Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ПЕРВОЕ СОВЕТСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ОКТЯБРЬ 1917 — ИЮЛЬ 1918
    А. П. НЕНАРОКОВ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
    От издательства 3

    М. П. Ирошников. В. И. ЛЕНИН И СОВНАРКОМ 7

    Д. К. Шелестов, С. Г. Комарицын. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ А. И. РЫКОВ 59

    В. В. Кабанов. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ЗЕМЛЕДЕЛИЯ В. П. МИЛЮТИН 75

    Б. И. Беленкин. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ТРУДА А. Г. ШЛЯПНИКОВ 88

    М. М. Глазунов, Б. А. Митрофанов. ЧЛЕН КОМИТЕТА ПО ВОЕННЫМ

    И МОРСКИМ ДЕЛАМ В. А. АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО 105

    В. К. Архипенко. ЧЛЕН КОМИТЕТА ПО ВОЕННЫМ И МОРСКИМ ДЕЛАМ Н. В. КРЫЛЕНКО 120

    В. К. Архипенко. ЧЛЕН КОМИТЕТА ПО ВОЕННЫМ И МОРСКИМ

    ДЕЛАМ П. Е. ДЫБЕНКО 144

    Т. П. Коржихина. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ТОРГОВЛИ И ПРОМЫШЛЕННОСТИ В. П. НОГИН 164

    Л. В. Иванова. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ПРОСВЕЩЕНИЯ А. В. ЛУНАЧАРСКИЙ 180

    A. В. Качурина. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ФИНАНСОВ И. И. СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ ' 197

    B. И. Старцев. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ПО ИНОСТРАННЫМ ДЕЛАМ

    Л. Д. ТРОЦКИЙ (БРОНШТЕЙН) 205

    Т. Ф. Кузьмина. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ЮСТИЦИИ Г. И. ОППОКОВ

    (ЛОМОВ) 230

    A. П. Ненароков. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ ПО ДЕЛАМ НАЦИОНАЛЬНОСТЕЙ

    И. В. ДЖУГАШВИЛИ (СТАЛИН) 239

    Н. М. Таранев. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ

    М. Т. ЕЛИЗАРОВ 271

    B. В. Кабанов. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ЗЕМЛЕДЕЛИЯ А. Л. КОЛЕГАЕВ 282

    Г. П. Шкаренкова. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ГОСУДАРСТВЕННОГО

    ПРИЗРЕНИЯ А. М. КОЛЛОНТАЙ 301

    М. А. Смирнов. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ФИНАНСОВ В. Р. МЕНЖИНСКИЙ 317 Г. П. Петрова. ГЛАВНЫЙ КОМИССАР-УПРАВЛЯЮЩИЙ ГОСБАНКОМ

    Н. ОСИНСКИЙ (В. В. ОБОЛЕНСКИЙ) 332

    Ю. В. Соколов. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ

    Г. И. ПЕТРОВСКИЙ 341

    А. В. Качурина. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ПОЧТ И ТЕЛЕГРАФОВ

    В. Н. ПОДБЕЛЬСКИЙ 356

    М. А. Молодцыгин. ЧЛЕН КОМИТЕТА ПО ВОЕННЫМ И МОРСКИМ

    ДЕЛАМ Н. И. ПОДВОЙСКИЙ 372

    A. И. Разгон. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ПОЧТ И ТЕЛЕГРАФОВ

    П. П. ПРОШЬЯН 398

    Л. Г. Дрибин, А. А. Плотниекс. НАРОДНЫЙ КОМИССАР ЮСТИЦИИ

    П. И. СТУЧКА 421

    B. В. Кабанов. ВРЕМЕННЫЙ ЗАМЕСТИТЕЛЬ НАРОДНОГО КОМИССАРА ЗЕМЛЕДЕЛИЯ А. Г. ШЛИХТЕР 439

    А. И. Разгон. ЗАБЫТЫЕ ИМЕНА 448

    Зав. редакцией Л. С. Макарова Редактор М. А. Романова Младший редактор Е. В. Печкурова Художник В. И. Примаков Художественный редактор О. Н. Зайцева Технический редактор Е. Ю. Куликова

    Первое Советское правительство. Окт. 1917 — июль 1918/Науч. ред. А. П. Ненароков.—М.: Политиздат, 1991.— 461 с: ил.

    ISBN 5—250—00919—0

    Предлагаемая книга рассказывает о первом составе Совнаркома, принявшем на себя всю ответственность за судьбу революции, судьбу страны. Он работал до июля 1918 года, когда была принята Конституция РСФСР, обобщившая первый опыт советского государственного строительства. Читатель узнает о многих наркомах, чьи имена долгое время замалчивались.

    Книга рассчитана на массового читателя.

    ББК 63.3(2)711.2

    От издательства

    Три-четыре года назад мысль о создании книги, которую мы предлагаем сегодня, казалась неосуществимой. Тогда простое упоминание в газетах фамилий многих из тех, кто входил в первое Советское правительство, становилось сенсацией. Имена многих из них на долгие десятилетия были вычеркнуты из истории, а если и упоминались, то лишь в негативном плане. История обезлюдела. Голос ее звучал фальшиво. Торжествовала система догм, запретов и умолчаний.

    Книги-близнецы повторяли друг друга. Трактовали события тенденциозно и схематично. Все еще продолжалось возвеличивание Сталина и его ближайшего окружения. Хотя после XX съезда многим казалось, что подобное неповторимо. «Я думаю,— утверждал бывший управляющий делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич,— что тяжелые времена возвеличения одной личности раз и навсегда прошли. История наша заговорит теперь полным голосом о деятелях революции, расставит всех по местам, где они на самом деле были, и расскажет грядущим поколениям всю правду-истину».

    Это было написано в 1955 году. Но только 30 лет спустя начали создаваться условия для восстановления исторической правды.

    Предлагаемая книга содержит очерки о народных комиссарах — членах первого Советского правительства. В ней охватывается исторический период, который Владимир Ильич охарактеризовал как самостоятельный этап пролетарской революции — с 26 октября 1917 года до июля 1918 года, когда была принята Конституция РСФСР, обобщившая начальный опыт советского государственного строительства.

    Авторы не претендуют на подробный рассказ обо всех аспектах деятельности первого Совета Народных Комиссаров и всех его членах, это еще предстоит сделать в будущем. И тем не менее очерки, включенные в книгу, позволяют понять и почувствовать обстановку тех исторических дней, когда в невероятно сложных условиях, порожденных войной, разрухой, саботажем, да и неопытностью первых советских наркомов в делах государственного управления был создан и пущен в ход новый аппарат пролетарской власти.

    Все тогда делалось впервые. Впервые российским большевикам, руководимым В. И. Лениным, предстояло претворить в жизнь лозунги, с помощью которых они сплачивали массы, поднимали их на революцию, привели к победе Октября.

    Первое Советское правительство — Совет Народных Комиссаров — было образовано на II съезде Советов в октябре 1917 года. Председателем СНК стал В. И. Ленин. Официальная историко-партийная наука немало потрудилась, чтобы создать казенно-благостный, иконообразный портрет Ленина. А сегодня, в обстановке актуальных политических дискуссий перестроечных дней, В. И. Ленин зачастую становится мишенью для критиков разных оттенков — ультралевых и ультраправых, националистов и шовинистов. Автор очерка о Владимире Ильиче Ленине, включенного в эту книгу, стремится показать его как выдающегося государственного деятеля, проанализировать противоречивую, быстро менявшуюся российскую действительность, требовавшую немедленных оперативных решений, воссоздать и оценить деятельность Владимира Ильича по руководству правительством, подбору народных комиссаров. «Перед глазами Владимира Ильича,— вспоминала Н. К. Крупская,— вырисовывался облик народного комиссара, нового типа министра, организатора и руководителя той или иной отрасли, государственной работы, тесно связанного с массами,— типа, зародившегося в огне революции».

    Найти людей, способных справиться с новым, чрезвычайно ответственным делом, было непросто. Ведь предстояло построить новый тип государственного аппарата. «Желающих попасть в наркомы было немного,— вспоминал нарком юстиции Г. И. Ломов,— не потому, чтоб дрожали за свои шкуры, а потому, что боялись не справиться с работой».

    Декретом Всероссийского съезда Советов были утверждены следующие члены СНК: «Председатель Совета — Владимир Ульянов (Ленин); народный комиссар по внутренним делам — А. И. Рыков; земледелия — В. П. Милютин; труда — А. Г. Шляпников; по делам военным и морским — комитет в составе: В. А. Овсеенко (Антонов), Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко; по делам торговли и промышленности — В. П. Ногин; народного просвещения — А. В. Луначарский; финансов — И. И. Скворцов (Степанов); по делам иностранным — Л. Д. Бронштейн (Троцкий); юстиции — Г. И. Оппоков (Ломов); по делам продовольствия — И. А. Теодорович; почт и телеграфов — Н. П. Авилов (Глебов); председатель по делам национальностей — И. В. Джугашвили (Сталин)». В такой последовательности очерки о них расположены в сборнике.

    4 ноября 1917 года СНК столкнулся со сложной политической ситуацией. Руководимый меньшевиками и эсерами Всероссийский Исполнительный комитет профсоюза железнодорожников (ВИКЖЕЛЬ) предъявил большевикам требование создать «однородно-социалистическое правительство», состоящее из представителей всех социалистических партий. ВЦИК отверг это требование. Тогда группа народных комиссаров в знак протеста вышла из состава правительства. Возобладали классовые интересы большевиков, и это во многом определило дальнейший ход революции. Однако такой шаг, как несогласие с ленинской позицией,не поломал жизнь тех наркомов, которые вышли из СНК. В. И. Ленин умел работать с инакомыслящими и, зная их деловые качества, использовать на других, тоже весьма ответственных постах. И только после смерти Владимира Ильича Сталин припомнил его сторонникам все их «прегрешения», чтобы убрать представителей старой партийной гвардии со своего пути, установить свою диктатуру.

    Хотелось бы остановиться еще на одном вопросе, который сегодня также служит предметом определенных дискуссий,— как сложилось однопартийное Советское правительство. Известно, что на II съезде Советов присутствовали не только большевики, но и левые эсеры (меньшевики, правые эсеры и бундовцы ушли со съезда). Левым эсерам было предложено войти в Советское правительство. «К участию в правительстве,— писал Ленин,— мы приглашали всех, ...мы хотели советского коалиционного правительства»1. Но левые эсеры отказались от этого предложения, и ЦК РСДРП(б) утвердил состав однопартийного большевистского правительства и вынес свое предложение на II съезд Советов, который поддержал его подавляющим большинством. Однако 17 (30) ноября 1917 года левые эсеры согласились войти в состав СНК. Наркомом земледелия стал А. Л. Колегаев, юстиции — И. 3. Штейнберг, почт и телеграфов— П. П. Прошьян, местного самоуправления — В. Е. Трутовский, имуществ Российской Республики — В. А. Карелин, «без портфеля, но с решающим голосом»— В. А. Алгасов; в январе 1918 года статус наркома получил член коллегии Наркомата финансов А. И. Бриллиантов.

    В марте 1918 года, потерпев поражение на IV Чрезвычайном съезде Советов, где большевики добились ратификации Брестского мирного договора, левые эсеры отказались от дальнейшего участия в Советском правительстве, разорвав соглашение с большевиками. С марта 1918 года правительство Советской республики стало однопартийным, приняв на себя всю ответственность за судьбу революции и народа.

    При сборе материала авторы очерков столкнулись с большими трудностями — они изучали архивные источники, разыскивали родных и близких наркомов, вели «раскопки» в журналах 20-х годов. Авторы стремились избежать старых подходов к предмету исторического исследования, схематизма, черно-белой классификации явлений, однобокой категоричности в оценках деятелей прошлого, помня о том, что самое опасное — заменить одни штампы и иконы другими, создать новых идолов, что нам предстоит еще научиться терпимо относиться к ошибкам и заблуждениям, которых, конечно, было в те дни немало.

    Написанные историками, писателями, журналистами, очерки различаются и по способу изложения, и по наполненности фактами. Это вполне естественно: книгу стоит рассматривать как попытку серьезного разговора о нашем историческом прошлом, который будет продолжен.

    В. И. ЛЕНИН И СОВНАРКОМ

    Писать о малоинтересном или, наоборот, о вызывающем всеобщий интерес одинаково трудно. Особенно нелегко (так было всегда) писать о великих людях. Тем более о тех из них, кто так или иначе повлиял на судьбы своих народов и стран, а иногда даже на развитие всей мировой цивилизации. В числе немногих последних — Владимир Ильич Ленин. Популярная в 20-е годы американская газета «New York Атепсап» отмечала: «Мы должны назвать его (В. И. Ленина.— М. И.) человеком замечательным и великим — великим по силе духа, настойчивости и по необычайному успеху, сопутствовавшему ему. Успеха, подобного этому, нет больше в мировой истории. Нельзя назвать больше ни одного человека, кроме Ленина, теоретика и мечтателя, который бы при жизни собственными глазами увидел осуществление его теории в жизни, притом в таком колоссальном масштабе».

    Такой вывод был тогда, пожалуй, бесспорен для громадного большинства современников Ленина, независимо от их политических убеждений и отношения к его личности. Так, один из видных руководителей германской социал-демократии и лидеров II Интернационала Карл Каутский, с которым В. И. Ленин особенно много и резко полемизировал, писал в письме, напечатанном в «Известиях» 29 января 1924 года: «...мы должны оценить всего человека, а не только несколько лет его жизни, не только несколько сторон его деятельности, и все личное должно замолчать. Наши разногласия не должны делать нас слепыми к величию усопшего. Он был колоссальной фигурой, каких мало в мировой истории...» Отдавая должное непреклонной силе воли Ленина, его поразительной гибкости, энциклопедическим знаниям и личному бескорыстию, К. Каутский уверенно заключал: «...все трудящиеся народы России, все трудящиеся народы всего мира без различия направлений будут с благодарностью вспоминать всех своих великих борцов-пионеров, которые десятилетиями в борьбе и невзгодах подготовляли русскую революцию и потом привели ее к победе. Имя Ленина не будет отсутствовать в этом пантеоне также у тех, которые в настоящее время являются противниками Коммунистической партии».

    И в современных условиях, вне зависимости от характера оценки (положительной или отрицательной) значения В. И. Ленина как исторической личности, и друзья, и недруги социализма сходятся в одном: В. И. Ленин относится к тем выдающимся политическим деятелям, идеи и дела которых оказали важнейшее влияние на направление и темпы общественного прогресса, на коренное изменение в XX веке политической карты и социального облика планеты.

    Чтобы убедиться в этом, приведем хотя бы оценку деятельности В. И. Ленина, содержащуюся в таком авторитетном издании, как «Британская энциклопедия»: «Если большевистская революция является — как некоторые называют ее — самым значительным политическим событием двадцатого столетия, тогда Ленин должен рассматриваться, считая это благом или злом, как самый значительный политический лидер нашего столетия. Не только в Советском Союзе, но и многие некоммунистические ученые считают его одновременно величайшим революционным лидером и революционным государственным деятелем в истории, а также величайшим революционным мыслителем после Маркса».

    Ленин остается одним из самых широко издаваемых авторов в мире наряду с Библией и Сименоном. Достаточно сказать, что одна только библиография литературы о Ленине, его трудах и делах, опубликованная на русском языке в течение 1956—1976 годов, составила девять томов библиографического справочника. Его произведения переведены на 222 языка народов мира.

    К настоящему времени сложилась поистине огромная Лениниа-на — целая библиотека разнообразной исторической, публицистической и художественной литературы. Почти вся она так или иначе касается деятельности Ленина как лидера РКП (б) и Председателя Совета Народных Комиссаров. Его жизнь прослежена и изучена, кажется, до мелочей. 12 томов фундаментальной «Биографической хроники» воспроизводят чуть ли не каждый его день и час. Число воспоминаний о Ленине, больших и малых, наверное, вообще с трудом поддается учету. Во всяком случае, уже к началу 60-х годов их было опубликовано свыше 13,5 тысяч.

    И тем не менее сегодня мы особенно остро чувствуем недостаточность информации о Ленине. Ведь даже в 55 томах Полного собрания сочинений В. И. Ленина опубликовано только около 9 тысяч наиболее важных его произведений и документов. Между тем в Центральном партийном архиве НМЛ при ЦК КПСС хранится свыше 34 тысяч рукописей ленинских трудов и писем, разнообразных документов, резолюций и пометок основателя Советского государства.

    И, как бы предчувствуя, что после его смерти официальная идеология и официальная историография однозначно используют его образ политического лидера, он еще летом 1917 года в известной работе «Государство и революция» писал, что в истории не раз были случаи, когда после смерти великих революционеров и мыслителей делались попытки «превратить их в безвредные иконы, так сказать, канонизировать их, предоставить известную славу их имени... выхолащивая содержание революционного учения, притупляя его революционное острие, опошляя его»1. Именно так и произошло, к сожалению, с именем и важнейшими заветами В. И. Ленина, выраженными в его последних письмах и статьях, созданных 23 декабря 1922 года — 2 марта 1923 года.

    Прямым следствием установившегося режима монопольной власти И. В. Сталина, при котором аппарат правящей партии, слившись с государственным механизмом, превратился в особое тоталитарное образование, в государство-партию, или партократию, стала всеобщая идеологизация всех сторон жизни общества. Отныне свои представления о В. И. Ленине и ленинизме^об истории революции и социализме советские люди получали из рук Сталина. Выпестованный им мощный и разветвленный идеологический аппарат — своеобразное оруэлловское Министерство Правды — неустанно пропагандировал и внедрял в сознание людей установки фальсифицированного клише сталинского «Краткого курса истории ВКП(б)». С тех пор и до недавнего времени советские люди оказались в положении, сравнимом, пожалуй, с состоянием пришельца в сказочный Изумрудный город, которому бдительная стража выдавала зеленые очки, чтобы он, как и все жители города, верил, что все вокруг сделано из чистого изумруда.

    И что любопытно: чем более Сталину и последующим руководителям партии и правительства хотелось слышать дифирамбы в свой адрес, тем более усердствовали они, возвеличивая и обожествляя образ В. И. Ленина, выстраиваясь за ним колонной верных учеников и продолжателей его дела, вопреки и его собственной воле и предостережениям Н. К. Крупской, высказанным еще в траурные январские дни 1924 года. «Большая у меня просьба к вам,— говорила она тогда,— не давайте своей печали по Ильичу уходить во внешнее почтение его личности. Не устраивайте ему памятников, дворцов его имени, пышных торжеств в его память и т. д.— всему этому он придавал при жизни так мало значения, так тяготился всем этим. Помните, как много еще нищеты, неустройства в нашей стране. Хотите почтить имя Владимира Ильича — устраивайте ясли, детские сады, дома, школы, библиотеки, амбулатории, больницы, дома для инвалидов и т. д., а самое главное — давайте во всем проводить в жизнь его заветы».

    Мы знаем, насколько «серьезно» отнеслись к этим словам... По мере свертывания ленинской новой экономической политики и введения сталинского режима этика партийной, а также всей общественной жизни страны постепенно заполнялась социально-утилитарным содержанием, а мораль все больше и больше стала отождествляться с партийно-государственной целесообразностью. Преемники В. И. Ленина, постоянно подчеркивая и выпячивая приоритет классовых интересов и противоречий, по существу, забыли о подлинных идеалах и ценностях социализма и о традиционной общечеловеческой нравственности, заменив ее собственным эрзацем. Этим они нанесли колоссальный ущерб и самому авторитету вождя Октября и основателю Советского государства.

    Так, к сожалению, в полной мере сбылись опасения поэта, который уже в 1924 году писал:

    За него дрожу,

    как за зеницу глаза, Чтоб конфетной

    не был

    Мы настолько привыкли за прошедшие полвека к подаче «стерильного» образа Ленина в пропаганде, науке, литературе и искусстве именно в такой «засахаренной» обертке, что, когда М. Шатров представил на суд общественности пьесы «Брестский мир» и «Дальше, дальше, дальше...», где нетрадиционная и неоднозначная фигура Ленина вызывала размышления, сам этот факт привел к бурной полемике и даже протестам некоторых читателей.

    Только сейчас мы оказались в состоянии более или менее трезво и хладнокровно, а главное — безбоязненно взглянуть на события семидесятилетней давности и задать вопросы, еще вчера казавшиеся недопустимыми и чуть ли не кощунственными. Мы всматриваемся в свое прошлое, пытаясь разобраться в причинно-следственной цепи событий, приведших страну буквально на грань катастрофы, найти истоки длившейся не одно десятилетие трагедии многострадального советского народа, и вновь возвращаемся к самому началу — в год 1917-й, год драматичный и переломный в жизни России, в истории всего XX века.

    Подхваченная штормовым ветром революционных перемен, страна оказалась на перепутье решающего выбора. Никогда в России столько не спорили, не говорили, не убеждали. Не только в столицах — в Петрограде и Москве, но и в провинции городские площади, парки, театры, концертные залы, аудитории учебных заведений, в которых уже почти не находилось места для научных докладов, семинаров и лекций, кипели от накала политических дискуссий. Вся страна, от заводов и фабрик до воинских казарм, превратилась в один сплошной нескончаемый митинг. В идеях, лозунгах, призывах не было недостатка. И за каждым из них стояли группы, течения, партии, видевшие и выдвигавшие свой вариант развития. Российский политический спектр этого времени был крайне многообразен, насчитывая до ста цветов и оттенков. Заметим, что сегодня большинство из нас, как дальтоники, в состоянии выделить в ней, дай бог, три-четыре цвета.

    И это вполне понятно, так как уже много лет все мы (за исключением узкого круга специалистов) не только почти ничего не знали о противостоявших или не стыковавшихся с большевиками партиях, но и о яркой индивидуальности самих большевистских лидеров. Сейчас, когда открываются двери спецхранов и из спецфондов возвращаются «арестованные» и «закрытые» для свободного пользования многие ценнейшие печатные издания, документальные и мемуарные материалы, стало возможным восполнить этот пробел. В связи с этим приоткрылась завеса и над историей формирования и деятельности первого Советского правительства во главе с В. И. Лениным.

    ...Утром в среду 26 октября (8 ноября по новому стилю) 1917 года на улицах Петрограда было еще темно, порывами налетал сырой осенний ветер и кое-где прямо на мостовых все еще горели костры. Их неровный свет вырывал из тьмы опоясанных патронными лентами людей — пикеты рабочих-красногвардейцев, матросов, солдат. Вооруженное восстание народа совершилось. Еще накануне, в первый день пролетарской революции, эти люди успели прочесть на афишных тумбах, стенах домов, заборах волнующие слова обращения Петроградского военно-революционного комитета: «Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства, это дело обеспечено»1. Теперь люди у костров уже знали, что они победили, что взят Зимний дворец — последний оплот последнего буржуазного правительства в истории России...

    В решающей битве за власть на стороне революции, ощущавшей поддержку многомиллионных масс трудящихся по всей стране, выступало около 300 тысяч бойцов-красногвардейцев, солдат и матросов. В числе защитников Зимнего дворца оказалось 37 офицеров, 696 юнкеров, 75 солдат — всего лишь 808 человек. Гигантский перевес руководимых большевиками революционных сил над силами контрреволюции предопределил быструю и почти бескровную победу, носившую скорее политический, а не военный характер. Достаточно напомнить, что если в период Февральской революции было более 1300 убитых и раненых, то в дни Октября в Петрограде убитых было 6, раненых 50.

    Опубликованное утром 25 октября 1917 года в газете «Рабочий и солдат», распространенное в виде многочисленных листовок и переданное в эфир радиостанцией «Авроры» обращение Петроградского ВРК «К гражданам России!» известило о победе Октябрьского вооруженного восстания и низложении Временного правительства. А в 10 часов 40 минут вечера того же знаменательного дня в Смольном открылся II Всероссийский съезд'Советов рабочих и солдатских депутатов. В белоколонном актовом зале Смольного собрались представители более 400 местных Советов страны — посланцы широких масс трудящихся центральных районов России, Урала, Сибири, Дальнего Востока и ее национальных окраин, а также 199 делегатов от армии и флота. В сохранившихся документах съезда нет сведений об участии в его работе делегатов всего лишь двух губерний и одной области из 80 административных единиц, существовавших в стране в октябре 1917 года. На съезд прибыли делегаты Украины, Белоруссии, Латвии и Средней Азии, Азербайджана и Армении, Литвы и Эстонии, Грузии и Молдавии, Татарии и Карелии, Крыма, Уфимской губернии, Ижевска, Саранска и т. д. Кроме делегатов на заседаниях съезда присутствовали многочисленные гости — представители отечественной и зарубежной прессы, делегации фабрик и заводов, революционных частей Петроградского гарнизона и боевых кораблей Балтийского флота.

    Вот как описывает Смольный тех исторических дней Джон Рид, присутствовавший на заседаниях съезда как корреспондент ряда американских газет и журналов: «Освещенные огромными белыми люстрами, на скамьях и стульях, в проходах, на подоконниках, даже на краю возвышения для президиума, сидели представители рабочих и солдат всей России. То в тревожной тишине, то в диком шуме ждали они председательского звонка. Помещение не отапливалось, но в нем было жарко от испарений человеческих тел. Неприятный синий табачный дым поднимался вверх и висел в спертом воздухе. Время от времени кто-нибудь из руководящих лиц поднимался на трибуну и просил товарищей перестать курить. Тогда все присутствующие, в том числе и сами курящие, поднимали крик: «Товарищи, не курите!»... и курение продолжалось...

    На возвышении сидели лидеры старого ЦИК. В последний раз доводилось им вести заседание непокорных Советов, которыми они правили с первых дней революции. Теперь Советы восстали против них... Было 10 часов 40 минут вечера.

    Дан, бесцветный человек с дряблым лицом, в мешковатом мундире военного врача, позвонил в колокольчик. Сразу наступила напряженная тишина, нарушаемая лишь спорами и бранью людей, теснившихся у входа...»

    По многочисленным свидетельствам очевидцев, работа съезда, особенно его первого заседания, характеризовалась чрезвычайно напряженной атмосферой. Нервное, колеблющееся настроение многих депутатов отражало происходившую в Смольном и за его стенами величайшую историческую драму. Объявив от имени ЦИК 1-го созыва съезд открытым, один из меньшевистских лидеров, Ф. И. Дан, вынужден был признать его законность. Вместе с тем в своем кратком вступительном слове он призвал делегатов оказать поддержку министрам-социалистам, «самоотверженно» выполнявшим свой долг в окруженном, но еще не взятом революционными силами Зимнем дворце. Однако если на I съезде Советов в июне 1917 года большевиков было 105 или около 10 процентов всех делегатов, то теперь (по уточненным в новейших исследованиях советских историков данным) — 525, или около 50 процентов всех делегатов II съезда. Вместе с имевшими 179 мандатов левыми эсерами большевики составили решающее большинство, что определило как весь ход работы съезда, так и характер его решений.

    Вопрос о создании нового правительства находился в центре внимания съезда. Его решение должно было подвести итог веек работе. Постановка этого важнейшего вопроса на съезде была вызвана необходимостью организации новой, Советской власти и создания ее руководящего органа.

    Из протоколов ЦК РСДРП (б) видно, что уже 21 октября, еще до начала работы II Всероссийского съезда Советов, Центральный Комитет, обстоятельно обсудив вопрос о подготовке к съезду, наряду с составлением тезисов докладов о войне и о земле, поручил В. И. Ленину составить также тезисы по вопросу о власти. По-видимому, не позднее 25 октября Ленин написал известные заметки об организации нового аппарата управления Россией. В ленинских заметках была прежде всего отмечена исключительная важность создания Советского правительства в кратчайший срок: «Немедленное создание... комиссии народных комиссаров... (м [инист] ры и т[овари]щи м [инист] ра»). Изложенная в ленинском наброске основная схема организации нового аппарата управления страной, помимо будущего рабочего и крестьянского правительства и его главы («министра-председателя»), намечала также создание и других центральных правительственных органов (комиссии революционного порядка, комиссии законодательных предположений и ряда комиссий по различным отраслям государственной жизни страны). Наряду с этим В. И. Ленин указал в своем наброске несколько кандидатур (в их числе были Л. Б. Каменев, А. В. Луначарский, Н. К. Крупская, В. Д. Бонч-Бруевич) на некоторые ответственные государственные посты и наметил программу деятельности будущего правительства как в общем виде — «вве-д [ение] немедл [енно] прогр [аммы] -мин [имум] (с [оциалистов] -революционеров] и с [оциал]-д [емократов])», так и в виде первых его шагов по решению отдельных важных вопросов внутренней и внешней политики (организация братания на всех фронтах, ограничение размеров жалованья государственных служащих и др.

