороге мы условились увидеться у него на другой день с Сергеем.

    Еще не было полудня, как я, давши телеграмму директору Департамента полиции, устремился в губернское жандармское управление на просмотр отобранных документов. Я выяснил, что нами задержана группа железнодорожных служащих Саратовского узла в количестве девятнадцати человек. По обыску было отобрано несколько револьверов и, что важнее всего, резолюции конференции саратовской областной организации РСДРП, призывавшей железнодорожников к террору. По обнаруженным у участников конференции записям были произведены дальнейшие ликвидации, которые помогли внести некоторое успокоение в дело железнодорожного движения нашего района.

    Я поехал с докладом об успешном окончании дела к губернатору и к прокурору Саратовской судебной палаты. Оба поздравили меня.

    Положение мое как нового начальника местного политического розыска сразу укрепилось. Я почувствовал к себе доверие.

    В результате произведенного по этому делу формального дознания (в порядке 1035-й статьи Устава уголовного судопроизводства) все участники конференции приговором суда были сосланы на поселение в Сибирь.

    Сергей, перепуганный всей этой встряской, вскоре скрылся из Саратова, повидавшись со мной раза два и детально рассказав мне все подробности, связанные с злополучной конференцией. Я его больше не видел...

    Два или три месяца спустя я узнал, что, по представлению начальника губернского жандармского управления, подполковник Пострилин награжден орденом Св. Владимира 4-й степени. Чины саратовской полиции, участвовавшие в ликвидации, получили денежные награды от губернатора. Не получили ничего только два лица: мой подчиненный Егоров и я. Впрочем, Егоров получил маленькую награду: я выдал ему 10 рублей в возмещение понесенных им небольших расходов.

    Тогда, в пылу моей розыскной работы, я никак не реагировал на эту явную несправедливость. Я был доволен успехом своей работы, и мне представлялось, что достигнутый мной результат есть просто одно из звеньев исполняемого мною долга, за который нечего и выдавать особые награждения. Впрочем, я и в дальнейшей своей службе не умел использовать выгодных для себя положений, в смысле внеочередных наград.

    Следующей "ликвидацией", о которой стоит рассказать, был захват подпольной типографии саратовской организации Партии социалистов-революционеров. Дело это сопровождалось для меня последствиями, которых я

    Россшг^!^ мемуарах

    не ожидал и которые, как это ни покажется невероятным, повлекли за собой для меня большие огорчения. Это опять-таки было следствием той же запутанности во взаимоотношениях губернских жандармских управлений со вновь возникшими в провинциях охранными отделениями.

    Прежде чем я расскажу это дело, отравившее мне немало дней, мне хотелось бы еще раз подчеркнуть, что, собравшись писать воспоминания о службе, занявшей девятнадцать с лишним лет моей жизни, я твердо решил писать только правду, памятуя, что, во-первых, после происшедшей революции и открытия всех тайных архивов всякий мой рассказ может быть проверен и, во-вторых, только правдивым рассказом о моей службе я смогу, может быть, помочь тем, кто будет в новой, возрожденной и опрокинувшей большевиков России организовывать дело внутреннего осведомления для будущего национального русского правительства.

    На одном свидании со второстепенным осведомителем, по профессии наборщиком местной типографии, я узнал, что ему удалось подглядеть, как другой наборщик той же типографии, молодой парень, понабрав шрифт из так называемых "косоч", где он лежит в алфавитном порядке, и завернув его в узелок, унес его потихоньку из типографии. Куда именно он понес украденный им шрифт, моему сотруднику не удалось выяснить.

    Через день или два повторилась та же процедура. Через некоторое время - опять. Словом, парень систематически уносил небольшими пачками краденный им шрифт. Я установил за ним наружное наблюдение. Мой осведомитель, будучи лицом беспартийным и не имевшим связей в подпольной среде, никаких больше полезных данных дать мне не мог.

    Последовательное наблюдение установило следующую картину: парень после работы в типографии возвращался к себе домой, вечера он проводил дома. Через несколько дней, в воскресенье, он отправился пешком за город в небольшой дачный поселок, таща в одной руке довольно тяжелый узелок, а в другой - как бы картину в раме, завернутую в бумагу. Принеся все это на одну из дач и проведя в ней несколько часов, парень с большими предосторожностями, проверяя, не ведется ли за ним наблюдение, вернулся домой в город, оставив принесенные им вещи на даче. Однако мои филеры тотчас же доложили мне, что "держаться" им целый день в чужом для них дачном поселке совершенно невозможно. Наблюдаемый ими дачник часто выходит из дома и разглядывает внимательно всех посторонних. Дачники небольшого поселка стали разъезжаться. Место пустеет, и вести наружное наблюдение невозможно.

    POCCWP^J^ мемуарах

    Никаких сомнений в том, что на этой даче поставлена тайная типография какой-то подпольной организацией, для меня не было. На даче поселился "печатник", член этой организации, а наблюдаемый наборщик из типографии разновременно доставляет ему шрифт, рамку для набора, вероятно краску и другие принадлежности. За типографией и "печатниками" надо было следить, а следить доступными мне тогда мерами наружного наблюдения было почти невозможно. Я понимал, что из-за несовершенства розыска я упустил много подробностей. Нам не удалось установить проноса на дачу бумаги. Нам не удалось выяснить никого, кто, вероятно, посещал эту дачу. А время шло.

    В августе 1906 года в Саратове иногда появлялись прокламации. Не могу сказать, что их было много для того взбудораженного времени, но они все-таки периодически появлялись. Могли ли они быть продуктом наблюдаемой мною типографии? В этом был вопрос. Если да, то надо было ликвидировать типографию и обыском подтвердить набор прокламаций. Распространение прокламаций было, по закону, более тяжким преступлением, чем простое их хранение. Если же мы, нагрянувши с обыском в типографию, нашли бы в ней одни только приготовления к печатанию, это явилось бы преждевременным и неразумным розыскным актом.

    Однажды мои филеры, только временами проходившие по дачному поселку, заметили наблюдаемого "дачника", тащившего под мышкой большой сверток. Вести за ним наблюдение по пустынной окраине было опять-таки невозможно.

    Я решил, что типографию надо "ликвидировать" во что бы то ни стало.

    Доведя обо всем до сведения властей, т.е. губернатора, прокурора палаты и начальника губернского жандармского управления, я, получив себе на подмогу наряд городовых и того же подполковника Пострилина, опять в ближайшую же ночь повел отряд на приступ таинственной дачи. На этот раз меня сопровождал другой служащий охранного отделения, состоявший в должности заведующего наружным наблюдением, П.В. Мошков. Мошков знал местность и не раз сам ходил наблюдать за дачей.

    Ночь на этот раз выдалась темная. Шли мы долго, с трудом разбирая дорогу. Приблизившись к даче, мы оцепили ее и, подойдя к запертой наружной двери, постучали. Ответа не было. Никакого света, ни внутри, ни на дворе. Мы легко сорвали с петель наружную дверь и вошли с фонарями в руках в пустую часть дачи. Никого. Вдруг наверху в мезонине послышался шум. Мы бросились туда. В единственной комнате верхнего этажа, слабо

    PoccwS^^ мемуарах

    освещенной зажженной свечкой, какой-то неизвестный полуодетый мужчина средних лет старался развязать веревку готового типографского набора. К моменту нашего появления он уже развязал эту бечевку и стал разбирать набор. Его схватили дюжие руки нескольких городовых. Задержанный не сопротивлялся, но не отвечал ни на какие вопросы.

    Меня, конечно, более всего интересовало: от имени какой организации набран текст прокламации. Разрушить и рассыпать полностью набор задержанному не удалось. Был только слегка развален угол набора, и, в общем, его удалось привести в тот же вид, скрепив развязанную веревку. На наборе была положена типографская краска, что подтверждало предположение о том, что одна партия прокламаций могла быть уже изготовлена и, вероятно, была вынесена, так как мы не нашли отпечатанных прокламаций. Валялось лишь несколько испорченных оттисков. Подобравши один из таких грязных оттисков с пола, я убедился, что прокламации с девизом "В борьбе обретешь ты право свое" и за соответствующей подписью были делом местной организации Партии социалистов-революционеров.

    Мы наложили лист бумаги из приготовленной в углу комнаты кучи на набор и, пройдя по нему валиком с типографской краской, получили прокламацию Саратовского комитета партии эсеров. Производящий обыск подполковник Пострилин занес это в протокол. Содержание прокламаций ничем особенным не отличалось от обычно в то время выпускавшихся революционным подпольем листовок. Это был призыв к свержению самодержавия.

    Предоставив подполковнику Пострилину закончить официальную сторону обыска, я, забрав с собой своего служащего, зашагал домой. На другой день, сообщив о результатах обыска губернатору и прокурору судебной палаты, я послал обычное донесение о результатах моей розыскной работы в Департамент полиции. В губернском жандармском управлении возникло новое, в порядке 1035-й статьи Устава уголовного судопроизводства, дознание по делу обнаруженной типографии, а я занялся очередной розыскной работой.

    Задержание типографии было тогда моим первым успехом в делах такого рода. Скажу кстати, что в дальнейшем, особенно в течение первой половины моей службы в Саратове, когда революционное движение проявлялось весьма активно, мне удалось ликвидировать значительное количество подпольных типографий, но тогда мой успех действительно порадовал меня. Аресты подпольных типографий считались в нашей жандармской среде все-

    Россшг^^ мемуарах

    гда крупным достижением розыска, и из предыдущего опыта я знал, какое значение придавал Департамент полиции и сами жандармские офицеры успеху в такого рода ликвидациях.

    Эта моя удача, однако, вызвала в начальнике губернского жандармского управления раздражение. При моих посещениях управления и разговорах с полковником Померанцевым я заметил, что он, заводя беседу об этой типографии, сомнительно пофыркивал и старался указать мне, что в городе и в губернии не удалось нигде обнаружить прокламаций, набор для которых был нами обнаружен при обыске в ней. Значит, распространения прокламаций не было. Было, по мнению его, только подготовление к печатанию их. Задержано было только одно лицо, ночевавшее в доме, где лежал готовый типографский набор. Не произведена ликвидация той организации, от имени которой составлялось содержание приготовленного текста прокламации.

    Все это Померанцев преподносил мне с усмешкой, говорившей, что он, начальник управления, положительно не знает, что ему делать в дальнейшем с дознанием по делу о ликвидированной мною типографии.

    Сначала я не понимал всей мерзкой затеи полковника, считая, что он просто стремится упрекнуть меня в слабой постановке розыска в охранном отделении и что я по неопытности сам давал ему в руки оружие против себя, откровенно делясь с ним на первых порах моими сомнениями в розыскных силах охранного отделения, которые я нашел по приезде в Саратов.

    Однако скоро я понял, что Померанцев не ограничивается только "уязвлением" меня. Беседуя как-то с прокурором судебной палаты, а потом и с губернатором, я стал замечать в их вопросах следы влияния полковника Померанцева. Мне показалось, что в них появилась тень сомнения в правильности моих действий.

    Я откровенно рассказал обоим всю историю розыска, приведшего к аресту типографии. Губернатор, начавший к тому времени чувствовать доверие ко мне вообще, объяснил мне, что Померанцев ясно дал понять ему, что "тайная типография" организована, по его мнению, охранным отделением, и он, как начальник губернского жандармского управления, находится в нерешительности, не зная, как направить дело в дальнейшем.

    Нужно ли описывать возмущение, поднявшееся во мне при обнаружении мерзкой затеи Померанцева. Стараясь сдержать обуревавшее меня негодование, я пытался представить всю нелепость предположений полковника Померанцева. Я доказывал губернатору, что, будь я в то время более ос-

    ^"""""""/Ъссйя^^б^^уорох

    ведомлен о внутреннем положении местной организации Партии социалистов-революционеров и о том, что проделывается в стенах дачи, я, конечно, не производил бы самой ликвидации, очевидно несколько преждевременной. Я допускал, что произведенная ликвидация вспугнула революционную организацию, поставившую эту типографию, и возможно, что заготовленный пакет прокламаций был ею уничтожен. Можно было предполагать, что саратовский комитет Партии социалистов-революционеров, узнав о ликвидации типографии, был вправе думать, что местному охранному отделению известно не только существование типографии, но и многое другое, касающееся самой организации. Короче говоря, революционный комитет должен был понимать, что если охранное отделение "донюхалось" до его типографии, то уже наверное "все знает" и о самом комитете. При таком положении возможность уничтожения пачки вынесенных ранее из типографии прокламаций была вполне логичной. В порядке той же логики я, насколько возможно спокойно, пытался доказать губернатору, что если бы я сам "провокационным" способом создал эту подпольную типографию, то уж тогда-то я бы знал, когда нужно выбрать время для более успешной ликвидации.

    Но Померанцев не остановился на этой клевете. В продолжение всей своей дальнейшей службы в Саратове он старался так или иначе подорвать мой авторитет и запутать так наши отношения, что только перевод его в Одессу в апреле 1907 года разрешил вопрос наших взаимоотношений до известной степени в мою пользу.

    На отозвании Померанцева из Саратова настоял директор Департамента полиции, но и тут, как всегда, вступился за свои прерогативы штаб Отдельного корпуса жандармов и перевел его на должность начальника одесского жандармского управления. Надо знать, что розыск по городу Одессе был выделен из ведения начальника Херсонского губернского жандармского управления, и в Одессе возникло самостоятельное жандармское управление, ведавшее политическим розыском. Такое распределение жандармских сил в Херсонской губернии было оформлено еще до создания провинциальных охранных отделений, и, таким образом, полковнику Померанцеву предоставлена была возможность самому организовывать и вести политический розыск, без всякой конкуренции или помехи со стороны охранного отделения.

    Все это дело было весьма характерно как прекрасно выявляющее противоречия раздвоенной власти. Департамент полиции, в лице своего дирек-

    РоссияК^^в мемуарах

    тора, в течение ряда месяцев убедился в том, что начальник губернского жандармского управления не только не старается сглаживать шероховатости в новоналаживаемой системе политического розыска, но и всяческими способами стремится затормозить его, и вот наконец решает, что нет иных мер, как удаление такого начальника управления с занимаемой им должности. Департамент полиции обращается к министру внутренних дел, который, согласившись с мнением директора, передает для исполнения все дело командиру Отдельного корпуса жандармов, в распоряжении которого состоят чины Корпуса. Последний, после переговоров с начальником штаба Корпуса, которым обычно всегда бывал полковник Генерального штаба, очень далекий подлинным интересам политического розыска, решает, что надо стать на сторону, противоположную "домогательствам" Департамента полиции, "разлагающего", по мнению этих руководителей Корпуса жандармов, дисциплину в рядах его. А потому, если уж совершенно неизбежно выполнить распоряжение министра внутренних дел как "шефа жандармов", надо его выполнить так, чтобы "насолить" Департаменту полиции. В результате штаб Отдельного корпуса жандармов производит ряд перемещений начальников губернских управлений, освобождает место начальника одного из этих управлений и на это место назначает "обиженного". Теперь этот "обиженный", признанный Департаментом полиции "неподходящим", будет сам вести политический розыск...

    В дальнейшем судьба полковника Померанцева стала еще более примечательной. Департамент полиции продолжал высказывать неудовольствие им и в его новой должности в Одессе, а тут, как нарочно, освободилась должность начальника Московского губернского жандармского управления, одна из самых лучших и завидных в Корпусе. У этого начальника в распоряжении розыск только по губернии. В то же время все революционные силы сосредоточены в Москве, где борьбу с ними ведет Московское охранное отделение, несущее за это полную ответственность. В итоге у начальника жандармского управления спокойствие по службе. Кроме того, эта должность является исключением из общего правила еще и в том отношении, что начальник Московского губернского жандармского управления может быть в чине генерал-лейтенанта. Завидная была должность! И вот на нее-то попадает "в порядке старшинства" один из старших в то время генерал-майоров - Померанцев!

    В дальнейшем, при описании моей службы в должности начальника Московского охранного отделения, я расскажу, как мне пришлось снова

    Россшг^^ мемуарах

    увидеться с генералом Померанцевым и как это привело на этот раз к неожиданной отставке моего давнего недруга.

    С делом полковника Померанцева я попал в первый раз на своеобразную "черную доску" штаба Корпуса. Не пройдут теперь ротмистру Мартынову никакие представления Департамента полиции о внеочередных наградах за "отличную" службу по розыску. Командир Отдельного корпуса жандармов (затем атаман Войска Донского), генерал-лейтенант барон Тау-бе, при представлении ему ротмистра Мартынова, начальника Саратовского охранного отделения, скажет ему впоследствии вместо приветствия: "Вы, ротмистр, может быть, по мнению Департамента полиции, лучший жандармский офицер, а по моему мнению, вы - худший! И вообще, в Корпусе - или вы, или я!"

    Но все это будет еще впереди. Тогда же надо было иметь за собою губернатора и прокурора судебной палаты с их поистине громадной верой в мою добропорядочность, чтобы не попасть в гнусную ловушку. В отвратительном настроении, чувствуя все время продолжающуюся против меня кампанию, я скрепя сердце продолжал свои официальные сношения с Померанцевым. Совершенно искренне считая это служебной обязанностью, я продолжал освещать ему в главных чертах то, что происходило и что делалось мне известным в сфере революционного подполья. С каждой неделей я приобретал новую агентуру и мое осведомление улучшалось, хотя на первых порах развивалось только в двух направлениях: в сторону деятельности местных большевиков и в сторону максималистов всякого рода. Осветить же сильной агентурой местных социалистов-революционеров мне все еще не удавалось.

    Стараясь действовать так, чтобы со стороны полковника Померанцева не было нареканий на меня, что я не держу его в курсе событий, я регулярно, раза два в неделю, посещал его и в общих чертах осведомлял его обо всем главном. Я не раз замечал, как мой собеседник, видимо не доверяя своей памяти, делает какие-то заметки карандашиком. Вскоре я выяснил значение этих заметок. Оказалось, что немедленно после моих посещений полковник Померанцев направлялся к губернатору с докладом, главным образом состоявшим из сведений, только что переданных ему мной.

    Раскрылось это случайно. Губернатор в разговоре со мной как-то спросил меня, известно ли мне о предполагаемом нападении на местный винный склад в Аткарске Саратовской губернии группой саратовских максималистов. Я ответил утвердительно, что за этой группой мною ведется постоянное наблюдение. В свою очередь, я спросил губернатора, откуда

    Poccwr^L^ мемуарах

    именно ему известно об этой группе, ибо я только что собирался рассказать губернатору о ней и выработать совместно с ним план действий на тот предмет, если бы этой группе удалось выехать в Аткарск до ликвидации ее в Саратове. Тут-то и выяснилась роль Померанцева, "забежавшего вперед" и блеснувшего перед губернатором своей проницательностью и осведомленностью, но "забывшего" сообщить, что все сведения об этом деле он только что получил от меня. Губернатор посмеялся, но с этого раза доверие его ко мне более не нарушалось. Я же переменил тактику: сначала доводил все до сведения губернатора, а уже затем только сообшал о том Померанцеву.

    Прошло уже около месяца после ареста злосчастной типографии, когда я вдруг получил запечатанный конверт от директора Департамента полиции на мое имя, в "собственные руки", "конфиденциально" и прочее. Разворачиваю пакет - в нем письмо... М.И. Трусевича, директора Департамента, в котором он, сообщив мне, что произведенный мною арест тайной типографии возбудил "нежелательные толкования" в местной администрации, просит меня в "совершенно откровенной форме" поставить его в известность о всех фазах этого дела и о причинах, которые могли вызвать такие толкования. Скрепя сердце я засел за это объяснение и в форме "доверительного" письма на имя директора Департамента полиции составил его в тот же вечер.

    Объяснив по порядку, как сложилось дело, указав на отсутствие в нем "агентуры", ибо оно началось с установленного мною наружного наблюдения за лицом, кравшим и выносившим из частной типографии шрифт, я отметил, что самый несколько несвоевременный и, вероятно, преждевременный арест типографии указывает, что "агентура" в этом деле отсутствовала, а следовательно, не было возможности так или иначе "формировать" работу тайной типографии. Я просил М.И. Трусевича верить моей честности, не позволяющей мне прибегать к сомнительным приемам в розыске, и, с другой стороны, не отказывать мне и в уме, ибо, если бы я прибегнул к таким приемам, я также знал бы, в какой момент ликвидировать типографию. Сама несвоевременность ликвидации говорила ясно в мою пользу. Я, конечно, откровенно рассказал об источнике "нежелательных толков". Дело этим и закончилось. Какие "конфиденциальные" письма получили после моего объяснения местные власти, я не знаю, но знаю, что доверие ко мне со стороны как губернатора, так и прокурора судебной палаты укрепилось.

    Расскажу теперь о третьем выдающемся случае из моей служебной деятельности все того же первого периода службы в Саратове, а именно о покушении на жизнь саратовского губернатора графа С.С. Татищева группой

    Россия\^^ мемуарах

    молодежи при саратовской организации Партии социалистов-революционеров.

    Произведя по моему поручению обыск на квартире рабочего, полиция препроводила в Саратовское губернское жандармское управление задержанного при обыске мальчишку лет шестнадцати-семнадцати, у которого в кармане пиджака оказался обрывок прокламации. Обнаружено было также и письмо с приглашением "зайти и переговорить". Доводы к задержанию ничтожные, и ясно было, что он выйдет на свободу. Я присутствовал при опросе этого парня. Мальчишка показался мне занятным. Я стал беседовать с ним и обещал ему похлопотать об освобождении его из-под ареста. Через день я снова зашел в управление, чтобы присутствовать при его освобождении. Выйдя с ним на улицу, я предложил ему побеседовать "по-хорошему", сказав, что я интересуюсь его дальнейшей судьбой. Малец почувствовал ко мне симпатию и согласился. Существовал в Саратове недалеко от центра города не то трактир, не то ресторан, с садом. Сад был большой, и в нем были понаставлены беседки, как бы вроде отдельных кабинетов. Это было удобное место для кратковременных свиданий днем. Мы завернули в этот сад, заняли одну из уединенных беседок и, потребовав пару пива, завели разговор.

    После недолгой, но задушевной беседы мальчишка усвоил мое служебное положение и пришел к убеждению, что я спас его от крупных неприятностей. В благодарность за это и за обещанную ему мной в будущем денежную поддержку он стал откровенно объяснять мне, почему именно в кармане его пиджака оказался клочок прокламации и что означало собой приглашение "зайти и переговорить".

    С этого момента я в первый раз напал на след налаженной организационной работы местной организации Партии социалистов-революционеров. До этого, несмотря на отдельные и удачные ликвидации, я еще не мог добраться до центров, откуда исходили директивы. На этот раз я почувствовал, что, дернув за нить, могу размотать весь клубок.

    Вот что я узнал на первых порах. Одним из известных "народников" был некий Петропавловский, саратовец, по литературному псевдониму Каро-нин. Был он тогда, насколько я помню, в ссылке82. У него был сын, юноша лет восемнадцати. Он не то еще числился в гимназии, не то уже был уволен из нее. По справкам охранного отделения этот многообещавший в делах революции юнец уже "проходил" по делам отделения как замешанный в связях с местными социалистами-революционерами. Молодой Петропав-

    Poccwr^i^e мемуарах

    ловский и был автором письма, обнаруженного по обыску у моего парня. Парень, назову его Мишей (насколько я помню, это и было его имя), снюхался незадолго до своего случайного задержания с Петропавловским и группой молодежи, его окружавшей. Они давали ему революционную литературу и "развивали" его. В последнее время эта группа стала подготовляться к террористическому выступлению.

    Мише было предложено участвовать не в самом террористическом акте, а в пособничестве к нему. Ему была обещана полная тайна и отсутствие ответственности. Группа под руководством юноши Петропавловского, входившего от имени этой группы в саратовский комитет эсеров, подготовляла убийство губернатора графа Татищева к 6 декабря 1906 года. Решили убить его бомбой, брошенной в коляску, при проезде из губернаторского дома в собор на торжественное богослужение в царский день83 или при обратном проезде из собора домой. Я вел беседу с Мишей в пятницу, а на следующий день, в субботу, ему предстояло идти на собрание у Петропавловского.

    Передо мной встала огромной ответственности задача - надо было в течение приблизительно месяца раскрыть подробности готовящегося покушения. Я бросился прежде всего за подтверждением рассказа Миши о Петропавловском как об авторе письма к нему. Я нашел собственноручно написанную им просьбу в полицейское управление и сличил почерки. Сомнений не было! Я установил наружное, очень осторожное наблюдение за Петропавловским. Наблюдение отметило на другой же день сходку молодежи в его квартире, и охранное отделение установило вскоре личности участников сходки. Все это были незрелые юнцы.

    На втором свидании Миша рассказал мне подробно обо всем, что происходило на квартире у Петропавловского. Оказалось, что собравшиеся у него на квартире предназначаются быть "махальщиками" при проезде губернатора. Окончательное распределение ролей предполагалось сделать перед самым актом. Миша рассказал мне, как Петропавловский читал революционную литературу, "развивая" в слушателях революционное сознание, и говорил речь о необходимости бороться с властью террором.

    Миша был по натуре оживленный, смышленый парень, не без оттенка юмора. Помню, как он мне говорил об этой сходке: "Сижу это я, слушаю Кольку (Петропавловского), а сам, как вспомню о вас и что надо это вам все передать, стараюсь запомнить, хмурю брови, а Колька смотрит на меня и поди думает: вот как ему слова западают в душу! Чуть не улыбнусь при этом, да вспомню опять ваши наставления и продолжаю слушать" Мише все его

    PoccivS^^ мемуарах

    участие в деле представлялось какой-то актерской игрой. Мне-то оно этим не казалось, конечно!

    Я поехал к губернатору и рассказал о готовящемся на него покушении и о тех средствах, которыми я обладаю к раскрытию последних приготовлений и к своевременной ликвидации заговора. Признаться откровенно, я и тогда не знал в точности этих средств.

    Уже потом, после достаточной практики в деле политического розыска, я пришел к одному определенному выводу, а именно что ликвидация подпольного революционного сообщества или "предприятия", им осуществляемого, является для лица, ведущего розыск, всегда задачей "со многими неизвестными" и потому со многими решениями. Можно решить в одном направлении, но потерять при этом кое-что; можно решить задачу и в другом направлении, но и тут потерять кое-что другое: то потеряешь сотрудника (а это - Боже сохрани!); то ликвидацией устранишь от активности не очень активную организацию, на место которой станет другая, куда более активная; то случайно при ликвидации будет отсутствовать руководящее лицо, из-за которого, собственно, и производишь самую ликвидацию. Решениям нет конца!

    На этот раз мне надо было выяснить, кто же является главным террористом и как его обнаружить и вовремя задержать с "доказательством" на руках. Одно время я склонялся к мысли, не сам ли Петропавловский является этим террористом. Но это предположение скоро отпало, ибо на одном из свиданий его с членами группы "махальщиков" он заявлял, что будет в их числе и будет руководить их действиями. Значит, террористом, взявшим на себя задачу бросания бомбы, является кто-то другой.

    Вести систематически наружное наблюдение за Петропавловским было невозможно. Как и в других случаях, этому мешали условия городской жизни и быта. Внутренняя же агентура, в данном случае Миша, мой, может быть, и верный, но глуповато-наивный осведомитель, не пользующийся в подпольной работе полным доверием, был для меня недостаточным подспорьем. Время шло. До затеянного покушения оставалось несколько дней. Выявились некоторые подробности. По плану и решению Петропавловского проезд губернатора в собор состоится в обычном порядке и по обычному пути. Губернатор к началу церковной службы выедет из своего дома в коляске один, повернет за угол по Мало-Сергеевской или обогнет другой угол дома и поедет по Мало-Кострижной. В обоих случаях он выедет на Александровскую улицу, по которой поедет далее к собору. По тому же плану

    Pocavr^j^e мемуарах

    группа "махальщиков" должна была ходить друг за другом на известном расстоянии, и первый из них, кто увидит коляску губернатора, обязан махнуть платком.

    Махнуть платком - значит подать кому-то знак. Кому? Конечно, террористу, который откуда-то выбежит и бросит бомбу. Таким образом, предстояло наблюдать за домами по всему проезду губернатора, а проезд был немалый.

    Если бы Петропавловский заранее назвал район, который оцепят "махальщики", то, может быть, я смог бы наметить слабые и узловые места, где мог прятаться террорист, но Петропавловский заявил, что он расставит "махальщиков" только в самое утро покушения.

    За несколько дней до 6 декабря я понял, что ничего нового не открою. Я поехал к губернатору и откровенно рассказал ему, в каком положении стоит дело розыска. Опасаясь за жизнь губернатора и видя ясно, что имевшимися в моем распоряжении силами мне, может быть, не удастся предупредить террористический акт, я стал упрашивать графа под каким-нибудь предлогом не выезжать из дома в этот день. Я полагал, что тем самым покушение будет, вероятно, отложено до другого дня, примерно до Нового года, а за это время я, может быть, смогу выяснить многое. Однако уговорить Татищева на эту меру мне не удалось. Он отверг мои доводы, сказав: "Ехать в этот день в собор мне необходимо. Это мой долг, а ваш долг - попытаться сделать все возможное, чтобы предупредить покушение! Я не могу и не хочу допустить, чтобы кто-нибудь счел меня трусом!"

    Твердое решение губернатора повлияло и на меня. Я решил быть в день 6 декабря как можно ближе к нему. Я настоял лишь на некотором изменении обычного пути.

    Не буду описывать моего душевного состояния. Нечего и говорить, что оно было отвратительное. Посвятив в дело полицмейстера, я составил план возможно лучшей наружной охраны, понимая, однако, что такая охрана едва ли может предотвратить покушение. Более всего я надеялся на то, что на улице мне удастся самому подойти к Мише, и я смогу узнать от него что-нибудь существенное.

    В ночь на 6 декабря я не сомкнул глаз. Я установил наблюдение за Петропавловским и членами группы "махальщиков". Наблюдение доложило мне, что к десяти часам утра вся группа рассыпалась по улицам, соприкасавшимся с домом губернатора, и что все "махальщики" с Петропавловским во главе прогуливаются гуськом, на известном расстоянии друг от друга,

    Poccwr^^e мемуарах

    обходя большой район вокруг губернаторского дома. Я предупредил губернатора, что выезд из дома надо задержать до моего прихода к нему. Я пытался безуспешно найти Мишу. Время шло. Тогда, опасаясь, что граф не станет ожидать моего прихода и выедет из дома, я решил, что больше ждать и медлить опасно, и отдал приказ задержать разом всю группу "махальщиков" и этим сорвать весь план покушения.

    Решение мое, как показали дальнейшие события, было правильным. "Махальщики" были арестованы вместе с Петропавловским и поодиночке препровождены в жандармское управление. Отправленный туда же мой агент, заведующий наружным наблюдением, переговорив с Мишей, не узнал от него ничего нового. Миша должен был, завидев коляску, как и другие члены группы, махать платком.

    Губернатор выехал из своего дома немедленно после моего телефонного сообщения о проведенных арестах, а я поспешил сам к собору, где я успел только в двух словах передать ему о моих действиях, и снова просил его вернуться домой по измененному пути.

    Опасаясь более всего за район, прилегающий к дому губернатора, я сосредоточил там все наличные силы отделения и просил полицмейстера стянуть туда также и полицию. Отправившись сам туда же, я, поджидая приезда губернатора, в большом волнении всматривался в каждого прохожего Впрочем, в этом районе их было немного. Наконец показалась коляска губернатора. Татищев увидел меня, приветливо улыбнулся и знаком просил зайти к нему. Я вошел в губернаторский дом вслед за графом и, облегченно вздохнув, поздравил его с окончанием тревоги, по крайней мере на сегодняшний день. За завтраком у губернатора я рассказал все перипетии этого беспокойного утра, признавая, что мне удалось, правда, предотвратить самое покушение, но не удалось ни выяснить, ни задержать террориста. Благодаря меня за мою деятельность, граф особенно подчеркивал, как он ценит то, что я сам не уклонился от "неприятной" обязанности быть около него в самые опасные моменты его проезда.

    По обыску у задержанных ничего компрометирующего не оказалось. Все они, конечно, отрицали свою виновность. Миша, по моему разрешению, дал на следующем допросе объяснения, и всю группу привлекли к дознанию, возбужденному в порядке "Положения о государственной охране".

    Все арестованные, за исключением Миши, были затем высланы из пределов Саратовской губернии административным порядком, а Петропавловский был выслан из пределов Европейской России, согласно мудрому изречению Петра Николаевича Дурново: "Дальше едешь - тише будешь!"

    PoccuiK^^ мемуарах

    Все это, надо признаться, подтверждало мои сообщения о покушении только косвенно. Других фактов у меня тогда не было. Но я верил, что недалекое будущее подтвердит правдивость моих сообщений. И действительно, приблизительно через год в статье, появившейся в одном заграничном эсеровском журнале и посвященной делу убийства пензенского губернатора Александровского, совершенного эсером Гиттерманом в начале 1907 года, рассказывалось, как ему незадолго до этого убийства не удалось совершить покушение на жизнь саратовского "полицмейстера" в день 6 декабря 1906 года.

    Почему в этой статье граф Татищев был назван именно полицмейстером, я не знаю, но знаю, что такие приготовления для убийства полицмейстера, какие были сделаны в Саратове, производить было незачем. Полицмейстера можно было убить в любой день, в любом месте и без особенных приготовлений.

    Впоследствии, уже в конце 1907 года, от весьма осведомленного сотрудника, близко стоявшего к самому центру саратовской организации социалистов-революционеров, мне удалось узнать и все подробности покушения. Оказалось, что покушение на графа Татищева взялся выполнить член кружка молодежи при саратовской организации эсеров, названный выше Гиттер-ман, один из двух сыновей-гимназистов инженера Гиттермана, проживавшего тогда в Покровской слободе, на другом берегу Волги. Самое покушение было задумано и организовано следующим образом. Гиттерман рано утром 6 декабря явился на квартиру Петропавловского и получил от него бомбу. Привесив ее под пальто, он отправился в аптеку, находящуюся на Александровской улице вблизи губернаторского дома. Заказав по рецепту какое-то весьма сложное, требующее времени для приготовления лекарство, он остался ожидать, сидя на стуле у окна. В это окно он мог видеть проходивших "махальщиков". Заметив, однако, аресты их, он скрылся. Скрылся для того, чтобы при более благоприятных обстоятельствах совершить удачно террористический акт в Пензе.

    Разбирая сам свои действия по делу покушения на Татищева, я не раз критиковал их. Промахи были очевидные. Наружное наблюдение проглядело утренний приход к Петропавловскому Гиттермана. Оно должно было установить весьма существенный акт: заход Гиттермана в аптеку. При аресте группы Петропавловского мы могли бы арестовать его там с бомбой. Это был громадный промах! Может быть, следовало также рискнуть произвести обыск у группы Петропавловского в ночь на 6 декабря, и мы тогда нашли бы бомбу. Словом, как всегда в таких случаях бывает, после того, как я узнал подробности, сразу выяснилось, что следовало бы сделать.