    В последующие дни, по мере успешного развития пролетарской революции, деятельность ЦК РСДРП (б) по подготовке создания нового правительства все более активизировалась. Уже 24 октября, в первый день восстания, Центральный Комитет признал необходимым вступить в политический контакт с левыми эсерами по вопросу об их вхождении в правительство. Вопросы организации новой власти и формирования будущего Советского правительства явились также одной из главных тем обсуждения и двух следующих заседаний ЦК большевистской партии.

    В ночь с 24 на 25 октября в расположенной рядом с актовым залом комнате большевистской фракции, вскоре после прибытия в Смольный Ленина состоялось экстренное заседание ЦК партии. К утру 25 октября, когда Петроград полностью вышел из-под контроля изолированного в Зимнем дворце Временного правительства, стал очевиден успех восстания. Это и предопределило принятие принципиального решения о необходимости сформирования на II Всероссийском съезде Советов нового, Советского правительства. На заседании, продолжавшемся с перерывами почти всю ночь, ЦК РСДРП (б) решил назвать будущее правительство России Советом Народных Комиссаров и наметил кандидатов в его состав. Как отмечал в своем дневнике В. П. Милютин, «...Троцкий нашел то слово, на котором сразу все сошлись — «Народный комиссар». «Да, это хорошо»,— сейчас же подхватил Ленин. Это пахнет революцией». А правительство назвать «Совет Народных Комиссаров»,— подхватил Каменев».

    Вот свидетельство еще одного участника этого заседания.

    Л. Б. Каменев: «...в нижнем этаже Смольного в маленькой 36-й комнате под председательством Ленина вырабатывался первый список Народных Комиссаров, который я на следующий день огласил на съезде. Помню, как тов. Ленин предложил назвать новую власть Рабоче-Крестьянским правительством. Тут же были прочтены и рассмотрены написанные лично Лениным декреты о земле и мире. Эти декреты были приняты почти без прений и без поправок: было решено отменить старое название министров и заменить их званием народных комиссаров, а правительство, помнится, по моему предложению, было названо «Советом Народных Комиссаров».

    Как вспоминал позднее А. В. Луначарский, «сначала Ленин не хотел войти в правительство. Я, говорит, буду работать в ЦК партии... Но мы говорим,— нет. Мы на это не согласились. Заставили его самого отвечать в первую голову. А то быть только критиком всякому приятно...» Об этом же писал в подготовленной в 1927 году по просьбе Истпарта специальной «Анкете участника Октябрьского переворота» член ЦК большевистской партии в те дни А. А. Иоффе: «Владимир Ильич сначала категорически отказывался быть председателем Совнаркома и только ввиду настояний всего ЦК согласился». «Владимир Ильич на этом заседании,— пишет далее А. А. Иоффе,— несмотря на то что оно было утром после совершенно бессонной и страшно нервно-напряженной ночи, был чрезвычайно бодр и очень весел, поддразнивал мрачно настроенных противников восстания и на их замечания, что мы едва ли продержимся две недели, отвечал: «Ничего, когда пройдут 2 года и мы все еще будем у власти, вы будете говорить, что еще 2 года продержимся...»

    Учитывая многоукладность социально-экономических условий России, преобладание в стране сельского населения, большевики во главе с В. И. Лениным считали возможным и даже желательным участие в Советском правительстве вместе с партией рабочего класса представителей других демократических партий, выражающих интересы и пользующихся поддержкой различных слоев трудящихся, и прежде всего, конечно, трудового крестьянства. Как засвидетельствовал секретарь эсеровской фракции ВЦИК 1-го и 2-го созывов П. В. Бухарцев, участвовавший 25 октября в переговорах о совместной работе и организации власти, «в целях сотрудничества с социалистами-революционерами большевики выдвинули социализацию земли, а также обещали всем социалистическим партиям, которые останутся на съезде, дружную совместную работу всюду, сообразно пропорциональному представительству на съезде».

    Но, как известно, лидеры меньшевиков и эсеров вплоть до начала работы II Всероссийского съезда Советов были настроены на спасение обанкротившегося Временного правительства А. Ф. Керенского. И когда в соответствии с соглашением бюро партийных фракций съезда о создании его президиума по принципу пропорционального представительства В. А. Аванесов предложил персональный состав от большевиков и левых эсеров (это обеспечивало большевикам 14 мест, эсерам — 7, меньшевикам — 3, меньшевикам-интернационалистам— 1), руководители право-эсероменьшевистского блока отказались от участия в президиуме. Это подтверждало распространившиеся среди делегатов сведения о том, что, как вспоминал один из лидеров левых эсеров С. Д. Мстиславский, «правые социалистические партии, оказавшиеся в ничтожном меньшинстве, со съезда уйдут независимо от его программы и тактики». И все же дальнейший ход событий был далеко не ясен.

    Вскоре после того, как в президиум съезда были избраны представители большевиков (В. И. Ленин, В. А. Антонов-Овсеенко, Г. Е. Зиновьев, Л. Б. Каменев, А. М. Коллонтай, Н. В. Крыленко, А. В. Луначарский, М. К. Муранов, В. П. Ногин, Д. Б. Рязанов, А. И. Рыков, Э. М. Склянский, П. И. Стучка, Л. Д. Троцкий) и левых эсеров (М. Л. Гутман, Г. Д. Закс, Б. Д. Камков, В. А. Карелин, И. К. Каховская, С. Д. Мстиславский, М. А. Спиридонова) и Л. Б. Каменев занял место председательствующего, слово для заявления от меньшевиков-интернационалистов взял Л. Мартов. Широко известный и одинаково авторитетный для российских и зарубежных социал-демократов, он, как никто лучше, пожалуй, подходил для поиска компромисса в возникшей критической ситуации.

    Это выступление Л. Мартова было опубликовано в конце 1917 года Кронштадтским комитетом РСДРП (б) в сборнике «2-й Всероссийский съезд Советов. Первые шаги Советского правительства». В нем, в частности, говорилось: «Задача съезда заключается прежде всего в том, чтобы решить вопрос о власти... и мы считали бы свой долг неисполненным, если бы не обратились к съезду с предложением сделать все необходимое для мирного разрешения кризиса, для создания власти, которая была бы признана всей демократией... Мирный исход возможен... Необходимо избрать делегацию для переговоров с другими социалистическими партиями и организациями, чтобы достигнуть прекращения начавшегося столкновения». Заявление Л. Мартова сразу же поддержали представители левых эсеров, объединенных социал-демократов интернационалистов и фронтовой группы делегатов.

    В этот ответственный момент можно, думается, без преувеличения сказать, что весь последующий ход событий не только в зале Смольного, но и в развитии революции и даже, быть может, в судьбе России зависел от позиции большевиков, имевших, как уже отмечалось, большинство делегатских мандатов. Вполне определенно и недвусмысленно ее выразил А. В. Луначарский, принадлежавший, как и Л. Б. Каменев, к умеренному, «миролюбивому» крылу большевиков. В изданных Центрархивом в 1928 году материалах съезда об этом записано: «Тов. Луначарский заявляет, что фракция большевиков решительно ничего не имеет против предложения Мартова. Напротив, она заинтересована в том, чтобы все фракции выяснили свою точку зрения на происходящие события и сказали бы, в чем они видят выход из создавшегося положения». «Предложение Мартова,— гласит далее протокол,— ставится на голосование и единогласно (! — М. И.) принимается».

    Это голосование могло стать поистине историческим. Единодушно высказавшись за немедленные переговоры по вопросу о власти представителей всех советских партий, съезд открыл, таким образом, путь к созданию многопартийного Советского правительства. Но... увы, вслед за тем съезду пришлось выдержать настоящий шквал «внеочередных» заявлений представителей различных меньшевистских и эсеровских группировок. Тон задали выступления двух представителей армейских комитетов офицеров— меньшевиков Я. Хараша и Г. Кучина. Обвинив большевиков в «политическом лицемерии» и совершении «преступной авантюры», первый из них потребовал «отмежеваться от всего того, что здесь происходит», и «оказать упорное сопротивление попыткам захватить власть». Столь же категорично заявив о «несвоевременности» и «неправомочности» съезда, Кучин призвал «спасать революцию от этой безумной попытки» и мобилизовать в этих целях все «сознательные силы в армии и стране». Эти резкие и оскорбительные обвинения тотчас же получили жесткий отпор большевистских армейских делегатов, которых поддержало большинство присутствующих на заседании.

    В результате ожесточенных прений и неудавшихся попыток повести за собой или хотя бы расколоть делегатов, фракции меньшевиков и правых эсеров демонстративно покинули первое заседание съезда 25 октября. Перед уходом их представители огласили декларацию об осуждении большевистского «военного заговора», неправомочности II съезда Советов, невозможности совместной работы с большевиками и необходимости переговоров с Временным правительством для образования власти, опирающейся «на все слои демократии». По воспоминаниям делегата съезда от Вятской губернии члена большевистской партии с 1909 года А. П. Спундэ, «даже среди самих меньшевиков и эсеров по этому вопросу не оказалось единства, а для нас это был решенный вопрос, ибо пропасть между нами и министрами-социалистами была уже непреодолимо велика. Но было внутренне тяжело видеть, что люди, бывшие еще недавно нашими товарищами в борьбе с царизмом, искренне считающие себя защитниками народа, уходят из блещущего огнями Смольного в темный, скупо освещенный город».

    Демонстративный уход меньшевиков и эсеров окончательно переломил атмосферу съезда, большинство которого, включая и основную часть большевистской фракции, еще недавно явно склонялось к достижению компромисса в вопросе о власти. И так же как раньше делегаты съезда бурно аплодировали Мартову, теперь они приветствовали одного из лучших большевистских ораторов — Л. Троцкого, представлявшего радикальное крыло партии и чутко уловившего перемены в настроении делегатов. «Восстание народных масс,— чеканил с трибуны Троцкий,— не нуждается в оправдании. То, что произошло,— это восстание, а не заговор. Мы закаляли революционную энергию петербургских рабочих и солдат. Мы открыто ковали волю масс на восстание, а не на заговор... Народные массы шли под нашим знаменем, и наше восстание победило. И теперь нам предлагают: откажитесь от своей победы, идите на уступки, заключите соглашение. С кем? Я спрашиваю: с кем мы должны заключить соглашение? С теми жалкими кучками, которые ушли отсюда или которые делают эти предложения? Но ведь мы видели их целиком. Больше за ними нет никого в России. С ними должны заключить соглашение, как равноправные стороны, миллионы рабочих и крестьян, представленных на этом съезде, которых они не в первый и не в последний раз готовы променять на милость буржуазии? Нет, тут соглашение не годится. Тем, кто отсюда ушел и кто выступает с предложениями, мы должны сказать: вы — жалкие единицы, вы — банкроты, ваша роль сыграна. И отправляйтесь туда, где вам отныне надлежит быть: в сорную корзину истории...»

    Вскоре стало очевидно, что, несмотря на отчаянные попытки вторично выступившего Мартова вернуть делегатов к обсуждению его первоначального предложения, а также солидаризировавшихся с ним представителей исполкома Совета крестьянских депутатов, левых эсеров и других, принципиальная позиция съезда по кардинальному вопросу о власти уже определилась. Исключительную важность и непоправимость случившегося для судьбы революции и страны честно признал Н. Н. Суханов: «Мы ушли, совершенно развязав руки большевикам, сделав их полными господами всего положения, уступив им целиком всю арену революции.

    Борьба на съезде за единый демократический фронт могла иметь успех... Уходя со съезда, оставляя большевиков с одними левыми эсеровскими ребятами и слабой группкой новожизненцев, мы своими руками отдали большевикам монополию над Советом, над массами, над революцией. По собственной неразумной воле мы обеспечили победу всей «линии» Ленина...»

    Так открывшийся, казалось бы, путь к соглашению всех социалистических партий оказался взорванным — и (что важно отметить) вовсе не по инициативе большевиков. Именно поэтому В. И. Ленин, выступая на четвертый день после победы Октябрьского вооруженного восстания на совещании полковых представителей Петроградского гарнизона, говорил: «Не наша вина, что эсеры и меньшевики ушли... К участию в правительстве мы приглашали всех... Здесь все знают, что эсеры и меньшевики ушли потому, что остались в меньшинстве. Петроградский гарнизон это знает. Он знает, что мы хотели Советского коалиционного правительства. Мы из Совета не исключали никого. Если они не хотели совместной работы, тем хуже для них»1.

    Выступая за соглашение с другими партиями по вопросу о составе правительства на основе платформы II Всероссийского съезда Советов и принятых им решений, ЦК РСДРП (б) 26 октября предложил включить в состав формируемого Советского правительства кандидатуры трех видных членов левоэсеровского руководства — Б. Д. Камкова, В. В. Спиро и В. А. Карелина. «В памяти осталась обстановка этого совещания,— вспоминала позднее Н. К. Крупская.— Какая-то комната в Смольном с мягкими темно-красными диванчиками. На одном из диванчиков сидит Спиридонова, около нее стоит Ильич и мягко как-то и страстно в чем-то ее убеждает». Но левые эсеры продолжали упорно настаивать на создании «однородного социалистического правительства» из представителей «всей демократии», включая меньшевиков и правых эсеров, покинувших II съезд Советов. «В оглашенном здесь списке членов нового правительства,— признал В. А. Карелин, выступая на вечернем заседании съезда 26 октября,— могло бы быть и несколько левых с.-р. Но если бы мы пошли на такую комбинацию, то мы этим углубили бы существующие в рядах революционной демократии разногласия. Но наша задача заключается в том, чтобы примирить все части демократии».

    Договоренности с левыми эсерами достичь тогда не удалось. И на должности первых народных комиссаров было решено выдвинуть одних большевиков.

    Предварительный список возможных кандидатов в состав будущего Советского правительства, намеченный на заседании ЦК РСДРП (б) в ночь с 24 на 25 октября, вскоре был уточнен окончательно, хотя подобрать членов будущего Совнаркома — «руководителей обновленной России» — было нелегко. А. В. Луначарский вспоминал впоследствии: «Мне казалось, что выбор часто слишком случаен, я все боялся слишком большого несоответствия между гигантскими задачами и выбираемыми людьми, которых я хорошо знал и которые казались мне не подготовленными для той или другой специальности. Ленин досадливо отмахивался от меня и в то же время с улыбкой говорил: «Пока — там посмотрим — нужны ответственные люди на все посты; если окажутся негодными — сумеем переменить». Как он был прав...» И все же, когда утром 26 октября на большевистской фракции съезда Ленин от имени ЦК сделал доклад о составе нового правительства, то, как вспоминал позднее С. А. Лозовский, являвшийся в Октябрьские дни секретарем Центрального совета профессиональных союзов, первые слова: «Председатель Совета Народных Комиссаров — Владимир Ильич Ульянов (Ленин)» — произвели потрясающее впечатление на всю фракцию. Как-то жутко стало: каждый понимал всю серьезность сделанного шага, причем ближайшее будущее представлялось пока еще в тумане».

    Наряду с рассмотрением состава будущего Советского правительства совещание ЦК РСДРП (б) и членов большевистской фракции II съезда Советов 26 октября одобрило предложенный В. И. Лениным проект декрета об образовании Рабочего и Крестьянского правительства. В полном соответствии с ленинским проектом было решено поставить во главе управления «отдельными отраслями государственной жизни» комиссии, которые должны были обеспечить проведение в жизнь провозглашенной съездом программы социалистического строительства. Как рассказывает Н. Н. Суханов, решение это было принято, по-видимому, не без учета опыта Великой французской революции и Парижской коммуны. «Коллегии будут управлять, как в Конвенте...» — так, по словам Н. Н. Суханова, ответил мимоходом на заданный им вопрос («Скажите, как вы будете управлять?») Л. Б. Каменев, один из участников упомянутого выше заседания ЦК РСДРП (б). Руководители этих комиссий — народные комиссары — и должны были составить новое правительство — Совет Народных Комиссаров. Слово «Совет» в названии будущего правительства указывало, что оно рождено революционным творчеством трудящихся России. Новое название «комиссары» противопоставлялось старому — «министры», тогда неразрывно связанному с буржуазно-помещичьей государственной машиной насилия и эксплуатации. И наконец, слово «народный» должно было отразить характер и направленность нового, пролетарского правительства — правительства рабочих и крестьян.

    Совет Народных Комиссаров, на который, согласно декрету съезда от 26 октября, возлагалось осуществление правительственной власти в стране под контролем Всероссийского съезда Советов и его Центрального Исполнительного Комитета, образовывался из председателей 12 комиссий: народных комиссаров по внутренним делам — А. И. Рыков, земледелия — В. П. Милютин, труда — А. Г. Шляпников, по делам торговли и промышленности — В. П. Ногин, народного просвещения — А. В. Луначарский, финансов — И. И. Скворцов-Степанов, по делам юстиции — Г. И. Оппоков (Ломов), иностранным делам — Л. Д. Бронштейн (Троцкий), по делам продовольствия — И. А. Теодорович, почт и телеграфов—Н. П. Авилов (Глебов), по делам национальностей — И. В. Джугашвили (Сталин) и трех членов Комитета по военным и морским делам — В. А. Антонов-Овсеенко, Н. В. Крыленко и П. Е. Дыбенко. Пост наркома по делам железнодорожным был временно оставлен незамещенным.

    «Провозглашается новое правительство...» — записано об этом в репортерском блокноте присутствовавшего на заседании Джона Рида.— С трибуны объявляется состав Совета Народных Комиссаров, причем каждое имя приветствуется аплодисментами в зависимости от революционных заслуг его владельца». Имя В. И. Ленина, отмечает Джон Рид, вызывает «несмолкающую бурю оваций». Одобрив «этот список чисто большевистского правительства», съезд избрал Председателем Совета Народных Комиссаров вождя пролетарской революции В. И. Ленина. Небезынтересно отметить, что в репортерских блокнотах Джона Рида, относящихся к 26 октября (по времени еще до сформирования Совета Народных Комиссаров), имеется запись о предполагавшемся уже тогда включении в состав нового правительства Г. В. Чичерина, ранее работавшего в российском МИД: «Чичерина, интернированного в Англии, думают назначить министром иностранных дел». И действительно, уже в январе 1918 года возвратившийся из Англии Г. В. Чичерин сначала фактически, а затем и официально возглавил всю работу Наркоминдела.

    Первое Советское правительство начало свою деятельность в составе, определенном декретом 26 октября, кроме И. И. Сквор-цова-Степанова и Г. И. Оппокова (Ломова), которые находились в Москве и, перегруженные партийной и советской работой, так и не вступили в должности народных комиссаров финансов и юстиции. Поэтому во главе Наркомфина был поставлен активный участник Февральской и Октябрьской революций, комиссар ВРК в Государственном банке В. Р. Менжинский, а Народного комиссариата юстиции — делегат II Всероссийского съезда и член ВЦИК Совета П. И. Стучка, юрист по образованию и бывший присяжный поверенный.

    Вскоре состав Совнаркома подвергся новым изменениям. В ноябре 1917 года был заполнен остававшийся до этого в правительстве вакантный пост наркома по делам железнодорожным: по инициативе В. И. Ленина временным заместителем народного комиссара путей сообщения был назначен один из активных деятелей железнодорожного и водно-транспортного движения в России М. Т. Елизаров. Назначения на другие посты получили вскоре Н. В. Крыленко и В. А. Антонов-Овсеенко, первый из которых был назначен верховным главнокомандующим вместо отстраненного СНК от исполнения обязанностей главковерха генерала Духонина, а второй — сначала главнокомандующим по обороне Петрограда и командующим Петроградским военным округом, а затем главнокомандующим советскими войсками, действовавшими на юге страны против контрреволюционных войск Каледина. Образованный ранее в составе СНК Комитет по военным и морским делам уже в ноябре был преобразован в самостоятельные комиссариаты по военным и по морским делам, во главе которых встали Н. И. Подвойский и П. Е. Дыбенко.

    В дополнение к декрету об образовании Совета Народных Комиссаров А. М. Коллонтай была назначена 30 октября народным комиссаром общественного призрения, 19 ноября во главе Народного комиссариата государственного контроля был поставлен Э. Э. Эссен. Деятельность образованной в начале декабря Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем возглавил Ф. Э. Дзержинский, 12 декабря председателем ВСНХ на правах народного комиссара по организации и регулированию производства был утвержден В. В. Оболенский (Н. Осинский) и, наконец, 31 января 1918 года членом Совнаркома с правом совещательного голоса в качестве представителя Совета врачебных коллегий был утвержден доктор А. Н. Винокуров.

    В ноябре 1917 года в составе Совета Народных Комиссаров произошли также изменения, связанные с обострением политической борьбы вокруг вопроса о правительственной власти. Как известно, Советской власти в это время пришлось вести борьбу с антисоветскими мятежами в Петрограде и Москве и наступлением войск Керенского—Краснова на революционную столицу. Именно в эти дни, когда шла исключительно напряженная борьба за само существование Советской власти, Викжель (Всероссийский исполнительный комитет союза железнодорожников) организовал в здании бывшего министерства путей сообщения заседание комиссии по выработке соглашения между партиями и организациями. Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев и поддержавшие их некоторые члены Совнаркома (В. П. Ногин, А. И. Рыков, В. П. Милютин) решили уступить требованию меньшевистско-эсе-ровского блока о создании однородного социалистического правительства, включая ушедших 25 октября с заседания II Всероссийского съезда меньшевиков и правых эсеров. При этом фактически было достигнуто предварительное соглашение об организации взамен ВЦИК так называемого «Народного Совета» и кардинальном изменении состава будущего правительства, в котором не нашлось места В. И. Ленину и Л. Д. Троцкому, а отдельным представителям большевиков отводились явно второстепенные роли. Это означало, что они согласились с тем, о чем писала в те напряженнейшие дни газета «Новая жизнь»: «...ясно, что в России — стране крестьянской и мелкобуржуазной по преимуществу — отстаивать и углублять завоевания революции возможно лишь при активной поддержке мелкобуржуазных партий». Л. Б. Каменев и другие, как указывал впоследствии В. И. Ленин, опасались тогда, что «большевики слишком изолируют себя, слишком рискованно идут на восстание, слишком неуступчивы к известной части меньшевиков и «социалистов-революционеров»1. Эта часть большевистских лидеров (Л. Б. Каменев, А. И. Рыков, В. П. Милютин, Г. Е. Зиновьев, В. П. Ногин и др.) вне широкой коалиции видела «только один путь: сохранение чисто большевистского правительства средствами политического террора...». Другая часть — большинство во главе с В. И. Лениным,— по существу, придерживалась точки зрения, высказанной Л. Д. Троцким 1 ноября 1917 года на заседании ЦК РСДРП (б) по поводу предложения соглашательского Викжеля о создании широкого представительного органа «всей демократии», перед которым было бы ответственно правительство,— «...незачем было устраивать восстания, если мы не получим большинства... ясно, что они не хотят нашей программы. Мы должны иметь 75% (мест.— М. И.)». На ультимативное требование большинства ЦК РСДРП (б) «подчиниться партийной дисциплине и проводить ту политику, которая формулирована в принятой ЦК резолюции товарища Ленина», оппозиционеры ответили выходом из состава ЦК (Каменев, Зиновьев, Ногин, Рыков, Милютин) и СНК (Рыков, Ногин, Милютин). С ними солидаризировались также народный комиссар по продовольствию И. А. Тео-дорович, народный комиссар труда А. Г. Шляпников и заведующий отделом законодательных предположений Комиссариата труда Ю. Ларин (М. А. Лурье). А. Г. Шляпников и И. А. Теодорович, однако, не сложили с себя обязанности народных комиссаров и продолжали работать в составе Советского правительства.

    В связи с этими разногласиями в ЦК РСДРП (б) и Совнаркоме буржуазная газета «День» поспешила объявить 7 ноября о «провале» власти Совета Народных Комиссаров: «Дело накануне краха, и это сознают друзья Ленина. Понимает ли это Ленин?» В тот же день на страницах большевистской «Правды» был дан быстрый и решительный ответ. В опубликованном обращении ЦК РСДРП(б) ко всем членам партии и трудящимся России, автором которого был В. И. Ленин, говорилось: «Мы твердо стоим на принципе Советской власти, т. е. власти большинства, получившегося на последнем съезде Советов, мы были согласны и остаемся согласны разделить власть с меньшинством Советов, при условии лояльного, честного обязательства этого меньшинства подчиняться большинству и проводить программу, одобренную всем Всероссийским Вторым съездом Советов и состоящую в постепенных, но твердых и неуклонных шагах к социализму. «В России не должно быть иного правительства, кроме Советского правительства»,— подчеркивалось в обращении. Вместе с тем далее разъяснялось, что поскольку большинство съезда Советов поддержало большевиков, то именно «правительство, составленное этой партией, является поэтому Советским правительством»1. «Страна ответила громом негодования...— засвидетельствовал Джон Рид.— Народ негодовал на дезертиров, и это негодование заливало ЦИК. Несколько дней Смольный буквально затоплялся яростными делегациями и целыми комитетами от фронтов, от Поволжья, от петроградских заводов». Подобные наблюдения зафиксировал в своих ноябрьских записях в дневнике 1917 года академик В. И. Вернадский, входивший в состав ЦК партии кадетов: «...в сущности, массы за большевиков...» (3 ноября, Петроград); «...Несомненно, в большевистском движении много глубокого, народного...» (14 ноября, Петроград).

    Твердая позиция руководимых В. И. Лениным ЦК РСДРП (б) и СНК была действительно поддержана не только местными партийными организациями, но и Советами и революционными трудящимися всей страны, и прежде всего Москвы и Петрограда. Так, вслед за широкой волной многотысячных митингов и собраний, прошедших на Адмиралтейском, Невском судостроительном и механическом, Обуховском, Ижорском, Русско-Балтийском, Кабельном, Оптическом, Гейслера и многих других заводах и фабриках, решительно осудивших линию оппозиционной группы, резкая отповедь поведению правосоциалистических лидеров была дана и на бурном собрании представителей частей Петроградского гарнизона, состоявшемся 11 ноября в солдатском клубе Преображенского полка и продолжавшемся 13 часов. Гарнизонное собрание приняло резолюцию, в которой говорилось: «...во-первых, вынести резкое порицание тем партиям, которые, прикрываясь лозунгом соглашения, на самом деле хотят сорвать завоевания, добытые народом в дни Октябрьской революции; во-вторых, выразить полное доверие ЦИК Советов и Совету Народных Комиссаров и обещать полную поддержку».

    Удивительный реализм, дальнозоркость, уверенность в победе пролетарской революции и огромный авторитет В. И. Ленина в значительной мере способствовали сохранению единства партии и ее ЦК, обеспечили быстрый и успешный исход развернувшейся вокруг состава первого Советского правительства острейшей политической борьбы. Громадную работу провел он по укреплению Совнаркома и пополнению его состава лучшими представителями партии. «Ленин,— писал А. Ломов,— энергично искал кандидатов в наркомы и на ответственные посты. И после этого ЦК тут же оформлял очередное назначение. Разногласий не было». 8 ноября вместо Л. Б. Каменева, отстраненного в соответствии с решением ЦК РСДРП (б) от председательствования в ЦИК, по предложению В. И. Ленина председателем Центрального Исполнительного Комитета Советов избирается Я. М. Свердлов. На ответственный пост наркома внутренних дел вместо А. И. Рыкова, ставшего в дальнейшем одним из руководителей Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ), был выдвинут делегат II Всероссийского съезда Советов, бывший токарь мариупольского завода «Прови-данс» и член IV Государственной думы Г. И. Петровский; заместителем наркома земледелия В. П. Милютина был назначен работавший ранее в Московском губернском земстве А. Г. Шлихтер и т. д.

    Впоследствии, вспоминая об этом, В. И. Ленин писал: «...ряд превосходных коммунистов в России сделали ошибку, о которой у нас неохотно теперь вспоминают. Почему неохотно? Потому, что без особой надобности неправильно вспоминать такие ошибки, которые вполне исправлены... товарищи ушли демонстративно со всех ответственных постов и партийной и советской работы к величайшей радости врагов советской революции. Дело дошло до крайне ожесточенной полемики в печати со стороны Цека нашей партии против ушедших в отставку. А через несколько недель — самое большое через несколько месяцев — все эти товарищи увидели свою ошибку и вернулись на самые ответственные партийные и советские посты»1.

    Так завершился первый кризис в Совете Народных Комиссаров и в Центральном Комитете партии большевиков, возникший на почве различия взглядов ее лидеров на возможность создания и однородного социалистического правительства. Казалось бы, все достаточно ясно и на этом можно поставить точку. Но, к сожалению, в советской историографии эта важная и вместе с тем сложная тема остается одним из наименее изученных «белых пятен» на исторической карте Октябрьской революции, так как лозунг однородного социалистического правительства и события, связанные с борьбой за его создание, трактовались только как попытка «мирным путем» отстранить ленинскую партию от власти.

    Особый интерес представляет специальное изучение вопроса о ленинской тактике левого блока на различных этапах развития революционного движения в России — как в дооктябрьский, так и особенно в послеоктябрьский периоды. Значение такого рассмотрения станет понятным, если обратиться, в частности, к ленинской работе «Наши задачи и Совет рабочих депутатов». В этой работе, представляющей собой письмо в редакцию ЦО РСДРП «Новая жизнь» от 2—4 ноября 1905 года, В. И. Ленин писал: «Мне сдается, что нецелесообразно было бы со стороны Совета примыкать всецело к одной какой-либо партии». И далее, сознавая, что «это мнение удивит, вероятно, читателей», он подробно разъяснял важность того, чтобы Советы привлекали в свой состав «депутатов не от рабочих только, а во-первых, от матросов и солдат, во-вторых, от революционного крестьянства, в-третьих, от революционной буржуазной интеллигенции»1.

    Вернемся, однако, к составу первого Советского правительства. Все указанные выше и другие персональные назначения и перемещения (в связи с созданием новых советских ведомств, ввиду отсутствия или отъезда ряда членов Совнаркома в различные районы страны и т. д.) не меняли принципиальной сущности и классового характера избранного II Всероссийским съездом Советов Совета Народных Комиссаров, который не только по способу создания, но и по своему составу коренным образом отличался от царского и буржуазных правительств старой России.

    Большая часть членов Совнаркома пришла в революцию из семей рабочих и крестьян, демократической интеллигенции, широких кругов служащих и военнослужащих. Некоторые (например, А. М. Коллонтай, А. В. Луначарский, Л. Д. Троцкий) были выходцами из привилегированной буржуазно-дворянской или обеспеченной мелкобуржуазной среды. Объединив в своем составе русских и украинцев, белорусов и евреев, поляков и латышей, армян и грузин, руководимое В. И. Лениным первое Советское правительство вместе с тем представляло собой весьма показательную картину, отражая фактически всю географию огромной России — от ее важнейших промышленных центров до отдаленных национальных окраин. Ленинский Совнарком явился образцом подлинно интернационального союза представителей трудящихся многонациональной страны.

    Трудящиеся России с полным основанием могли гордиться составом Советского правительства, образованного из видных деятелей большевистской партии, крупнейших ее трибунов и организаторов. Из 92 человек, постоянно и активно участвовавших в работе первого Советского правительства в 1917—1918 годах (народные комиссары, заместители наркомов, ведущие члены коллегий комиссариатов), 90 были большевиками (более половины из них — 51 человек — вступили в партию до 1904 года, 20 человек — с 1904 до 1908 года, 19 человек — с 1908 до октября 1917 года). Первое Советское правительство было молодым по возрасту членов Совнаркома и других ведущих руководителей: 15 человек имели возраст от 55 до 47 лет (старейшими являлись М. Т. Елизаров — 55 лет и М. С. Ольминский — 54 года; 47 лет было в 1917 году В. И. Ленину, И. И. Скворцову-Степанову, А. Д. Цюрупе и др.); 38 человек — от 46 до 37 лет (именно 37 лет исполнилось в 1917 году И. В. Сталину и Л. Д. Троцкому); 33 человека — от 36 до 27 лет; 4 человека были моложе 27 лет (Ф. Ф. Раскольников, Э. М. Склянский, Г. Ф. Федоров, В. Я. Чубарь). 51 человек из этого состава Совнаркома имели высшее или незаконченное высшее образование, 18 человек — среднее или специальное образование, продолженное в «революционных университетах» царских тюрем, ссылок и эмиграции. В начале 1918 года замечательный русский ученый К. А. Тимирязев писал, что «за тысячелетнее существование России в рядах правительства нельзя было найти столько честности, ума, знания, таланта и преданности своему народу, как в рядах большевиков».

    На должности наркомов и другие ответственные посты в советском государственном аппарате ленинская партия выдвинула юристов и медиков, журналистов и военных, инженеров и экономистов, химиков и математиков, биологов и статистиков, многие из которых учились за границей или жили там в эмиграции, прекрасно владели иностранными языками, являлись блестящими ораторами и публицистами. Это отмечали даже те, кто по своим взглядам был далек от большевизма. «...Первый Совет Народных Комиссаров,— писал, например, руководитель миссии Красного Креста США в России в 1917 году полковник Р. Робине,— если основываться на количестве книг, написанных его членами, и языков, которыми они владели, по своей культуре и образованности был выше любого кабинета министров в мире».

    За начальный, «смольнинский» период деятельности первого Советского правительства сохранилась одна-единственная фотография Совнаркома, относящаяся к январю—февралю 1918 года. На ней запечатлены (слева направо): И. 3. Штейнберг, И. И. Скворцов-Степанов, Б. Д. Камков, В. Д. Бонч-Бруе-вич, В. Е. Трутовский, А. Г. Шляпников, П. П. Прошьян, В. И. Ленин, И. В. Сталин, А. М. Коллонтай, П. Е. Дыбенко, Е. К. Кокша-рова, Н. И. Подвойский, Н. П. Горбунов, В. И. Невский, А. В. Шот-ман, Г. В. Чичерин. Небезынтересно, что редко публиковавшаяся фотография эта, за считанными исключениями, всегда воспроизводилась в печати (даже в таких солидных изданиях, как специальный двухтомник «Ленин. Собрание фотографий и кинокадров». М., 1980. Изд. 2-е) с «глухой» подписью: «В. И. Ленин в Смольном на заседании Совета Народных Комиссаров». Отсутствие «расшифровки» — обозначения лиц, присутствовавших тогда на заседании ленинского Совнаркома, разумеется, не случайно. Указать фамилии этих лиц означало признать, что в составе первого Советского правительства при В. И. Ленине могли, оказывается, находиться не только одни большевики (пятеро из запечатленных на фотографии были впоследствии уничтожены Сталиным), но и представители другой партии. Вот почему уникальность этого снимка состоит не только в том, что он единственный. Одновременно эта фотография представляет собой всем очевидное свидетельство совместного участия в работе руководимого В. И. Лениным первого Советского правительства лидеров большевиков и левых эсеров.

    Как уже отмечалось, первый состав Совнаркома был однопартийным. Предложение о сотрудничестве было отвергнуто тогда фракцией левых эсеров, «не пожелавших,— как указывал В. И. Ленин на заседании ВЦИК 4 ноября 1917 года,— разделить со своими соседями слева ответственность в эти тяжелые, критические дни»1. Однако для дальнейшего упрочения власти Советов и успешного продолжения строительства нового государства исключительное значение имело завоевание прочной поддержки трудового крестьянства, укрепление его союза с рабочим классом. Партии большевиков, выступавшей за объединение всех трудящихся России под руководством рабочего класса, пришлось выдержать напряженную борьбу с буржуазными и мелкобуржуазными партиями за широкие массы крестьянства. Важнейшими моментами этой борьбы явились состоявшиеся в Петрограде в ноябре — начале декабря 1917 года Чрезвычайный и II Всероссийские съезды Советов крестьянских депутатов, завершившиеся образованием единого ВЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

    Победа левых эсеров сначала на Чрезвычайном, а затем на II Всероссийском крестьянском съездах, выступивших в блоке с большевиками, определила успешное завершение переговоров ЦК левоэсеровской партии с Совнаркомом, в результате которых в ночь с 9 на 10 декабря было достигнуто окончательное соглашение о вхождении семи представителей левых эсеров в состав Советского правительства. А. Л. Колегаев остался наркомом земледелия, И. 3. Штейнберг занял пост народного комиссара юстиции, П. П. Прошьян — пост народного комиссара почт и телеграфов. Представители левых эсеров встали также во главе двух новых комиссариатов — местного самоуправления и имуществ республики. Соглашение было заключено на основе социалистической платформы большевиков. Лидеры левых эсеров обязались проводить в своей деятельности общую политику Совета Народных Комиссаров.

    Самой жизнью поставленные перед необходимостью^ сделать решительный выбор, левые эсеры, учитывая все возраставшие симпатии крестьянских масс к большевистской партии и Советской власти, оказались вынуждены порвать с правым крылом своей партии, а также и со всем контрреволюционным лагерем и заключили правительственный блок с большевиками. «Вам, должно быть, известно, с каким трудом мы вошли в состав правительства — вопрос этот решался самой жизнью»,— говорил об этом позднее, весной 1918 года, П. П. Прошьян, выступая с докладом ЦК на съезде партии левых эсеров. Тем, кто строил какие-то иллюзии в отношении использования в этот период левых эсеров в борьбе против Советской власти, пришлось теперь от них отказаться. Естественно, что вся буржуазная и соглашательская пресса тотчас же единодушно предала левых эсеров анафеме, объявив их партией «придворных критиков» большевистского правительства, приковавших себя к «колеснице Ленина» и обреченных вместе с ней на неминуемую и скорую политическую гибель.

    Принципиально иную оценку вхождению левых эсеров в Совет Народных Комиссаров дали большевики. Как писал В. И. Ленин в письме в редакцию «Правды», напечатанном в газете 19 ноября 1917 года, правительственный союз большевистской партии с левыми эсерами может быть «честной коалицией», ибо «коренного расхождения интересов наемных рабочих с интересами трудящихся и эксплуатируемых крестьян нет. Социализм вполне может удовлетворить интересы тех и других»1. В рассматриваемый период в целом этого удалось достигнуть. Совместное участие большевиков и левых эсеров в деятельности Советского правительства и ВЦИК Советов действительно имело важное значение в закреплении победы Октябрьской революции, в упрочении союза рабочего класса и трудового крестьянства. Выступая 11 января 1918 года на III Всероссийском съезде Советов с отчетом о деятельности Советского правительства, В. И. Ленин отметил это, заявив под дружные аплодисменты делегатов съезда: «...на основании двухмесячного опыта совместной работы я должен сказать определенно, что у нас по большинству вопросов вырабатывается решение единогласное»1.

    Как известно, в дальнейшем пути недавних союзников по советской правительственной коалиции бесповоротно разошлись. И отнюдь не по вине большевиков: уже 16 марта в знак протеста против ратификации Брестского мирного договора левые эсеры отозвали своих представителей из Совнаркома, а затем в начале июля того же 1918 года пошли на открытое вооруженное выступление против Советской власти. Однако сам факт их достаточно длительного и плодотворного в целом сотрудничества с большевиками неоспоримо опровергает утверждения о якобы изначальном нежелании В. И. Ленина и его сторонников разделить власть с другими социалистическими партиями.

    На том же III Всероссийском съезде Советов было принято предложение исключить из установленного ранее наименования Советского правительства слово «временное». Высший исполнительный орган новой власти — Совет Народных Комиссаров, связавший в единую систему Советы всей страны, было решено теперь именовать: «Рабочее и Крестьянское правительство Российской Советской Республики».

    Это произошло спустя всего лишь несколько дней после того, как в 4 часа дня 5 января 1918 года в Таврическом дворце в Петрограде на свое первое и последнее заседание собрались депутаты Всероссийского Учредительного собрания. Фактическая история выборов в Учредительное собрание, обстоятельств созыва, проведения и роспуска одного из самых коротких буржуазных парламентов, продолжавшегося всего лишь около 12 часов, достаточно хорошо исследована. Однако не будет преувеличением сказать, что до сих пор не удалось осуществить всесторонний и аргументированный анализ этой сложнейшей применительно к условиям России начала XX века проблемы, включающей целый ряд вопросов, и сегодня образующих предмет самых острых дискуссий в нашем обществе.

    Могло ли Учредительное собрание предоставить иной, альтернативный состоявшемуся путь развития революции и страны? Каковы были реальные шансы на достижение разумного компромисса между представленными в нем политическими силами? Насколько обоснованны обвинения Ленина и большевиков в том, что именно они (и только они) виноваты в ликвидации открывшейся, казалось бы, возможности сотрудничества демократических партий в рамках законно избранного общероссийского парламента? В чем, наконец, состоят главные уроки исторической драмы, разыгравшейся тогда в стенах Таврического дворца, но имевшей, как теперь становится все более ясно, далеко идущие последствия для всей последующей судьбы страны.

    В поисках таких ответов обязательно надо учитывать конкретно-исторические условия и особенности развития России на рубеже XIX—XX столетий. Российская Государственная дума — бледная копия европейских парламентов,— период жизни которой составил чуть более десятилетия, увы, не смогла утвердить прочных традиций подлинно демократических политических институтов и свобод. Попытки создать действительно всенародное Учредительное собрание, пользующееся всеобщей поддержкой, не удались. Причем в равной мере это относится и к до-, и к послеоктябрьскому периоду. Как вспоминал один из членов руководства партии эсеров Н. Святицкий, «Учредительное собрание бесславно погибло... не потому, что у нас не было индивидуальной решимости погибнуть вместе с ним... Обстоятельства... заключались... не в матросском окрике, а в том равнодушии, с каким отнесся народ к нашему разгону и которое позволило Ленину махнуть на нас рукой...»

    И это неудивительно. Потребность в политических свободах и общечеловеческая культура — вещи неразрывные. Ее и не могло быть в массе при наличии в России начала XX века трех четвертей неграмотного населения, старшее поколение которого помнило еще крепостное право.

    Думается, надо иметь в виду и то, что на единственном заседании Учредительного собрания 5 января 1918 года встретились стороны, которые к этому времени уже плохо понимали, а точнее, даже не желали слушать друг друга. И это несмотря на то, что созыв Учредительного собрания был программным требованием всех социалистических партий страны — эсеров, большевиков, меньшевиков, украинских и других национальных группировок социалистов, а именно их представители составили подавляющее число депутатов.

    Неизменно выдвигая на первый план классовый подход и классовые оценки, бесспорный лидер и идеолог большевиков В. И. Ленин, как известно, был убежденным сторонником государства типа Парижской коммуны. Вместе с тем признавая сохранение при социализме принципа буржуазного права без буржуазии, то есть равенства всех перед законом, он указывал на невозможность со циализма без осуществления полной демократии. Вот почему еще в. 1905 году Ленин обращал внимание на важность участия в Советах представителей всех революционных и демократических партий: «Мы не боимся такой широты и разношерстности состава, а желаем ее, ибо без объединения пролетариата и крестьянства, без боевого сближения социал-демократов и революционных демократов невозможен полный успех великой русской революции»1. Вот почему уже после победы Октября, в марте 1918 года, он предлагал разработать в изменившихся условиях «новую программу Советской власти, нисколько не отрекаясь от использования буржуазного парламентаризма», в том случае, «если ход борьбы отбросит нас назад»2.

    Следует также помнить, что успех политического диалога в Учредительном собрании, как и вся кардинальная проблема мирного или немирного перехода власти к Советам и последующего развития революции, зависел не только от одних большевиков, но и от их оппонентов.

    Развитие событий после свержения царизма убедительно показало, что правительство нового режима, в каких бы сочетаниях ни садились в министерские кресла лидеры буржуазных и соглашательских мелкобуржуазных партий, и не собиралось решать, по существу, острейшие политические и социально-экономические вопросы. Ярким проявлением недовольства политикой Временного правительства явились политические кризисы 1917 года (апрельский, июньский и июльский), когда трудящиеся на собственном опыте разочаровались в «коалиции» меньшевиков и эсеров с буржуазией и убедились в правильности политической линии ленинской партии.

    Однако меньшевистско-эсеровские лидеры, находившиеся в плену буржуазных представлений об «отсталой России» и «неспособности» ее народных масс к самостоятельному участию в историческом процессе, и не помышляли о дальнейшем развитии революции, тем более о выходе ее за буржуазно-демократические рамки. Так было весной 1917 года, когда они отвергли сделанное в Апрельских тезисах В. И. Ленина предложение Советам (мень-шевистско-эсеровским!) взять власть в свои руки, оставив за большевиками, находившимися тогда в меньшинстве, роль политической оппозиции. Так было и осенью того же года, когда после разгрома корниловщины В. И. Ленин в начале сентября предлагал лидерам меньшевиков и эсеров образовать без буржуазных партий правительство «целиком и исключительно ответственное

    1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 12. С. 66.

    2 Там же. Т. 36. С. 53—54, 58.

    2 Первое Советское правительство

    перед Советами». Большевики, оставаясь в оппозиции, отказались бы «от выставления немедленно требования перехода власти к пролетариату и беднейшим крестьянам, от революционных методов борьбы за это требование». Все это обеспечило бы, подчеркивал Ленин, «мирное движение революции вперед, мирное изживание партийной борьбы внутри Советов»1.

    Но, как известно, меньшевистско-эсеровское руководство вновь отказалось от предложенного компромисса. Между тем тогда же, в первой половине сентября, опровергая распространявшийся буржуазной прессой миф об «угрозе» гражданской войны в случае образования союза большевиков с меньшевиками и эсерами, Ленин уверенно писал: «Если есть абсолютно бесспорный, абсолютно доказанный фактами урок революции, то только тот, что исключительно союз большевиков с эсерами и меньшевиками, исключительно немедленный переход всей власти к Советам сделал бы гражданскую войну в России невозможной. Ибо против такого союза, против Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов никакая буржуазией начатая гражданская война немыслима, этакая «война» не дошла бы даже ни до одного сражения...»2

    В условиях наступившего в 1917 году в России общенационального кризиса проявилась явная неспособность Временного правительства решить вопросы о мире и о земле, многие другие важнейшие социально-экономические проблемы жизни страны. «Топтались везде — и в армии, и в аграрном вопросе, и в вопросе о войне и мире,— вынужден был признать позднее сам А. Ф. Керенский.— Можно сказать, все государство топталось на месте, зацепившись за кадетский пень». Несмотря на все это, лидеры меньшевиков и эсеров по-прежнему цеплялись за коалицию с буржуазными партиями и всячески уклонялись от сближения с набиравшими силу большевиками. В результате в очередной раз был упущен шанс не свернуть на тот путь, который вел страну к тяжелейшим испытаниям.

    Вот почему уже позднее, выступая 2 марта 1920 года с докладом на заседании I Всероссийского съезда трудовых казаков, В. И. Ленин имел достаточно оснований, чтобы напомнить: «Эсеры и меньшевики проделали опыт, нельзя ли обойтись с капиталистами по-мирному и перейти от них к социальной реформе. Они по-добру хотели перейти в России к социальной реформе, только чтобы не обижать капиталистов. Они забыли, что господа капи1 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 34. С. 135.

    2 Там же. С. 222.

    талисты есть капиталисты и что их можно только победить. Они говорят, что большевики залили страну кровью в гражданской войне. Но разве вы, господа эсеры и меньшевики, не имели 8 месяцев для вашего опыта? Разве с февраля до октября 1917 года вы не были у власти вместе с Керенским, когда вам помогали все кадеты, вся Антанта, все самые богатые страны мира? Тогда вашей программой было социальное преобразование без гражданской войны. Нашелся ли бы на свете хоть один дурак, который пошел бы на революцию, если бы вы действительно начали социальную реформу? Почему же вы этого не сделали? Потому что ваша программа была пустой программой, была вздорным мечтанием»1.

    Рассматривая историю создания первого Советского правительства, нельзя не привести хотя бы несколько штрихов из облика Ленина — Председателя Совнаркома. «Что он (В. И. Ленин.— М. И.) совершил, знают все в мире; главная часть современной истории так или иначе связана с его делами и их последствиями,— справедливо отмечал в своих «Заметках по истории современности» известный советский публицист Эрнст Генри.— Что он думал, что написал, как боролся, как побеждал — тоже общеизвестно. Но о стиле его повседневной работы... о том, как сидя за письменным столом в своем кабинете, он час за часом делал свое дело, чего как руководитель требовал от себя и других, знают гораздо меньше».

    После победы Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде В. И. Ленин сначала в Смольном, а затем в Московском Кремле изо дня в день вел поистине титаническую теоретическую, политическую и организаторскую работу. «Все, что касалось Советского государства, России, партии, должно было проходить через его голову,— с почтительным удивлением констатировала германская газета «Франкфуртер Цайтунг».— Важнейшие правительственные постановления, длинные тезисы для дискуссии на партийных съездах, полемические брошюры... все это он писал сам. Положительно нельзя не изумляться, что этот человек сумел выработать себе столь ясное понимание текущей политики и столь твердую уверенность и глазомер в своей колоссальной исторической работе...» При этом, как справедливо подметил Д. И. Курский, собственно сочинения Ленина (несмотря на их громадный объем) составляли «лишь '/го его работы, его наследства. Главная часть его творчества происходила повседневно в телефонных разговорах, в личных указаниях, в коротеньких записках, где несколько строчек являлись иногда ясным и сжатым трактатом программного вопроса».

    Это было действительно так. Председатель Совета Народных Комиссаров, говорилось в одном из документов Управления делами Совнаркома, датированном 30 октября 1918 года, «занимается усиленным умственным трудом и работает неограниченное число часов». Вот, например, красноречивое свидетельство корреспондента шведской газеты «Фолькетс дагблад политикен», получившего 20 января 1918 года интервью у главы Советского правительства: «...чувствует себя прекрасно, несмотря на огромное бремя работы, которое почти не оставляет ему времени для сна. У меня есть только одна мечта, сказал он, отдохнуть хотя бы полчаса»1.

    Вот краткий перечень проделанного Председателем Совета Народных Комиссаров в один из его обычных и отнюдь не самых напряженных рабочих дней, продолжавшихся, как правило, далеко за полночь...

    Этот день, 18 ноября 1917 года, как и всегда, начался с просмотра газет и корреспонденции. Председателя Совнаркома ожидали на письменном столе горы бумаг. Свежие выпуски газет, заграничные издания, телеграммы, сводки наркоматов... Здесь, как в фокусе, сходились важнейшие вопросы жизни страны — военные, экономические, культурные. И казалось невозможным сразу разобраться в этом бумажном потоке и быстро принять необходимое, нередко единственно правильное решение. Но секретари Совнаркома, покидая кабинет Ленина после сообщения о срочных делах и о выполнении сделанных накануне распоряжений, знали: через несколько часов все будет прочитано. Умение Ленина мгновенно схватывать содержание газетной статьи, письма или документа, едва бросив на них взгляд, было действительно удивительно. «Если бы не видеть десятки и сотни раз это изумительное чтение документов, то, право, и поверить было бы невозможно,— отмечал первый управляющий делами Советского правительства В. Д. Бонч-Бруевич.— Надо было обладать той изумительной изощренной памятью, мгновенностью восприятия, какая была у Владимира Ильича...»

    Тогда же Ленин беседует с А. А. Иоффе перед его отъездом в Брест-Литовск в качестве председателя делегации для переговоров со странами германской коалиции; дает указания о позиции делегации на переговорах; во время беседы делает пометки о необходимости дать распоряжение коменданту Николаевского вокзала Петрограда о предоставлении делегации вагона и др.

    В первой же половине дня Ленин принимает руководящих работников Народного комиссариата по продовольствию П. А. Кузьмина и А. С. Якубова и беседует с ними о положении дел в комиссариате; подписывает несколько документов о новых назначениях на ответственные посты в советском правительственном аппарате.

    В течение этого же дня (до 17 часов) Ленин принимает участие в работе Всероссийского Чрезвычайного съезда Советов крестьянских депутатов, дважды выступив в ходе заседания, а затем с заключительным словом по аграрному вопросу.

    Возвратившись в Смольный, Ленин пишет затем в связи с заданным ему на заседании съезда вопросом о социализации земли письмо «Союз рабочих с трудящимися и эксплуатируемыми крестьянами» и направляет его в редакцию «Правды». На следующий день эта статья была опубликована в газете.

    А в 19 часов все того же 18 ноября, как и обычно, В, И. Ленин в качестве председательствующего открыл очередное заседание Совета Народных Комиссаров. Он пишет проект постановления об окладах высшим чиновникам и служащим и размерах вознаграждения народным комиссарам; вносит исправления в проект декрета о Петроградском телеграфном агентстве и подписывает его.

    В чрезвычайных условиях первых послеоктябрьских месяцев на заседаниях Совнаркома рассматривалось обычно 15—20, а то и больше вопросов. Так и 18 ноября в повестку заседания правительства было включено около 20 различных вопросов государственной и хозяйственной жизни страны: проект декрета об организации Высшего совета народного хозяйства; национализации заводов Донецкого бассейна, о квартирном законе... о письме Центральной комендатуры рабочей Красной гвардии .. о Комитете по народному здравоохранению... о реквизиции сельскохозяйственных машин и орудий... просьба казачьего комитета об ассигновании средств на издание органа трудового казачества... проекты декретов о гражданском браке и о расторжении брака и др. При обсуждении внеочередного заявления П. Е. Дыбенко о реквизиции продовольствия морского ведомства Совет Народных Комиссаров поручает ему расследовать этот вопрос и в случае необходимости обратиться за содействием к В. И. Ленину.

    В тот же вечер в соответствии с указаниями, полученными сотрудниками аппарата Совнаркома от Ленина, от его имени была отправлена ответная телеграмма Подольскому Совету, в которой сообщалось, что право роспуска городских дум и организации выборов в новые думы предоставляется местным Советам. И так изо дня в день, из месяца в месяц.

    Заседания Советского правительства и созданного 30 ноября 1918 года Совета Обороны (преобразованного в апреле 1920 года

    в Совет Труда и Обороны) собирались в те годы почти каждый вечер. Они проходили в так называемом Красном зале — примыкавшей к рабочему кабинету В. И. Ленина большой комнате, где от стола Председателя СНК и СТО параллельно окнам стояли два длинных стола под красным сукном. Как сообщалось в одном из документов Управления делами СНК, относящихся к июню 1918 года, «занятия в Совете Народных Комиссаров продолжаются ежедневно до 2—3 часов ночи...»

    Уже 18 декабря 1917 года Советское правительство утвердило написанную Лениным инструкцию «о том, как ставить вопросы на повестку». Для внесения вопроса на рассмотрение Совнаркома обязательно требовалось представить краткую пояснительную записку (не более 2—3 страниц), проект декрета или постановления СНК или СТО и отзывы о нем всех заинтересованных народных комиссариатов и ведомств. Вместе с другими ленинскими указаниями эта инструкция легла в основу повседневной деятельности СНК, СТО и Малого Совнаркома и явилась образцом для постановки работы коллегий народных комиссариатов и всех других органов советского государственного аппарата в центре и на местах.

    «Обычная картина заседания Совнаркома,— вспоминал первый советский нарком здравоохранения Н. А. Семашко,— была такова... Спешишь попасть на заседание минута в минуту без всякого опоздания. Владимир Ильич сам был точен, как часовая стрелка, такой же точности он требовал от всех нас...» Опоздание Ленин рассматривал как нарушение рабочей дисциплины и недопустимую потерю времени. Особыми постановлениями ВЦИК и СНК за неаккуратное посещение заседаний и опоздания без уважительных причин были установлены строгие взыскания (выговор с занесением в протокол, денежный штраф, выговор в печати и т. д.). Разговаривать на заседаниях Совнаркома не разрешалось: все присутствовавшие (кроме докладчиков и выступавших в прениях) обменивались мнениями в письменной форме—записками.

    В начале апреля 1919 года во время одного из заседаний Советского правительства В. И. Ленин написал следующую записку наркому юстиции Д. И. Курскому: «Пора утвердить общий регламент СНК. 1. Докладчикам 10 минут. 2. Ораторам 1-й раз — 5, 2-й раз — 3 минуты. 3. Говорить не > (более.—М. И.) 2-х раз. 4. К порядку 1 за и 1 против по 1 минуте. 5. Изъятия по особым постановлениям СНК»1. Предложенный Д. И. Курским в соответствии с ленинскими указаниями регламент был утвержден 5 апреля 1919 года, и Ленин, как председательствующий на заседаниях Совнаркома, всегда неукоснительно его придерживался. Любителям пространных выступлений, поглядывая на часы, постоянно напоминал: «Тут, товарищи, не митинг; агитацией заниматься нечего, нужно говорить только дело». По свидетельству секретаря Совнаркома Л. А. Фотиевой, заметка Ленина «Об очистке русского языка» была написана им во время одного из заседаний. Весьма выразителен подзаголовок: «Размышления на досуге, т. е. при слушании речей на собраниях».