    PoccwS^^ мемуарах

    Подходил конец 1906 года, который завершил собой мой первый период на посту начальника Саратовского охранного отделения. Не надо забывать, что это был год, беспокойный для власти. Революционное подполье продолжало кипеть. Это было в то время, когда министр внутренних дел и премьер П.А. Столыпин, живя, по предложению Царя, в Зимнем дворце, чтобы избежать покушений, пользовался прогулками на крыше дворца.

    Не проходило дня, чтобы я не вылавливал в Саратове крупных и мелких членов подполья, и если я теперь в своих воспоминаниях не могу исчерпывающе рассказать о борьбе с каждодневной активностью революции того периода, то только потому, что это заняло бы целые тома книг. Да и память моя не в состоянии воспроизвести все подробности моей тогдашней деятельности.

    Примерно в конце ноября 1906 года приехал в Саратов тот лучший осведомитель моего предшественника, который от имени саратовского комитета РСДРП присутствовал делегатом на партийной конференции в Финляндии, одобрившей максимализм как способ борьбы с властью.

    Сотрудник этот, по псевдониму "Иванов", оказался весьма неглупым молодым человеком, натасканным в партийных вопросах и в то же время сильно поколебленным в вере в успех власти в борьбе с революцией. Разговоры мои на длительных свиданиях оставляли во мне двойственное впечатление. С одной стороны, "Иванов" рассказывал подробно обо всем происходившем в саратовской организации названной партии. С этой стороны я мог быть вполне доволен. У меня составилось ясное понятие обо всей подпольной большевистской организации в Саратове - со всеми ее подразделениями, планами работы, местами хранения партийной литературы, активными деятелями и т.д. Так как эта организация приняла тогда максималистский уклон, то, по указаниям "Иванова", я тогда же осенью ликвидировал установленную во время его нахождения в Финляндии лабораторию взрывчатых снарядов, хорошо оборудованную в подвале дома, принадлежавшего зажиточному саратовскому мещанину. Оборудовали эту лабораторию его сыновья, молодые люди, так ловко, что родителям и в голову не приходило, что они в течение целой недели спали на целом складе бомб.

    С другой стороны, "Иванов" оставлял во мне впечатление человека, уверенного в конечной победе революции и в неспособности власти справиться с ней. Мне стоило больших трудов и большого запаса времени, чтобы в беседах с ним разуверить его в неспособности власти справиться с революцией.

    Когда я решил ликвидировать лабораторию и послал соответствующий наряд полиции и при нем для руководства письмоводителя отделения

    Россия^^ мемуарах

    А.Б. Попова, то, конечно, растолковал руководителям наряда, для чего они идут на обыск и что предполагается обнаружить. Я предложил арестовать всех обитателей дома. Потом оказалось, что это спасло положение.

    Возвратившийся наряд полиции, а с ним и Попов доложили мне, что по обыску они ничего преступного не обнаружили, но обитателей дома пока задержали и отправили в губернское жандармское управление для опроса.

    Наскоро вызываю "Иванова" и говорю ему о безрезультатном обыске, на что "Иванов" отвечает: "Велите обыскивать лучше, - полиция ваша и этого не умеет делать!" Беру новый наряд полиции, назначаю того же Попова и говорю: "Переройте все, но найдите лабораторию бомб!" Часа через два приходит смущенный, но радостный Попов и докладывает мне, что в подвале нашли хорошо заделанную дверь, а за ней другую комнату, где обнаружена мастерская для приготовления бомб, приборы, материалы для выделки их и несколько заряженных и готовых бомб. Когда эти бомбы взрывали на артиллерийском полигоне, то они оказались большой разрушительной силы.

    Родители арестованных эсдеков, хозяев лаборатории, благодарили жандармскую власть за то, что их избавили вовремя от спанья над бомбами.

    Карлейль заметил, что "ничто так не развивает человека, как сознание своей ошибки". Ошибка "Иванова" обошлась ему дорого. Заключалась она в следующем. В один из ноябрьских дней того же года я узнал, что в самом людном месте города, на Немецкой улице, трое вооруженных ограбили, как говорится, на глазах у публики, ювелирный магазин. Грабители благополучно скрылись, забрав денежную выручку и захватив кое-что из товара. Насколько помню, добыча не превышала суммы в три тысячи рублей.

    Вначале дело это представилось простым грабежом, которым и занялась местная сыскная полиция. Мне, казалось, делать было нечего. Однако до меня стали доходить сведения, что группа местных эсдеков, в порядке того же максимализма, является виновницей этого налета. Появились слухи, что и "Иванов" участвовал в нем. Когда я попытался вызвать "Иванова" к себе, оказалось, что он исчез из города. Исчезли и другие, которых я установил как более или менее активных деятелей в местной эсдековской организации. В непродолжительном времени их удалось арестовать. Арестованные отрицали свою вину. "Иванов" скрылся, и казалось, бесследно. Однако через год он появился в Саратове, конечно, не давая о себе знать. Моя агентура отметила его появление в городе, и я, установив его адрес, сообщил местной полиции о нем и его участии в грабеже. "Иванова" арестовали, и по этому делу ему пришлось просидеть в местной тюрьме что-то около двух лет. В тюрьме у него развился туберкулез. В конце концов ему удалось на суде

    РоссшК^^ мемуарах

    благополучно вывернуться и избежать наказания. Он был освобожден. По освобождении он добился свидания со мной, каялся и искренне просил прощения. Мне же потом пришлось его поддержать материально, и я помог ему поступить в Московскую школу живописи и ваяния84, где он, насколько помню, преуспевал в ваянии. "Иванов" совершенно изменился и, кажется, совсем потерял прежнюю веру в революцию, а она-то и подошла к нему, когда он уже не поджидал ее, только в 1917 году!

    В конце сентября того же года в Саратов приехал один из вице-директоров Департамента полиции, Никита Петрович Харламов. Командирован он был для объезда нескольких губерний, где ознакомился с положением политического розыска. Харламова я знал еще по моей прежней службе в Петербургском губернском жандармском управлении, куда он был откомандирован в качестве товарища прокурора Петербургского окружного суда для наблюдения за производством дознаний по политическим преступлениям. Затем он, в бытность М.И. Трусевича директором Департамента полиции, был приглашен занять должность одного из вице-директоров этого Департамента. Однако он никогда не соприкасался с теми отделами Департамента, где сосредоточивались сведения, касающиеся политического розыска. Это был тип человека чиновничьей складки, очень добросовестного, с ясным умом, весьма корректного, но, повторяю, в политическом розыске не сведущего. В течение двух-трех дней он был у меня гостем, и я подробно ознакомил его с положением розыска у себя в отделении и с положением и силами местного революционного подполья.

    В то время сам Департамент полиции еще не имел в своих рядах признанных знатоков по политическому розыску. Это упущение было исправлено только в 1908 году, когда в рядах высших чиновников Департамента полиции появились люди, сами ранее работавшие на местах по розыску.

    Командировка Харламова и его несколько поверхностное знакомство с делами моего отделения говорили за то, что он просто "получил командировку", т.е. получил возможность проехаться в течение нескольких недель по России. Я не преминул воспользоваться случаем, чтобы посетовать на недостаточность личного состава отделения, на недостаточность отпускаемых денежных средств. Но все это не принесло заметных результатов. Мы расстались с Харламовым с теми же добрыми чувствами друг к другу, что были меж нами и раньше. Я имел основание полагать, что Харламов дал графу Татищеву лестную рекомендацию обо мне.

    Мне хотелось бы рассказать читателю, как протекал мой обычный, так сказать, "средний" день за этот период моей службы. Он коренным образом

    Россшг^^ мемуарах

    отличался от того распорядка, в каком протекал мой служебный день в Петербурге. Там я приходил к десяти часам утра на службу и работал в своем кабинете до пяти часов вечера. Допросив очередных свидетелей или произведя допросы обвиняемых, написав очередные постановления, протоколы, составив очередные запросы и т.д., я, освободившись к пяти часам дня, принадлежал себе и моей семье. Вечера я мог посвятить досугу. Я вел жизнь обычного среднего петербургского чиновника. Я посещал театры. Посещал семьи моих родных и друзей.

    Не то было в Саратове. Собственно, при желании или, вернее сказать, при нежелании работать, я мог бы провести любой день в полном бездействии - никто не контролировал меня. Но если у меня и появлялось такое желание, я его безжалостно подавлял. Я поставил себе задачей быть лучшим из розыскных деятелей и никогда, ни на один день, не уклонялся от самых неприятных мелочей на службе, только бы они принесли пользу тому делу, за которое я взялся. Оглядываясь назад, я думаю, что я был настоящим фанатиком служебного долга. Единственным вознаграждением за мою преданность делу я мыслил (и к этому стремился со дня поступления в Отдельный корпус жандармов) - был пост начальника отделения по охранению общественной безопасности и порядка в Москве. Я получил это назначение только в июне 1912 года, пробыв в Саратове ровно шесть лет. Это назначение было самым радостным для меня событием за все годы моей службы; но тогда, в 1906 году, это было далеким и весьма туманным будущим. Тогдашние мои будни были мало радостные, и я, конечно, не знал воскресений, праздничных или табельных дней. Я не знал также регулярных, положенных для всех, часов работы. Я был на службе весь день, весь вечер и часто ночью. Если ложился спать, то голова моя была так перегружена обдумыванием очередной "ликвидации" или выжиданием результатов обыска, что я часто почти не мог заснуть. Я так был занят "пережевыванием" всех полученных за день агентурных сведений, что часто отвечал невпопад на вопросы жены в те редкие часы, которые я проводил дома за завтраком или за обедом. Жена моя постоянно говорила мне, что со мной невозможно стало разговаривать.

    Я вставал утром около девяти часов и немедленно осведомлялся о результатах очередного обыска. Напившись кофе, принимал уже ждавших очереди служащих: заведующего наружным наблюдением; докладчика по делам канцелярии, приходившего с почтой и с бумагами для подписи - бумагами, которые я сам подготовил за предыдущий день (у меня "писаки", кроме меня самого, никого не было); и еще двух-трех служащих с экст-

    Россия\^>^ мемуарах

    ренными докладами и сообщениями. Проделав эту процедуру наскоро, я обычно ехал, как я это завел с первых дней приезда в Саратов, на доклад приставов полицмейстеру. Приедешь в полицейское управление, усядешься в кресло у стола полицмейстера и слушаешь, что случилось за ночь в Саратове по всем шести полицейским участкам. Там я знакомился и с жизнью города, да и с разными чиновниками и обывателями, ибо пристава в устной форме рапорта передавали и свои наблюдения и впечатления о людях. Пристава, отдавши рапорта, уходили, а я оставался посидеть полчаса и потолковать с милейшим В.Н. Мараки, а затем ехал с ним, но ради конспирации в отдельных экипажах к губернатору. Обычно нас просили подождать, и часто встреча с губернатором происходила сначала за семейным завтраком, а уже потом шли наши служебные, по очереди, доклады у него в кабинете.

    Я употребляю слово "доклад" губернатору несколько фигурально, ибо офицеры Отдельного корпуса жандармов не были подчинены губернаторам, и я обязан был только осведомлять губернатора о всем, что касалось подпольной революционной деятельности в городе и об "общественном настроении". При письменных сношениях с губернатором я обычно употреблял выражение: "имею честь поставить в известность" или "довожу до сведения Вашего Сиятельства...". Некоторые строптивые начальники губернских жандармских управлений упорно писали губернаторам: "сообщаю Вашему Превосходительству..." Большинство губернаторов не любило этих "сообщаю". В разговорной форме я употреблял фразу: "имею честь доложить Вашему Сиятельству..." Наши отношения с графом Татищевым были неизменно хорошими, и я ни разу не заметил с его стороны ни малейшего неудовольствия моими действиями *.

    * Насколько прост был сам С.С. Татищев в служебных отношениях, покажет следующий факт. Жил я в 1908 году в доме, принадлежавшем товарищу прокурора местного окружного суда Фон-дер-Ховену. Дом этот, очень поместительный, с большим двором и небольшим садом, прилегающим к задней части его, находился на углу Малой Сергеевской улицы и Вольской, а на другом углу тех же улиц находился губернаторский дом. И ногда графиня Татищева говорила мне за завтраком: "А я только что видела вас, как вы с сыном гуляли по саду!" Из окон ее комнат во втором этаже губернаторского дома было видно все. что делается в моем саду. Так вот однажды, в жаркий летний день, когда я, в русской рубашке поверх домашних брюк, копался в саду, пришел губернаторский швейцар и заявил мне: "Его Сиятельство просит вас немедленно зайти к нему по срочному делу". Я ответил, что сейчас переоденусь и приду, на что швейцар заявил мне: "Губернатор знает, как вы одеты, он вас видел сейчас из окон и просил вам передать, чтобы вы пришли, не переодеваясь..." Так я и пошел к губернатору в русской рубахе. Оказался я необходимым губернатору для срочной справки.

    Возвратившись домой, я немедленно усаживался за письменный стол и начинал заниматься письменностью. Это была часто весьма скучная рабо-

    Poccur^L^ мемуарах

    та. Надо было привести в порядок агентурные записи; сдать в архив канцелярии фамилии лиц и их адреса, а также и приметы; заполнить тетради секретных сотрудников, переписав в удобочитаемом виде их сведения, которые я на свиданиях записывал схематически. Я всегда сожалел, что не знал стенографии - как бы она могла мне пригодиться! Я не умел пользоваться и пишущей машинкой, а учиться этому было некогда.

    Самым досадным и скучным видом работы для меня была переписка в тетради только что полученных агентурных сведений, занесенных наскоро на листки бумаги. Часто свидания с агентами происходили не на конспиративной квартире, где был сравнительный комфорт, был удобный стол для письма и никто не мешал, а в каком-нибудь номере дешевой гостиницы или в другом, мало приспособленном для письма месте. Приходилось записывать наскоро, а мой почерк, когда я пишу спеша, неразборчив. Из этих, отрывочно и наспех написанных, заметок надо было, не откладывая дела в долгий ящик, составить удобопонимаемое изложение всего сообщенного сотрудником. На поля тетради надо было выносить имена и фамилии упомянутых сотрудником лиц, чтобы один из агентов отделения для справок их "разработал", т.е. сделал бы подробную установку каждого лица в смысле определения его жительства, всех возможных подробностей относительно его занятий, прошлого и т.д.

    Покончив с этим делом, я составлял доклады в Департамент полиции о положении дел в местном подполье, новых планах революционных деятелей и собственных моих намерениях. На это уходит часа два-три. Днем еще непременно предстоит одно или два очередных свидания с секретными сотрудниками. Надо спешить. Надо быть точным и к назначенному времени надо быть в условленном и записанном в памятной книжке месте.

    Часто еще выпадали дни, когда надо было забежать в губернское жандармское управление по какому-нибудь срочному делу. Наконец, часам к пяти-шести я попадал снова домой, на этот раз к обеду. По вечерам назначались свидания с секретными сотрудниками. Иногда надо было повидаться с тре-мя-четырьмя лицами за один вечер. Редко-редко свидание с секретным сотрудником происходило так, что отнимало полчаса, обыкновенно больше, а иногда и значительно больше. Очень часто после этих свиданий, когда голова забита самыми разнообразными сведениями, надо было спешить домой, чтобы обдумать до мелочей производство срочных обысков и арестов.

    Часов в десять-двенадцать, а иногда и позже в кабинет являлся заведующий наружным наблюдением П.В. Мошков и приносил для просмотра рапортички филеров со сведениями обо всем замеченном ими при наблю-

    Россия\^^ мемуарах

    дении. Иногда, в более важных случаях, я сам отправлялся в канцелярию отделения, где в одной из комнат, называемой "сборной", собирались возвращавшиеся с наблюдений филеры. Тогда я сам выслушивал их устные доклады, составлял "наряд" на следующий день.

    Формально этим мой трудовой день заканчивался. Если не считать того, что я, желая узнать подробности очередного обыска, не ложился спать, а ожидал телефонного сообщения, то мой средний рабочий день, начавшись в девять часов утра, заканчивался около полуночи.

    При такой работе и перегруженности в делах службы мне не так легко было бывать с визитами. Чаще всего я посещал семью полицмейстера В.Н. Мараки. Сыновья его, воспитанники Морского корпуса, жили в Петербурге и приезжали к семье только на большие праздники. Дочка жила с родителями. Жена его, красивая светская женшина, Мария Николаевна, немедленно после появления моего в их квартире начинала беспокойно выпытывать у меня, чем грозит ее мужу завтрашний день. К концу года, особенно после неудачной для революционеров попытки покушения на губернатора, Мария Николаевна уверовала в мои розыскные способности и поэтому донимала меня своими расспросами. Никакие резонные уговоры ее мужа не приставать ко мне обычно не помогали. Приблизительно через год В.Н. Мараки был назначен на должность одного из шести полицмейстеров в Петербурге - должность сравнительно спокойную, хорошо обставленную материально и являвшуюся значительным повышением по службе для саратовского полицмейстера.