    При протоколах СНК сохранилось большое количество листков со сделанными В. И. Лениным записями фамилий участников заседаний и пометками против каждой из них о времени начала и конца выступления. «При Ленине в Совнаркоме было дельно и оживленно,— свидетельствует первый нарком просвещения А. В. Луначарский.— Уже при нем утвердились внешние приемы рассмотрения дел: чрезвычайная строгость в определении времени ораторов, будь то свои докладчики или докладчики со стороны, будь то участники в дискуссии. Требовалась чрезвычайная сжатость и деловитость от каждого высказывающегося. В Совнаркоме царило какое-то сгущенное настроение, казалось, что самое время сделалось более плотным, так много фактов, мыслей и решений вмещалось в каждую минуту».

    Председательствуя на заседаниях, В. И. Ленин развивал исключительно активную деятельность. «Во-первых,— вспоминал член коллегии Наркомпрода Л. И. Рузер,— он ведет собрание, но ведет его самым настоящим образом. Строго следит за порядком, за оратором, за временем, которое ему уделяется, за курением. В то же время он принимает самое живое участие в прениях по каждому вопросу. Очень редко бывало, чтобы Владимир Ильич не выступал по какому-нибудь вопросу с основательным разбором его и совершенно определенным мнением. Для этого ему, конечно, нужно было внимательно слушать каждого оратора и раздумывать над его доводами. Все это не мешало ему делать третьего дела. Он всегда в то же время либо брал какую-либо канцелярскую справку для обсуждаемого вопроса, либо доставал энциклопедический словарь, атлас или другую книгу и вооружался данными для дискуссии. Часто он корректировал тут же, на заседании, свои статьи или речи, продолжая по-прежнему вести собрание... Но было еще одно дело, которым он занимался среди всех своих работ на заседаниях Совнаркома. Это его знаменитые записки. Переписываясь записками с наркомами, он тут же на заседаниях часто двигал какое-нибудь дело, касающееся какого-либо комиссариата или отдельного товарища».

    Это редкостное умение Ленина «раздваивать и даже растраивать свое внимание» неизменно вызывало удивление участников заседаний Советского правительства, а иногда даже казалось неправдоподобным, особенно тогда, когда, взяв слово, Председатель Совнаркома с поразительной точностью и проницательностью отмечал важные для обсуждаемого вопроса положительные и отрицательные стороны доклада и последующих выступлений.

    Вся эта огромная и разносторонняя работа, постоянно осуществлявшаяся Лениным в ходе заседаний Совнаркома изо дня в день, была, разумеется, чрезвычайно напряженным и трудоемким делом. «Узнав, что такое раздвоение внимания вызывает сильное утомление,— вспоминает Л. А. Фотиева,— я попросила товарищей пересылать ответы на записки Владимира Ильича через меня, с тем что я буду передавать их ему после заседания. Не получая ответов и заметив скопление у меня бумажек, Владимир Ильич написал мне записку: «Вы, кажись, интригуете против меня? Где ответы на мои записки?» Пришлось отдать ему ответы. Так и кончилась ничем моя попытка вмешаться в порядок его работы».

    Как опытный капитан, быстро и уверенно вел В. И. Ленин заседание Совнаркома сквозь «рифы» неясностей, споров и противоречий. «С первого же момента заседания,— писал Д. И. Курский,— понимаешь и видишь, что руль в исключительно надежных руках, что, дав высказаться делом там, где это нужно, товарищ Ленин уже изумительно точно сформулирует постановление, а если видит, что ораторы не схватывают сути или уклоняются от правильного пути, товарищ Ленин берег слово, и нужно было видеть, как мастерски он поворачивал вопрос, как глубоко обосновывал свое предложение». Этот же момент, весьма характерный для ленинского стиля работы, особо отметил также С. С. Пест-ковский, в те годы заместитель наркома по делам национальностей: «Ленин... всегда умел повернуть дискуссию на конкретные рельсы. Если докладчик или кто-либо из выступавших «плавал», Ленин всегда «умел повернуть руль к пристани».

    Яркое описание того, как своеобразно и умело Ленин руководил работой Советского правительства, оставил Н. А. Семашко: «Во время дебатов Владимир Ильич любил прислушиваться, «что скажут другие». Внимательно прищурив один глаз и сверля другим, он пристально слушал оратора, неумолимо одергивая многословных. Иногда охотников выступать по какому-либо докладу не находилось. Тогда Владимир Ильич любил «вызывать»... И потом как председатель резюмировал. В этом резюме тоже было нечто чрезвычайно характерное и замечательное. Обычно многие председатели «обкрадывали» ораторов: у одного возьмут одно, у другого — другое и вносят предложения, могущие объединить возможно большее число участников. У Ленина выходило не так: он давал не компромиссную, а резкую и определенную установку. И речи ораторов давали ему материал лишь для большей аргументации его предложения...»

    Заседания правительства, проходившие под председательством Ленина, были настоящей школой государственного управления для всех наркомов и других советских руководителей. «Это был первый и единственный в то время в мире университет, где наркомы учились, как надо строить рабоче-крестьянскую власть»,— писал впоследствии Г. И. Петровский, возглавлявший Наркомвнудел. «Он требовал от нас... сведений о том, как проходит фактическая передача предприятий в руки новых правлений, не разваливаем ли мы национализированных предприятий, какова выработка, кто, где и на каком предприятии назначен управляющим и т. д.»,— свидетельствует Г. И. Оппоков (Ломов), ставший в 1918 году одним из руководителей ВСНХ. «Сколько раз,— вспоминала секретарь СНК М. Н. Скрыпник,— Владимир Ильич на заседании Совнаркома опускал докладчиков с небес на грешную землю одним простым и лаконичным вопросом: «А сколько это будет стоить?» Не отходить от практических задач реальной жизни, не увлекаться несбыточными планами, общими рассуждениями, учиться все рассчитывать, не забывая, конечно, и о перспективах,— этому постоянно учил Ленин советских государственных деятелей.

    При этом Ленин, имевший исключительно высокий авторитет, обладавший широчайшими государственными полномочиями, никогда не навязывал участникам заседаний своего мнения, всегда неукоснительно следовал принципу коллективности руководства. «...Владимир Ильич никогда не решал вопросы, в которых был заинтересован и коллектив, единолично, как Председатель Совнаркома. Он поощрял инициативу каждого работника, не давил своим авторитетом, а убеждал. Лесть, подхалимство, угодничество были немыслимы в окружении Ленина. На заседаниях Совнаркома или Совета Обороны все выступавшие свободно высказывали свои мнения по обсуждавшимся вопросам. Вопросы решались голосованием. Нередко происходили ожесточенные споры; случалось, что большинством членов СНК принималось решение, с которым Владимир Ильич не был согласен. Он безоговорочно подчинялся большинству. Однако если вопрос имел принципиальное значение, Ленин, действуя в рамках партийных и советских норм, продолжал отстаивать свое мнение, переносил вопрос в высшую инстанцию, во ВЦИК, в Политбюро, на пленум ЦК и иногда доходил до съезда партии»,— вспоминала Л. А. Фотиева.

    Все это определяло одну из важнейших и, пожалуй, наиболее характерных особенностей стиля деятельности первого Советского правительства: четкая организованность и строгий деловой порядок в работе руководимого Лениным Совнаркома неизменно сочетались со свободной, творческой обстановкой, удачно обеспечивавшей при решении государственных дел и подлинный коллективизм, и всемерное использование знаний, опыта, талантов всех без исключения участников его заседаний. «Присмотритесь, как он председательствует в Совнаркоме,— писал в статье «Товарищ Ленин» один из ветеранов большевистской партии, Н. Л. Мещеряков,— как выступает на съездах и собраниях. Внимательнее, чем кто-либо другой, он выслушивает всякого оратора. Он не торопится выступать со своими речами, со своим мнением. А когда он высказывает его, он не старается подчинять других своим авторитетом. Он действует исключительно силой логики. В его речах вы никогда не услышите слово «я»...»

    Всей своей деятельностью на посту Председателя Совнаркома и Совета Труда и Обороны В. И. Ленин неизменно показывал пример подлинно коллегиального подхода к решению любых вопросов государственной жизни. «Я не могу идти против воли и решения коллег по Совету»,— писал он, в частности, в письме М. Ф. Андреевой \ Весьма показательно в этой связи и свидетельство японского журналиста Р. Накахиры, взявшего 3 июня 1920 года интервью у Ленина. Накахира пишет, что, когда на следующий день он принес в Секретариат Совнаркома запись интервью, «Ленин прочитал ее очень внимательно, сделал поправки. Например, он вычеркнул такие выражения, как: «Ленин решил», «Ленин отказал». Как мне сказали потом, он заметил при этом, что решает или отказывает не Ленин. Все вопросы решает рабоче-крестьянское правительство».

    По образному выражению Джона Рида, от Смольного, а затем и Московского Кремля, где под руководством В. И. Ленина работал Совет Народных Комиссаров, словно от перегруженной током динамо-машины во все концы летели искры. Ими были знаменитые декреты Советской власти, размноженные в сотнях тысяч экземпляров,,с удивительной быстротой распространявшиеся по всей России.

    В обстановке творческого энтузиазма и подлинной принципиальности, создававшейся В. И. Лениным, каждый из присутствовавших на заседании правительства, будь то народный комиссар или лицо, приглашенное по какому-либо вопросу, вносил свой посильный вклад в дружную коллективную работу Советского правительства. «Сам Ленин,— засвидетельствовал в 1923 году А. В. Луначарский,— чрезвычайно находчив при этом, быстро находит соответствующие слова и фразы, взвешивает их с разных концов, иногда отклоняет. Чрезвычайно рад всякой помощи со стороны. Когда кому-нибудь удавалось найти вполне подходящую формулу: «вот, вот, это у вас хорошо сказанулось, диктуйте-ка»,— говорит в таких случаях Ленин. Если те или другие слова покажутся ему сомнительными, он опять, вперив глаза в пространство, задумывается и говорит: «скажем лучше так». Иногда формулу, предложенную им самим с полной уверенностью, он отменяет, со смехом выслушав меткую критику».

    Все это во многом помогало Совнаркому и Совету Обороны под руководством Ленина успешно осуществлять изо дня в день разработку, принятие и издание многочисленных декретов и постановлений, с помощью которых в первые годы Советской власти проходила ликвидация всех форм социального и национального угнетения, закладывались основы нового общественного и государственного строя. «Работали в Совнаркоме споро, работали бодро, работали с шутками,— вспоминал А. В. Луначарский.— Ленин добродушно принимался хохотать, когда ловил кого-нибудь на курьезном противоречии, а за ним смеялся и весь длинный стол крупнейших революционеров, и новых людей нашего времени — над шутками ли самого председателя, который очень любил сострить, или кого-либо из докладчиков. Но сейчас же после этого бурного смеха наступала вновь та же бодрая серьезность и так же быстро, быстро текла река докладов, обмена мнений, решений».

    Как известно, именно Лениным собственноручно написаны проекты многих основополагающих законодательных актов Советской власти, начиная с исторических документов II Всероссийского съезда Советов: обращения съезда о победе Октябрьской революции и ее ближайших задачах, декретов о мире, о земле, об образовании Советского правительства.

    Среди декретов, созданных лично Председателем Совнаркома, особое место занимают обращения и воззвания к рабочим и работницам, матросам и солдатам, крестьянам и служащим. Придавая исключительно важное значение революционному творчеству масс, Ленин в послеоктябрьские годы неоднократно выступал с обращениями к трудящимся России, которые разъясняли все основные мероприятия Советской власти, указывали пути к их практическому осуществлению на местах, призывали рабочих, солдат и крестьян еще теснее сплотиться вокруг своего правительства, вокруг своих Советов. Особенно ярко и доходчиво об этом говорилось в широко известном обращении Председателя Совнаркома «К населению» от 5 ноября 1917 года. «Товарищи трудящиеся! — писал Ленин.— Помните, что вы сами теперь управляете государством. Никто вам не поможет, если вы сами не объединитесь.и не возьмете все дела государства в свои руки. Ваши Советы — отныне органы государственной власти, полномочные, решающие органы»1.

    О громадном объеме законодательной работы Председателя Совета Народных Комиссаров, ее поистине революционном размахе говорят следующие цифры. Только за время с ноября 1917 года по начало марта 1918 года сохранились ленинские рукописи 47 проектов и 36 рукописей проектов постановлений и декретов с правкой Ленина. Всего за период с октября 1917 года по ноябрь 1922 года в настоящее время удалось выявить более трех тысяч ленинских декретов, включая акты, непосредственно разработанные В. И. Лениным, подготовленные под его руководством или с его участием, а также акты, подписанные им. При этом следует иметь в виду, что Ленин являлся также автором многочисленных решений и постановлений Советского правительства — и по текущим вопросам его деятельности, и по самым разным вопросам социально-экономической политики страны,— которые обычно диктовались Председателем Совнаркома секретарям по ходу заседания.

    Обратившись к томам фундаментального издания «Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника», легко убедиться, что не было ни одного сколько-нибудь значительного начинания в сфере государственной и общественно-политической жизни Советской республики, у истоков которого не стоял бы В. И. Ленин. Вопросы социалистических преобразований и вооруженной борьбы с интервентами и внутренней контрреволюцией, внешней политики и национально-государственного строительства; ликвидация разрухи, голода, топливного кризиса и восстановление народного хозяйства, организация советского здравоохранения и культурное строительство, развитие отечественной науки и освоение природных богатств страны, разработка и осуществление знаменитого плана ГОЭЛРО — пожалуй, невозможно перечислить все самые разнообразные вопросы, которые постоянно находились в поле зрения Председателя Совнаркома.

    С первых послеоктябрьских дней, когда в боях с войсками Керенского— Краснова на Пулковских высотах решалось, быть или не быть Советской власти, Ленин непосредственно контролировал и направлял деятельность руководства народных комиссариатов по военным и морским делам, командующих вооруженными силами республики на всех фронтах, систематически получая в этих целях всю необходимую информацию (оперативные и политические сводки, информационные бюллетени, доклады и т. д.).

    Как вспоминает одна из первых сотрудниц аппарата Совнаркома, М. И. Гляссер, с начала гражданской войны кабинет Ленина стал «главным штабом всех военных действий. На его столе почти всегда лежали военные карты... Он требовал себе подробнейших донесений обо всех деталях операций, рассылал десятки телеграмм на все фронты, созывал (иногда по ночам) комиссии и совещания для разрешения тех или иных военных вопросов». Об огромном объеме военно-организаторской деятельности В. И. Ленина и руководимых им Совнаркома и Совета Обороны красноречиво свидетельствуют следующие данные: с ноября 1917 года по ноябрь 1920 года Ленин написал более 600 писем и телеграмм по различным вопросам обороны страны, военного строительства и ведения вооруженной борьбы.

    В сложнейшей обстановке первых послеоктябрьских лет в поле зрения Председателя Совнаркома неизменно были вопросы международных отношений. Один из важнейших наркоматов — Нар-коминдел с момента его организации находился под постоянным наблюдением и контролем Ленина, под руководством которого настойчиво проводился в жизнь миролюбивый внешнеполитический курс республики. По словам наркома по иностранным делам Г. В. Чичерина, «в первые годы существования нашей республики я по нескольку раз в день разговаривал с ним (Лениным.— М. И.) по телефону... кроме частых непосредственных бесед, и нередко обсуждал с ним все детали сколько-нибудь важных текущих дипломатических дел. Сразу схватывая существо каждого вопроса и сразу давая ему самое широкое политическое освещение, Владимир Ильич всегда в своих разговорах делал самый блестящий анализ дипломатического положения, и его советы (нередко он предлагал сразу самый текст ответа другому правительству) могли служить образцами дипломатического искусства и гибкости».

    Образцом «неподражаемого политического реализма», по выражению Г. В. Чичерина, и дипломатического мастерства явилась разработанная и осуществленная под руководством Ленина принципиальная линия борьбы за выход Советской России из империалистической войны и заключение мира. Ленинские документы этого напряженнейшего периода (октябрь 1917 года — март 1918 года) — многочисленные выступления на заседаниях ЦК партии, Совнаркома, перед трудящимися, целый ряд статей, инструкций и телеграмм советским дипломатам — показывают выдающуюся роль вождя революции в практическом обеспечении только что родившемуся пролетарскому государству жизненно необходимой мирной передышки. Ограничимся свидетельством по данному вопросу лишь одного, но, пожалуй, представляющего особый интерес очевидца, ибо им является... один из активнейших деятелей милитаристских реакционных кругов Германии, кайзеровский генерал Макс Гофман, возглавлявший германскую делегацию на брест-литовских мирных переговорах. «Я часто раздумывал о том,— писал он впоследствии в своей книге «Война упущенных возможностей»,— не лучше ли было бы, если бы имперское правительство и верховное военное командование (Германии.— М. И.) уклонились от всяких переговоров с большевистскими властями. Тем самым мы дали им возможность заключить мир и таким образом исполнить страстное желание народных масс, мы им помогли прочно захватить власть и удержать ее».

    Из всей массы государственных вопросов в центре внимания В. И. Ленина как Председателя Совета Народных Комиссаров всегда были особенно актуальные, наиболее существенные в данный момент проблемы, имевшие первостепенное значение для судеб пролетарского государства. Такой важнейшей проблемой стал в России весной и летом 1918 года вызванный четырехлетней войной и связанной с ней хозяйственной разрухой продовольственный кризис, серьезно обострившийся в результате военной интервенции и экономической блокады, организованных международным империализмом против Республики Советов.

    С первых же дней после победы Октябрьской революции Ленин внимательно следил за состоянием продовольственного положения в стране, и прежде всего в Петрограде, Москве и других крупных промышленных центрах, вникая во все детали снабжения их хлебом и другими продуктами. По указанию Председателя Совнаркома к нему регулярно поступали необходимые материалы по продовольственному делу (телеграммы, сводки и т. п.). По воспоминаниям М. Н. Скрыпник, информации о движении продовольственных грузов он требовал и утром и вечером; «все донесения со всех концов Ильич сам лично зачитывал, не пропуская ни одной телеграммы». Ленин работал так, свидетельствует также М. И. Гляссер, «как будто за каждый пуд хлеба или вагон дров, застрявшие в пути по вине чьей-нибудь халатности, он сам лично отвечал и требовал того же от других... Он заказывал себе справки о количестве заготовленного где-нибудь в Сибири или на Кавказе и подвезенного к крупным промышленным центрам хлеба или топлива, сам подсчитывал и делал расчеты — как их распределить и на сколько хватит, созывал ежедневные совещания для изыскания всяких экстренных мер и увязки работы отдельных ведомств». 14 января 1918 года Председатель Совнаркома составил образец сводки о поступлении хлебных грузов, которая должна была ежедневно представляться ему к 12 часам дня Народным комиссариатом продовольствия и Петроградской городской продовольственной управой. Сводка должна была содержать ответ на следующие вопросы: 1) находится вагонов хлеба к такому-то числу; 2) прибыло за сегодня; 3) находится в пути на расстоянии не свыше 100 верст от Петрограда; 4) на расстоянии 100—300 верст от Петрограда; 5) на расстоянии 300 — 1000 верст от Петрограда !.

    В первые же послеоктябрьские месяцы, как вспоминаем А. Д. Цюрупа, ленинская мысль «упорно работала над вопросом о хлебной монополии, как единственно возможном и правильном разрешении продовольственного вопроса в сложившихся условиях... В январе 1918 года на заседании чрезвычайной комиссии по продовольствию и транспорту мне был передан проект декрета «о заготовках хлеба», написанный рукой Владимира Ильича... С этого момента Владимир Ильич твердо, решительно и неуклонно проводил хлебную монополию и ту продовольственную политику, которая осуществлялась в течение 1918, 1919 и 1920 гг.».

    В. И. Ленин постоянно поддерживал письменную и телеграфную связь с местными партийными и советскими организациями, с уполномоченными СНК, направленными в наиболее богатые продовольствием районы страны, направлял их работу, оказывал необходимое содействие в организации и деятельности продотрядов. Достаточно сказать, что только в мае—августе 1918 года Председателем Совнаркома было отправлено руководящим работникам продовольственных органов страны более 80 различных документов, из них 33 телеграммы. Все это и позволило А. Д. Цюрупе, ближайшему помощнику Ленина по руководству продовольственным фронтом в тот напряженный период, с полным основанием писать, что «благодаря именно его (В. И. Ленина.— М. И.) безоговорочной решительности, его политическому и нередко организационному руководству было сделано то, что было сделано, и что в труднейшую эпоху, переживавшуюся Советской властью, продовольственный вопрос разрешался так, как он разрешался. Без его активного и непосредственного участия в разрешении стоявших в порядке дня острейших и сложнейших продовольственных задач проблема снабжения страны не получила бы разрешения и, может быть, трудящиеся не вынесли бы обрушившихся на них продовольственных испытаний».

    Основные положения ленинской программы большевиков по национальному вопросу были, как известно, воплощены в «Декларации прав народов России», опубликованной Совнаркомом 3 ноября 1917 года за подписями В. И. Ленина и наркома по делам национальностей И. В. Сталина. Подтвердив провозглашенное в декрете о мире право наций на свободное самоопределение, вплоть до отделения и образования самостоятельного государства, декларация вместе с тем сформулировала и законодательно закрепила такие важнейшие принципы деятельности социалистического государства в области национальных отношений, как полное равенство и суверенность народов, отмена всех и всяких национально-религиозных привилегий и ограничений, свободное развитие национальных меньшинств и этнографических групп, населяющих территорию России, а также подчеркнула необходимость подлинно интернационального союза трудящихся всех, больших и малых, наций и национальностей в их борьбе против эксплуатации и угнетения.

    Признав право народов Финляндии, Украины и Польши на государственную независимость, расторгнув по собственной инициативе все неравноправные соглашения, навязанные ранее царским и Временным правительствами вместе с другими империалистическими государствами народам Персии и Турции, руководимый В. И. Лениным Совет Народных Комиссаров перед всем миром убедительно продемонстрировал, что слова рабоче-крестьянской власти не расходятся с ее делами. Последовательное проведение подлинно интернациональной политики помогло Советской власти завоевать доверие трудящихся масс многочисленных народов России и обеспечить их поддержку в строительстве первого в мире многонационального социалистического государства.

    Но каким бы тяжелым ни было положение, Ленин, Совет Народных Комиссаров уверенно смотрели в будущее, камень за камнем закладывали фундамент социалистического развития новой, Советской России. «Точно так же, как история нашей партии является одновременно историей и жизни Владимира Ильича,— отмечала 25 января 1924 года «Экономическая газета»,— хозяйственное строительство советских республик во всем его многообразии, даже в деталях, во всех отраслях работы сливается с личностью Ленина... Владимир Ильич определял не только основные линии экономической политики, он определял и политику партии в отдельных отраслях хозяйства. Наша продовольственная политика (хлебная монополия и т. д.), сельскохозяйственная политика, промышленная политика, финансовая и т. д.— все исходит от Владимира Ильича».

    Даже в самые напряженные периоды гражданской войны Ленин, осуществляя руководство обороной страны, думал о ее будущем, твердо и последовательно направлял строительство экономических основ социализма. Об этом со всей очевидностью свидетельствует хотя бы тот факт, что в бюджете РСФСР на 1918—1920 годы были, в частности, предусмотрены крупные ассигнования на подготовительные мероприятия и строительство электростанций на Сви-ри и Волхове, в Шатуре и Кашире, орошение пустынных земель Туркестана, шлюзование рек Сухоны и Северной Двины, первоначальные работы по сооружению Волго-Донского канала. В эти же годы Ленин заботится о подготовке схемы периодических отчетов о работе по развитию производительных сил всех или главнейших отраслей хозяйства, об увеличении добычи горючих сланцев и нефти, о восстановлении и развитии Донбасса, распространении через печать достижений химической науки и технологии, о возможности энергетического использования Волги, строительстве гидроэлектростанций и т. д.

    Особое внимание Ленин уделял социалистическому преобразованию экономики России на основе ее электрификации, всестороннему развитию отечественной науки и техники, оказанию всемерной поддержки ученым-новаторам, изучению и освоению природных богатств страны. При самом непосредственном участии Председателя Совета Народных Комиссаров и его неизменной помощи, писал секретарь Совнаркома, впоследствии академик Н. П. Горбунов, «было положено основание и дан ход таким начинаниям, как, например, радиотелефонное строительство... использование горючих сланцев и сапропелей, механизация дровяных заготовок, изготовление в России химически чистых реактивов, исследование Курской магнитной аномалии, орошение Муганских голодных степей, тепловозы, Волховское строительство, электропахота, учреждение государственного электротехнического исследовательского института, образование электротехнического факультета Московского высшего технического училища, сельскохозяйственная выставка. Нет почти ни одного начинания в Советской России в области научно-технических работ, которое не было бы связано с именем Владимира Ильича».

    К названному Н. П. Горбуновым можно добавить организацию целого ряда других крупных научно-исследовательских центров и институтов, таких, как Центральный аэрогидродинамический институт (ЦАГИ) под руководством профессора Н. Е. Жуковского, Петроградский физико-технический институт во главе с академиком А. Ф. Иоффе, Атомная комиссия, Государственный оптический институт, Институт удобрений и т. д., проведение научно-технических и биологических экспедиций в районы освоения Северного морского пути, в Хибины, на Кара-Богаз, Таймыр и многое другое.

    Объявив общенародным достоянием музеи, библиотеки, театры, печать, руководимое Лениным первое Советское правительство сразу же приступило к организации громадной работы по ликвидации тягчайшего наследия буржуазно-помещичьего строя — неграмотности, развернуло широкое культурное строительство. Никто, как Ленин, не понимал так глубоко и не умел выразить так просто революционное значение просвещения. «Не просвещения как орудия пропаганды, а просвещения вообще, формального образования прежде всего,— писал заместитель наркома просвещения М. Н. Покровский.— Чтобы быть революционером, сознательным борцом за свои и чужие права, нужно быть грамотным,— это минимум». Чрезвычайно важную роль в организации массового движения по борьбе с неграмотностью сыграл декрет Совета Народных Комиссаров от 26 декабря 1919 года о ликвидации безграмотности среди населения РСФСР, подписанный Лениным.

    Подлинную заботу ленинского Совнаркома о подъеме просвещения и культуры народа были вынуждены признавать даже те, кого никак нельзя было заподозрить в особых симпатиях к Советской России. Вот выдержка из отчета американского дипломата У. Буллита о его поездке в нашу страну весной 1919 года, с которым он выступил перед комиссией по иностранным делам сената США в сентябре того же года: «Театры оперы и балета работают, как в мирное время. Во всех частях России открыты тысячи новых школ, и Советское правительство, по-видимому, в полтора года сделало больше для просвещения народа, чем царизм за пятьдесят лет... Достижения Народного комиссариата просвещения, руководимого Луначарским, очень значительны: все русские классики переизданы в количестве от трех до пяти миллионов экземпляров и продаются населению по низким ценам».

    В поле зрения Ленина неизменно были и многие другие вопросы культурного строительства. «Дорогой Владимир Ильич! — писал 3 мая 1920 года А. В. Луначарский.— Вы обещали мне обращать некоторое внимание на мое красноармейское хозяйство. Поэтому я очень прошу Вас принять тов. Елену Константиновну Малиновскую по поводу некоторых вопросов, связанных с судьбами театров. Вам очень легко будет оказать нам некоторую поддержку и помочь поставить это дело на колеса». Можно не сомневаться в том, что Наркомпрос и театры Советской России получили необходимую им поддержку Председателя Совнаркома,— на тексте письма А. В. Луначарского в соответствии с указанием Ленина один из секретарей СНК сделал красноречивую пометку: «Просит в среду или в четверг». Сколько было таких важных государственных дел, которые В. И. Ленину приходилось «ставить на колеса...»