    Оценку своей деятельности уже к концу моего первого периода службы в Саратове, т.е. к концу 1906 года, я нашел прежде всего в отношении ко мне тех сравнительно маленьких по рангу лиц, какими были полицейские пристава и их помощники и которым чаще всего приходилось сталкиваться со мной. Я всегда старался избегать безрезультатных обысков, стараясь ограничить их кругом действительно активных подпольных деятелей, и не форсировал предоставленных мне сравнительно широких на этот счет прав. В результате обыски, мной намеченные, почти всегда оправдывали мои распоряжения, и местная полиция привыкла относиться к моим поручениям с большим вниманием. Пристава говорили мне: "Мы знаем, господин ротмистр, что, если вы поручили произвести обыск, это будет не безрезультатно!"

    Подтянулись и мои служащие. Я требовал много. Вижу это и понимаю особенно теперь. Моей постоянной заботой было улучшение положения

    Poccuff^^i мемуарах

    филеров. Я понимал хорошо каторжность их службы. Несмотря на все мои старания, я часто вынужден был отменять мною же установленные для них отпускные дни. Более всего я стремился вселить в них уверенность, что работа их имеет огромное значение для всего дела розыска. В большинстве они были толковые ребята, готовые к подлинному героизму. Стоит привести такой пример. Как-то, примерно в первой половине 1907 года, я получил от одного из своих сотрудников сведения, что некий субъект, наблюдавшийся мной по группе максималистов, вынесет из квартиры разрывной снаряд, подвешенный у него на шее под пальто, и затем присоединится к своей группе, члены которой, вооруженные револьверами, вместе с ним отправятся на выполнение очередной экспроприации. Подготовив все для ликвидации этой группы, я остановился на решении арестовать участников "предприятия" отдельно, то есть арестовать "бомбиста" отдельно от его соучастников. Мой сотрудник не знал квартиры, откуда будет вынесена бомба, но он знал время выноса ее и знал, что "бомбист" должен пройти в определенное время и по определенной улице. Филеры знали его в лицо. Оставалось только поставить на заранее определенном месте пост, которому будет поручено схватить "бомбиста", не давая ему возможности выбросить бомбу или упасть с бомбой и взорваться самому и перебить осколками снаряда и самих филеров. Я понимал риск предприятия, но другого выхода мне не представлялось. На вечернем докладе филеров в "сборной" я рассказал им, что предстоит сделать на другой день, и, упомянув об опасности дела, предложил вызваться охотникам до него. В ответ филеры дружно заявили мне, что-де пусть я сам отберу тех, кто, по моему мнению, лучше выполнит мое поручение, и что никто из них от дела не отказывается. Ответ этот меня очень растрогал.

    Я отобрал четырех самых сильных физически филеров и подробно растолковал, что от них требуется и какое величайшее внимание они должны проявить в этом случае. Надо было "продержаться" на определенном месте на улице значительное время, так как я не мог послать филеров к точно назначенному часу. Затем надо было заметить наблюдаемого вовремя, подойти к нему быстро и схватить его так, чтобы он, что называется, "не двинулся", и отобрать у него разрывной снаряд. Все было проделано в точности, и филеры показали себя с самой лучшей стороны. Как они потом передавали мне, наблюдаемый шел по улице очень медленно и осторожно. Филеры заметили его издалека и пошли ему навстречу, изображая собой поссорившихся торговцев. Наблюдаемый, опасаясь нечаянно толчка с их стороны, совсем

    Россшг^^ мемуарах

    замедлил шаги и приготовился перейти на другую сторону улицы. В этот момент четыре дюжих руки схватили его, зажали в тиски, а подоспевшие два других филера сняли с него разрывной снаряд.

    Помнится, что, донося об этом Департаменту полиции, мне удалось выхлопотать отличившимся филерам лишь незначительную денежную награду. Скуповат был Департамент!

    По натуре своей я был человек сдержанный. Служба моя в Корпусе жандармов выработала во мне большую выдержку. Не отказываясь в дружеской компании от рюмки водки, я никогда не переступал в этом отношении известных границ. Никогда никто и нигде не видел меня в нетрезвом виде. Пьяных же или даже просто выпивших я не терпел. Поэтому у меня иногда выходили неприятные разговоры с теми из служащих отделения, которых я находил излишне выпившими. В этом отношении больше всего доставалось именно тем же филерам. Мой заведующий наружным наблюдением П.В. Мошков сам не дурак был выпить! Пойдет, бывало, проверять посты, да и не выдержит искушения - зайдет "на минутку" выпить стакан-другой пивца. Смотришь, и филер иной, желая подслужиться начальству, поднесет ему стаканчик-другой. К вечеру иной раз мой Мошков совсем разомлеет. А в это-то время ему и предстоит увидеться со мной при рапорте. Иной раз скажется больным - значит, я за него должен проделать его работу; а иной раз расхрабрится и, стараясь держать себя особенно прямо и несколько более "независимо", начнет мне докладывать так, что у него непременно выпадают в словах один или два слога. Понимать трудновато, да я и знаю, что он может перепутать мои распоряжения. Изругаю его, отведу душу и пообещаю ему всяческих служебных неприятностей, но терплю! Человек он был в высшей степени надежный и в трезвом состоянии толковый. Несмотря на всю свою выдержку, как-то уже, помнится, в конце 1908 года, когда П.В. Мошков пришел ко мне в кабинет с докладом о наблюдении - а наблюдение было чрезвычайно важное, - он был в настолько "нетвердом" виде, что я сразу понял, что вести с ним какую-либо толковую беседу невозможно. Я так обозлился, что схватил весь пучок принесенных им "рапортичек" филеров и, швырнув их ему в лицо, крикнул пораженному Мошкову, чтобы он исчез с моих глаз! Мошков, перепуганный, вышел, а мне пришлось самому на следующий день налаживать работу. Мы помирились. Я чувствовал свою вину - погорячился. Мошков давал заклятия не прикасаться к пину, воздерживался некоторое время, а затем... снова начинал говорить со мной "незавимым" тоном.

    Россия^^в мемуарах

    Наклонность к нетрезвости обнаруживали в моем охранном отделении только филеры. Принимая во внимание действительно каторжный характер этого рода службы и ее беспросветность в смысле дальнейшей служебной карьеры, приходилось мириться с этим недостатком и ограничиться небольшими взысканиями.

    Из всех служащих отделения выделялся своей толковостью писец канцелярии отделения Щербаков, которому я поручил заведование всеми делами канцелярии после того, как Антипин оставил службу. Из Щербакова образовался прекрасный письмоводитель, и он был единственным служащим охранного отделения, который был на своем месте и был отличным моим помощником. Этому человеку можно было поручить самые разнообразные дела и быть уверенным, что все порученное будет исполнено толково и дельно. Остальной состав чинов отделения ничем особенным не отличался.

    В системе провинциальных охранных отделений было допущено одно весьма существенное упущение. Оно заключалось в том, что Департамент полиции не смог, в силу противодействия со стороны штаба Отдельного корпуса жандармов, отобрать по своему выбору для провинциальных охранных отделений десяток-другой молодых офицеров Корпуса жандармов, из тех, которые только что сдали экзамены после специального курса и только что вступили в Корпус. Эти офицеры распределялись на должности адъютантов при жандармских управлениях, где и болтались, в большинстве случаев мало что делая. Если бы из числа этих молодых офицеров были отбираемы выразившие интерес к политическому розыску и пожелавшие начать службу в Корпусе прикомандированием к одному из охранных отделений, то из них понемногу выработались бы хорошие заместители тех начальников охранных отделений, которые подлежали, по каким-либо соображениям, переводам на другие должности. Но штаб Отдельного корпуса жандармов противился таким "новшествам". Будучи назначен начальником Саратовского охранного отделения, я скоро ощутил недостачу помощника и в некоторых случаях - как, например, при выезде из города или болезни - заместителя.

    Одно время, в 1908 году, мне дали такого помощника после бесчисленных и настойчивых с моей стороны посланий в Департамент полиции. Но дали такого помощника, по сравнению с которым мой А. Б. Попов - типичная "мокрая курица" - был орел! Хотя этот эпизод из кратковременного прикомандирования к моему отделению ротмистра Рокицкого и относится по времени к позднейшему периоду моей службы в Саратове, я его ввожу

    193

    Росыиг^^ мемуарах

    сюда для иллюстрации персональной политики штаба Отдельного корпуса жандармов.

    Еще в бытность мою офицером при С.-Петербургском губернском жандармском управлении мне пришлось, бывая в театре и в других общественных местах, встречаться и мельком разговаривать с чрезвычайно бравым по виду помощником пристава одной из центральных полицейских частей Петербурга. Это был штабс-капитан Михаил Михайлович Рокицкий, мужчина весьма благообразной наружности - как она понималась в доброе старое время - средних лет и с богатейшей растительностью на лице. Борода, подозрительно черного цвета, была расчесана на две "скобелевские" бакенбарды. Чудесные пушистые усы придавали Рокицкому весьма внушительный вид. Впечатление портил недостаточный рост, но зато грудь его полицейского мундира была буквально обсыпана орденами. Правда, среди них не последнее место занимали бухарские и хивинские звезды и такие кресты, как "Общества св. Нины"85, но на его груди виднелись также и знаки внимания дипломатов европейских государств, посещавших нашу столицу и останавливавшихся в гостиницах, которые расположены были в районе полицейского участка, где одним из помощников пристава был Рокицкий.

    Михаил Михайлович был удивительно честолюбив именно в отношении орденов и знаков отличия. На его широкой груди, ко времени моего знакомства с ним, уже не хватало места для новых орденов. В самом начале нашего знакомства, я помню, он особенно был озабочен устройством для хивинского хана какой-то специальной бани. Ему, вероятно, уже мерещилась новая "звезда".

    Забота о том, как "угодить" или облегчить передвижение по столице или прилегающим железным дорогам более или менее значительному иностранцу, была, так сказать, его основной заботой. Знакомств у него было множество, и нечего удивляться тому, что однажды какой-то градоначальник, едва ли не Клейгельс (ухваткам которого Рокицкий умело подражал), поддержал ходатайство Рокицкого о переводе его на службу в Отдельный корпус жандармов. Чем именно руководствовался Рокицкий в своем желании переменить полицейский мундир на жандармский, я так никогда и не понял. В Корпусе жандармов единственную должность, которую он мог выполнять "не мудрствуя лукаво", была должность начальника отделения при каком-либо жандармском полицейском управлении железных дорог. Однако какие-то соображения штаба Отдельного корпуса жандармов заставили ротмистра Рокицкого служить по губернским жандармским управлениям, и в

    Россшг^^ мемуарах

    1908 году он попал на должность помощника начальника Саратовского губернского жандармского управления. Совершенно неожиданно для меня летом 1908 года я получил извещение Департамента полиции, что ротмистр Рокицкий прикомандировывается к моему отделению. Более нелепое распоряжение трудно было себе представить! Прежде всего сам ротмистр Рокицкий не имел никакого желания заниматься политическим розыском. Он отнюдь не был расположен находиться весь день и вечер на службе, предпочитая отдавать ей несколько служебных часов, а вечера посвящать игре в преферанс или другим удовольствиям. Наконец, внешность, сделавшая его известным вскоре после приезда в Саратов даже уличным собакам, не позволяла соблюдать ни малейшей конспирации. Если бы Рокицкий появился на улицах Саратова в штатском платье и в таком "ряженом" виде подошел бы к дверям конспиративной квартиры, то он был бы, вероятно, тут же "расшифрован".

    Да и с каким секретным сотрудником я мог поручить толковать по разным партийным делам этому веселому и расторопному ротмистру, когда все его внимание было сосредоточено на чем угодно, кроме этих дел? Впрочем, ротмистр Рокицкий это сам понимал и относил свое "прикомандирование" к какому-то недоразумению. Что было мне делать с таким помощником? Не надо забывать, что квартира моя и рядом помещавшаяся канцелярия охранного отделения были мной тщательно законспирированы. Почта направлялась не ко мне, а сперва в губернское жандармское управление, и только оттуда сторож отделения приносил ее ко мне. Ни я, ни служащие отделения никогда не надевали формы. В этом отношении конспирация, мной принятая, соблюдалась строго. И вот с прикомандированием бравого ротмистра предо мной встал только один вопрос: как бы поскорее от него отделаться.

    При первом же появлении его у меня на квартире во всем блеске жандармского мундира, усыпанного орденами, звездами и медалями, после официального представления я усадил его у себя в кабинете и пресерьезно заявил ему, что теперь, приступая к новой работе по розыску, ему надо основательно переделать себя во всех отношениях, а прежде всего начать с внешности: надо носить штатское платье, забыть о военной форме и для полной конспирации сбрить усы и бакенбарды. Надо было видеть крайнее изумление на лице Рокицкого при этом известии! Со свойственной ему наклонностью к шутке, ротмистр отпарировал мое предложение только одной фразой: "Помилуйте, Александр Павлович, да меня жена выгонит из квартиры, если я покажусь ей в таком виде!" Надо сказать, что жена Миха-

    Poccuif^^e мемуарах

    ила Михайловича была весьма безобидным существом, и выражение его было самое неудачное. Но сбрить усы и бакенбарды было для ротмистра таким неисполнимым делом, что ему просто не хотелось и подыскивать другой предлог для отказа. В жертву интересам политического розыска он не предал бы своих бакенбард.

    Очень скоро в откровенном разговоре мы сошлись с Михаилом Михайловичем на одном: ни он не нужен Саратовскому охранному отделению, ни оно не нужно ему. В соответствии с этим я немедленно, личным письмом на имя директора Департамента полиции, просил об обратном откомандировании Рокицкого в Саратовское губернское жандармское управление, указывая на полную невозможность для меня использовать его в интересах дела. Просьба моя была скоро уважена, но я так и не получил никакого другого помощника. В течение примерно двух месяцев "прикомандирования" к моему отделению вся служба ротмистра Рокицкого заключалась в том, что он аккуратно появлялся в моем кабинете переписывать старые донесения секретных сотрудников в специальные тетради и приводить в порядок некоторые запущенные отчетности по делам.

    Мы расстались с Михаилом Михайловичем, не испортив наших прежних добрых отношений. Вскоре, кажется, он был переведен на службу в Сибирь.

    В Саратове, по крайней мере в мое время, офицеры Корпуса жандармов, числом около десяти-двенадцати человек, держались обособленно. По провинциальному обычаю, мы собирались иногда на "вечера" друг к другу, и, таким образом, приходилось "в очередь" устраивать приемы и у себя на квартире. Кроме самих жандармских офицеров на таких вечерах приходилось встречаться с чинами местной администрации, прокурорского надзора и кое с кем из саратовских обывателей, принадлежавших к "правому" кругу.

    Будучи вечно занят срочными делами по отделению, необходимостью каждый вечер самому распорядиться нарядом филеров на следующий день, постоянными приготовлениями и срочными распоряжениями об обыске или аресте, я иногда манкировал своими светскими развлечениями, что невольно портило отношения с моими сослуживцами. Но в общем у меня установились, что называется, "добрые" отношения с большинством сослуживцев, кроме обоих начальников жандармских управлений: один, полковник Померанцев, не выносил моего "независимого" от него служебного положения и того, что я своей осведомленностью и активностью оттирал его на задний план в глазах администрации; а другой, генерал Николенко, на-

    PoccivS^^ мемуарах

    чальник местного жандармско-полицейского управления Рязано-Уральской железной дороги, относился свысока ко всем представителям жандармской службы, если только они не служили по железнодорожной части. Последних он выделял в своеобразную жандармскую аристократию. "Охранники", к каковым я принадлежал, были у него не в фаворе.

    К концу года, т.е. к окончанию того периода моей службы в Саратове, который я назвал "первым", я освоился с городом, с администрацией и довольно удачно растревожил местное революционное подполье.

    С началом нового года я переменил квартиру для себя и для отделения. Мы перебрались в поместительный двухэтажный дом, стоявший особняком, но в одном дворе с губернским жандармским управлением. Моя квартира находилась во втором этаже, а канцелярия отделения - в первом. Соседство с жандармским управлением имело, конечно, большие удобства, способствуя более легким сношениям этих столь, казалось бы, близких друг другу учреждений. Все первые месяцы нового года я вел интенсивную борьбу с революционным подпольем. Имея в это время уже несколько секретных сотрудников из среды местной социал-демократии большевистского толка, я разрушал незамедлительно все вновь создававшиеся подпольные организации этой фракции. Но напор революционного тыла был в то время таков, что немедленно же после арестов членов одного из шести комитетов начинался новый набор членов, и в самый короткий срок новый комитет начинал работу. Тогда я придерживался тактики непрерывного разрушения всех этих, вновь и вновь создаваемых подпольных организаций, и, поскольку позволяла конспирация секретного аппарата, я действовал с громадным напором. Иной раз я чувствовал, что вновь созданный подпольный комитет настолько нежизненен, бездарен и не подготовлен к какой-либо агитационной деятельности, что, может быть, представлялось бы более выгодным оставить его в покое. Но я принял систему, отвечавшую, по-моему, положению революционного подполья в те дни: разрушать систематически все вновь созданные организации, дабы привести к изнеможению все сколько-нибудь активные местные революционные силы.

    Для проведения этого плана в жизнь я, естественно, должен был обладать более или менее осведомленной агентурой. К началу 1907 года я уже обладал такой агентурой во вполне достаточном количестве, и если не имел одновременно агентурного освещения во всех шести местных районных социал-демократических комитетах, то, по меньшей мере, имел их в доброй половине. Так как члены комитетов (или их лидеры) одновременно были

    РоссияКЗ-в мемуарах

    членами общегородского комитета социал-демократической партии (большевистской фракции), то, в сущности, комбинированными действиями секретной агентуры я подготовлял и выполнял непрерывную ликвидацию всей местной организации большевиков.