    Успешное выполнение громадной работы одновременно в Совнаркоме, Совете Труда и Обороны, Центральном Комитете РКП (б) и других руководящих органах республики, а также большая общественно-политическая и научно-публицистическая деятельность удавались В. И. Ленину не только благодаря его выдающимся личным качествам, но и во многом благодаря исключительной четкости и организованности в работе. Выдвинув перед партией и всеми трудящимися весной 1918 года в качестве первоочередной и главнейшей задачи «именно практичность и деловитость организационной работы»1, Председатель СНК и СТО в своей повседневной деятельности являл собой образец высокой культуры управления, организованности и деловитости.

    Вот авторитетное свидетельство по этому поводу народного комиссара иностранных дел Г. В. Чичерина: «Где бы он (Ленин.— М. И.) ни находился, вся его работа, весь день были всегда строго систематически распределены. Такая же строгая система господствовала в его книгах, в его бумагах... И в нашей советской работе он был учителем строгого проведения систематичности. Он всегда требовал, чтобы всякое дело было в порядке, чтобы строго применялась нумерация, чтобы законные формы были соблюдены...»

    От всех советских учреждений и работников Председатель СНК и СТО неизменно требовал обязательного соблюдения законов и декретов Советской власти, партийной и государственной дисциплины: «...ибо если мы (руководители.— М. И.) добросовестно учим дисциплине рабочих и крестьян, то мы обязаны начать с самих себя»2. Известно, например, что на запрос секретаря СНК Л. А. Фотиевой, нельзя ли обойти декрет «О недопустимости совместной службы родственников в советских учреждениях», Ленин в ответ написал: «Обойти декретов нельзя: за одно такое предложение отдают под суд»3. По поручению Ленина член коллегии Наркомюста А. Г. Гойхбарг написал специальную брошюру с популярным разъяснением постановления VI Всероссийского Чрезвычайного съезда Советов от 8 ноября 1918 года о точном соблюдении законов. Когда же брошюра была напечатана, то

    1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 36. С. 159.

    2 Там же. Т. 50. С. 63.

    3 Там же. С. 266, 474.

    Председатель СНК разослал ее 6 сентября 1919 года всем наркомам и членам коллегий комиссариатов вместе с запиской: «Препровождая при сем брошюру: «Исполняйте законы советской республики», обращаю внимание на перепечатанный в ней закон, изданный VI Веер [оссийским] Съездом Советов. Напоминаю о безусловной необходимости строгого исполнения этого закона»1. Ленин резко осуждал любые попытки партийных, советских и хозяйственных органов поставить членов партии в привилегированное положение, выгородить их не только в тех случаях, когда они сами нарушали советские законы, но и если они не вели принципиальную борьбу с бюрократизмом, со взяточничеством, с коррупцией. Он требовал устранить всякую возможность использования положения правящей партии для ослабления ответственности коммунистов за нарушение советских законов, несоблюдение партийной и государственной дисциплины.

    Вместе с тем для Председателя Совнаркома было характерно строгое и требовательное отношение к выполнению установленного в работе советского государственного аппарата порядка, в соответствии с которым коллективность руководства, коллегиальность обсуждения и решения вопросов обязательно должны были сочетаться с личной ответственностью работников за порученное им дело. «Коллегиальное обсуждение и решение всех вопросов управления в советских учреждениях,— указывал в связи с этим В. И. Ленин,— должно сопровождаться установлением самой тонной ответственности каждого из состоящих на любой советской должности лиц за выполнение определенных, ясно и недвусмысленно очерченных заданий и практических работ»2. От каждого советского и партийного работника Председатель СНК требовал полной ответственности, самостоятельности и инициативы при выполнении принятых решений. «Наихудшим недостатком в работе наших учреждений,— свидетельствует Л. А. Фотиева,— Владимир Ильич считал недостаток самостоятельности, единоличной, персональной ответственности за выполняемую работу и отсутствие проверки исполнения, «проверки того, что вышло на деле», как говорил он».

    Ни за что так не попадало от Председателя Совнаркома большим и малым руководителям, как за «безрукость». Ленин беспощадно воевал с волокитой и бюрократизмом, бесхозяйственностью и расхлябанностью, в каких бы формах они ни проявлялись. Так, 20 июля 1918 года Совет Народных Комиссаров, заслушав на

    1 Ленинский сборник VIII. С. 19.

    2 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 365.

    своем заседании заявление Ленина о неисполнении заместителем наркома торговли и промышленности М. Г. Бронским поручения СНК от 15 мая о созыве комиссии для выработки проекта концессионного договора с иностранцами, постановил поставить М. Г. Бронскому на вид совершенно недопустимую оттяжку, допущенную им в исполнении поручения Совнаркома, и объявить ему за это выговор.

    Особое значение придавал Ленин проверке исполнения («Проверять людей и проверять фактическое исполнение дела — в этом, еще раз в этом, только в этом теперь гвоздь всей работы, всей политики»1), тому, как практически выполнялись решения Советского правительства и его личные указания, и был чрезвычайно требователен, когда речь шла о точном выполнении даже самых малых дел, вроде своевременной передачи телефонограммы или доставки пакета. К каждому протоколу Совнаркома прилагался листок исполнения, в котором указывалось, что сделано по каждому пункту протокола. В соответствии с указаниями Председателя Совнаркома в телефонной комнате при его кабинете было установлено круглосуточное дежурство, сотрудники Управления делами вели систематически просматривавшиеся Лениным особые журналы, где отмечались все полученные и отправленные телеграммы и телефонограммы. Наркомы и работники аппарата Советского правительства регулярно докладывали Председателю Совнаркома о проделанной работе.

    Ленинские требования постоянно вести решительную борьбу с недобросовестностью и некомпетентностью, с бюрократическими извращениями, с любыми проволочками, затяжками и формальными отписками вместо конкретного делового решения вопросов, к сожалению, не потеряли актуальности и в наше время, которому весьма созвучны ленинские слова: «Машина советской администрации должна работать аккуратно, четко, быстро. От ее расхлябанности не только страдают интересы частных лиц, но и все дело управления принимает характер мнимый, призрачный»2.

    В. И. Ленин был очень требовательным руководителем. Но работалось рядом с ним легко и радостно. Определялось это ленинским отношением к людям. И проделанная в сложнейших условиях первых лет существования Советской власти огромная работа по организации социалистического строительства и налаживанию деятельности нового государственного аппарата во многом оказалась успешной именно благодаря большому доверию, кото

    1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 16.

    2 Там же. Т. 54. С. 101.

    рое оказывал В. И. Ленин как ответственным, так и рядовым сотрудникам, как членам большевистской партии, так и беспартийным. «Это доверие, внимание, с которым Владимир Ильич прислушивался к мнениям товарищей,— писал Н. П. Горбунов,— та повышенная оценка, с которой он подходил к отдельным, даже рядовым, работникам, возлагая на них зачастую очень ответственные задания,— все это создавало у всех соприкасающихся с ним особый энтузиазм в работе...»

    Характерной особенностью ленинского стиля руководства, его альфой и омегой было неизменное стремление к тесной неразрывной связи с массами, повседневному общению с трудящимися: «Жить в гуще. Знать настроения. Знать все. Понимать массу. Уметь подойти. Завоевать ее абсолютное доверие. Не оторваться руководителям от руководимой массы, авангарду от всей армии труда»1.

    Прочная, постоянная связь с трудовым народом, эта, пожалуй, одна из наиболее отличительных черт Ленина как Председателя Совнаркома по самому своему существу была связана с научно-творческим характером всей его государственной деятельности. Первостепенное значение для правильного руководства он придавал наличию точной и всесторонней информации, необходимой для принятия обоснованных решений. «Прошу сообщить все факты», «дайте информацию», «сообщайте чаще и подробнее», «шлите подробные данные», «соберите все необходимые материалы» — постоянно требует Ленин при рассмотрении ЦК РКП(б) и Советским правительством самых разных вопросов.

    Обширнейшая переписка, систематические встречи с рабочими и крестьянами, учеными и деятелями культуры, партийными, хозяйственными и военными работниками, многочисленные выступления на собраниях и митингах трудящихся были для Ленина не только средством органической связи с массами, но одновременно и важнейшим источником разнообразнейшей информации, тщательный анализ которой позволял принимать правильные решения.

    «Конечно, имея за плечами университетское образование, много томов собственных сочинений, побывав во многих странах в годы эмиграции, Ленин теоретически знал несравненно больше тамбовского крестьянина,— писал американский журналист А. Р. Вильяме.— Но, с другой стороны, крестьянин, прошедший тяжелую трудовую и жизненную школу, мог поделиться с Лениным своим богатым практическим опытом. Этот крестьянин накопил в себе народную мудрость. Все это крайне интересовало Ленина. Как все истинно великие люди, Ленин понимал, что даже у самого неграмотного человека можно кое-чему научиться. Таким образом он получал информацию из различных мест и от самых разных людей. Тысячи собранных фактов он тщательно отбирал, взвешивал и анализировал... Ему не приходилось строить догадок о том, что думают и чувствуют сибирский крестьянин, красноармеец или донской казак. Он прекрасно знал чувства и мысли петроградского литейщика, волжского грузчика или московской работницы».

    Вот почему приемная Ленина (и в Смольном, и в Кремле), по меткому определению А. Р. Вильямса, действительно была «величайшей в мире приемной». Вот почему глава первого Советского правительства, подчеркивавший, что «мы можем управлять только тогда, когда правильно выражаем то, что народ сознает»1, всегда находил в своем заполненном до предела рабочем дне время для приема многочисленных посетителей — крестьянских ходоков, делегаций рабочих и солдат-фронтовиков, советских и партийных работников, представителей интеллигенции, деятелей международного рабочего движения, иностранных дипломатов и журналистов. «Чем велик Ленин? — образно и вместе с тем удивительно точно писал впоследствии о своей встрече 9 февраля 1921 года с Председателем Совнаркома сибирский крестьянин О. И. Чернов.— А вот чем. Он не меня, конечно, слушал, как персону необыкновенную, а через меня он слушал все крестьянство...»

    Наряду с приемом чрезвычайно важное место в повседневной деятельности Ленина занимала переписка с местными советскими и партийными организациями, различными учреждениями и ведомствами, отдельными лицами. Лишь известная пока его переписка за пять послеоктябрьских лет составляет свыше 3600 документов, то есть примерно 720 писем в год, около 60 писем в месяц, в среднем два письма ежедневно. Количество же писем, телеграмм, записок и прочей корреспонденции, полученной главой первого Советского правительства от его соратников, трудящихся Советской страны и из-за рубежа, исчисляется многими тысячами.

    18 января 1919 года В. И. Ленин подписал специальное распоряжение управляющему делами СНК В. Д. Бонч-Бруевичу докладывать ему о всех письменных жалобах в течение 24 часов и об устных — в течение 48 часов, а также завести в Управлении делами особую регистрацию жалоб и возложить на канцелярию Управления делами особую регистрацию жалоб и тщательный надзор за исполнением резолюций Председателя Совнаркома и Совета Обороны по этим жалобам. Многочисленные архивные документы и воспоминания очевидцев убедительно показывают, какое большое внимание неизменно проявлял В. И. Ленин к телеграммам, резолюциям, письмам и запросам с мест, как тщательно следил он за принятием по ним необходимых мер.

    Еще одной важнейшей стороной деятельности Председателя Совнаркома было его постоянное и активное участие в работе различных конференций и съездов, многочисленные выступления перед рабочими, солдатами и крестьянами на митингах и собраниях на заводах и фабриках, в воинских частях и подмосковных деревнях и т. д. Это, разумеется, не было случайностью. Ленин многократно подчеркивал большую важность устной пропаганды для успеха пролетарской революции и социалистического строительства, считал первейшей обязанностью каждого советского и партийного ответственного работника регулярно лично информировать трудящихся о внутреннем и международном положении страны, о важнейших мероприятиях Советского правительства. Поэтому при поддержке Ленина примерно с весны 1918 года в Москве еженедельно, по пятницам, проводились массовые митинги, на которых выступали члены ЦК РКП (б) и Совнаркома, видные советские, партийные и профсоюзные руководители. Только со времени переезда Совета Народных Комиссаров из Петрограда в Москву, то есть с марта 1918 года по начало марта 1923 года, Ленин выступил, по неполным данным, в Москве и Подмосковье около 250 раз.

    Все эти встречи и выступления на многочисленных митингах, собраниях и съездах, так же как и письма из разных городов и сел страны и почти ежедневные беседы с посетителями приемной Совнаркома, были для В. И. Ленина средством органической связи с трудящимися России. Многие такие встречи и письма давали Председателю Совнаркома важнейшие факты для принятия ответственных государственных решений. Все это позволяло главе первого Советского правительства, как говорила Н. К. Крупская, «прикладывать ухо к земле», быть постоянно в курсе нужд и настроений народа, улавливать и развивать то ценное и новое, что рождали народный опыт и революционное творчество масс.

    Именно так и произошло после окончания ожесточенной и кровопролитной гражданской войны в России, когда стала очевидна гибельность для страны продолжения политики «военного коммунизма». Осознав ошибочность предоктябрьских оценок жизнеспособности капитализма и надежд на успешное развитие мировой революции, Ленин смог расслышать, что стоит за Кронштадтскими залпами и выстрелами на Тамбовщине, в Сибири и Закавказье, и, провозгласив в 1921 году переход к «гражданскому миру», сумел убедить партию большевиков остановиться на пути «декретирования коммунизма», начать проводить «всерьез и надолго» более реалистичную, отвечавшую жизненным интересам населения и изменившимся условиям, политику — нэп.

    Вот почему, например, известный английский политический и профсоюзный деятель Том Шоу, в целом критически относившийся к ленинским идеям и возможности их осуществления, вскоре после смерти первого Председателя Совнаркома в письме, напечатанном в газете «Известия» 29 января 1924 года, написал о Ленине, «что как человек он был, безусловно, бесстрашен, безусловно, честен, а в частности, всегда готов был признать, что та или другая часть его теории не осуществилась на практике, всегда готов был сделать отсюда необходимые выводы. Это последнее качество, быть может, самое редкое у политиков и у тех, кто имеет большое влияние на массы».

    Есть достаточно оснований полагать, что в последний период жизни Ленин пришел к выводу о необходимости предпринять также ряд «перемен в нашем политическом строе»1. И, уже будучи тяжело больным, он попытался, как известно, что-либо изменить и в политической сфере, но не успел. Дни его были сочтены, а его последние статьи и письма за 23 декабря 1922 года — 2 марта 1923 года, известные как «Политическое завещание В. И. Ленина», «заботами» его же ближайших сподвижников не только были преданы забвению, но и практически даже дезавуированы.

    Знать и помнить все это особенно важно сейчас, когда имеют место попытки доказать прямую якобы преемственность политики Ленина и Сталина, объявить Ленина чуть ли не предтечей сталинщины, перекладывая таким образом на основателя Советского государства вину за культ личности и его трагические последствия. Хорошо сказал в этой связи М. Шатров в интервью, напечатанном в журнале «Эхо планеты» в апреле 1990 года: «Какая страшная ирония истории! Сталин, чтобы доказать, что он продолжатель дела Ленина и Октября, уничтожил людей, знавших Ленина и его программу!.. Я могу сказать, что сталинизм — это продолжение большевизма. Но — как его отрицание. Как контрреволюция, рожденная революцией. И если великого инквизитора Торквемаду, на руках которого тонны крови, считать выразителем идей Христа, тогда и Сталина можно считать выразителем идей Октября. Только в этом случае».

    До тех пор, пока мы будем многие события Октябрьской революции, гражданской войны, нэпа и последующих лет рассматривать вне всестороннего анализа исторического контекста времени, пока мы будем выводить всю политику Ленина не из реалий тогдашней действительности, а из Маркса, политику Сталина — из Ленина (добавим к тому же часто поверхностно прочитанного), мы вряд ли приблизимся к правде истории, к правильному пониманию многообразного и сложного феномена суровой драмы советского народа. Не следует забывать слов Ж. Жореса о деятелях Великой французской революции, вполне, думается, справедливых и в отношении бурных событий революционного 1917 года и первых послеоктябрьских лет: «Великие вершители революции и демократии, трудившиеся и сражавшиеся более века назад, не ответственны перед нами за дело, которое могло быть выполнено только несколькими поколениями. Судить о них так, словно они должны были завершить драму, словно истории не предстояло продолжаться после них, — сущее ребячество и несправедливость. Их дело неизбежно было ограниченным; но оно было великим».

    Решить все эти сложные и ответственные задачи можно только с позиций честного и правдивого осознания и осмысления опыта прошлого и проблем настоящего и будущего. «Пролетариату нужна правда и о живых политических деятелях, и о мертвых,— писал еще в ноябре 1910 года В. И. Ленин,— ибо те, кто действительно заслуживает имя политического деятеля, не умирают для политики, когда наступает их физическая смерть»1. С этими словами трудно не согласиться. Разумеется, с одним лишь уточнением: правда об исторических деятелях жизненно необходима не только пролетариату, но и всем без исключения людям. Ибо, как указывал сам В. И. Ленин в письме Е. С. Варге от 1 сентября 1921 года, «правда не должна зависеть от того, кому она должна служить» . Эти ленинские слова — веление судьбоносного для нашей страны времени.

    Ирошников М. П.— доктор исторических наук

    1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 20. С. 8—9.

    2 Там же. Т. 54. С. 446.

    Народный комиссар внутренних дел Л. И. РЫКОВ

    В октябре 1917 года в переполненном зале Смольного фамилия Алексея Ивановича Рыкова при перечислении членов первого Советского правительства была названа сразу после фамилии Председателя СНК. Пройдет немногим более шести лет, и он станет преемником Ленина на постах Председателя Совнаркома СССР и Председателя Совнаркома РСФСР.

    А еще через 14 лет, гулкой мартовской ночью 1938 года, Рыкова повезут в арестантском коробе «воронка» навстречу гибели, объявив «врагом народа». Военной коллегией Верховного суда СССР он будет приговорен по делу так называемого «правотроц-кистского блока» «к высшей мере уголовного наказания — расстрелу». Прошли десятилетия, прежде чем честное имя одного из ленинских соратников было возвращено советскому народу.

    Алексей Иванович Рыков родился в 1881 году. Отец его, крестьянин Вятской губернии, умер в 1890 году от холеры, четырьмя годами раньше он лишился матери. Родственники помогли Алексею окончить гимназию. Затем он поступил на юридический факультет Казанского университета. Но учение оказалось недолгим.

    В 1898 году Рыков вступил в ряды Российской социал-демократической партии. Встреча и личное знакомство молодого революционера с В. И. Лениным окончательно высветили ему путь в революционной борьбе. Это произошло в 1903 году, накануне II съезда РСДРП, положившего начало большевизму как течению политической мысли и как политической партии.

    Большевик Рыков к тому времени уже перешел на нелегальное положение, стал профессиональным революционером. В 1905 году 24-летний революционер был избран в ЦК партии, оставаясь в его составе с некоторыми перерывами более тридцати лет. Он вел партийную работу в Ярославле и Костроме, Нижнем Новгороде, Москве, Петербурге, прошел через тюрьмы, ссылки, аресты. Из последней, самой долгой ссылки в суровом Нарыме его освободила Февральская революция 1917 года.

    Ее Рыков встретил, будучи опытным революционером-организатором. Тем не менее он не сразу понял значение крутого поворота в истории страны, возможность перерастания буржуазно-демократической революции в социалистическую.

    В очерках, содержащих биографию Рыкова, изданных в 20-е годы, его позиция в период подготовки и проведения Октября либо замалчивалась, либо утверждалось, что он сразу «целиком и полностью» принял ленинскую программу революции. На самом деле было не так. Однако и не так, как начали писать с конца 30-х годов о его «выступлении в 1917 году против ленинского курса партии на социалистическую революцию». В действительности, несмотря на занятую им тогда позицию, деятельность Рыкова была неотделима от революционной борьбы руководимой Лениным большевистской партии.

    На следующий день после возвращения Ленина из эмиграции московские газеты уже сообщили о его речи на площади Финляндского вокзала. Она комментировалась по-разному. «Приезд Ленина,— отмечал Рыков,— подлил масла в огонь. Он выдвинул неожиданно для всех крайнюю максималистскую программу, резко отказавшись от всякой совместной работы с меньшевиками. Рабочие массы ясно поняли, что появился их пролетарский вождь».

    Возможно, эти слова в какой-то мере выражают настрой, с которым Рыков отправился в Петроград как делегат Московской городской партийной организации на VII (Апрельскую) Всероссийскую конференцию РСДРП(б).

    У Рыкова не вызывало никаких сомнений, что Ленин является высочайшим авторитетом в партии и подлинным вождем трудящихся масс. Вместе с тем это совсем не означало ни для Рыкова, ни для любого другого большевика невозможность шагнуть на волнолом мнений, обосновать свое видение той или иной проблемы, в том числе и такой, по которой уже была известна ленинская позиция. Собственно, ведь именно для этого — коллективного обмена мнениями и на такой основе выработки решений — и съезжались они на партийные конференции и съезды.

    Между тем уже сам доклад Ленина, открывший конференцию и посвященный обоснованию борьбы за перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, был полемичен и рассчитан на дискуссионное обсуждение «текущего момента». Едва начав доклад, Ленин прервал его и попросил зачитать (это сделал А. С. Бубнов) резолюцию московских большевиков. Затем, сопоставляя ряд ее положений (разделявшихся в том числе и Рыковым) с предлагаемой им самим резолюцией, он подверг эти положения (об оценке Временного правительства, контроле над ним со стороны Советов и др.) критическому разбору. В духе полемики Ленин рассмотрел и другие задачи большевиков, раскрыл необходимость борьбы за «движение ко второму этапу нашей революции»1.

    С окончанием его доклада слово о порядке работы взял Ф. Э. Дзержинский, представлявший, как и Рыков, Московскую организацию. Отметив, что «многие не согласны принципиально с тезисами докладчика», он внес предложение выслушать товарищей, выражающих «другую точку зрения на текущий момент».

    Выступая на конференции, Рыков утверждал, что большевики потеряют поддержку масс, выдвигая лозунг пролетарской революции. «Россия — самая мелкобуржуазная страна в Европе. Рассчитывать на сочувствие масс социалистической революции невозможно... Толчок к социальной революции должен быть дан с Запада. Толчок от революционной солдатской руки идет на Запад, там он превращается в социалистическую революцию, которая будет опорой нашей революции».

    Такая постановка вопроса, казалось, опиралась на положения классического марксизма. Но, считал Ленин, только формально, а на деле это невольно вело к выхолащиванию творческого подхода к революционному учению. В своем заключительном слове он отмечал: «Тов. Рыков говорит, что социализм должен прийти из других стран, с более развитой промышленностью. Но это не так. Нельзя сказать, кто начнет и кто кончит. Это не марксизм, а пародия на марксизм». В свое время Маркс считал, что Франция начнет, «а немец доделает». А ведь русский пролетариат добился в 1917 году «больше, чем кто-либо»1.

    Одной из органически присущих большевику Рыкову черт являлась высокая партийная дисциплинированность. Не пройдет и полугода со времени апрельских споров, как Рыков убежденно заявит на заседании Советов рабочих и солдатских депутатов Москвы: «Без захвата власти рабочими и крестьянами немыслимо торжество революции, немыслимо спасение родины». А еще через несколько месяцев, в мае 1918 года, с гордостью скажет: «Русскому рабочему классу выпало на долю необычайное счастье — быть авангардом и застрельщиком социалистического переворота».

    Эти заявления Рыкова осенью 1917 и весной 1918 годов крупными штрихами отражают его отход от представлений весны 1917 года, совершавшийся, конечно, не разом, а в результате повседневной революционной практики.

    В мае Рыкова избирают членом президиума, он становится товарищем (заместителем) председателя Московского Совета рабочих депутатов (Московский Совет солдатских депутатов существовал тогда отдельно, их слияние произошло в ноябре). Хотя к началу лета большевики являлись самой крупной фракцией Совета (около трети делегатов), руководство им оставалось в руках действовавших совместно меньшевиков и эсеров, которых поддерживали мелкие «социалистические» фракции, а также часть беспартийных депутатов.

    Работая под руководством МК, Рыков наладил связь с большевистскими организациями в районах, вместе с ними и опираясь на них, повел борьбу за революционно-пролетарское воздействие на Совет.

    То была титаническая и одновременно повседневно-будничная работа, забиравшая все силы. Случалось, что так и не добравшись до дома, Алексей Иванович оставался ночевать в здании Совета, благо здесь от генерал-губернаторского быта сохранились диваны.

    А свой дом уже имелся. Впрочем, строго говоря, свое жилище он еще не обрел. Его жена Нина Семеновна и дочь Наташа, приехавшие из Ростова, первоначально разместились в квартире писателя Викентия Вересаева, троюродного брата большевика

    Петра Смидовича. Дружеские отношения со Смидовичем у Рыкова сложились еще во времена подполья. Тем не менее пусть пока и не в своем жилье, но семья Рыковых наконец-то собралась вместе.

    Однако в известной мере — относительно. Не успела Нина Семеновна устроиться в Москве, как пришлось собирать мужа в длительную поездку. Хотя основная работа Рыкова шла в Московской большевистской организации и местном Совете, ему почти ежемесячно приходилось выезжать в Петроград. В июне он провел там почти три недели, будучи делегатом I Всероссийского съезда Советов рабочих и солдатских депутатов, на котором его избрали кандидатом в члены ВЦИК от московских трудящихся.

    В двадцатых числах июля Рыков опять отправился в Петроград для участия в работе VI съезда партии, который нацелил партию и революционный пролетариат на вооруженное восстание, свержение Временного правительства и победу пролетарской революции. Съезд избрал Рыкова членом ЦК.

    Приближался Октябрь. Московский Совет делегировал А. И. Рыкова на II Всероссийский съезд Советов.

    27 октября съезд перешел к рассмотрению вопроса о правительстве. Каменев огласил декрет об образовании правительства. Ульянов (Ленин)... Рыков... Милютин... Шляпников... После каждого имени — взрыв аплодисментов.

    Под утро Троцкий сообщил результаты еще одного, теперь уже последнего, голосования. В новом ВЦИКе большевики получили решающий перевес — две трети мест. Как и на предшествующем съезде, Рыков был избран кандидатом в члены ВЦИК.

    Рыков присутствовал на первом заседании Совета Народных Комиссаров. Перед всеми народными комиссарами встали сотни вопросов, малых и великих. Они стремительной лавиной обрушились и на народного комиссара по внутренним делам. Рыков пробыл на этом посту совсем недолго, чуть больше недели, а если говорить точно, девять дней. Они стали совсем нелегкими, надо было неотложно подготовить ряд важнейших декретов и вместе с тем брать в руки аппарат бывшего министерства внутренних дел.

    Немедленно был введен в действие декрет «О рабочей милиции»:

    «1. Все Советы рабочих и солдатских депутатов учреждают рабочую милицию.

    2. Рабочая милиция находится всецело и исключительно в ведении Совета рабочих и солдатских депутатов.

    3. Военные и гражданские власти обязаны содействовать вооружению рабочей милиции и снабжению ее техническими силами, вплоть до снабжения ее казенным оружием».

    Рыков подписал его на следующий день после избрания в Совнарком, 28 октября. По новому стилю эта дата приходится на 10 ноября, она и теперь отмечается как День советской милиции, только фамилия подписавшего декрет о ее создании на долгие годы как-то «забылась»...

    Примечателен еще один декрет, скрепленный в те дни рукой Алексея Ивановича Рыкова.— «О передаче жилищ в ведение городов». «Городские самоуправления имеют право на основании утверждаемых ими правил и норм вселять в имеющиеся жилые помещения граждан, нуждающихся в помещении или живущих в перенаселенных или опасных для здоровья квартирах». Тем самым было положено начало знаменитой в свое время «войне этажей» — переселению городских низов из каморок, подвалов и трущоб в квартиры буржуазии и крупных чиновников, других зажиточных горожан.

    Когда принимались эти, а также другие первые декреты и делались самые начальные шаги к повседневной советской работе, в газетах замелькало малоизвестное до того слово — Викжель. Ему суждено было навсегда войти в память Рыкова, ассоциируясь в ней с одним из самых драматических решений в его жизни. Непосредственно к Викжелю Алексей Иванович никогда никакого отношения не имел. Однако борьба, развернувшаяся в конце октября — начале ноября, в которой видное место занял Викжель, прямо отразилась на октябрьской позиции Рыкова, выявила его представление о характере революционных событий, о возможности блока с «революционной демократией».

    29 октября (11 ноября), через два дня после окончания II съезда Советов, представители Викжеля выступили с заявлением во ВЦИКе по вопросу о власти и одновременно разослали телеграмму «Всем, всем, всем»: «В стране нет власти... Образовавшийся в Петрограде Совет Народных Комиссаров, как опирающийся только на одну партию, не может встретить признания и опоры во всей стране». Викжель потребовал создания так называемого однородного социалистического правительства.

    В тот же день на заседании ЦК было единогласно (Ленин на заседании отсутствовал) принято: «ЦК признает необходимым расширение базы правительства и возможное изменение его состава». При проведении следом поименного голосования по вопросу «вхождения в правительство всех советских партий до народных социалистов» Рыков, голосовавший за такое вхождение, оказался среди меньшинства. Так обнаружилась «трещина между ними», как констатировал он, обращаясь к большинству ЦК на заседании, состоявшемся назавтра.

    В последующие дни Рыков не принял ленинскую критику сторонников переговоров об «однородном социалистическом правительстве», оказался среди тех, кто дал, по определению Владимира Ильича, запугать себя буржуазии. 4 (17) ноября Каменев, Рыков, Милютин, Зиновьев и Ногин вышли из состава ЦК РСДРП (б). Одновременно Ногин, Рыков, Милютин, Теодо-рович и Шляпников заявили на заседании ВЦИК, что «слагают с себя звание народных комиссаров».

    В тех конкретных условиях Ленин оценил их попытку уклонения от власти как измену делу пролетариата '. Эта кризисная ситуация развивалась в сложной обстановке. Накануне, 2(15) ноября, под влиянием слухов о разрушениях в Московском Кремле, якобы имевших место во время взятия его революционными рабочими и солдатами, подал в отставку нарком просвещения А. В. Луначарский. Правда, убедившись в ложности таких сообщений, он тут же забрал свою отставку назад. О сложности обстановки свидетельствует и запись беседы 6 (19) ноября только что ставшей наркомом общественного призрения (впоследствии Наркомат соц-обеспечения) Александры Коллонтай с Жаком Садулем. «Кол-лонтай,— отметил французский социалист,— сожалеет о неосмотрительном поступке Рыкова и еще одного наркома, подавших в отставку. Они дезертируют с поля боя. Их поступок внесет разлад в большевистские массы. Они сработали против революции. Что до нее лично, то она останется на своем посту, хотя у нее вызывают опасение взбалмошность, импульсивность, нервозность Троцкого и слишком теоретические тенденции Ленина. Она хотела бы привести своих товарищей к союзу с меньшевиками, необходимому для спасения революции».

    Надо полагать, что сделанный шаг дался Рыкову совсем не легко. Не менее трудно было и убедительно объяснить массам свой выход на обочину революции в ее решающие дни. Вездесущий Д. Рид, выехавший 8 (21) ноября в Москву, в том числе и для того, чтобы лично убедиться в несостоятельности слухов о «кремлевских разрушениях», вспоминает, что на одной из железнодорожных станций «увидел Ногина и Рыкова, отколовшихся комиссаров, которые возвращались в Москву для того, чтобы изложить свои жалобы перед собственным Советом».

    Через пару дней, уже в Москве, Д. Риду довелось наблюдать одно из собраний, на котором обсуждался доклад Ногина и Рыкова об их выходе из правительства. Собрание проводилось в нынешнем Доме Союзов, и поначалу постепенно заполнявшийся Ко3 Первое Советское правительство

    лонный зал был настроен вроде бы благодушно. Но атмосфера резко изменилась, как только стали прибывать представители рабочих районов.

    Ногину, который выступал от себя и от Рыкова, пришлось туго. Его «стали осыпать,— свидетельствует Д. Рид,— насмешками и бранью. Напрасно пытался он оправдаться, его не хотели слушать. Он оставил Совет Народных Комиссаров, он дезертировал со своего поста в самом разгаре боя!.. На трибуну поднялся взбешенный, неумолимо логичный Бухарин и разнес Ногина в пух и прах. Резолюция о поддержке Совета Народных Комиссаров собрала подавляющее большинство голосов. Так сказала свое слово Москва...» Коллонтай ошиблась, полагая, что отставка Рыкова, Ногина и других «внесет разлад в большевистские массы». У нее напрасно вызывали опасения и «слишком теоретические тенденции Ленина». Они оказались вполне реалистическими, включая и данный эпизод, по поводу которого Владимир Ильич сразу уверенно заявил, что «московские рабочие массы не пойдут за Рыковым и Ногиным»1.

    29 ноября (12 декабря) фамилия Рыкова последний раз упоминается в протоколах ЦК 1917 года. Один из пунктов утвержденной повестки дня заседания ЦК гласил: заявление четверки. В этот день была рассмотрена просьба Рыкова, Каменева, Милютина и Ногина «об обратном приеме их в ЦК». По настоянию Ленина ответ был отрицательным.

    Минует три года, и Ленин, мысленно вернувшись в неповторимую осень семнадцатого, отметит, что перед самой Октябрьской революцией и вскоре после нее ряд превосходных коммунистов «сделали ошибку, о которой у нас неохотно теперь вспоминают. Почему неохотно? Потому, что без особой надобности неправильно вспоминать такие ошибки, которые вполне исправлены». Эти виднейшие большевики и коммунисты, добавил Владимир Ильич, «через несколько недель — самое большее через несколько месяцев — увидели свою ошибку и вернулись на самые ответственные партийные и советские посты»2.

    Так оно и было. Менее чем через три месяца Рыков был вновь включен в состав правительства, на этот раз в качестве члена коллегии Народного комиссариата продовольствия. Соответствующее решение Совнаркома об этом состоялось 15 февраля 1918 года.

    Ко времени ноябрьского возвращения Рыкова из Петрограда в Москву запасов муки в городе оставалось, при самой жесткой экономии, на три-четыре дня. В лексике москвичей замелькало невеселое словечко «четвертушка» — четверть фунта, 100 граммов — такова была дневная норма выдачи хлеба на человека.

    Возглавив Московский продовольственный комитет, Рыков как комиссар по продовольствию немедленно выехал в южные районы — хлебную гущу страны. Он «проталкивал» застрявшие на железнодорожных путях хлебные составы, организовал новые в Туле, Орле, Тамбове, родном Поволжье. Занимался продовольственными делами и вместе с тем оказывал помощь в укреплении власти местных Советов. «Советская неразбериха на юге во всем разгаре,— писал он с дороги в Москву.— Нет людей, нет еще умения работать, а дела много, и самого ответственного. О том, что делается у нас на севере с отсутствием хлеба, здесь и понятия не имеют. По всем городам выдается по полтора фунта (600 граммов) хлеба в день на человека». Немалую работу провел Алексей Иванович в северных районах Украины. «Приехал сегодня в Харьков,— сообщал он в декабре,— и два состава хлеба выхлопотал для Москвы, стало немножечко легче».

    «Немножечко легче» стало и с продовольственным снабжением Москвы, норма выдачи хлеба оторвалась от «четвертушки» повысилась до 300 граммов.

    В первые послеоктябрьские месяцы в РСФСР сложились укрупненные административно-территориальные районы — областные объединения Советов. Одно из таких объединений образовали губернии Центрального промышленного района во главе с избранным в декабре 1917 года Московским областным Советом. В состав его исполкома в качестве комиссара продовольствия этого обширного региона вошел и Рыков. Позже, в марте, в такой же должности (оставаясь членом коллегии Наркомпрода РСФСР) он был включен в созданный тогда Московский областной совет народных комиссаров. Впрочем, находиться в нем Алексею Ивановичу довелось совсем недолго.

    3 апреля Совнарком РСФСР обсудил вопрос о назначении Рыкова на правах члена правительства председателем Высшего совета народного хозяйства — ВСНХ РСФСР.

    Впоследствии, анализируя события пер50Г9 послеоктябрьского периода, Рыков отмечал, что перед установившейся в сГр2.^е Дик_ татурой пролетариата в форме Советской власти встали двоякого рода задачи: разрушительные и созидательные. «Октябрь,— говорил он,— имеет два лица, две стороны: одну, обращенную к прошлому, другую — к будущему. В начальный период Октябрьской революции на первый план, естественно, выдвигалась разрушительная программа — программа ликвидации войны, остатков монархии, разрушения старого государственного аппарата, упразднения сословий, привилегий, уничтожения национального гнета». Но тогда же, подчеркивал Рыков, встала и задача создания нового, социалистического общества; «обе эти задачи мы должны были осуществлять одновременно».

    Сохранилось свидетельство о начале работы Рыкова на новом посту: «Сотрудников нет. Ничего не убрано, не налажено. Всюду пыль, грязь. И вот среди этого беспорядка появляется Алексей Иванович Рыков в своем потертом пиджачке. Ко всему присматривается, обо всем расспрашивает...»

    Подбор людей, формирование кадров, способных вести повседневную деятельность ВСНХ, стали одной из первоочередных забот Рыкова. Рыков был в числе тех большевистских руководителей, которые сумели приобрести немалый авторитет в кругах старой интеллигенции, сыграли выдающуюся роль в формировании кадров «спецов».

    Приход Рыкова в ВСНХ положил начало его почти пятилетнему непосредственному, если и не каждодневному, то, во всяком случае, постоянному общению с Владимиром Ильичем.

    Глава Совнаркома начал работать в своем кремлевском кабинете с 19 марта 1918 года. На исходе ближайших двух недель здесь начал бывать и новый глава ВСНХ. Апрель 1918 года положил начало более чем двенадцатилетнему периоду, в течение которого А. И. Рыков так или иначе стоял у руля советской экономики. Он заявил себя сторонником того пути социалистического строительства, который весной 1918 года смог только обозначиться, получив развитие в проведении экономической политики 20-х годов. Иначе говоря, он был сторонником определенной политической линии, и это, вероятно, сказалось на его дальнейшей судьбе — выдвижении весной 1918 года на пост руководителя народного хозяйства, а затем, через две весны, в 1921 году, назначении заместителем Ленина сначала по СТО и чуть позже по Совнаркому.

    Весна 1918 года, вселявшая надежды на возможность приступа к мирному строительству нового общества, сменилась периодом грозных испытаний для молодой Советской республику

    Развернувшаяся с лета 1918 года борьба с интервентами и внутренней контрреволюцией определила в качестве главной и решающей задачи вооруженную защиту завоеваний Октября, превращение Страны Советов в единый военный лагерь.

    Весной 1919 года, в канун решающих сражений с армиями Колчака, Деникина, Юденича, на заседании ВЦИК был заслушан доклад Рыкова «О положении промышленности». В условиях нарастающей борьбы на фронтах, голода и разрухи в тылу он бескомпромиссно высказался за установление в стране экономической диктатуры, которая не считалась бы с интересами отдельных групп и лиц, а, мобилизовав все ресурсы на захваченной врагами территории, использовала их там, где они нужны были прежде всего. «Мы не можем жить в данное время без принуждения,— заявил Рыков, выражая чрезвычайность возникшего положения.— Необходимо заставить лодыря и тунеядца под страхом кары работать на рабочих и крестьян, чтобы спасти их от голода и нищеты». Чрезвычайность положения диктовала и необходимость «применения отдельных черт из жизни армии» в ведении народного хозяйства, организации его управления.

    «Главкизм»... Милитаризация труда... Всеобщая трудовая повинность... Продразверстка... Эти и некоторые другие суровые понятия прочно связаны в исторической памяти с объединительным для них понятием, возникшим в конце гражданской войны, «военный коммунизм».

    Система «военного коммунизма», считал Рыков, соответствовала тому времени, когда необходимо было бросить все силы и все ресурсы на дело непосредственной защиты пролетарской власти, непосредственной защиты пролетарского Советского государства. Политика «военного коммунизма», отмечал он, себя оправдала в том смысле, что дала необходимую победу над классовым врагом, без которой невозможно было мирное строительство.

    Военная деятельность Рыкова была тесно взаимосвязана с его работой в ВСНХ, она была как бы важнейшим ответвлением этой работы, которое постепенно приобрело в значительной мере самостоятельный характер.

    Уже летом 1918 года Рыков и другие руководители ВСНХ были серьезно озабочены организацией материально-технического обеспечения борьбы на фронтах. 16 августа 1918 года Совнарком постановил образовать при ВСНХ (с участием ВЦСПС) Чрезвычайную комиссию по производству предметов военного снаряжения. Ей было поручено обеспечение военного производства и контроль за выполнением армейских заказов. Комиссия не случайно получила наименование Чрезвычайной, ее решения были обязательны для всех предприятий и учреждений. Возглавил комиссию член президиума ВСНХ Л. Б. Красин, который еженедельно отчитывался о проделанной оборонной работе Совнаркому и ВСНХ.

    Комиссия просуществовала недолго — менее трех месяцев. Быстро разросшиеся масштабы вооруженной борьбы потребовали реорганизовать ее и создать еще более авторитетный орган.

    В связи с этим 2 ноября 1918 года при ВСНХ была учреждена Чрезвычайная комиссия по снабжению Красной Армии — Чрез-комснаб. В нее, во-первых, вошел более широкий круг представителей — от ВЦИК, ВСНХ, ВЦСПС и Наркомвоена, во-вторых, значительно усилились ее полномочия и функции, в-третьих, она получила возможность создать собственные местные органы в лице окружных чрезкомснабов и губернских уполномоченных. Комиссию, как и предшествующую, возглавил Л. Б. Красин, однако, оставаясь членом президиума ВСНХ, он с созданием Совета Рабочей и Крестьянской Обороны одновременно стал и его членом. Этому высшему чрезвычайному органу (точнее, так называемому Малому Совету Обороны) была непосредственно подчинена и комиссия.

    3 июля 1919 года пленум ЦК РКП (б), обсудив необходимость централизации снабжения армии, постановил: «Немедленно объединить всю организацию снабжения армии. Техническое проведение поручить одному лицу (члену Реввоенсовета республики А. И. Рыкову), который получает диктаторские полномочия в области снабжения армии».

    Отметим, что, получая мандат на организацию снабжения армии, Рыков вместе с тем остался на одном из высших государственных постов — председателем ВСНХ, что усиливало концентрацию предоставленной ему власти. Однако такая концентрация была в интересах обороны страны — в одних руках сосредоточивалось управление экономикой, прежде всего промышленностью, и организация снабжения армии.

    Одновременно Алексей Иванович получил еще одно высокое назначение — стал членом Революционного Военного Совета Республики (РВСР), осуществлявшего непосредственное руководство армией и флотом, а также всеми учреждениями военного и морского ведомств.

    Постановление ЦК о предоставлении Рыкову диктаторских полномочий было реализовано принятием декрета ВЦИК «Об изменении в организации дела снабжения Красной Армии», опубликованного затем в газете «Известия». Этим декретом Рыков назначался на вновь учрежденный пост Чрезвычайного уполномоченного Совета Рабочей и Крестьянской Обороны по снабжению Красной Армии и Флота. В обращение вошла еще одна аббревиатура — Чусоснабарм. Впрочем, в силу тяжелопроизносимости ее, употребляли другую, сокращенную — ЧУСО — Чрезвычайный уполномоченный Совета Обороны.

    Согласно декрету ВЦИК, в подчинение ЧУСО были переданы все органы снабжения наркомвоенмора, а также центральные и

    местные органы Чрезкомснаба и Центрвоензага (Центрального отдела военных заготовок). При этом Рыкову было дано право переформировывать подведомственные учреждения, объединять параллельные и ликвидировать излишние органы, назначать и смещать любых должностных лиц, имеющих отношение к материально-техническому снабжению армии.

    Не ломая в спешке уже сложившееся, Рыков в кратчайший срок сумел в корне изменить всю работу, подобрать и расставить энергичных и знающих людей. ЧУСО образовал собственный аппарат (к 1921 году — около 500 человек). Его представители действовали во многих районах страны. При командовании фронтов и армий были созданы управления уполномоченных ЧУСО, а в губерниях, на территории которых находились фронты,— его инспекции.

    В сентябре 1919 года Рыкова освободили от обязанностей члена РВСР. Он вошел в чрезвычайный советский орган — стал членом Совета Рабочей и Крестьянской Обороны. Это укрепило значение ЧУСО, усилило егб координацию военного снабжения с общехозяйственной жизнью страны.

    В том же месяце Рыков подписал приказ об учреждении Совета военной промышленности, которому были подчинены почти 60 военных заводов. Возглавил совет хорошо известный Рыкову по ВСНХ инженер-большевик П. А. Богданов. Действуя совместно, привлекая специалистов, они сумели наладить снабжение сырьем и топливом оборонных предприятий, усилить их людскими ресурсами, обеспечить максимально возможный по тому времени выпуск продукции.

    Рыков не раз выезжал на Тульский, Ижевский, Симбирский и другие заводы. Вообще личный поезд ЧУСО в те тревожные месяцы почти не покидал прифронтовые районы, а по мере разгрома врага продвигался в освобожденные районы, активно включался в восстановление Советской власти, налаживание пострадавшего от войны хозяйства.

    Те сверхчрезвычайные меры, которые были приняты ЦК партии и правительством с лета 1919 года по снабжению армии, в общем оправдали себя. Ленин отметил это лаконичной фразой: «Рыков, когда работал в Чусоснабарме, сумел подтянуть дело, и дело шло»1. В августе 1921 года аппарат ЧУСО был ликвидирован, а его сотрудники перешли на работу в ВСНХ.

    Деятельность Рыкова во главе ВСНХ и на посту Чрезвычайного уполномоченного Совета Обороны — главные вехи его первых послеоктябрьских лет. Вместе с тем он активно участвовал во всей общественно-политической жизни Советской страны, был делегатом IV—VIII Всероссийских съездов Советов (1918 — 1920 годы), избирался в составы ВЦИК, входил в руководящие органы ВЦСПС, был членом правления Всероссийского хозяйственного центра рабочей кооперации, руководил рядом государственных комиссий и т. д.

    На IX съезде РКП (б) Алексей Иванович вновь был избран членом ЦК партии, а на состоявшемся следом пленуме — членом его Оргбюро.

    В мае 1921 года прошел последний под руководством Рыкова IV Всероссийский съезд советов народного хозяйства. Председателем ВСНХ стал П. А. Богданов.

    В жизни Рыкова начиналась новая полоса, наиболее тесно и непосредственно связанная с государственной деятельностью Ленина.

    26 мая 1921 года Президиум ВЦИК постановил: «Назначить тов. Рыкова заместителем председателя Совета Труда и Обороны с оставлением в Совнаркоме с правом решающего голоса». Две недели спустя, 8 июня, Рыков впервые председательствует как заместитель Ленина на заседании СТО, а 5 июля — и на заседании Совнаркома. О его активном вхождении в повседневную работу этих органов свидетельствуют многочисленные ленинские деловые письма и записки к нему, относящиеся к лету — началу осени 1921 года.

    На должности заместителя председателя СТО Алексей Иванович находился семь месяцев. 29 декабря 1921 года сессия ВЦИК, образованного IX Всероссийским съездом Советов (это был последний съезд Советов, в работе которого участвовал Ленин), избрала Рыкова и Цюрупу заместителями Председателя СНК РСФСР.

    Алексей Иванович активно включился в текущую работу Совнаркома и СТО. «Беседовал с Цюрупой и Рыковым,— писал Ленин 21 марта 1922 года.— Надеюсь, что работа пойдет хорошо»1. Двумя днями позже он отметил, что они втроем готовят положение о новой постановке работы СНК и СТО «с наибольшей проверкой исполнения»2. 24 марта Рыков впервые после приезда из Германии ведет заседание СТО, а 4 апреля — председательствует в Совнаркоме.

    В 1922 году А. И. Рыков, по предложению В. И. Ленина, стал членом Политбюро ЦК РКП (б) (наряду с этим оставаясь до лета 1924 года и членом Оргбюро) .

    В составе этого высшего партийного органа ему предстояло работать свыше восьми лет, до конца 1930 года. Таким образом, его деятельность обеспечивала как бы тройную связь — исполнительной (СНК и СТО) и законодательной (ВЦИК) властей с высшим партийным руководством (Политбюро и Оргбюро ЦК РКП (б)). Заметим, что такое его положение в известной степени предопределяло потенциальную возможность выдвижения в преемники главы Советского правительства.

    В. И. Ленин придавал большое значение работе своих заместителей, связывая ее с совершенствованием деятельности высших звеньев советского государственного аппарата. 12 декабря 1922 года, в свой последний рабочий день, проведенный в кремлевском кабинете, Владимир Ильич имел двухчасовую беседу с Рыковым, Каменевым и Цюрупой о распределении обязанностей между ними. Беседа оказалась неоконченной. На следующий день, 13 декабря, Владимир Ильич, вынужденный из-за состояния здоровья прекратить работу, пишет своим заместителям письмо, в котором предлагает им при распределении своих дел учесть, что для предсе-дательствования, контроля за правильностью формулировок документов и т. д. «больше подходит т. Каменев, тогда как функции чисто административные свойственны Цюрупе и Рыкову»2. Эти рекомендации были учтены после образования правительства СССР. Вместе с тем в тот, начальный, период его деятельности на Рыкова и Цюрупу легла большая дополнительная работа: первый из них возглавил в 1923 году создание общесоюзного ВСНХ, второй до 1925 года руководил Госпланом СССР.

    Кончина Ленина застала Рыкова прикованным к постели, он был серьезно болен. Настолько, что не смог немедленно отправиться вместе с другими членами Политбюро в Горки. И все же он не мог не быть там. Как ему удалось туда добраться, превозмогая болезнь,— неизвестно. Кадры кинохроники запечатлели Алексея Ивановича бережно поддерживающим изголовье гроба учителя и вождя, когда его выносили из дома в Горках.

    2 февраля 1924 года сессия вновь избранного ЦИК СССР рассмотрела вопрос о составе СНК СССР. Его Председателем был

    1 В литературе 20-х годов было принято считать, что Рыков стал членом Политбюро ЦК в 1919 год> (см.: Энциклопедический словарь Гранат. Т. 41. Ч. II. Приложение. Стб. 230). Эту дату иногда некритически воспроизводят и в современных работах либо переносят на апрель 1923 года (в соответствии с данными Советской исторической энциклопедии. Т. 10. Стб 592), чю также неверно.

    2 Ленин В. И. Поли. собр. соч. Т. 45. С. 331.

    утвержден Рыков, назначенный в тот же день постановлением ВЦИК и Председателем СНК РСФСР...

    Ленин и Рыков — это совсем еще не затронутая историками тема. Их личные отношения продолжались 20 лет, а с 1918 до конца 1922 года были едва ли не повседневными. Подсчитано, что в томах ленинского Полного собрания сочинений Рыков упоминается почти 200 раз, а в многотомнике «Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника» и того чаще — 550 раз. А ведь и собрание сочинений, и особенно хроника не зафиксировали все факты их общения. Ленин не раз и порой резко, как это было ему свойственно в час полемики, критиковал Рыкова. Но вместе с тем считал его одним из виднейших и преданных партии деятелей.

    ...А. И. Рыков стал жертвой сталинских репрессий, обрушившихся на старую партийную гвардию.

    Процесс по делу «правотроцкистского блока» «вызревал» целый год в недрах зловещего ежовского ведомства, курируемого непосредственно Сталиным. Он был настолько ловко заранее отрепетирован, что стал единственным среди политических процессов тех лет, полный текст стенографического отчета которого был опубликован специальной увесистой (708 страниц) книгой. Вопреки замыслу издателей она стала одним из страшных документов сталинщины, ее преступлений, чудовищного надругательства и насилия над личностью.

    По материалам сфальсифицированного в ходе следствия и судебного разбирательства А. И. Рыков в марте 1938 года был приговорен к расстрелу. На долгие годы его имя было вычеркнуто из истории. Были арестованы его жена и дочь...

    В июне 1988 года, Комитет Партийного Контроля при ЦК КПСС рассмотрел вопрос о А. И. Рыкове и, учитывая необоснованность политических обвинений, предъявленных ему при исключении из партии, его полную реабилитацию в судебном порядке, а также принимая во внимание его заслуги перед партией и Советским государством, восстановил его членство в рядах КПСС.

    Шелестов Д. К.— доктор исторических наук

    Комарицын С. Г.

    Начавшиеся в результате победы Октябрьской революции аграрные преобразования требовали организации налаженного сверху донизу аппарата перераспределения земельного фонда, перестройки земельных отношений. Направлять и координировать эту нелегкую работу был призван Народный комиссариат земледелия РСФСР.

    Первым народным комиссаром земледелия стал В. П. Милютин. Владимир Павлович был одним из немногих в ЦК партии большевиков, кто имел экономическое образование, и одним из немногих в партии вообще, кто занимался аграрным вопросом '. Правда,

    1 См.: Милютин В. П. Роль труда в сельском хозяйстве в связи с войной. Харьков, 1914; Сельскохозяйственные рабочие и война. Пг., 1917; Рабочий класс в сельском хозяйстве. Пг., 1917; Земельный вопрос в России. Смоленск, 1918; и др.

    Народный комиссар земледелия В. П. МИЛЮТИН

    обращает на себя внимание одна особенность: Милютин занимался главным образом положением сельскохозяйственных рабочих, аграрный вопрос его интересовал прежде всего с точки зрения интересов сельскохозяйственного пролетариата, крестьянским же требованиям должного внимания он не уделял. Как показали послеоктябрьские работы Милютина, крестьянские интересы ему были чужды. Он был против раздела земли, отобранной у помещиков, в пользу мелких крестьян. Более того, он полагал, что «не только земля должна считаться национальной собственностью, но и продукт этой земли — хлеб»1, и нигилистически относился к крестьянской кооперации. Поэтому Милютин был далеко не лучшей кандидатурой на пост наркома земледелия, но он оказался одним из немногих в руководстве партии, кто обладал не только опытом партийной работы, авторитетом, но и некоторыми навыками экономиста в аграрной области, хотя опять же как публициста, а не практика.

    В специфических знаниях сельскохозяйственной экономики, организации и функционирования крестьянского хозяйства Милютин, безусловно, проигрывал своим предшественникам: министру земледелия С. Л. Маслову, товарищу министра А. В. Чаянову, А. Н. Челинцеву — специалистам высшей квалификации. Они знали сельскохозяйственную науку и в то же время умели выращивать хлеб, понимали сущность крестьянского хозяйства и мотивацию его хозяйственной деятельности (его, так сказать, политэкономию), прекрасно знали рынок и рыночную конъюнктуру и т. д. Но они не являлись большевиками, следовательно, в одном только этом Милютин имел преимущество, причем преимущество решающее.

    В послереволюционных анкетах в графе «Профессия» Милютин писал: «Литератор», а главным занятием до революции называл «литературу и партийную работу». Впрочем, это было характерно почти для всех народных комиссаров и руководителей разных уровней нового государства. Мало кто из них имел квалифицированную профессию и тем более практику. Все они учились урывками. Систематическое образование было редкостью. Они являлись профессиональными революционерами. Это осталось в прошлом. Главным становилось умение управлять государством, экономикой, компетентно решать вопросы социальные, культурные и пр., большие и малые. А этому никто не учился. Правда, многие вскоре научились руководить. Но руководить еще не значит управлять.

    1 См.: Экономическая политика в области сельского хозяйства (Интервью с зам. председателя ВСНХ В. П. Милютиным)//Экономическая жизнь. 1918. 10 декабря.

    Отсутствие кадров специалистов явилось одной из причин рано возникшей традиции назначенства некомпетентного руководства и интенсивной бюрократизации советского аппарата.

    Все это непростые вопросы. Однако вправе ли мы подходить со столь строгими мерками к людям, совершившим величайший переворот в истории? Думаю, что вправе. Именно потому, что эти люди задались целью совершить величайшие преобразования общества, мы должны знать, насколько профессионально (каждый в своей области) они были подготовлены к решению поставленных задач.

    Итак, вернемся к началу жизненного пути Милютина.

    Родился он в 1884 году в деревне Туганцево Льговского уезда Курской губернии в семье сельского учителя. В 1903 году Милютин поступил на юридический факультет Петербургского университета, окончить который, как несколько позднее и Московский коммерческий институт, ему не удалось — мешала ранняя увлеченность революционными идеями.

    ...21 апреля 1914 года мещанин города Суджа Курской губернии Владимир Павлович Милютин, в то время проживавший в Москве, подал заявление градоначальнику города Москвы с просьбой выдать ему свидетельство о благонадежности в-связи с предстоящим в июне призывом в армию в качестве вольноопределяющегося.