    К концу 1907 года этими ликвидациями я "выморил" актив социал-демократического подполья, но, применительно к обстоятельствам, иногда оставлял на время в покое одну-другую его организацию. Надо при этом принять во внимание, что среди оставленной мною в покое верхушки местной социал-демократии едва нашлось бы двое сколько-нибудь разбиравшихся в партийных вопросах людей. Все это были молодые люди революционного порыва, но едва ли могущие определить, почему именно они состоят в рядах социал-демократии, а не в рядах социалистов-революционеров.

    Поразителен как пример в этом отношении один молодой человек, служивший в местном управлении Рязано-Уральской железной дороги. Этот весьма ограниченный полуинтеллигент, желая приумножить свои карманные деньги и увеличить мизерное жалованье мелкого клерка, предложил как-то сам, зайдя для этого в губернское жандармское управление, свои услуги в роли секретного осведомителя. Меня вызвали телефоном в управление для разговора с ним. Передо мной стоял малый мелко-конторского вида, одетый с провинциальной претензией на некоторое щегольство. Огорчило меня его откровенно глуповатое лицо, не соответствовавшее представлению о какой бы то ни было идейности. Малый был не только несерьезный, но и откровенно глупый. Он не имел понятия о теории социал-демократической партии и вообще был очень далек от какой-либо теории. Что же побудило его предложить жандармской власти свои услуги? Простой случай. Один из его знакомых, оказавшийся членом железнодорожного районного комитета большевистской организации Саратова, попросил разрешение устроить у него на квартире очередное заседание комитета. Мой новый знакомый обещал дать ответ через два дня под предлогом, что должен найти за это время повод для удаления из квартиры членов семьи, а на самом деле для того, чтобы выяснить, насколько приемлемы для нас его сообщения и предложения о сотрудничестве.

    Приступив к переговорам, я сразу выяснил, что мой собеседник имеет малое касательство к революции, но знаком кое с кем из тех железнодорожников, которые, служа в управлении Рязано-Уральской железной дороги, примкнули к местной социал-демократической организации. В это

    Poccujf^j^e мемуарах

    время я не имел осведомителя в железнодорожном районном комитете саратовской социал-демократической организации. Я не особенно нуждался в таком осведомителе, но, так как по общему правилу в розыскном деле от предлагаемых услуг не отказываются, я согласился на предложение моего нового знакомого. Встал вопрос: чем же он может быть мне полезен? Ответ как бы получился ясный: тем, что мой новый сотрудник облегчит мне наблюдение за собранием железнодорожного районного комитета названной выше организации, который соберется у него на квартире в заранее назначенное время.

    При содействии моего нового сотрудника наблюдение за тем, что должно было произойти на собрании, казалось бы, могло быть весьма рельефным. Но для этого требовались все же некоторые данные и от самого сотрудника. Из моего разговора с ним выяснилось, что он не имеет понятия ни о социал-демократах, ни о социалистах-революционерах. Я не имел в виду арестовывать собрание у него на квартире: в случае такого ареста мой новый сотрудник был бы непременно заподозрен в предательстве. Я объявил ему это и просил оказать мне содействие только в двух направлениях: во-первых, постараться быть в курсе разговоров на собрании и, во-вторых, поняв, кто из собравшихся является лидером, постараться под каким-нибудь предлогом выйти именно с ним на улицу по окончании собрания. Наблюдавшим же за собранием филерам я отдал распоряжение брать под наблюдение прежде всего того, кто выйдет из наблюдаемой квартиры вместе с хозяином. Проводив это лицо до его квартиры, мы получили бы адрес железнодорожного подпольного лидера, а затем установили справками его личность, а дальнейшим наблюдением - его связи и деятельность.

    Вот каков был мой скромный план и расчеты на моего нового сотрудника! Что же оказалось в дальнейшем? А то, что мой придурковатый паренек не только выполнил полностью в этот вечер мое задание, но и в дальнейшем, при моем постоянном руководстве, вошел сперва в названную железнодорожную социал-демократическую организацию и через некоторое время фигурировал на собраниях общегородского комитета Российской социал-демократической партии. Нежданно и негаданно этот более чем скромный парень, получая от меня более чем скромное вознаграждение (примерно рублей двадцать пять в месяц), стал давать мне столько ценных сведений, сколько иной раз не давал более требовательный сотрудник, оплачиваемый ста рублями ежемесячно. Это было возможно только благодаря низкому уровню общего и партийного развития активных членов тогдашней

    подпольщины. Пыла и революционного угара было очень много, а теоретической основы почти никакой.

    Чтобы как-нибудь поднять партийный престиж моего сотрудника в глазах других членов комитета, к которому он скоро стал принадлежать, мне приходилось не раз разбирать с ним конкретный вопрос с точки зрения выдающегося партийного теоретика. Для этого я из своей большой библиотеки, собиравшейся мною уже несколько лет, выбирал какой-нибудь памфлет или брошюру и из нее отбирал один или два тезиса. Мой сотрудник, потея от напряжения, старался усвоить эти положения и, защищая социал-демократическую линию, нападал на инакомыслящих. С этим новым для него, приобретенным им у меня на уроках в конспиративной квартире познанием старых и достаточно затрепанных марксистских истин мой сотрудник мог не без успеха гарцевать в качестве определенного и убежденного социал-демократа в тогдашнем саратовском подполье.

    Сотрудник этот проработал у меня в положении очень хорошего осведомителя не менее трех или даже четырех лет. Он не был ни разу заподозрен своими сотоварищами как "провокатор" (как тогда принято было называть таких осведомителей) и был всегда правдив в своих докладах. В конце концов он просто выдохся как осведомитель, да и немудрено: к тому времени, т.е. к 1910-1911 годам, вся революция выдохлась в России. Впрочем, революция в России начала выдыхаться несколько раньше. Это произошло в начале 1909 года. Провал Азефа был решительным ударом по ней. Кажется, в 1909 году в каком-то толстом журнале, если память не изменяет мне, не то в "Русской мысли", не то в "Русском богатстве", появился забавный рассказ на эту тему. Суть рассказа заключалась в следующем: революции больше нет, все спокойно, и бездеятельность политического розыска, идущая вслед за бездеятельностью революционеров, начинает не на шутку беспокоить одного из деятелей этого розыска. Дел нет, как бы "не сократили" за ненадобностью. И вот ему приходит в голову блестящая идея. Правда, что все активные революционные деятели выловлены, арестованы и изолированы. Но ведь у них были же родственники? А разве эти родственники в той или иной степени не были прикосновенны к революции? Не могут ли эти все же подозрительные родственники как-нибудь проявить себя в настоящем или будущем? А если так, не полезно ли теперь же, в период кажущегося затишья, заняться регистрацией этих родственников? И если на полках местного охранного аппарата мирно покоятся дела обвиняемых в революционной деятельности лиц с сакраментальным шифром "О" (т.е. обвиняемые), то не пора ли заве-

    Poccwr^i^e мемуарах

    сти новую регистрацию с другой надписью - "P.O." (т.е. родственники обвиняемых).

    Предложение ловкого, уловившего момент человечка принимается. Он спасен на некоторое время от сокращения штатов. Он работает беспрерывно в течение полугода над регистрацией "родственников", и новая полка с надписями "P.O." вырастает в его канцелярии. Однако затишье продолжается, и с ним поднимается снова вопрос о возможности сокращения штатов. Тогда в эту оборотистую голову приходит новая мысль. "Родственники обвиняемых" перерегистрированы, но ведь у "обвиняемых" были, несомненно, и друзья. Не следует ли на всякий случай перерегистрировать и их? Ведь друзья-то революционных активистов, несомненно, являются потенциальными революционерами, и от них-то именно в будущем и возможно ожидать активности. А если так, не следует ли подготовиться заранее к возможности и встретить ее во всеоружии? Да, следует! И вот "ловкач" уже заставляет новую полку делами, на которых теперь красуются буквы "Д.О." - друзья обвиняемых. Затем, в том порядке гениальной находчивости, появляется новая полка, на этот раз с надписью "Р.Д.О.", т.е. "родственники друзей обвиняемых"; затем следующая надпись "Д.Р.Д.О.", т.е. "друзья родственников друзей обвиняемых", и т.д., и т.д.

    Все это было облечено в форму сатиры над нравами и порядками в мире тогдашней охранительной полиции, и, надо сказать, автор обнаруживал некоторое знакомство с нравами и порядками наших канцелярских отчетов. Действительно, начиная примерно с 1908 года Департамент полиции ввел в обиход нашей канцелярской работы (или, вернее, отчетности) целую сложную систему различных бланков. В основе своей эта мера была правильной, так как ко времени моего появления в Саратове почти никакой отчетности не требовалось, а та, которая производилась, была слишком примитивной и не удовлетворяла новым жизненным явлениям. Беда состояла в том, что работа над этими новыми формами отчетности требовала очень много времени и людей, а у меня не было ни того, ни другого.

    Вот эта-то новая волна разных форм для канцелярий наших охранных отделений, поднявшаяся как раз к тому времени, когда революция стала спадать, была отлично схвачена в упомянутом рассказе. Но все это относится к более позднему периоду. Тот же период, о котором я веду речь теперь, не отличался спокойствием.

    Марксистская теория, занесенная в Россию в конце 80-х годов прошлого века, стала достоянием только некоторой части левой русской интеллиген-

    ^"~""" Россшк^^ мемуарах T"_

    ции, которая до того видела свет только в народничестве, отрицавшем капитализм и идеализировавшем крестьянскую общину. С дальнейшим распространением этой теории, уже в 90-х годах, марксизм стал завоевывать сторонников в более широких кругах русской интеллигенции, которой он подавал смутную надежду на возможность играть политическую роль.

    Народничество, конечно, сдавалось не сразу. В начале XX столетия оно отрыгнулось новым, организованным террором в лице Боевой организации Партии социалистов-революционеров.

    Правда, несколько лучше поставленное дело политического розыска, по сравнению с совершенно наивной и беспомощной русской политической полицией прошлого века, помогло сокрушить деятельность этой Боевой организации в несколько лет.

    Как повели себя наши марксисты в этом вопросе? С возникновением террора со стороны организованных народников и их "последышей" - социалистов-революционеров возник спор о тактике террора. Марксисты, на словах и в теории, были против террора. Эти споры происходили главным образом в течение 1902-1903 годов. Суммируя доказательства против террора, марксисты говорили: "Химия взрывчатых веществ не может заменить массы". К тому же периоду относятся попытки к созданию централизованной социал-демократической партии. Для проведения этих попыток в жизнь была создана за границей марксистская газета "Искра", поставившая задачей сформирование централизованной организации профессиональных революционеров, связанной железной дисциплиной действия. Тогда же появилась изданная в Женеве брошюра Ленина "Что делать?", посвященная тому же вопросу86.

    Организация "Искры" строила новую партию или, вернее, строила по-новому партию из разрозненных социал-демократических организаций и группировок. Главные "искровцы" были "интеллигенты", но это были именно те практики революции, которые сумели в различных местах России завязать связи с "сознательными" рабочими и через них с более широкими рабочими массами. Как известно, уже на II съезде партии87 "искровцы" разделились в свою очередь. Раздел пошел по линии "твердых" и "мягких". Раздел указал на разницу в подходе, в решимости, в готовности идти до конца.

    Ленин был всегда "твердый"; Мартов - "мягкий". Даже Троцкий одно время считался "мягким". "Твердые", или "твердокаменные", все более овладевали симпатиями рабочих масс; "мягкие" владели умами марксистской

    РоссмКЭ^в мемуарах

    интеллигенции. Поэтому первые более успешно воздвигали нелегальные организации в России. Так, например, в Киеве они устроили, примерно к 1904 году, нелегальную типографию, продержавшуюся несколько лет, несмотря на отчаянные усилия местных жандармских властей к ее ликвидации.

    Широко известный Красин, бывший тогда молодым инженером и входивший в состав членов большевистского центрального комитета, имел в своем распоряжении большую, хорошо оборудованную подпольную типографию на Кавказе. В 1905 году Красин помимо общего участия в работе партии руководил наиболее опасными "предприятиями": боевыми дружинами, приобретением оружия, заготовлением взрывчатых веществ. Из этого примера можно заключить, как быстро менялось "марксистское" отношение к террору.

    Красин вообще чрезвычайно типичная фигура русского анархического настроения интеллигента. Он то принимал марксизм как средство для выдвижения на политической арене, то становился в ряды активных сторонников революционного отрицания капитализма; закончил же свою жизненную карьеру послушным выполнителем указаний Ленина, в то же время сомневаясь в октябрьской авантюре. Такой же типичный пример шатавшегося русского интеллигента представляет также небезызвестный инженер Кржижановский. В Самаре в 1902 году был сосредоточен "внутренний" штаб "Искры"88. Во главе его стоял, под конспиративной кличкой "Коэр", инженер Кржижановский, будущий председатель большевистского Госплана. Он и его жена были друзьями Ленина по социал-демократической работе в Петербурге в 1894-1895 годах и по ссылке. После 1905 года он отошел от партийных дел, заняв видное место в промышленном мире. Вернулся в партию снова только в 1918 году.

    Не могу не остановиться на еще одном любопытном примере сотрудничества представителей русской интеллигенции с профессионалами революции. В 1905 году, когда Льву Троцкому понадобилось по партийным делам проехать из Киева в Петербург, тот же Красин, у которого было множество связей и знакомств, снабдил его "явкой" к Александру Александровичу Литкенсу, старшему врачу Константиновского артиллерийского училища, жившему тогда в стенах этого военного учебного заведения. В этой квартире на Забалканском проспекте, в здании училища, Троцкий не раз скрывался в тревожные дни 1905 года. Тогда он жил по паспорту помещика Викентье-

    PoccwK^j^e мемуарах

    ва, а ранее ему приходилось приезжать в Россию из-за границы по паспорту прапорщика Арбузова.

    К истории социал-демократических извилин в России надо еще добавить, что ко времени моего приезда в Саратов в 1906 году произошло временное объединение двух фракций, просуществовавшее недолго и к 1907 году давшее снова глубокую трещину.

    В социал-демократических организациях Саратова рознь никогда не прекращалась. Фактически деятельность проявлялась только сторонниками большевистской фракции; с ними мне и пришлось бороться. Меньшевики объединялись в Саратове вокруг признанного своего лидера - адвоката и редактора одной из местных газет Топуридзе. Несколько позже, уже в 1908 году, мне представился случай обезвредить этого лидера несколько необычным приемом. Забегая немного вперед, расскажу об этом тут же.

    Топуридзе был очень популярен в Саратове, да и вообше в Поволжье. Левый, прогрессивный общественный деятель, публицист и в то же время лидер меньшевистского подполья, Топуридзе был не так легко уловим в своей противоправительственной деятельности. Уловил я его на "женском вопросе". Топуридзе пользовался успехом у женщин. Ему тогда было лет около сорока пяти. Типичная кавказская наружность, черная борода, жгучие глаза и довольно красивое лицо, при умении говорить и "левых" взглядах, создавали ему успех в местных женских кругах, и притом не только "левых". Через свою агентуру я узнал, что Топуридзе затеял роман с женой одного видного местного чиновника, очень приличного человека, несомненно правого по убеждениям. Вместе со своей женой он бывал часто в домах местных жандармских офицеров, где я сам встречался с ним. Встречался я с ним и на приемах у губернатора. Жена его, отцветающая блондинка, была недурна собой. У них было двое или трое детей. Словом, казалось бы, типичная тихая и счастливая семья. Но блондинка не могла устоять пред соблазном восточной красоты. Я проник в этот роман благодаря тому, что мои филеры заметили как-то Топуридзе в то время, как он глубоким вечером, в темноте, с соблюдением некоторых предосторожностей, вошел, отпирая дверь своим ключом, в крохотный полуразвалившийся домик в одном из самых тихих уголков Саратова. Филеры на очередном докладе рассказали мне о замеченном ими, как им показалось, "конспиративном" заходе в этот домик Топуридзе. Я установил за домиком наблюдение, вскоре выяснилось, что в указанный домик, почти одновременно с Топуридзе, является какая-то дама,

    РоссияКз^в мемуарах

    прилично одетая, и после некоторого пребывания там оба разновременно удаляются. Дама, по установке, оказалась женой того самого чиновника, о котором я сказал выше, и вместе с тем моей знакомой. Одно время я готов был заподозрить ее в содействии революционной деятельности Топуридзе, но один из моих секретных сотрудников, хорошо знавший все и вся в Саратове, объяснил мне, что в этих свиданиях кроется только роман.

    Однако в этом романтическом объединении "левой" и "правой" стороны имелось некоторое неприятное для местной власти опасение: дама, столь неразборчивая в своих романах, бывала в самых правых кругах и в семьях жандармских офицеров. Она невольно могла слышать разговоры на темы, "не подлежащие оглашению". Могла она услышать кое-что и о Топуридзе и могла, конечно, передать ему то, что было направлено против него. Она могла многое узнавать от своего мужа и так или иначе доводить до сведения Топуридзе то, что укрывалось в глубинах канцелярий губернской администрации. Мне уже не раз в то время приходилось убеждаться в том, что до сведения подпольных революционных кругов доходит то, что не должно было до них доходить.

    Дама, таким образом, могла оказаться в числе сознательных или бессознательных проводников информации. Я понимал, что роман надо расстроить. Формальных поводов у меня к вмешательству не было. В разговоре с губернатором я рассказал ему все, что знал, так как муж романтической дамы нередко выполнял весьма конфиденциальные поручения. Губернатор встревожился и решил было пойти на крутые меры.

    Я предложил другой план, имея в виду прежде всего цель обезвредить Топуридзе. Я предложил произвести обыск в квартире, где происходили свидания Топуридзе с дамой в самый час свидания, надеясь на то, что Топуридзе, защищая честь дамы своего сердца, так или иначе будет вынужден пойти на компромисс с властью. Губернатор согласился и поручил мне действовать по соглашению с начальником губернского жандармского управления. Со времени моего приезда в Саратов это был уже третий по счету начальник управления, а именно полковник Семигановский, с которым я служил ранее в Петербургском губернском жандармском управлении, где мы оба на равных основаниях, как офицеры резерва, производили дознания по делам о государственных преступлениях. Отношения мои с Семиганов-ским были тогда прекрасные. Полковник был к тому же хорошим знакомым упоминаемой чиновничьей пары; он был донельзя поражен и несколько сконфужен открывшимися обстоятельствами.

    Росснлч^^в мемуарах

    Я предложил произвести обыск в известном мне домике в нужный момент и силами одной жандармской полиции. Этим достигалась конспирация и устранялась возможность огласки события. Обыск должен был быть произведен в порядке положения о государственной охране.

    Все было выполнено, как я предложил, и захваченную "на месте преступления" незадачливую пару к десяти часам вечера доставили прямо в кабинет полковника Семигановского, который и имел с каждым по очереди длительное объяснение, затянувшееся далеко за полночь!

    Полковник Семигановский поступил как нельзя более по-джентльменски, взяв с обоих слово прекратить столь неудобный роман, а с Топуридзе, кроме того, слово прекратить подпольную деятельность, в награду за что уничтожил протокол обыска и дал обещание не разглашать происшедшего. Топуридзе был избавлен от неприятных объяснений с супругом, а мы избавились от Топуридзе, который вскоре исчез с политического горизонта Саратова. Романтическая же дама стала затем избегать жандармского общества.

    Хотя в течение первой половины 1907 года мне не пришлось производить какой-нибудь выдающейся ликвидации, тем не менее деятельность моего охранного отделения была очень успешна. Я продолжал с неослабевающей энергией ликвидировать все появлявшиеся подпольные группировки, и за это время я положительно каждую неделю ликвидировал то одно, то другое революционное начинание.

    Насколько я помню, именно в апреле того же года последовала перемена начальника Саратовского губернского жандармского управления. Полковник Померанцев был переведен в Одесское жандармское управление, а на его место в Саратов совершенно, казалось бы, неожиданным образом попал некий жандармский полковник, князь Ми[кела]дзе. Назначение это было чрезвычайно типично для порядков, царивших в нашем Корпусе жандармов, и на нем стоит остановиться несколько подробнее.

    В описываемое время Корпусом жандармов командовал, уже не помню какой по счету, генерал барон Таубе. Генерал этот представлял редкий экземпляр самодура, всю свою энергию употреблял на борьбу с Департаментом полиции и был на ножах с директором Департамента, в особенности с М.И. Трусевичем. Паны дерутся, а у хлопцев чубы трещат! По упрощенной схеме генерала Таубе все офицеры Корпуса жандармов, находившиеся под руководством Департамента полиции, были ему неугодны, и любимцами штаба Отдельного корпуса жандармов были офицеры, служившие на железной дороге. Если, например, Департамент полиции выступал с представле-

    Яратог^^в мемуарах

    нием командиру Корпуса жандармов о том или ином награждении офицера или назначении его на какую-нибудь должность, то эти представления или отклонялись под каким-нибудь предлогом, или просто не исполнялись, а на освободившуюся вакансию штаб Корпуса назначал своего кандидата.

    Зимой 1907 года, насколько я помню, в декабре месяце, я получил телеграмму от М.И. Трусевича, в которой он любезно извещал меня, что я, по его представлению, получу к 1 января 1908 года чин подполковника "за отличие"! Я, конечно, ответил письмом с благодарностями, но тогда произведен в чин подполковника я не был. Это произошло только в апреле 1910 года, так как генерал Таубе неукоснительно не пропускал моего производства. Причина этой неприязни лежала в том, что зимой 1907 года, по настоянию директора Департамента полиции, пришлось "убрать" полковника Ми[ке-ла]дзе с должности начальника Саратовского губернского жандармского управления. Генерал Таубе увидел в этом настойчивом требовании Департамента полиции мою руку, и это мне стоило двух с лишком лет ожидания штаб-офицерского чина.

    В начале 1900-х годов в Баку служил на должности помощника начальника губернского жандармского управления некий жандармский ротмистр, князь Ми[кела]дзе, уже известный в Корпусе жандармов тем, что "дал по морде" бакинскому городскому голове - за что именно, теперь не упомню, - и тем, что, будучи недоволен "малой степенью" пожалованного ему эмиром бухарским ордена, грубо вернул ему этот орден обратно. Все это горячей грузинской голове прошло как-то безнаказанно и, вероятно, укрепило его в сознании некоей возможности для жандармского офицера совершать "исключительные" поступки.

    Во время Русско-японской войны имя Ми[кела]дзе вновь всплыло на поверхность в жандармских кругах, ибо в приказах по Отдельному корпусу жандармов мы, чины Корпуса, прочли о его назначении на должность начальника жандармской команды крепости Порт-Артура, где он с другим офицером Корпуса, ротмистром Познанским, и отсидели все порт-артурс-кое "сидение". По окончании такового оба были награждены орденами, а князь Ми[кела]дзе произведен был, кроме того, в чин подполковника.

    В какой именно должности он пробыл с того времени до момента его назначения в Саратов, я теперь не упомню. Это был стопроцентный неуч в деле полицейского розыска. Он совершенно искренне полагал, что своей шашкой, насколько я помню, украшенной темляком за военное отличие, он сможет усмирить всю революцию в Саратовской губернии. Как это ни ку-

    Россия\^^ мемуарах

    рьезно было слышать от начальника жандармского управления, но мы все, офицеры, услышали от него именно это вскоре после его приезда в Саратов.

    Основную причину его назначения на ответственную как-никак должность в Саратове надо было искать, однако, не в его неустрашимости, а в том, что полковник Ми(кела]дзе (ко времени его назначения в Саратов, при содействии все того же генерала Таубе, его произвели немедленно в чин полковника) был женат когда-то на грузинке, сестра которой была супругой генерала Таубе. Он был вдов; ему было лет сорок пять. Был он по-грузински красив, с отменными бакенбардами и подчеркнутой военной выправкой.

    Поселился он в той же квартире, где до него жил полковник Померанцев. Квартиру он обставил на кавказский манер и очень любезно и "по-командирски", на военный лад, завел у себя завтраки для офицеров управления, на которые ежедневно собирались офицеры и "по-соседски" иногда попадал и я.

    Должен сказать, что с самого начала приезда в Саратов князя Ми[кела]-дзе у меня установились с ним прекрасные отношения. Он постоянно бывал запросто у меня в доме, ничем не проявлял враждебности в отношении моих плохо урегулированных прав и обязанностей по должности и, совершенно очевидно для меня, был соответственно инструктирован на этот счет в Петербурге.

    Да и, по правде сказать, положение его в этом отношении было очень удобное. Не понимая ничего в чисто жандармской деятельности, будучи совершенным младенцем в вопросах политических, не разбираясь в революционной деятельности, которую он "приехал усмирять", он, естественно, нуждался во мне как в лице, достаточно освоившемся с положением. По его словам, я был ему отрекомендован в Департаменте полиции как человек "вполне на месте"!

    Наши безоблачные отношения тянулись, однако, неделю. Надо сказать, что вслед за появлением в Саратове князя Ми[кела]дзе он перетащил к себе, в качестве одного из помощников, своего старого друга, также грузина, подполковника Джакели, человека с неправильным русским произношением и специфически восточной наивностью мышления. Каким образом жандармский офицер Джакели, при этих его данных, смог окончить Академию Генерального штаба, было для меня загадкой. Джакели, с его академическим значком, был для Ми[кела]дзе духовным ментором, и его влияние на простодушного и несильного в жандармских делах князя было велико. К

    Россия\^в мемуарах

    несчастью, Джакели был болтлив, завел знакомства неразборчиво, и вскоре получилось, что левые элементы в Саратове стали рассчитывать на содействие в их ходатайствах за арестованных именно полковника Джакели. Джакели оказался "либеральным". Эта репутация быстро за ним утвердилась, а на делах, которые попадали к его производству, стало сказываться его "критическое" отношение к деятельности охранного отделения. Наши колеса очень скоро завертелись впустую, ибо все дела неизменно имели тенденцию "к прекращению". Наконец и моя секретная агентура стала указывать мне, что в местные левые круги проникла уверенность, что у Джакели можно найти защиту и покровительство.

    Джакели был по чину старшим подполковником в губернском жандармском управлении и часто заменял пребывающего в разъездах Ми[кела]дзе. Последствия не замедлили сказаться. Будучи человеком завистливым, Джакели плохо мирился с моим независимым положением и особенно вниманием губернатора, которое тот явно мне оказывал. Под влиянием "ментора" мои отношения с князем стали ухудшаться. Две причины послужили прямым основанием к разрыву. Первая заключалась в следующем. Через свою агентуру в местных организациях социалистов-революционеров я получил как-то, летом 1907 года, сведения об аткарской (в Аткарском уезде Саратовской губернии) группе этой партии и об участниках одного из террористических актов над чинами местной полиции. На основании этих сведений, в правдивости которых не приходилось сомневаться, я предложил Ми[кела]дзе произвести ликвидацию группы, на что он согласился. Ликвидация была успешной. У арестованных были обнаружены бомбы, оружие и, насколько я помню, компрометирующая переписка. В числе задержанных была некая курсистка-еврейка - не то Фрумкина, не то Фрадкина, теперь не вспомню точно.

    Всех задержанных привлекли к допросу, производимому в порядке положения об усиленной охране при Саратовском губернском жандармском управлении, и переписка оказалась в руках подполковника Джакели. Не прошло и двух недель со времени ареста, как князь Ми[кела]дзе в разговоре со мной заявил: "Вы знаете, я освободил эту еврейку. Я переговорил с ней и убедил ее не заниматься больше революцией. Она дала мне слово, что больше не будет заниматься террористической деятельностью". Бравый грузин, по-видимому, полагал, что он, как некий горный вождь своего племени, призван под развесистым кедром судить и рядить заблудших овец своего стада.

    РоссшКэ^в мемуарах

    Несмотря на вовсе не комическое приключение с курсисткой, я не мог сдержать улыбки, слушая тирады Ми[кела]дзе об ее освобождении, тем более понятной, что тирады были произносимы с твердым грузинским выговором, так что получалось, что он ее "асвабадыл", "ана ни будыт заниматься" и т.д.

    После этой истории и ряда более мелких я понял, что работа охранного отделения при таких вершителях его судеб, как Ми[кела]дзе и Джакели, пойдет впустую. Пришлось, конечно, все это дело и ряд других, как, например, дело моего бывшего сторожа, также освобожденного подполковником Джакели, рассказать в письме к директору Департамента полиции. Очевидно, получилась неприятная нахлобучка от Департамента, а в результате еще большее охлаждение между мной и князем.

    Вторая причина моего разрыва с Ми[кела]дзе была основана на еще более удивительном факте. Я уже рассказал выше, что при выполнении чинами полиции (как общей, так и жандармской) каких-либо следственных действий, требовавших обыска или ареста, необходимо было дать лицу, производившему эти действия, ордер или соответствующее распоряжение, подписанное лицом, обладавшим по закону правом на производство таких действий. По закону только те жандармские офицеры в губернии, которые занимали должность начальника управления или его помощника, обладали таким правом. Официально я, как "прикомандированный" к губернскому жандармскому управлению, таким правом не обладал, и для производства обысков и арестов в пределах Саратова мне нужны были соответствующие ордера за подписью начальника управления. Как я уже упоминал, между нами, т.е. начальником губернского жандармского управления и начальником Саратовского охранного отделения, было выработано соглашение, по которому я в случае надобности производства по ходу розыска арестов или обысков отправлял краткий список лиц, намеченных к обыску или аресту, с кратким же изложением причин, служащих основанием к принятию этих мер.

    Надо иметь в виду, что по ходу розыска я иногда, и даже часто, не мог решить до последнего момента, буду ли я производить именно сегодня, в таком-то часу, арест или обыск. Это выяснялось иногда неожиданно и чаще всего поздно вечером, когда я заканчивал свидания с секретными сотрудниками или когда уже поздно вечером, к ночи, собравшиеся филеры докладывали мне свои наблюдения. Иногда сообщение о собрании подполь-

    Россия\^^ мемуарах

    ной организации или внезапное сообщение об отъезде с вокзала наблюдаемого требовало принятия экстренных мер.

    Как я уже упомянул, Ми[кела]дзе скоро "утомился" жандармскими делами и повел весьма рассеянный образ жизни с почти ежедневным (или, вернее, еженощным) сидением в губернаторской ложе в местном шато-кабаке Очкина. Теперь надо представить себе такую картину. Примерно часов в десять вечера я решаю произвести арест какого-нибудь подпольного комитета, о собрании которого я получил только что неопровержимые данные. Надо все делать, не теряя времени. Срочно пишется сообщение по заготовленной форме начальнику губернского жандармского управления на предмет получения соответствующего ордера. За это время путем телефонного сношения подготовляется наряд полиции, и мои чины ожидают ответа от начальника управления, дабы бежать с ордером в ближайший полицейский участок и оттуда вести наряды в известное им место.

    Я жду ответа и считаю минуты... И вот один раз, затем другой, затем третий наше требование об обыске не выполняется. Оказывается, что князь забавляется у Очкина, и дежурный унтер-офицер не решается идти туда, так как полковник приказал "не беспокоить его".

    Не желая создавать неприятностей, я несколько раз пропустил такие случаи, но однажды, по какому-то исключительно важному случаю, требовавшему незамедлительного ареста наблюдаемого, я приказал отнести мое сообщение по месту нахождения князя, т.е. в отдельную ложу шато-кабака Очкина. Князь вспылил, увидев в этом мое "намеренное" решение подчеркнуть его нахождение у Очкина. Когда я на другой день пришел к нему в служебный кабинет, чтобы подробнее изложить причины, послужившие основанием к истребованию нужного мне ордера за его подписью, Ми[ке-ла]дзе стал в повышенном тоне указывать мне на неуместность моей посылки к нему чина охранного отделения. Только я приступил к разъяснению важности случая и упомянул о том, что уже несколько раз я пропускал ликвидацию подпольных деятелей из-за тех же промедлений в получении ордера, как был внезапно остановлен громовым окриком: "Потрудитесь, господин ротмистр, когда разговариваете со мной, стоять смирно!" Пораженный этим оборотом разговора, я только успел сказать, что я "в штатском костюме и не во фронте", как полковник во все горло завопил: "Потрудитесь не являться больше в управление, я не желаю с вами разговаривать и обо всем подам рапорт командиру Отдельного корпуса жандармов!" Я повернулся и

    POCCUJS^^ мемуарах

    вышел, чтобы более не являться в управление, пока во главе его стоит князь Ми[кела]дзе!

    Пришлось, конечно, подробно изложить всю историю в письме к директору Департамента полиции, в котором я уведомил также, что делу розыска в Саратове наносится удар, ибо невозможно производить при установившихся порядках никакой своевременной ликвидации преступного элемента. Насколько я помню, в конце письма я просил перевести меня в другой город, хотя мне крайне не хотелось тогда бросать так хорошо наладившееся дело розыска в Саратове.

    Около двух месяцев тянулось решение этого дела, закончившееся переводом не меня, а полковника Ми[кела]дзе на должность начальника жандармского железнодорожного управления где-то в Средней Азии. Все же и тут, несмотря на всю очевидную несостоятельность, его не отчислили от должности, а "перевели" на должность начальника другого управления, правда, "железнодорожного", но все же управления! Генерал барон Таубе продолжал оставаться на своем посту и затаил злобу против скромного жандармского ротмистра Мартынова, "из-за которого" пострадал князь Ми[ке-ла]дзе!

    Забавно, что впоследствии мне пришлось выслушать от одного из старших адъютантов штаба Отдельного корпуса жандармов изумленное восклицание: "Как он вас не зарубил тогда?!" Теперь я и сам изумляюсь, как это все могло быть, а ведь я, описывая эту историю, невольно смягчаю краски.

    Глава IV В САРАТОВЕ II

    Хорошая агентура - не фунт хлеба. - Провокация в России и за границей. - Убийство Боброва. - Ликвидация областного комитета эсеров.

    К

    ак я уже неоднократно отмечал, Саратовская губерния, да и другие губернии По-

    волжья, была насиженным местом народников, народовольцев и их естественных преемников - групп и организаций Партии социалистов-революционеров. В Саратове основались прочно отдельные группировки этой партии. Частично подвергшиеся разгрому политической полицией, они все же продолжали свою законспирированную жизнь.

    До 1903 года, когда было сформировано Саратовское охранное отделение, местным розыском руководило Саратовское губернское жандармское управление, и, как правило, руководило им из рук вон плохо. Да и на какие средства можно было тогда осуществлять этот розыск? Денежный отпуск был грошовый, а исполнители в лице какого-нибудь престарелого жандармского полковника или генерала, заботившегося о том, чтобы благополучно закончить свою карьеру и получить долгожданную пенсию, совершенно не были приспособлены к жандармской деятельности. Все дело розыска опиралось на "случайности".