    В соответствии с порядком прохождения подобного рода дел канцелярия московского градоначальника запросила сыскную полицию сообщить сведения о политической благонадежности Милютина Владимира Павловича.

    Справки навели быстро, и ответ, как и просили в канцелярии градоначальника, последовал на следующий же день. Он был благоприятен для проверяемого: «по делам не проходил», «сведений о розыске и судимости Владимира Милютина не имеется и дел о нем не производилось».

    Но одновременно канцелярия градоначальника направила запрос приставу 2-го участка Пресненской части, где проживал Милютин (Б. Грузинская ул., Зоологический тупик, д. 7, кв. 9).

    Ответ начинался неплохо. Сообщалось, что студент Московского коммерческого института Милютин, православного вероисповедания, прибыл в Москву 28 февраля 1914 года из г. Суджа, ранее не проживал, что он «скромного нрава и образа жизни», что сведений «о судимости или состояния под следствием» нет. Однако в документе упоминалось, что 19 апреля «был произведен у него обыск», а сам Милютин был арестован и отправлен в Арбатский полицейский участок.

    Второе донесение решительным образом меняло дело. Срочно делается запрос в отделение по охране общественной безопасности в городе Москве. Оттуда 30 апреля приходит исчерпывающая справка, из которой следует, что собирающийся на военную службу Милютин Владимир Павлович «в 1906 году был задержан в Льговском уезде Курской губернии за подстрекательство крестьян к беспорядкам, за что ему было воспрещено жительство в названной губернии...»1.

    Однако фактически революционная деятельность Милютина, как следует из более поздних его личных документов, началась раньше — примерно с 1903 года.

    Свое место Милютин определил среди социал-демократов. Первоначально он примыкал к меньшевикам. Так, в 1909 году он находился среди меньшевиков-ликвидаторов, группировавшихся вокруг московских журналов «Возрождение», «Жизнь», «Дело жизни».

    Эта группа меньшевиков пытается создать подпольную революционную организацию. Не все проходит удачно. В 1910 году, как следует из той же справки охранки, «Милютину за прикосновенность к Московской организации Российской социал-демократической рабочей партии было... воспрещено жительство в столицах и столичных губерниях на два года, считая срок с 20 декабря 1910 года».

    Когда Милютину объявили это постановление, то он избрал местом жительства Тверь, но туда не явился, а поселился в Туле, где и продолжал вести революционную работу.

    Именно в это время у него происходит разрыв с меньшевиками и он переходит на платформу большевиков.

    Летом 1911 года, его, как «изобличенного в принадлежности к Тульской организации Российской социал-демократической рабочей партии, г. Министр Внутренних Дел постановил: подчинить Милютина гласному надзору полиции в избранном им самим месте жительства, за исключением столиц и Тульской губернии, воспретив ему также жительство в городах, в коих имеются университеты, на два года, считая срок с 8 июня 1911 года...».

    Итак, молодой человек, которому нет еще и тридцати лет, в расцвете сил определил свою жизнь — жизнь профессионального революционера. Неудивительно, что в 1912 году он вновь выслан в Вологодскую губернию, где, по сведениям негласного надзора, «вел иногороднюю конспиративную переписку партийного харак

    1 Центральный государственный исторический архив г. Москвы (ЦИАМ), ф. 46, оп. 14, д. 2978, л. 6.

    тера, имел связь в г. Вологде с более деятельными социал-демократами».

    Вот какой путь, зафиксированный охранкой, прошел молодой человек к 1914 году, когда подал московскому градоначальнику заявление с просьбой выдать ему свидетельство о политической благонадежности. Кстати, такое свидетельство 27 мая 1914 года было направлено в Суджинское присутствие по военной повинности, в котором говорилось, что «неблагоприятных сведений о нем по делам общеуголовного характера в управление градоначальника не поступало».

    Но московская охранка не располагала полными сведениями о революционной деятельности Милютина. В противном случае вряд ли бы мог считаться политически благонадежным человеком Милютин, который восемь раз арестовывался, просидел в общей сложности пять лет в тюрьме, в том числе два года в одиночной камере в знаменитых «Крестах» (1907—1909 годы), два года находился в ссылке. Это была расплата за революционную работу в Курске, Туле, Петербурге, Вологде, Москве и других городах.

    Нам неизвестно, чем закончилась военная «карьера» Милютина. Февральскую революцию он встретил в Саратове. Он член Саратовского комитета РСДРП (б). В марте участвовал в работе одной из первых в революционной России областной конференции Советов рабочих и солдатских депутатов Поволжья и Урала. 2 марта его избирают в исполком Саратовского Совета рабочих и солдатских депутатов, а от Совета его избирают в общественный исполнительный комитет города Саратова. Затем он становится председателем Саратовского Совета рабочих и солдатских депутатов. Одновременно он является одним из редакторов газеты «Известия Саратовского Совета рабочих и солдатских депутатов». Его избирают членом Учредительного собрания от Саратовского избирательного округа. Он активно проповедует идеи демократической республики. Эти идеи широкого революционного демократического движения трудящихся найдут свое отражение сразу же после Октября, когда Милютин будет отстаивать предложение о создании единого коалиционного правительства всех социалистических партий.

    Саратовские большевики посылают Милютина делегатом на VII Апрельскую конференцию большевиков, где его избирают в ЦК. Летом он участвует в работе I Всероссийского съезда Советов и входит в состав большевистской фракции ЦИК, избранного на съезде.

    Активная политическая деятельность Милютина обусловила его переезд в Петроград. Его выбирают товарищем председателя

    Петроградской городской думы. Он участвует в работе Демократического совещания.

    Укрепляется его положение в центральных органах партии большевиков. Он делегат VI съезда партии, где его вновь избирают в ЦК.

    После съезда ЦК принимает решение об издании нового теоретического журнала «Просвещение». В состав редакции журнала избираются А. В. Луначарский, В. П. Милютин, М. С. Урицкий.

    Накануне вооруженного восстания, 21 октября 1917 года, ЦК РСДРП (б) поручает Милютину, Я. М. Свердлову и И. В. Сталину руководство большевистской фракцией II Всероссийского съезда Советов. Утром 24 октября на экстренном заседании ЦК, когда распределялись обязанности между членами ЦК на время вооруженного восстания, Милютин назначается организатором продовольственного дела.

    И вот свершилось.

    Сохранились дневниковые записи Милютина, в которых зафиксировано, как рождалось первое Советское правительство. Ввиду того, что они имеют самое непосредственное отношение к нашей книге, приведу полностью довольно большой фрагмент: «24 октября, часов в 12 ночи или же позднее, так как в бурные дни Октябрьского переворота время в счет не шло, многие из нас не спали в течение нескольких суток. Центральный Комитет партии большевиков заседал в комнате № 36 в первом этаже Смольного. Посреди комнаты — стол, вокруг — несколько стульев, на полу сброшено чье-то пальто... В углу прямо на полу лежит тов. Берзин, Ян Бер-зин, в то время член ЦК. Ему нездоровится. В комнате исключительно члены ЦК, т. е. Ленин, Троцкий, Сталин, Смилга, Каменев, Зиновьев и я, остальные разошлись по домам. Время от времени стук в дверь: поступают сообщения о ходе событий; вопрос еще не решен — на нашей ли стороне победа или нет; но соотношение сил вполне определилось — перевес на нашей стороне. Но как сложатся события? Что может произойти, какие ждут отдельные случайности,— этого никто не знает. Настроение у всех какое-то «обычное», делаем дело, как нужно делать. Дело интересное и нужное. Все несколько утомлены бессонными ночами, но напряжение нервов, важность совершающегося — все это делает незаметным утомленность, наоборот, веселые разговоры прерываются разными шутливыми замечаниями.

    Идет обсуждение дальнейших планов действий. В один из перерывов я предложил составить список будущего правительства. Взял карандаш и клочок бумаги и сел за стол. Предложение некоторым показалось настолько преждевременным, что они отнеслись к нему, как к шутке. Но в конце концов все приняли участие. И вот тут возник вопрос, как назвать новое правительство, его членов. «Временное правительство» всем показалось затасканным, и потом само слово «временное» отнюдь не отвечало нашим видам. Все, конечно, на свете временно, но мы не хотели придавать новому правительству такого специфического значения, как это делал сначала Львов с компанией и затем Керенский с его друзьями. Название членов правительства «министрами» еще более отдавало бюрократической затхлостью. И вот тут Троцкий нашел то слово, на которое сразу все согласились — «Народный комиссар». «Да, это хорошо,— сейчас же подхватил тов. Ленин,— это пахнет революцией».

    Так в комнате № 36 Смольного родилось новое рабочее правительство и новое название»1.

    С чего начал Владимир Павлович?

    27 октября на совместном заседании СНК и ВЦИК Милютин заявил о своем решении срочно собрать крестьянский съезд и предложил ВЦИК избрать комиссию по его подготовке. Сообщение было встречено с глубоким одобрением. Фракция левых эсеров не только отнеслась положительно к самой идее, но и высказалась за желательность контактов с «левой частью ЦИК крестьянских депутатов, которая, несомненно, поддержит решение собрания». Комиссии в составе пяти человек (три левых эсера: Л. П. Грине-вич, А. Л. Колегаев, В. Б. Спиро, большевик М. К. Муранов и «украинский социалист» П. Г. Василюк) рекомендовалось тотчас же приступить к работе.

    Все это было чрезвычайно важно, ибо этими первыми шагами совместной деятельности СНК и ВЦИК закладывался фундамент двух основных высших органов Советского государства: чисто большевистского по составу СНК и многопартийного ВЦИК.

    На посту наркома земледелия Милютин пробыл недолго — до 4 ноября. Что успел он сделать? В своих воспоминаниях Милютин писал: «В знаменитую ночь переворота с 24 на 25 октября, когда в первом этаже Смольного в небольшой комнатке составлялся список первого Совета Народных Комиссаров, в ту же ночь вырабатывался и первый основной декрет о земле. Я вошел в первый Совет Народных Комиссаров в качестве народного комиссара земледелия. Первый декрет о земле был набросан мной и т. Лариным, но окончательная формулировка и написание проекта декрета о земле принадлежит т. Ленину. Мы были лишены возможности долгого

    Милютин В. О Ленине. Л., 1924. С. 4—6.

    обсуждения, маленькая комната, стол, несколько стульев, входили и уходили товарищи, сообщавшие о ходе событий...»1 Факт весьма примечательный и малоизвестный.

    Далее из воспоминаний Милютина мы узнаем о дальнейших шагах по проведению декрета «О земле». «Первая забота наша была — прежде всего связаться с местами. Я помню, что главная моя деятельность в эти дни заключалась в том, что рассылал различного рода эмиссаров на места».

    Посланцам согласно «Инструкции эмиссарам, посылаемым в провинцию», подписанной Лениным и Милютиным не позднее 2 ноября 1917 года, поручалось выяснение положения земельного вопроса в той или иной губернии, получение информации о том, как принят на местах декрет «О земле» и т. д. Эмиссары обязывались выяснить, какие меры принимались для перехода помещичьей земли в руки волостных земельных комитетов и Советов крестьянских депутатов и т. д.

    Эти крестьянские организации должны были сыграть решающую роль в ликвидации помещичьего землевладения. 3 (16) ноября В. П. Милютин подписал постановление о волостных земельных комитетах, на которые возлагалась «скорейшая и окончательная ликвидация всех пережитков крепостного права», сохранившихся в деревне, полное уничтожение всех кабальных отношений, как-то: испольщины, отработочной системы, натуральной аренды и т. п. Земельные комитеты мыслились как самостоятельные органы, избираемые на основании всеобщего, прямого, равного и тайного избирательного права.

    Волостные земельные комитеты должны были брать на учет все земли в пределах волости. На них же возлагались обязанности по охране лесов, вод и пр. и установление порядка их пользования. Земельным комитетам предписывалось определить площади пахотной земли, подлежащие обязательной обработке, следить за своевременной и правильной их обработкой и обсеменением, следить за правильным распределением отведенных участков между отдельными хозяйствами и т. д. На земельные комитеты ложилась конкретная обязанность проведения земельной реформы на местах, определение размеров трудовой и продовольственной норм, установление избытка или недостатка земельного фонда, определение категории хозяйств, нужда которых удовлетворяется в первую очередь, порядка землепользования для малоземельных, безземельных и т. п. На обязанность земельных комитетов возлагалось также принятие мер к сохранению культурных хозяйств.

    Милютин В. Первые шаги//Сельскохозяйственная жизнь. 1922. № 7. С. 29.

    Сравнительно второстепенную, по словам Милютина, задачу «составляло овладение центральным аппаратом земледелия, где оказывалось сопротивление» чиновников. Поэтому Народного комиссариата земледелия как центрального аппарата управления поначалу не существовало. Вся работа велась в Смольном. «Дело ликвидации помещичьего строя,— утверждал Милютин,— осуществляли крестьянские массы, органы на местах, и они являлись тем настоящим аппаратом Народного комиссариата земледелия, который нужно было регулировать».

    Начатое Милютиным энергичное проведение в жизнь декрета «О земле» неожиданно прервали события 4 ноября. Викжель предъявил большевикам требование создать «однородное социалистическое правительство», состоящее из представителей всех социалистических партий.

    И сейчас попытка создания «однородного социалистического правительства» рассматривается многими как соглашательский шаг, а любая уступка мелкобуржуазной демократии — гибельная для революции. Так ли это?

    Уже в тот же день В. И. Ленин будет стремиться заключить блок со всеми левыми социалистическими силами, и левыми эсерами прежде всего. Привлечение в мелкокрестьянской стране к управлению государством представителей различных социалистических партий не ослабляло бы революцию, а укрепляло ее. Это было тем более необходимо, что перед революцией стояло в первую очередь решение задач не столько социалистических (многие из таковых были бы преждевременными), сколько буржуазно-демократических.

    4 ноября во многом определило дальнейшие шаги революции, как и ее судьбу в целом.

    Классовые интересы большевиков оказались сильнее общенациональных. 4 ноября 1917 года нам еще предстоит серьезно осмыслить. Но уже бесспорно: отказ от левого блока сужал политическую и социальную базу революции, толкая социалистические партии в лагерь контрреволюции. Наконец, все это обостряло обстановку и усиливало до неизбежности гражданскую войну.

    Дерзкий шаг Милютина не оказался роковым для его политической карьеры. Он избирался делегатом всех съездов партии (с VI по XVI), входил в состав ЦК и ЦИК. (Правда, он, член состава ЦК периода свершения Октябрьского восстания, так и не оказался в первой обойме вождей партии.) И по советской линии все шло вроде бы хорошо: он член ЦИК СССР, занимал ряд ведущих постов, правда, чаще всего в качестве зама.

    Может быть, кто-то время от времени напоминал ему те ноябрьские дни 1917 года. Вполне возможно, что его поступок стал именно тем «крючком», на котором в дальнейшем его держал Сталин.

    Но в те дни будущий «изменник революции» принимает деятельное участие в организации экономического отдела ВЦИК, председателем которого он стал. В декабре костяк этого отдела составил экономический штаб революции — ВСНХ. Владимир Павлович был назначен членом президиума ВСНХ (7 мая — 30 ноября 1918 года), а затем в течение ряда лет являлся заместителем председателя ВСНХ (30 ноября 1918 года — 25 мая 1921 года).

    Здесь он работал рука об руку с А. И. Рыковым (председателем ВСНХ), Г. И. Ломовым (также зам. председателя ВСНХ), В. Я. Чубарем, Я. Э. Рудзутаком, Л. Б. Красиным, В. П. Ногиным, Ю. Лариным и другими.

    Одновременно в эти годы В. П. Милютин являлся членом Совета Труда и Обороны республики.

    Милютин, можно сказать, был одним из «крестных отцов» пресловутой системы «главкизма», рожденной в недрах ВСНХ. Этот разросшийся монстр представлял собой довольно неуклюжую бюрократическую систему, полностью лишенную стимулов саморазвития, ибо ею была парализована местная инициатива. Методами ударности эта система могла добиваться временного приращения производства, но не более. «Главкизм» подмял под себя не только национализированную промышленность и кооперацию, но и мелкое кустарное производство, не говоря уже о крестьянском хозяйстве.

    Жесткая централизация управления экономикой, получившая наиболее яркое выражение через «главкизм», была важнейшим проявлением политики «военного коммунизма». Поэтому не случайно, что при переходе к нэпу руководителей ВСНХ как верных приверженцев принципов «военного коммунизма» «дружно» перебрасывают на другую работу.

    В 1922—1924 годах Милютин — представитель Коминтерна в Австрии и на Балканах.

    Сказанное не означает, однако, что Милютин был заскорузлым адептом политики «военного коммунизма». Напротив, он быстро понял сущность перехода к нэпу. Одним из немногих он усвоил противоречивость нэпа и выступал за разумное сочетание хозяйственной инициативы, хозрасчета с плановым хозяйством. Об этом, в частности, свидетельствует его выступление на XI съезде РКП(б).

    После двухгодичной работы в Коминтерне Милютина назначают членом коллегии НК РКИ.

    Почти одновременно, в 1925 году, его утверждают заместителем председателя Коммунистической академии. В этой должности он пробыл до 1927 года, курируя преимущественно секцию экономики. Преподавательскую работу он сочетает с научной, много пишет по актуальным экономическим вопросам, в том числе такие крупные работы, как «Аграрная политика в СССР» (М.—Л., 1926), «История экономического развития СССР (1917—1927)» (М.—Л., 1928) и др.

    Как и для всех марксистов того времени, для Милютина исторический мировой процесс представлялся как переломная, переходная эпоха, когда «капиталистическая система сходит с мировой арены, заменяясь социалистической». Под этим углом зрения им рассматривалось и развитие экономики СССР.

    Взгляды Милютина в сильнейшей мере формировались под воздействием «военно-коммунистических» (если можно так сказать) работ Н. И. Бухарина («Экономика переходного периода»), Е. С. Варги («Проблемы экономической политики при пролетарской диктатуре»). Чувствуется и влияние Л. Д. Троцкого.

    Так, говоря о трудовом стимуле при организации труда, Милютин писал: «Здесь, очевидно, будет переплетаться целый ряд методов: с одной стороны — воздействия, принуждения, с другой — методов воспитания».

    Настойчиво проводя идеи планового хозяйства, как важнейшего принципа, отличающего социалистическую экономику от капиталистической, Милютин не оставлял возможности для проявления этого качества в буржуазном мире, зиждившемся на якобы стихийных началах. Эта ошибка, в общем-то свойственная всем марксистам, со временем выросла в стойкое, непоколебимое убеждение.

    В эти же годы формируются и другие ошибочные постулаты, например, взгляды на науку за рубежом. Так, Милютин утверждал, что «буржуазная наука, в полном соответствии с положением капиталистического строя, находится в безвыходном тупике».

    Человеку, который окончательно сформировался в годы величайших социальных утопий, в годы «пафоса первых пятилеток», трудно предъявлять какие-то обвинения, счеты, претензии. Он весь, как и сама эпоха,— сгусток величайших ошибок и заблуждений.

    Милютин считался специалистом в области аграрного сектора экономики. Но то, что он проповедовал, было не только и не столько его личным мнением. Это было убеждение человека своего времени, человека системы, в которой он функционировал.

    Трагедия большевизма состояла, помимо прочего, и в том, что большевики не поняли крестьянства. Лишь В. И. Ленин перед смертью увидел возможность включения единоличного крестьянского хозяйства в общественное производство с помощью кооперации. Однако для всех остальных большевиков задача включения подменялась задачей преобразования крестьянина. Он должен был трансформироваться в рабочего фабричного типа. А наиболее простой и всеобщий путь к этому — «социалистическое» преобразование сельского хозяйства на основе всеобщей коллективизации.

    «В чем заключается наша установка, когда мы уходим к разрешению практических задач, связанных с перестройкой сельского хозяйства? Здесь мы следовали основным методологическим положениям, намеченным Марксом и Лениным в отношении сельского хозяйства, а именно, что основное развитие сельского хозяйства совпадает с законами промышленного развития. Конечно, в сельском хозяйстве имеются свои особенности, с которыми необходимо считаться, но в главном направление развития сельского хозяйства идет по тем же законам, по которым развивается и промышленность»1.

    Однако русские экономисты — представители организационно-производственного направления экономической мысли, в частности А. В. Чаянов, доказали, что, во-первых, сельское хозяйство в отличие от промышленности, имеет пределы своего укрупнения, поскольку находится в зависимости от природных факторов. Во-вторых, крестьянские хозяйства, составлявшие основу сельскохозяйственного производства России — это особая социально-экономическая структура, которая неподвластна законам развития классической политэкономии. Она не укладывается ни в схему государственного планового развития, ни в схему развития на основе капиталистического рынка. Смысл ее существования, мотивация труда определяются не государством и не стремлением к максимальной прибыли, а исключительно интересами и величиной семьи. И именно крестьянское хозяйство в своем огромном большинстве представляло собой предприятие семейно-трудового типа.

    Такая концепция никоим образом не устраивала преобразователей типа Милютина, готовых буквально все подчинить плановому началу и плановому воздействию 2.

    Конец 20-х годов ознаменовался активизацией выступлений аграрников-марксистов, группировавшихся в Комакадемии, про

    1 Милютин В. Вопросы социалистической реконструкции сельского хозяйства: Доклад на собрании партактива Хамовнического района 23 января 1930 г. Харьков, 1930. С. 3.

    2 Кстати, в 30-е годы Милютин был заместителем председателя Госплана СССР.

    тив так называемых неонародников, старых профессоров, против старых специалистов вообще, как якобы ярых противников социалистических преобразований. Апогеем их разгрома стала конференция аграрников-марксистов, состоявшаяся в декабре 1929 года, где выступил И. В. Сталин. В. П. Милютин сделал доклад, в котором подверг уничтожающей критике работы представителей организационно-производственного направления русской экономической мысли: А. В. Чаянова, А. Н. Челинцева, Н. П. Макарова и др. В сущности, конференция подготовила почву для ареста этих ученых, который и последовал летом 1930 года.

    1 октября 1930 года в Аграрном институте Комакадемии Милютин выступил с докладом «Контрреволюционное вредительство в сельском хозяйстве», в котором подвел итог кампании — разгрому выдающихся экономистов: Н. Д. Кондратьева, А. В. Чаянова, Н. П. Макарова и других.

    Судьба была к нему неблагосклонна. И он вскоре разделил участь «вредителей».

    Государственная система, сложившаяся в СССР в 30-е годы, была идеальной с точки зрения унификации и нивелировки личности, на каком бы высоком посту она ни находилась. В. П. Милютин, хотя и занимал в это время заметное место на идеологическом фронте, не был самостоятелен. Он был рупор эпохи, а точнее — системы.

    Кабанов В. В.— доктор исторических наук

    Об А. Г. Шляпникове мало известно читателю. Поэтому начнем очерк с краткой биографической справки.

    А. Г. Шляпников родился в 1885 году в городе Муроме. После окончания трехгодичной начальной школы — на заработках, рабочий стаж 16 лет. Член партии с 1901 года. Один из создателей Муромской организации РСДРП (б). Во время первой российской революции руководитель выступления муромских рабочих. С 1908 года в эмиграции, работал на заводах Англии, Франции и Германии. Состоял членом Французской социалистической партии. В годы первой мировой войны возглавлял Русское бюро ЦК. В дни Февральской революции находился в Петрограде. С момента создания Петроградского Совета — член исполкома.

    Народный комиссар труда

    А. Г. ШЛЯПНИКОВ

    Итак, наступил 1917 год — год Октябрьской революции.

    ...Кузьма Антонович Гвоздев, еще недавно рабочий завода «Эриксон», а ныне министр труда Временного правительства, после 20 октября 1917 года в своем кабинете в Мраморном дворце, судя по всему, не появлялся. В Зимнем началась череда бесконечных экстренных совещаний, заседаний, переговоров... А 26-го, вечером, в здание министерства явился другой бывший рабочий завода «Эриксон» — Александр Шляпников. По предъявлении мандата ВРК и билета члена ВЦИК он с помощью дежуривших курьеров и сторожей «овладел» Мраморным дворцом. Вместо тридцатичетырехлетнего меньшевика-оборонца и министра пришел его тридцатидвухлетний «сменщик» — большевик и народный комиссар.

    Один из первых сотрудников комиссариата, Владислав Петрович Тыдман, спустя 50 лет вспоминал:

    «Я получил путевку 1— письмо к новому народному комиссару тов. Шляпникову А. Г. и с ним отправился в Мраморный дворец, где находилась его комиссия.

    В главной парадной, выходящей во двор, меня холодно, но вежливо встретил седобородый швейцар с золотыми галунами и на мой вопрос о Шляпникове столь же холодно указал мне пальцем на двери приемной. Мне сказали в Смольном, что все сотрудники старого министерства труда бастуют, и поэтому я удивился, что этот барственный швейцар, оставшийся от министра Гвоздева, не бастует... Услышав приглушенные голоса из-за массивной двери, я постучал и увидел за столом нового «министра», т. е. наркома, А. Г. Шляпникова, шатена средних лет и среднего роста, с усами, с внешностью и манерами типичного интеллигента. Когда я представился и протянул ему направление, он быстро пробежал его глазами и выразил свое удовлетворение. Улыбнувшись, он сказал: «Вот здесь и вся наша комиссия. Вы будете седьмым».

    Начавшаяся еще до моего прихода непринужденная товарищеская беседа, сопровождаемая шутками, как-то сразу заставила меня проникнуться симпатией к этим людям, с которыми мне предстояло работать. Шляпников выдвинул ящик стола и предложил мне закурить из большой коробки папирос, сказав при этом «Гвоздевские». Оснований для шуток было много...»2

    Эсеры и особенно меньшевики тоже «шутили». Например, насчет того, что Шляпников якобы купил свой пост за 50 тысяч руб1 30 октября 1917 года.

    2 ТыОман В. П. Как рождался Наркомат труда. Машинописная копия. Музей Революции СССР.

    лей: так было интерпретировано постановление Центрального правления союза рабочих-металлистов от 25 октября об ассигновании денежных средств на нужды ВРК- Единомышленники Гвоздева в первые послеоктябрьские месяцы осыпали наркома обвинениями в штрейкбрехерстве, в преднамеренной клевете. Но гнев идейных противников оказался бессилен. Все эти обвинения стали лишь иллюстрацией к эпилогу трехлетнего спора большевиков с меньшевиками-оборонцами, с гвоздевцами...

    Пройдут годы, и перед Шляпниковым, уже бывшим наркомом, встанет задача отобразить события семнадцатого года, в том числе свое участие в них, свой путь в Мраморный дворец. И наверное, не случайно его многотомный труд начинается с описания весны и лета 1914 года.

    Накануне войны судьба впервые сталкивает будущих минисфа и наркома. С начала войны Шляпников из рабочего-эмигранта превратился в ответственнейшего партийного работника, а Кузьма Антонович Гвоздев из хорошего слесаря — в председателя «рабочей группы» при Военно-промышленном комитете.

    Весной 1914 года французский гражданин, некий Жакоб Ноэ, прибыл в столицу Российской империи. На Петербургской стороне он отыскал помещение союза металлистов, предъявил членскую книжку «Парижского союза рабочих-механиков» и попросил содействия в поисках работы. Инженеры и мастера встретили иностранца довольно любезно. Изъяснялся гражданин Ноэ на ломаном русском языке с помощью русско-французского словаря. Знание немецкого вскоре позволило ему найти работу в первой механической мастерской завода «Новый Лесснер». Мастер, прибалтийский немец, поставил его на токарный станок. Жакоб вошел в работу быстро, чему особенно рад был сменщик, оказавшийся горьким пьяницей. И французу порой приходилось работать за двоих. Но новичку были рады еще и по иной причине. Он мог ответить на многие интересовавшие рабочих вопросы. Например, о положении трудящихся в других странах, о теории и практике социализма, об особенностях труда и быта рабочих-металлистов... Правда, на вопросы, знает ли он Ленина, Мартова и других известных революционеров-эмигрантов, Ноэ ограничивался однозначными фразами типа «как не знать». Со временем новолесснеровские рабочие стали замечать за французом странности: по ходу своих повествований тот начинал почему-то украшать свою речь владимирским говором. Товарищи поражались его способности к быстрому изу

    1 Свою жизнь оба они кончат в застенках ГУЛАГа, только Гвоздев, дождавшись освобождения в 1956 году, вскоре умер.