    С открытием в Саратове охранного отделения, которое обладало натасканным на розыске штатом служащих, энергичным и полным желания работать начальником, получившим, как-никак, достаточные средства для политического розыска, дела пошли лучше. Не надо, однако, забывать, что поставить на правильную ногу политический розыск в короткий срок нельзя. Не надо также забывать, что то время было временем исключительно беспокойным и что начальнику отделения приходилось наспех разрешать текущие проблемы.

    Россшг^^в мемуирах

    Словом, вышло так, что моим двум предшественникам по должности начальника отделения в Саратове не удалось создать действительно серьезную агентуру, которая могла бы осветить конспиративные тайны и установить все связи местной организации эсеров. Я не хочу сказать, что до моего приезда в Саратов розыск был поставлен плохо. Нет. Были и удачные ликвидации, но все-таки недоставало полной картины того, что происходило в законспирированных центрах подполья.

    Почти целый год я употребил на то, чтобы заполучить в свое распоряжение такую секретную агентуру, которая осветила бы мне подлинную физиономию саратовского эсеровского подполья. Мне удавалось приобрести агентуру, которая освещала это подполье то из одного угла, то из другого. Но я все равно чувствовал, что я не добрался до действительного, законспирированного центра, откуда шли партийные распоряжения. Мы находили, например, партийную литературу, иногда целый склад ее. Брошюры были новые, заграничного издания. Значит, они как-то и по чьему-то распоряжению доставлялись в Саратов, какие-то законспирированные центры ее распределяли по городу и уездам. Но мы обрывали только концы этих нитей, арестовывали исполнителей, но еще не добирались до распределителей, до местного руководящего центра. Агентура не фунт хлеба, который можешь купить на базаре. Для создания агентуры нужны не только деньги, не только терпение, не только опытные люди, но и тот золотник счастья, который ничем заменим быть не может. И только летом 1907 года мне удалось построить такую агентуру.

    Эта агентура сыграла столь значительную роль в моей деятельности, столь многое открыла, предупредила столь крупные революционные акты, что я должен подробно остановиться на ней.

    Как-то летом 1907 года мне пришлось быть вне города дня два. По возвращении один из чинов канцелярии моего отделения, Мальков, доложил мне, что за мое отсутствие его вызвали в губернское жандармское управление и познакомили с задержанным на улице с революционной брошюрой молодым человеком, который пообещал быть полезным охранному отделению, если его отпустят тотчас же, без дальнейших последствий. Соглашение было заключено, и Мальков условился с новым сотрудником о периодических встречах в дальнейшем.

    Я, признаться, почему-то не обратил тогда особенного внимания на вновь приобретенного осведомителя, хотя, по собранным мной справкам, фамилия его говорила сама за себя. Вся его родня была на счету у Департамента полиции, а его родной брат числился в центральной организации

    Poccux^^i мемуарах

    Партии социалистов-революционеров. Сначала я поручил Малькову поближе ознакомиться с новым сотрудником. Вскоре Мальков доложил, что новый агент - очень скрытный человек - добивается личных встреч со мной, но ничего особенно нового не открывает.

    Дали ему кличку "Николаев", и я, не желая показывать новому, еще не испытанному человеку нашей конспиративной квартиры, назначил первую мою с ним встречу в одной из тех гостиниц-притонов, которыми пользовался в таких случаях.

    От Малькова я получил характеристику "Николаева": человек он очень робкий и недоверчивый. Действительность подтвердила эту характеристику.

    Заняли мы с Мальковым номерок в гостинице, заказали, как всегда, приличия ради, пару пива и стали поджидать. В дверь деликатно и осторожно постучали. В комнату вошла маленькая фигурка. Смущенно и застенчиво улыбаясь или, вернее, силясь выдавить на своем лице улыбку, со мной раскланялся и вяло пожал руку молодой человек неопределенного возраста и вида. Одетый в поношенный пиджак, невзрачный, смуглый, с почти черными волосами, без признаков растительности на прыщеватом лице, человечек этот, несколько шепелявя и слегка заикаясь, что-то бормотал, смущенно и боязливо оглядываясь. Человечек заявил мне чрезвычайно тихим голосом, почти шепотом, точно с трудом выдавливая из себя слова, что он очень хотел повидаться именно со мной и о многом переговорить и условиться.

    Я скоро понял, что мой собеседник трусит не на шутку и прежде всего хочет знать, что я собой представляю. Я понял, что, в первую очередь, мне следует внушить новому сотруднику доверие. Отложив деловые вопросы на дальнейшее время, я повел разговор на тему о Саратове, осторожно выясняя личную жизнь моего собеседника, только слегка касаясь местного революционного подполья.

    "Николаев" служил мелким служащим в одном из отделов городской управы, и по его ответам на вопросы я понял, что жизнь многих саратовских обывателей, а в особенности выдающихся местных жителей, ему известна досконально. Сам коренной саратовец, он представлял собой великолепную справочную книгу, но эта книга, по-видимому, раскрывалась не так-то легко. Пришлось чрезвычайно осторожно, не нажимая педалей, приручить его.

    Много времени я потратил на то, чтобы сперва расположить к себе "Николаева", а потом быть с ним в исключительно добрых отношениях. Мало-помалу открылся предо мной его значительный удельный вес в местной

    Россия\^^ мемуарах

    организации социалистов-революционеров. Он был у самого центра и знал все, и это "все" - с того момента, когда он поверил, что я не предам его, - передавал мне, нарисовав полную и ясную картину эсеровского подполья. Больше того, поддерживая связи через своего брата, жившего в Париже и принадлежавшего к эсеровским верхам, он много раз освещал мне жизнь, настроения и персонажей в этих кругах.

    Саратовское эсеровское подполье можно было схематически очертить следующим образом: в нем был очень законспирированный руководящий центр в лице старого народовольца и члена Партии социалистов-революционеров, некоего Левченко. Этот заслуженный эсер, отбыв разные сроки заключения и ссылок, поселился в Саратове и, с виду скромно и незаметно, тянул служебную лямку в одном из отделов городской управы, где помимо него, благодаря влиятельным либеральным и радикальным местным людям, нашли приют и службу много левых элементов.

    Ни по своему послужному списку, ни по поведению Левченко ничем не отличался от значительной группы таких же, как он, бывших административно высланных в свое время людей. О настоящем значении Левченко в местной эсеровской организации знали немногие, в том числе "Николаев", который был ближайшим же и наиболее доверенным лицом Левченко, исполняя роль передатчика негласных распоряжений и бесчисленных поручений наиболее конспиративного качества. Роль и личность "Николаева" также оставалась неясной для многих, даже активных членов подпольной организации, ибо он, если и встречался сам на явочных партийных квартирах с некоторыми активными деятелями, оставался им известен только по партийной кличке. Конечно, наиболее осведомленные партийные лидеры знали его как близкого к "центру" человека. Да и фамилия его, приобретшая уже известность, благодаря крупной роли в партии, которую играли его близкие родственники, только могла укрепить его партийную позицию и доверие к нему.

    Через "Николаева" шли связи с партийными организациями в разных пунктах Саратовской губернии и по Поволжью вообще.

    Когда я распутал с помощью "Николаева" этот клубок, оказалось, что, с одной стороны, для меня представляется полная возможность осветить всю подпольную организацию эсеров не только по Саратову, но и далеко за его пределами, а с другой - так руководить действиями "Николаева", чтобы политический розыск в Саратове не навлек на себя обвинений в провокации. Большим облегчением было для меня то, что "Николаев" не принимал формально участия ни в какой подпольной партийной организации и.

    Poccivr^j^e мемуарах

    находясь как бы в стороне от различных ее предприятий, тем не менее был в курсе многих событий и дел.

    В России к понятию "провокация" относились весьма неопределенно и с предубеждением. Шло это, естественно, из тех левых кругов, которые видели провокацию во всем, что бы ни исходило от правительства и его агентов. Всякий сотрудничающий с Министерством внутренних дел (а уж с Департаментом полиции и подавно) был "провокатором". Агенты наружного наблюдения, исполнявшие филерскую работу по уличному наблюдению, были "провокаторами". Все лица, по каким бы то ни было побуждениям сообщавшие правительству о лицах, активно работавших в революционном подполье, были "провокаторами". Все так или иначе враждебное или просто оппозиционное правительству склоняло "провокацию" на все лады. Этому дружному напору на правительство помогали печать, литература и обывательское злопыхательство. Не отставали от них в своих подозрениях, недоверии и сомнениях и иные лица, сами стоявшие так или иначе у власти, особенно те из них, которые "прислушивались к голосу общественного мнения". Дело доходило до невероятных курьезов. Я расскажу дальше, описывая мою службу в должности начальника Московского охранного отделения, что сам директор Департамента полиции, Брюн де Сент-Ипполит, сказал мне однажды в своем служебном кабинете: "В ваших розыскных делах всегда трудно разобраться, где провокация, где ее нет!" А дело, о котором я ему докладывал, было донельзя простое. Вместе с тем, рассуждая логически, разве, скажем, в 1905, 1906, 1907 и даже еще в 1908 годах нужно было пользоваться провокационными приемами, дабы вызывать революционные проявления и потом, для вящего торжества местной жандармерии, их ликвидировать? Разве в те годы само революционное подполье не проявляло себя без помощи "провокаторов"? Да неужели все эти бесчисленные подпольные типографии, грабежи, так называемые экспроприации, или "эксы", все эти политические убийства, террористические акты и прочее не совершались без всякого побуждения со стороны "провокаторов"?89

    Посмотрим, как обстоит дело с "провокацией" в любезных нашим либералам европейских (да и американских) "демократиях"! Если взять для примера классическую английскую демократию и ее систему политического розыска (употребим более правильную форму - "сыска"), то мы на протяжении веков сможем проследить, как английская полиция применяла не нашу российскую, а подлинную провокацию.

    Прочтите хотя бы в Британской энциклопедии, если не доверяете другим научно-историческим трудам, изложение знаменитого "порохового за-

    PoccuiS^j^e мемуарах

    говора" в царствование Якова I; проследите дело о "заговоре" Марии Стюарт в царствование Елизаветы Английской, вы увидите, что провокация была, и теперь есть, основным орудием в руках руководителей политической жизни этой страны, и они ничем не стеснялись для приведения в действие своих провокационных планов.

    Наконец, если не углубляться в века, я приведу яркий пример такой провокации, допущенной в наше время канадским правительством в деле ликвидации центрального комитета коммунистической партии Канады, произведенной в начале 1932 или в конце 1931 года.

    Канадская полиция решила выяснить всю подноготную деятельности канадской коммунистической партии, а главное, ее центрального комитета, и поручила одному смышленому полицейскому пролезть в местную коммунистическую организацию и узнать насколько возможно подробнее все тайные ее дела. Сказано - сделано! Городовому меняют фамилию, переводят в другой город, устраивают его на фабрику, и он вступает в местную коммунистическую ячейку. Городовой был толковый малый: быстро освоился и изучил теорию коммунистического учения; овладел положением; вел партийную работу, ему поручаемую; обо всем докладывал по начальству и в то же время быстро продвигался по ступенькам коммунистической иерархической лестницы; и ко времени ликвидации стал членом центрального комитета партии. На суде он дал пространные и толковые показания, все члены комитета были засажены на разные сроки по тюрьмам, а городовой-провокатор, чтобы замести следы его деятельности и для избежания мести, был переведен в дальние места Северо-Западной Канады. В канадских газетах вся эта история была рассказана с типичным англосаксонским юмором; в коммунистической же прессе США долго помещались возмущенные статьи с неоднократным склонением слова "провокация" - ну ни дать ни взять, равноценные таким же статьям в наших "Речах", "Биржевиках"90 и других органах российской печати.

    Такое возмущающее общественное мнение представление о провокации вовсе, в сущности, не было только обывательским. Оно проникло в души и запало в умы очень многих лиц местной и даже центральной администрации. Оно ослабляло волю и иногда парализовало действия даже наиболее активной и способной части жандармской полиции, ибо пропустить без внимания подпольное начинание было для многих представителей жандармской полиции безопаснее и спокойнее, чем пуститься в розыски и быть заподозренным в провокации.

    РоссшК^-.в мемуарах

    Я не могу забыть, как при первом моем представлении последнему московскому градоначальнику, генерал-майору Вадиму Николаевичу Шебеко, этот в общем прекраснейшей души человек, джентльмен, но "никакой" администратор, несколько стесняясь и не решаясь прямо высказать свои опасения, пробормотал что-то очень невразумительное, и я, поняв сразу его обывательскую концепцию провокации, поспешил заверить генерала, что он сам вскоре увидит и узнает мою работу по розыску и тогда решит, при-ложимо ли это понятие к ней.

    Из этого примера, да и из целого ряда других, читатель видит, что о провокации много писалось и говорилось, но я совершенно спокойно и с чистой совестью утверждаю, что не только сам никогда за всю службу по розыску не прибегал к провокационным приемам, но и не знал таковых как намеренной системы и у других руководителей политического розыска, с которыми мне приходилось встречаться в моих деловых сношениях.

    Примерно к осени 1907 года Департамент полиции провел организационную реформу в области политического розыска, заключавшуюся в том, чтобы были созданы так называемые районные охранные отделения, в задачу которых было положено объединение и направление розыскной деятельности по известным районам и стране. Так, например, губернии Московского промышленного района, облегавшие кольцом Московскую губернию, стали входить в ведение Московского районного охранного отделения; губернии Поволжья были также объединены в смысле политического розыска в Поволжском районном охранном отделении, начальником коего стал бывший в то время начальником Самарского губернского жандармского управления полковник Бобров, незадолго до того первый начальник Саратовского охранного отделения. Я его хорошо знал по нашей предыдущей совместной службе в Петербургском губернском жандармском управлении.

    Идея создания новых областных или районных охранных отделений исходила из намерения децентрализировать до некоторой степени розыскную работу Департамента полиции и противопоставить действие политического розыска в данном районе или области возникшим в то время областным подпольным революционным организациям.

    Не отрицая некоторой практичности этой меры, нельзя было не видеть в ней многих недостатков. Областные подпольные организации возникали и функционировали не всегда в том именно городе, где учреждалось районное охранное отделение. Так, например, Поволжское охранное отделение возникло в Самаре, где ко времени его открытия не было соответственных областных подпольных центров. Районное охранное отделение, из-за фомоз-дкости аппарата, не так уж просто было переносить из одного центра в другой. Не всегда оказывалось так, что начальник районного охранного отделения мог по своим знаниям и способностям руководить розыском во всем районе; а отсюда получались лишние трения с начальниками местных розыскных пунктов. Все это могло быть лучше и проще достигнуто соответствующей реформой в строении так называемого Особого отдела или реорганизацией того из отделений Департамента полиции, где был сосредоточен политический розыскной аппарат. К этому решению Департамент полиции и пришел, в конце концов уничтожив в 1914 году районные охранные отделения" и прикомандировав к Департаменту нескольких опытных в розыскной деятельности жандармских офицеров.

    Новая административная мера вызвала для меня лично увеличение работы или, вернее сказать, увеличение письменной отчетности, ибо кроме регулярных донесений Департаменту полиции приходилось посылать таковые же и в районное охранное отделение. Никаких особых руководящих разъяснений я из нового районного учреждения ни разу не получил, да и получить не мог, так как само это новое охранное отделение в главном информировалось мною же. В Поволжское районное охранное отделение входило около десяти губерний Поволжья, и, значит, начальник его руководил розыскной деятельностью десяти начальников соответственных губернских жандармских управлений и моей, как начальника Саратовского охранного отделения. Все эти десять начальников поволжских губернских жандармских управлений, как правило, имели весьма слабое представление о деле, которое было поручено их ведению, и если и сообщали что-либо в районное охранное отделение, то эти сообщения не давали материала для разработки. В это же время Департамент полиции ввел новую систему регистрации - очень сложную, отнимавшую много времени и требовавшую смышленых и понимающих дело работников на местах. Таковых работников не было ни в губернском жандармском управлении, ни даже в моем охранном отделении.

    Полковник Бобров, после своего назначения руководителем розыска в Поволжском районе, приехал в Саратов знакомиться с постановкой дела в том отделении, где он был первым начальником, и беседовал лично с некоторыми моими секретными сотрудниками. Но полковнику Боброву не пришлось долго пробыть на новой должности. Он вышел с женой погулять по городу, и на людной улице подошедший к нему сзади рабочий-эсер выстрелил ему в затылок и убил наповал.

    ~~T"^'^^Ъсайк^^в мемуарахT

    Убийство это было организовано самарской эсеровской организацией и наглядным образом свидетельствовало об отсутствии у начальника Самарского губернского жандармского управления и в то же время начальника Поволжского районного охранного отделения осведомленной и активной секретной агентуры.

    Штаб Отдельного корпуса жандармов, по соглашению ли с Департаментом полиции или самостоятельно, не нашел ничего лучшего, как назначить на освободившуюся ответственную вакансию некоего полковника Критского, оказавшегося тяжелым на подъем, обленившимся и младенчески наивным в политическом розыске пожилым любителем преферанса.

    В то же время и в нашем саратовском жандармском мирке произошла крупная перемена. На смену переведенному в Среднюю Азию незадачливому, но шумному грузину - князю Ми[кела]дзе (так и не усмирившему саратовскую революцию своей саблей) был назначен бывший мой сослуживец по Петербургскому жандармскому управлению, полковник Владимир Константинович Семигановский.

    Новый начальник управления встретился со мной по-приятельски, и на этот раз мне казалось, что наши служебные отношения наладятся хорошо. Для меня было ясно, что Семигановскому было внушено в Департаменте полиции, что необходимо поддерживать со мной наиболее доверительные и дружные отношения. Мы с первых же слов уверили друг друга, что наши служебные взаимоотношения не будут омрачены никакими привходящими обстоятельствами, а личные останутся дружескими.

    Полковник Семигановский был человек оригинальный, как оригинальна была и его внешность, человек высокого, даже слишком высокого роста, с мужественным профилем, но застенчивый и не любивший много говорить, особенно в большом обществе. В дамском обществе он терялся. Непринужденно он чувствовал себя только в небольшой компании, в особенности без подчиненных. В присутствии посторонних он не находил нужного тона и не импонировал никому, что не вязалось с его, казалось бы, внушительной внешностью.

    Главной его страстью была охота, и он скоро завел на этой почве многочисленные знакомства и связи с окружающими помещиками. Был он женат на вполне светской, обладавшей некоторыми денежными средствами, впору ему по возрасту, но некрасивой даме и был отцом десятилетней Туси, которая, как сверстница моего сына, стала частой посетительницей нашего дома.

    Poccivr^j^ мемуарах

    Полковник Семигановский окончил Военно-юридическую академию и довольно быстро, вероятно не без помощи юридического значка, сделал жандармскую карьеру. Думаю, что ему было не более сорока пяти лет, когда он получил назначение на должность начальника Саратовского жандармского управления.

    Саратов и Саратовская губерния были хорошо знакомы новому начальнику - ведь не прошло еще даже пяти лет, как он покинул его, будучи переведен, по собственной просьбе, с должности одного из помощников начальника этого управления на должность офицера резерва в Петербурге, где он служил примерно с 1902 по конец 1907 года.

    Будучи совершенно не знаком с ведением политического розыска, Семигановский, по приезде в Саратов, усиленно стремился к тому, чтобы восполнить этот пробел в своей жандармской деятельности и стал постоянным посетителем моего отделения. Он, с моего разрешения, часто присутствовал на сборах агентов наружного наблюдения, расспрашивал меня о подробностях ведения розыска и просил подробно ознакомить его со всеми разновидностями розыскной деятельности.

    Я много и охотно делился с ним моим знанием техники розыска; так как ко времени приезда его в Саратов я уже обладал вполне исправной секретной агентурой, то мои разъяснения могли быть ему весьма полезны. Я не следовал примеру Герасимова, который при моем назначении в Саратов вместо разъяснений и советов заявил, что начальнику охранного отделения "надо только иметь голову на плечах!".

    С новым начальником я вздохнул свободнее. Наши взаимоотношения сразу приняли нормальный и дружественный характер. Семигановский, очевидно, понял, что, при моей осведомленности в подпольном мире, его положению начальника губернского жандармского управления не угрожают неприятные неожиданности.

    В самом деле, я настолько ясно понимал и знал революционное подполье Саратова, что мог, например, позволить себе однажды не согласиться с предложением Департамента полиции произвести обыск в указанном им доме, где, по каким-то полученным им сведениям, должна была находиться подпольная типография саратовского комитета РСДРП. Этот смелый с моей стороны протест вызвал целую переписку с Департаментом. Дело обстояло так. В указанное время Особым отделом Департамента полиции руководил пожилой чиновник, Митрофан Ефимович Броецкий. Бюрократ по характеру, он, видимо, не умел руководить живым делом розыска и, как многие петербургские застарелые чиновники, любил "очистить" перепис-

    Россия^и^в мемуарах

    ку, т.е. довести вопрос не до логического конца, а до формального его завершения, а затем со спокойной совестью закончить нагромоздившуюся переписку. Пал и я жертвою его навыков. Однажды я получил за его подписью бумагу, в которой сообщалось, что, по сведениям Департамента полиции, в квартире такой-то в доме за таким-то номером, по улице такой-то города Саратова находится подпольная типография саратовского комитета РСДРП, а потому мне предлагалось немедленно обыскать эту квартиру и арестовать типографию и лиц, причастных к ней.

    Надо отметить, что в это время я был в совершенстве осведомлен о состоянии всех подпольных организаций Саратова, и если не принимал никаких мер в отношении данной типографии, то только потому, что она бездействовала. Забирать обыском разобранные части типографии с рассыпанным шрифтом, находящиеся на другой, мне хорошо известной, но вовсе не той квартире, которая указывалась Особым отделом Департамента, мне представлялось неразумным ходом.

    Я понял, что в Особый отдел поступили сведения из недостаточно осведомленного источника, и, вместо того чтобы сообщить мне эти сведения для проверки, Особый отдел по бюрократической привычке к перепискам и отпискам потребовал производство обыска.

    В деле политического розыска важное значение имеет атмосфера доверия по отношению к руководителю розыска. Исполнителями его распоряжений являлись почти всегда чины местной полиции, главным образом пристава городских районов, которые не раз говорили мне, что, получая от меня ордера на производство того или иного обыска, они всегда были уверены, что всякий раз они обнаружат что-либо важное и что Саратовское охранное отделение даром обыска не делает.

    Кроме того, я всегда считал ошибочным беспокоить малопричастных (а то и вовсе не причастных) к революционной деятельности лиц производством у них обысков. Обыски делались преимущественно или к ночи, или ранним утром с целью застать обывателя на его квартире; и потому, конечно, если оказывались безрезультатны, только возбуждали неудовольствие действиями властей

    Суммируя все эти причины, я решил протестовать. Добавлю, что такое решение подсказано было мне не только всеми приведенными выше доводами, но и моей молодостью и свойственным ей идеализмом. Девяносто девять процентов начальников политического розыска, получив такое требование, бросились бы сломя голову его исполнять, и в ответной бумаге было бы отмечено, что, дескать, по обыску "ничего предосудительного не обнаружено". Я же немедленно ответил запиской, в которой, ссылаясь на

    РоссшК^в мемуарах

    мои предыдущие донесения о деятельности и состоянии подпольных организаций Саратова, указал на бесцельность производства требуемого обыска и доложил, что я такого не произвел и производить не буду.

    Как и следовало ожидать, в ответ я получил новое, более настоятельное требование от того же Броецкого произвести обыск. Я снова ответил более пространно мотивированным отказом. На это я получил новое, уже категорическое требование обыска. Я снова не произвел его, но на этот раз решил все дело предложить вниманию самого директора Департамента М.И. Трусевича.

    Прошло требуемое на переписку время, и я получил ответное письмо от директора Департамента полиции, в котором он сообщал мне, что, несмотря на приведенные мной доводы, требование начальника Особого отдела должно быть исполнено. Пришлось исполнять. Представив всю переписку полковнику Семигановскому и отметив, что предстоящий обыск будет бесцельным, я просил его не только выдать ордер на производство обыска, но и назначить одного из офицеров управления для присутствования на нем. Сам же намеренно не назначил ни одного из чинов моего отделения для сопровождения наряда полиции. Обыск, конечно, был безрезультатен, о чем я и поспешил известить Департамент.

    Я и теперь вспоминаю свои действия в этом деле с удовлетворением, но тогда это не способствовало улучшению моих отношений с Особым отделом. Впрочем, Броецкий скоро был переведен на другую должность.

    На смену Броецкому был назначен не чиновник, а жандармский офицер, подполковник Александр Михайлович Еремин, бывший до того начальником Киевского охранного отделения, видимо зарекомендовавший себя с хорошей стороны92. Это был действительно толковый казак, внесший в деятельность Особого отдела живое отношение к розыскным вопросам и урегулировавший хромавшую до того регистрацию. Еремин был по натуре суровый, необщительный и очень требовательный. Его не любили, но все признавали правильным его способ ведения дела, особенно в отношении регистрации и отчетности по розыску.

    Этих отчетностей появилась целая масса. Бланки для них были отпечатаны в Департаменте полиции и рассылались по местам для заполнения. Они были разной окраски и требовали массу времени. Среди них были совсем несуразные, и все они излишне обременяли канцелярии розыскных учреждений. Я помню, например, такой бланк, кажется на красной бумаге, который требовал регистрации домов и квартир, где жили, хотя бы и прежде, революционные деятели. Пользы это приносило мало, ибо адреса

    Россшг^^ мемуарах

    менялись, и едва ли какой-либо начальник местного розыска стал бы разыскивать по этим листам подпольных активистов и их связи. Никакие листы - на красной или на зеленой бумаге - не заменят в живом деле самую главную составную часть его - секретную агентуру.

    Несмотря на огромную переобремененность работой в это время, я и до сих пор вспоминаю 1908 год как один из лучших моих служебных годов. К этому времени политический розыск был мной налажен вполне, я освоился с работой, и, что самое главное, я знал все, что делалось и даже что замышлялось в революционном подполье. Мой престиж как начальника охранного отделения был прочно установлен в глазах местной администрации: губернатор мне доверял всецело; с полицией у меня были самые лучшие отношения; прокурорский надзор знал по всем моим ликвидациям, что я обладаю не только верными сведениями, но и правильно оцениваю общее положение; и поэтому, хотя у меня все время было рассчитано по часам и я только жил и существовал для службы, я избавился от неопределенной тревоги за будущий день, что была характерна для первого года моей службы в Саратове.

    Как-то летом 1908 года секретный сотрудник "Николаев" сообщил мне, что в Саратов приехала из-за границы в качестве авангарда некая девица - агент центрального комитета Партии социалистов-революционеров; что она виделась с Левченко и имеет целью подготовить квартиры для целой группы видных эсеров, которые разновременно, но в недалеком будущем должны приехать в Саратов и организовать здесь Поволжский областной комитет партии.

    Приезжая имела партийную кличку "Слон", которая, по словам "Николаева", вполне соответствовала ее внушительной наружности.

    Левченко, по обыкновению, все дело связи и сношений с этой девицей передал в руки "Николаева", который прежде всего устроил "Слона" на квартире у местных интеллигентных эсеров.

    Так как местные, более или менее видные, эсеры мне уже были известны и так как все сношения приезжей велись через "Николаева", я поставил за ней наружное наблюдение крайне осторожно. Таким же образом я поступал и в отношении всех остальных приезжавших по очереди, один за другим, членов нового комитета. Я хорошо понимал, что в этом деле, достаточно ясно и полно освещаемом мне секретной агентурой, неосторожное наружное наблюдение повело бы только к провалу дела.

    Роль наружного наблюдения в данном случае я сводил к двум факторам: необходимо было, чтобы филеры охранного отделения запомнили и изучи-

    РоссияК^^ мемуарах

    ли личности приехавших деятелей партии и чтобы наружное наблюдение смогло сыграть вспомогательную роль в случаях, когда нужно было установить некоторые подробности.

    Приведу пример: мне становилось известно, что один из приехавших членов нового Поволжского комитета должен в такой-то час бросить в почтовый ящик письмо за границу, и вот я ставил наружное наблюдение за этим лицом только до того момента, когда нужное мне письмо попадало в почтовый ящик.

    Все почтовые ящики в Саратове имели свои номера, и, по условленной тогда системе (которая, впрочем, начиная с 1909 года была заменена менее мне удобной), почтальон в назначенное время открывал ключом дверцу ящика и вынимал запертый на ключ же мешок, наполненный письмами, а на его место вставлял новый, пустой мешок. Мне оставалось только позвонить начальнику почтовой конторы, и через два-три часа на моем столе лежало содержимое данного почтового мешка. Найти интересующее меня письмо не стоило уже большого труда. Не теряя времени, беру специально для таких приемов предназначенную большую костяную иглу, вроде вязальной, и осторожно, стараясь не испортить краев, вскрываю конверт.

    Обычно нахожу письмо с ничего не говорящим текстом, содержащим в себе самые обычные фразы. Но я знаю, что это только видимость. В письме есть скрытый, написанный не чернилами, а лимонной кислотой текст; он - между чернильными строчками, а потому эти последние несколько шире расставлены.

    Все от того же секретного сотрудника "Николаева" я знаю, что шифр, которым написан частями скрытый текст письма, составлен по известной, легально изданной брошюре, один экземпляр которой находится в руках автора письма, то есть в Саратове, а другой лежит на полке, в квартире одного из членов центрального комитета Партии социалистов-революционеров, проживающего на положении эмигранта с 1908 года в Париже. Это один из самых трудных для расшифровки шифров, если только вы не знаете названия брошюры или книги. Если у вас есть данная книга, то вам остается лишь подогреть все письмо над стеклом обыкновенной керосиновой лампы, и тогда зашифрованный текст, написанный лимонным соком, проявляется весьма просто. Расшифровка - при наличии у вас книги-ключа - дело совсем простое. Первые две цифры означают страницу. Дальше следуют группы по четыре цифры: первые две означают строку, а последующие две - место буквы в данной строке. Значительно труднее точно воспроизвести разрушенное подогреванием и проявлением оригинальное письмо. Надо

    Россшг^и^в мемуарах

    подобрать точно такую же бумагу, переписать, старательно подделывая почерк, оба текста, явный и секретный, и, что весьма важно, привести конверт в такой вид, чтобы он не возбуждал ни малейших подозрений. Короче говоря, то письмо, которое в Париже получит член центрального комитета, написано не саратовским революционером, но начальником Саратовского охранного отделения. А подлинник остается в архивах93.

    Мне пришлось написать несколько таких писем, и все обошлось благополучно, без всяких подозрений. Конечно, я не позволял себе приписывать, вроде добрейшего Александра Яковлевича Булгакова, почт-директора при Императоре Александре I94, который, перлюстрируя корреспонденцию, отправляемую из Москвы, приписывал иногда собственноручно к письму от приятеля к приятелю: "и еще сердечно кланяется тебе почт-директор Булгаков".

    Нечего и говорить о том, как много я узнавал из этих писем того, чего мог не знать мой секретный сотрудник и от чего я иногда сам, уберегая от подозрений, намеренно его отодвигал.

    Мне пришлось тогда переписывать главным образом письма женщины, врача по профессии, получившей медицинское образование, насколько помню, в Швейцарии, Лидии Кочетковой.

    Вскрыть и детально обрисовать всю организацию Поволжского областного комитета эсеров пришлось на долю "Николаева", и он сыграл в этом деле доминирующую роль.

    Я часто задавал себе впоследствии вопрос: удалось ли бы мне без "Николаева" выявить и захватить в сеть розыска налаживаемую тогда в Саратове эсеровскую местную организацию? Затрудняюсь ответить на этот вопрос. В то время я имел уже свою заграничную секретную агентуру, составленную из местных, саратовских, эсеров, выехавших под удачными предлогами в Париж и проживавших там с ведома и согласия Департамента полиции. Через некоторое время я передал эту агентуру по распоряжению Департамента полиции в его ведение. Эта агентура, хотя и не была очень близка к эсеровскому центру в Париже и едва ли могла уведомить о всей затее организации областного партийного комитета в Поволжье, кое-что основное дала. В связи с ее данными, сообщенными мне, в свою очередь, Департаментом полиции, может быть, мне бы удалось кое-что выяснить и без "Николаева".

    Вскоре после появления "Слона" в Саратов пожаловала, в полном соответствии с известной басней Крылова, и "Моська". Такова была партийная кличка ее подруги (и партийной и личной), новой приезжей из Парижа. Не помню теперь их подлинных фамилий. Обе были политические эмигрант-

    ки, и на них была возложена обязанность по приезде в Саратов связаться с местным партийным центром (т.е. с Левченко), наладить связи, найти удобные и подходящие квартиры для размещения следовавших за ними главных деятелей Поволжского областного комитета и т.п. Это были первые ласточки-в ожидании птиц покрупнее.

    Левченко, обычно хмурый и малоразговорчивый, оживлялся и все чаще зазывал к себе для переговоров моего "Николаева". С каждым таким разговором я обогащался новыми сведениями. Мои деловые свидания с "Николаевым" участились, и в течение полугода почти не проходило ни одного дня без того, чтобы мы не виделись с ним. Каждый шаг обдумывался и переду-мывался в полном согласии. "Николаев" был твердо уверен, что я ничего не сделаю опрометчиво - ничего, что могло бы повредить ему в глазах его партийных товарищей.

    Первым грачом из стаи крупных птиц была Лидия Кочеткова. Это была видная партийная деятельница, известная Департаменту полиции по своей деятельности в качестве одного из заграничных лидеров партии. Партийной ее клички не упомню, но мои филеры, немедленно поставленные мной, по очереди, для ознакомления с ее внешностью, дали ей почему-то кличку "Пастушка". Так с тех пор Кочеткову мы между собой и называли "Пастушкой".

    Кочеткова вскоре после приезда в Саратов сравнительно часто стала встречаться с "Николаевым". Она, несомненно, доверяла ему. Она знала его брата, партийного лидера, жившего за границей, а потому он многое и без труда узнавал от нее.

    Вскоре я узнал, что вслед за Кочетковой приедут следующие центрови-ки для руководства партийной работой в Поволжье: Осип Соломонович Минор, которого как Кочеткова, так и Левченко в разговоре называли "Старик"; затем некий "Хромой", оказавшийся впоследствии известным Александром Ивановичем Петровым-Воскресенским (убившим в конце 1909 года или в начале 1910 года, теперь точно не вспомню, начальника Петербургского охранного отделения, полковника Карпова)95, и также известный Департаменту полиции по прежней подпольной работе Борис Бартольд, младший брат известного петербургского профессора академика-востоковеда Василия Владимировича Бартольда.

    Бориса Бартольда я мельком видел во время моей службы в Петербургском губернском жандармском управлении,