    чению языка. Ноэ объяснял это практикой русского языка в Париже. Ему верили и помогали, даже добились от начальника увольнения пьяницы-сменщика.

    Вообще-то француз не только токарничал и вел просветительские беседы. Бывали встречи иного рода, на которых велись иные разговоры. Как-то большевики Выборгского района прислали за ним гонца с приглашением участвовать в торжественном, но полулегальном банкете, который устраивали думские фракции большевиков и меньшевиков в честь приехавшего в Россию председателя Международного социалистического бюро II Интернационала Эмиля Вандервельде. В ресторане Палкина в небольшой комнате собралось много гостей. От большевиков выступил Г. И. Петровский, которого переводил Ноэ. Затем, к удивлению собравшихся, по поручению большевиков выступил сам Ноэ. В ответ на заявление меньшевиков о расколе он доказал, что питерский пролетариат в своей борьбе един. Француз Ноэ почему-то говорил «наша партия», «интрига меньшевиков», «наши стачки и массовки», «мы имеем большинство за собой», «профессиональные союзы за нами». Эта речь взволновала меньшевиков. Они перебивали, возмущались... Наутро гражданин Ноэ был снова у своего станка.

    Вскоре после банкета француз-большевик «заявил расчет» и перебрался на завод «Эриксон». В первом токарном отделении, куда его приняли, сосредоточивался весь цвет рабочих-меньшевиков, там же работал и уже известный нам Кузьма Гвоздев. Ноэ сразу же повел кампанию борьбы за уравнивание заработной платы рабочих однородных профессий. Меньшевики, бывшие у администрации на привилегированном положении, решили дать бой французу. У его станка всегда собиралась большая толпа. Однажды кто-то из тех, кто видел Ноэ на встрече Вандервельде и знал по Парижу, стал высказывать сомнения в том, что его действительная родина Франция. Но рабочие заявили: если с французом случится неприятность, то кому-то очень не поздоровится. Здесь же отметим, что если бы у Жакоба, зарабатывавшего по тем временам немало — 5 рублей в день, спросили, как он распоряжается своими средствами, то узнали бы, что часть заработка переводится старушке матери. Это было правдой. Однако деньги шли вовсе не в Шампань или Бретань, а в захолустный городок Муром, женщине из старообрядческой семьи Хеонии Николаевне Шляпниковой. Но такими сведениями не располагали даже самые дотошные недруги подданного Французской Республики.

    Споры вокруг заработков были прерваны политическими событиями. Сперва июльскими стачками и демонстрациями, а затем начавшейся войной. Ноэ вместе с россиянами убегал от казачьих нагаек, прятался по равным домам, писал листовки против войны, дискутировал, агитировал. Спустя годы гражданин Ноэ, ставший наконец Александром Шляпниковым, так вспоминал то время:

    «Никогда за всю мою жизнь я не пользовался на родине такой свободой, неприкосновенностью личности и даже уважением дворника, как за эти шесть месяцев жизни в Питере в качестве французского гражданина. И эти шесть месяцев пролетели, как солнечный майский день, оставив лучшие воспоминания о рабочей борьбе, солидарности, готовности к жертвам»1.

    Будучи представителем Петербургского комитета и думской фракции, гражданин Ноэ в конце сентября 1914 года беспрепятственно миновал русско-финскую, а затем и финско-шведскую границу. С октября начинается интенсивная переписка между В. И. Лениным и А. Г. Шляпниковым. Известно более тридцати ленинских писем к нему, написанных за период 1914—1916 годов. Если добавить сюда еще десятки писем Н. К. Крупской и Г. Е. Зиновьева, тогда сложится верное представление о той роли, которая отводилась Шляпникову как основному связующему звену между заграничным ЦК и партийными комитетами в России.

    Наркомат труда был первым советским правительственным учреждением, который, несмотря на саботаж служащих, наладил свою работу. Меньшевистский «Новый луч» в те дни писал: «...в других ведомствах также почти никакой работы не ведется, за исключением разве министерства труда, где комиссар Шляпников печет, как блины, декреты о регулировании или расстройстве хозяйственной жизни, да разве еще в министерстве государственного призрения, где комиссар г-жа Коллонтай обучает хорошим манерам горничных, назначенных классными дамами в институты»2.

    Автор этой ехидной заметки, видимо, не случайно упомянул рядом имена двух наркомов. Шляпников в своих воспоминаниях указывает место и год их знакомства — Берлин, 1912 год. Он работал там под именем французского гражданина Густава Бурна. В одном из писем В. И. Ленина Шляпникову о Коллонтай сказано — «ваша жена».

    1914—1916 годы — годы их совместной жизни. О любви генеральской дочери и бывшей меньшевички к рабочему-эмигранту, большевику (он был моложе ее на 13 лет) можно, наверное, рассказать весьма романтическую историю. Но еще больше можно

    1 Шляпников Л. Канун семнадцатого года. М., 1920. Ч. 1. С. 31.

    2 Новый луч. 1917. 10 декабря.

    сказать об их влиянии друг на друга. Вероятно, переход Коллонтай на большевистские позиции произошел не без воздействия Шляпникова. И не только «заграничная жизнь» и упорное самообразование Шляпникова (знание нескольких европейских языков, владение публицистическим пером), но и общение с Александрой Коллонтай сделали из муромского мастерового рабочего-интеллигента.

    Шляпников гордился своей рабочей профессией («Меня так потянуло к родному станку, так захотелось слиться с зубчатой, коленчатой, шумящей стихией, что я решил отказаться от почетного и видного положения «центрового» партийного работника и пойти на завод»1,— писал Шляпников о своем возвращении в Россию в 1914 году). Он принадлежал к наиболее грамотному и культурному отряду рабочего класса.

    Профсоюзы металлистов объединяли авангард пролетариата России, и к осени 1917 года в их рядах было более 400 тысяч членов. В мае 1917 года Шляпников был избран председателем ЦК союза металлистов. Накануне Октябрьского восстания при его содействии в распоряжение ВРК был предоставлен помимо крупных денежных средств весь технический аппарат ЦК союза. Опыт профсоюзной работы позволил Александру Гавриловичу стать автором или соавтором большинства первых рабочих декретов, в том числе принятого с небольшими поправками ВЦИК декрета о рабочем контроле.

    Выполнение наркомовских обязанностей было лишь малой толикой того, чем приходилось заниматься бывшему токарю в первый год Советской власти. Он помогал в организации работ других наркоматов, участвовал в образовании ВСНХ. В первые же недели занялся вопросами, связанными с конфискацией предприятий (по его докладу первой была конфискована Ликинская мануфактура Смирнова).

    Одна неотложная задача сменяла другую: то надо решить проблему транспорта и топлива, то проблему разгрузки петроградской промышленности. В марте 1918 года Шляпников назначается председателем комиссии по эвакуации Петрограда в связи с немецкой опасностью. В том же месяце его направляют в Нижний Новгород для налаживания волжского речного транспорта...

    Шляпников остро чувствовал свою личную ответственность за происходящее. Единственный рабочий в Совнаркоме, он, надо полагать, видел в создании «однородного социалистического правительства» (то есть состоящего из представителей всех партий,

    Шляпников А. Канун семнадцатого года. Ч. I. С. 3.

    называвших себя социалистическими) наиболее реальную перспективу для облегчения экономического положения российского пролетариата в условиях тяжелейшей разрухи. Присоединившись к наркомам, выступившим в начале ноября 1917 года против однопартийного состава правительства, Шляпников не сложил тем не менее с себя звания наркома. В «Правде» (от 7 ноября) появилось такое сообщение:

    ОТ КОМИССАРА ТРУДА

    Настоящим заявляю, что сообщение газет «Новая жизнь» и др. о моем уходе из Совета Народных Комиссаров не соответствует действительности. Присоединяя свою подпись к письменному заявлению в Центр. Исп. Ком., не предназначенному к опубликованию, присоединяясь лишь в вопросе оценки текущего момента, я решительным образом отверг тактику отказа от несения обязанностей, возложенных партией и съездом Советов, а также снятия с себя ответственности в переживаемый нами момент. Поэтому прошу считать все слухи о моем уходе ложными.

    Народный комиссар труда Александр Шляпников.

    Более того, вскоре он возглавил еще один наркомат — торговли и промышленности. Шляпников остался на своем посту и потому, что считал себя ответственным перед 400-тысячным отрядом рабочего класса, чьим организатором и профсоюзным лидером он стал после Февральской революции. Его солидарность с ушедшими в отставку «в вопросе оценки текущего момента» объясняется отчасти и его позицией накануне Октябрьского восстания: он поддерживал курс на вооруженное восстание, но был противником непродуманных действий. Шляпников указывал на сложность экономического положения страны, призывал не забывать о нуждах рабочего класса.

    Спустя три года именно его октябрьский «опыт ответственности» перед рабочим классом, опыт практика экономического строительства, приобретенный за время первого («мирного») послеоктябрьского периода, подскажет ему единственно правильный, с его точки зрения, вариант управления народным хозяйством.

    Как же сложилась дальнейшая судьба Шляпникова?

    В сентябре 1920 года на IX Всероссийской конференции РКП (б) впервые прозвучало словосочетание «рабочая оппозиция». Через два месяца на Московской губернской конференции РКП(б) (20—22 ноября 1920 года) «рабочая оппозиция» заявила о себе как уже вполне сформировавшаяся группа — в основном из ответственных работников профсоюзного движения. Вскоре была развернута дискуссия о профсоюзах.

    Еще на пленуме ЦК РКП (б) 12 января 1920 года было принято специальное постановление и циркулярное письмо всем организациям о порядке проведения дискуссии в РКП (б). Коммунистам предоставлялась полная свобода для обсуждения спорных вопросов. Партийным организациям разрешалось защищать и развивать свою точку зрения перед партией как в печати, так и путем посылки своих докладчиков в другие организации. На страницах газет широко освещался ход внутрипартийной борьбы, результаты голосования платформ.

    Автором тезисов «рабочей оппозиции» был А. Г. Шляпников. Ни сам он, ни его единомышленники вовсе не желали ослабления руководящей роли партии в управлении народным хозяйством. Не был Шляпников ни выразителем «рабочей аристократии» (обвинение Бухарина), поскольку в бытность свою рабочим нещадно боролся с этой самой «аристократией», ни «анархо-синдикалистом» (обвинение сторонников «платформы десяти») в буквальном смысле этого термина. Просто его точка зрения отражала опыт партийцев, работавших в профсоюзах. Не мировоззрение — а опыт.

    В общих положениях тезисов «рабочей оппозиции» констатировалось: «Система и методы строительства, опирающиеся на громоздкую бюрократическую машину, исключает всякую творческую инициативу и самодеятельность организованных в союзы производителей... препятствует достижению максимальных производительных результатов, что вносит разлад, недоверие и разложение в ряды рабочих...»1

    В одном из выступлений во время дискуссии Шляпников, в частности, говорил: «Выдвинутые в свое время лозунги «и кухарка должна уметь управлять государством» на практике получили иное направление. На деле проводится принцип «не вмешивайся» и «не твое дело». По этому пути мы прошли так далеко, что упразднили собрания фабричных и заводских рабочих, свели на нет деятельность коммунистических ячеек, работу общих собраний и т. д. Вместо включения в дело управления всех, до последней кухарки, на деле получилось обратное: наши государственные мужи превратились в кухарок, изготовляющих такие блюда, которые должны осчастливить многомиллионную массу трудящихся»

    Десятый съезд РКП (б): Стенографический отчет. М., 1963. С. 687.

    Утром 8 марта 1921 года открылся X съезд партии. В числе 15 делегатов Шляпников был избран в состав президиума.

    В выступлениях на съезде Шляпников вновь подверг критике политику партии: партия не имеет былой спайки, нет органической связи между членами партии и ее руководящими органами (что и породило «рабочую оппозицию»); грозит опасность отрыва партии от масс. Шляпников видел нависшую над партией угрозу, но оказался бессилен предложить конструктивную альтернативу. Однако в шляпниковских тезисах, хотя и они были путаными и многословными, можно найти то, что беспокоит нас и сегодня,— прообраз советов трудовых коллективов, элементы хозрасчета, и критика бюрократизма звучит вполне актуально. Например, такая «картинка», нарисованная Шляпниковым в одном из выступлений накануне съезда: «Если мы посмотрим на линию управления нашим государством, то мы увидим, что увеличивается часть организма, которая ест паек, и уменьшается та часть, которая работает и которая мыслит. Получается картина огромнейшего живота с очень тоненькими ручками и ножками и с крохотной головкой, и этот желудок задавит нас в конце концов. Надо положить конец этому вырастанию»1.

    В тезисах «рабочей оппозиции» было много наивного, теоретически беспомощного. Обо всем этом тогда же убедительно сказал В. И. Ленин. Но в речах лидеров оппозиции, в первую очередь А. Г. Шляпникова, звучало и то, что спустя несколько лет после X съезда стало пророчески актуальным.

    Абсолютным большинством голосов на съезде была принята ленинская резолюция по вопросу о профсоюзах («платформа десяти»). Однако в избранную съездом профсоюзную комиссию из 1 1 человек Шляпников вошел равноправным членом.

    А борьба не утихала. Бурю возмущения у лидеров «рабочей оппозиции» вызвали предложенные Лениным проекты резолюций «О единстве партии» и «О синдикалистском и анархистском уклоне в нашей партии». Шляпников так отреагировал на текст первой из этих резолюций: «Ничего более демагогического и клеветнического, чем эта резолюция, я не видел и не слышал в своей жизни за 20 лет пребывания в партии»2. По поводу второй резолюции Шляпников от имени группы «рабочей оппозиции» заявил, что резолюция «носит явно демагогический и недопустимый характер,

    1 Бюллетень 2-го Всероссийского съезда горнорабочих. 1921. № 2. 26 января. С. 3.

    2 Десятый съезд РКП(б): Стенографический отчет. С. 530.

    вводит в рабочую среду нашей партии раскол и натравливает мелкобуржуазные чиновные элементы партии на рабочую часть»1.

    На X съезде Шляпников во второй и последний раз стал членом ЦК. Оба раза он выдвигался в высший партийный орган по инициативе В. И. Ленина. Справедливости ради укажем на то, что полемика между Лениным и Шляпниковым — лишь одна из страниц в истории их взаимоотношений. «Ведь мы с товарищем Шляпниковым знаем друг друга много, много лет, еще во время работы в подполье и в эмиграции» - эти слова Ленина мы находим в одном из выступлений все на том же X съезде. Именно по советч Ленина Шляпников, эмигрировав в 1908 году из России, поехал на поиски заработка в столицу Франции. Потом они будут встречаться в Париже. Ленин возложит на «токаря Беленина» ответственнейшую миссию: осуществлять связь заграничного ЦК с Россией и быть там проводником его политики, осуществлять практически руководство партией большевиков в условиях подполья. В 1915 году Шляпников был кооптирован в ЦК партии. Он непосредственно занимался организацией возвращения В. И. Ленина в Россию и его встречи.

    А сколько ответственных поручений пришлось выполнять Шляпникову в первые послеоктябрьские месяцы! Именно он в связи с надвигающейся продовольственной катастрофой будет 30 мая 1918 года назначен по инициативе В. И. Ленина общим руководителем продовольственного дела на юге России...

    Говорить о том, как высок был для Шляпникова авторитет В. И. Ленина, излишне. Но авторитет не означал запрета на спор, на отстаивание собственной позиции.

    Лидеров «рабочей оппозиции», распущенной на X съезде, в том числе Шляпникова, погубил не факт полемики с Лениным, не ее острота, а то, что основной мишенью критики так или иначе оказался партийный аппарат. Шляпников был одним из тех большевиков, кто испытал на себе немилость этого аппарата.

    1921 год сыграл роковую роль в судьбе Александра Шляпникова. 8 августа В. И. Ленин получил копию письма некоего К. И. Фролова, в котором сообщалось о выступлении Шляпникова 26 июля на многолюдном партийном собрании членов ячейки РКП (б) Московской электрической станции с резкой критикой

    1 Десятый съезд РКП(б): Стенографический отчет. С. 531.

    4 Первое Советское правительство

    некоторых постановлений правительства, в частности решения ВСНХ о сдаче ряда предприятий в аренду, принятого в соответствии с общей политикой ЦК. 9 августа на объединенном заседании пленума ЦК и Центральной контрольной комиссии обсуждался вопрос о нарушении Шляпниковым партийной дисциплины. На основании пункта 7 резолюции «О единстве партии» (в нем говорилось о возможности применения в случае нарушения дисциплины или допущения фракционности такой крайней меры, как исключение члена ЦК из партии) Ленин потребовал вывести Шляпникова из состава ЦК и исключить его из партии. Ленин мотивировал свое предложение тем, что ЦК партии не может допустить, чтобы кто-либо из его членов срывал политику ЦККогда-то, в октябре 1917 года, Ленин требовал от партии исключения Каменева и Зиновьева. Но требование Ленина его соратниками поддержано не было. И сила партии заключалась в том, что в то время авторитет вождя не ослаблял авторитета его соратников — других руководителей партии. Теперь же большинство членов ЦК были готовы принести Шляпникова в жертву ради необходимого единства партии. При голосовании за исключение не хватило только одного голоса.

    При Ленине это был единственный и крайний случай. Позднее резолюция «О единстве партии» станет применяться все чаще и толковаться все более произвольно. На X съезде, говоря о 7-м пункте резолюции, Ленин настойчиво подчеркивал, что это — «крайняя мера, которая применяется специально в сознании опасности обстановки». «Надеюсь,— говорил он,— мы ее применять не будем»1. Решено было этот пункт не предавать широкой гласности. (В скобках заметим, что Сталин огласил 7-й пункт на XIII партийной конференции, за несколько дней до смерти В. И. Ленина. Спустя 13 лет Сталин фактически уничтожил ленинскую гвардию большевиков. Все 13 лет Сталин клялся единством партии, добиваясь его массовыми репрессиями.)

    22 февраля 1922 года, за месяц до открытия XI съезда РКП (б), в Исполком Коминтерна поступило письменное заявление, подписанное некоторыми членами бывшей «рабочей оппозиции». Документ этот получил известность как «Заявление 22-х». В нем говорилось об отсутствии подлинного единства партии, о подавлении рабочей самостоятельности, инициативы, о борьбе с инакомыслием всеми средствами, об опеке и давлении бюрократии. «Такие методы работы приводят к карьеризму, интриганству и лакейству, а рабочие отвечают на это уходом из партии», писали в заявлении Шляпников и его товарищи. Копию заявления Исполком Коминтерна направил в Политбюро РКП(б), которое единогласно приняло резолюцию, где позиция «22-х» осуждалась, указывалось, что они «своим поведением резко противоречат обязательным постановлениям X съезда РКП относительно единства партии и об анархо-синдикалисте ком уклоне»1.

    XI съезд партии постановил: «В отношении тт. Шляпникова, Медведева и Коллонтай... в случае проявления со стороны этих товарищей в дальнейшем подобного антипартийного отношения, исключить упомянутых товарищей из партии».

    После XI съезда партии Шляпников оказался как бы не у дел. Сталин, кстати не принимавший активного участия в борьбе с «рабочей оппозицией», в одном из своих выступлений на XII съезде по поводу положения бывших оппозиционеров заявил: «Косиор сказал, что ЦК занимался тенденциозным подбором работников снизу доверху, причем в результате такого подбора целый ряд товарищей, ответственнейших, от Троцкого до Шляпникова, оказался без работы. Товарищи, я должен опровергнуть это обвинение, потому что оно ни в какой степени не соответствует действительности... О т. Шляпникове: несколько месяцев тому назад ем\ была предоставлена работа ~, он заявил о болезни, консилиум состоялся, признал его абсолютно негодным на ближайший период для ответственной работы, сам он пожелал взять работу в Ист-парте и на это получил согласие ЦК...»*

    В конце 1920 года вышла первая часть воспоминаний А. Г. Шляпникова «Канун семнадцатого года (воспоминания и документы о рабочем движении и революционном подполье за 1914 — 1917)». А в 1923 году была завершена первая книга «Семнадцатого года». Книги выдержали несколько изданий. Работу над воспоминаниями Шляпников начал сразу же по возвращении с Западного фронта (мирная передышка перед польской кампанией). Работе над воспоминаниями способствовало пребывание в Скандинавии весной и летом 1920 года - в странах, где протекала его революционная деятельность в годы первой мировой войны.

    1 Отчет комиссии съезда. М., 1922. С. 23.

    2 Полпредом в Афганистане.

    3 Двенадцатый съезд РКП (б): Стенографический отчет. М., 1968. С. 198 —

    Александр Гаврилович не был профессиональным публицистом, литератором. Его предыдущие опыты носили достаточно случайный характер. Теперь же он видел свой революционный долг в том, чтобы противопоставить свое освещение недавних событий буржуазным мемуаристам. Как отмечал рецензент первой книги «Семнадцатого года» Г. Лелевич, «Шляпников значительно дополняет и еще более значительно исправляет картину, нарисованную бесчисленными мемуаристами и «историками» (Милюков, Суханов, Деникин, Станкевич и многие другие), писавшими о Февральской революции». Его воспоминания содержат также анализ событий, в частности тех, свидетелем которых он не был. Его книги — это не только воспоминания, но и исторические исследования целого периода. При этом эти исследования носят откровенно идеологический, партийный характер. Шляпников показал себя незаурядным историком-марксистом. Именно это подчеркивал тот же рецензент: «Главная ценность книги Шляпникова в том и заключается, что она впервые вскрывает организующую роль нашей большевистской партии в февральских событиях. Страницы, посвященные описанию Бюро ЦК и ПК накануне февраля и большевистской работе в армии, останутся навсегда первоклассными историческими источниками. Эти страницы показывают, что Февральская революция явилась результатом не только стихийного недовольства, но и ни на минуту не прекращавшейся кротовой работы революционного подполья»1.

    Книги Шляпникова в те годы явились пособиями для вузов и школ. Для своей работы он использовал колоссальное количество документальных источников; многие из материалов и документов были введены в научный оборот именно благодаря его публикациям. В этом — неоспоримая заслуга Шляпникова.

    Отношение к книгам Шляпникова резко изменилось в 1925 году, когда вышла вторая книга «Семнадцатого года» («март»), в которой была глава, содержащая немало критических замечаний по адресу Сталина.

    Как бескомпромиссная память Шляпникова-мемуариста, так и его историко-революционные концепции становились все более и более неуместными. Вовсю уже шла перелицовка истории в «нужном» направлении. К ярлыку оппозиционера добавился ярлык небольшевистского историка. Нелепость последнего тем очевиднее, что западные историографы Февральской революции еди

    Лелевич Г. Печать и революция. М., 1924. Кн. 2. С. 215, 216.

    нодушно сожалеют как раз о большевистской ортодоксальности ценных для науки шляпниковских трудов...

    В I томе «Записок о революции» Н. Суханова, написанных еще в 1919 году, находим любопытную характеристику Шляпникова: «Партийный патриот и, можно сказать, фанатик, готовый оценивать всю революцию с точки зрения преуспеяния большевистской партии, опытный конспиратор, отличный техник-организатор и хороший практик профессионального движения, он совсем не был политик, способный ухватить и обобщить сущность создающейся конъюнктуры»1.

    В каком-то смысле Суханов был прав. Шляпников оказался неважным политиком. Он не умел схватывать и обобщать «сущность создающейся конъюнктуры»...

    Деятельность Шляпникова на посту наркома труда прервала гражданская война. Деятельность в профессиональном движении — участие в «рабочей оппозиции». Работу мемуариста, историка, публициста прервала внутрипартийная борьба второй половины 20-х годов.

    После XI съезда вплоть до 1926 года Шляпников во внутрипартийных дискуссиях участия практически не принимал. Правда, к некоторым действиям тогдашнего большинства ЦК он продолжал относиться критически. Основная опасность, как и прежде, виделась ему в растущем влиянии на партию «мелкобуржуазной стихии», в бюрократизации партийного и хозяйственного аппарата. Но если тревоги и опасения за судьбу революции и высказывались, то только в личных беседах, в том числе с членами ЦК Ни с Троцким, ни с Зиновьевым и Каменевым Шляпников не сближался. Уроки фракционных выступлений «рабочей оппозиции» даром не прошли, в первую очередь это касалось твердого соблюдения партийной дисциплины... Но времена изменились. Дисциплинированность бывшего оппозиционера удовлетворить Сталина уже не могла. Ему важно было выявить и уничтожить своих потенциальных противников. Для дискредитации Шляпникова Сталин использует метод грубой провокации, мастером которой он был.

    В 1924 году органами ГПУ было перехвачено личное письмо С. П. Медведева, адресованное товарищам в Баку 2. В 1926 году письмо «идет в ход» и, неожиданно для его автора, публикуется

    1 Суханов Ник. Записки о революции. Берлин; Пг., 1922 — 1923. Т. 1. С. 94.

    2 См.: Известия ЦК КПСС. 1989. № 10. С. 64-66.

    в «Правде» с искажениями и соответствующими комментариями... Шляпников был по натуре человеком осторожным, с людьми быстро не сходился, поступки совершал обдуманно, взвешенно. Провокатора чуял за версту. Ведь недаром он знавал Чернома-зова, Шурканова, Малиновского, но не попадался на «крючки» этих и других «асов» дореволюционной политической провокации. Именно поэтому у него не возникало сомнений в характере возни, постоянно затевавшейся с середины 20-х годов вокруг него и его товарищей — С. П. Медведева, Г. И. Бруно и других.

    Но на этот раз провокация удается. Медведев — друг Шляпникова. Шляпников, как верный товарищ, бросается на его защиту. Ему дают возможность высказаться и «любезно» предоставляют место на страницах журнала «Большевик». В своей статье «О демонстративной атаке и правой опасности в партии» Шляпников не только полемизировал со сталинским большинством, он отчасти раскрыл «тайну» сталинских методов борьбы с инакомыслящими: «...руководители ЦК, неоднократно предлагая нам работать, требовали от нас признания их линии и борьбы с ленинградской оппозицией. Как дисциплинированные члены партии, мы соглашались на работу, но борьбу с оппозицией... объявили гибельной. Нас пытались вызвать на эту борьбу, бередя наши чувства обиды на тех, кто особенно яро боролся с нами на XI съезде партии. Нам прямо и косвенно говорили о том, кто являлся вдохновителем избиения «рабочей оппозиции». Из тех же кругов нам стало известно, что В. И. Ленин не пошел на призывы части членов ЦК, требовавших от него выступления на XI съезде за наше исключение из партии. Но как бы иногда ни были горьки личные обиды и воспоминания, мы не сочли возможным подчиниться мотивам политической и личной мести...»1

    Сталин был много талантливее своих дореволюционных предшественников по провокациям, и такая «мелочь», как уличение в интриганстве, его испугать не могла. Главное — цель публикацией статьи была достигнута: Шляпникова изобличают как неугомонного бывшего лидера бывшей «рабочей оппозиции» и «пристегивают» к «зиновьевскому блоку».

    Перед ним вновь встала угроза исключения из партии... Все заканчивается тем, что «Правда» публикует открытое письмо Шляпникова и Медведева с признанием ошибочности своих взглядов 2.

    1 Шляпников А. О демонстративной атаке и правой опасности в партии//Большевик. 1926. № 17. С. 73.

    2 См.: Правда. 1926. 31 октября.

    Репрессии против видных деятелей партии начались задолго до 1937 года. Они еще не были кровавыми, Первоначально целью их было не физическое уничтожение, а моральное. Удар по Шляпникову в 1926 году тем легче было нанести, что «грехи» бывшей «рабочей оппозиции» оставались еще свежи в памяти. Требовалось об этих грехах лишь почаще напоминать... Подлинной трагедией Шляпникова стала та атмосфера в партии, которая культивировалась и будущими палачами, и будущими жертвами. Товарищи по партии окружили Шляпникова подозрением и недоверием, отчуждением и недоброжелательством. Шляпников, одним из первых деятелей, имевших крупные и неоспоримые заслуги перед партией и революцией, испытал на себе все формы самого грубого и тенденциозного преследования, оказался в положении одинокого и травимого изгоя. Это ему принадлежат слова: «Разлагающая наши ряды система внутрипартийного сыска, доносов, шельмования и угроз»1.

    Из партии Шляпникова исключили в 1933 году, охарактеризовав как «разложившегося» и «двурушника». В том же году он был сослан на Кольский полуостров. Эта первая ссылка оказалась недолгой. В Москву, к семье, Александр Гаврилович вернулся через несколько месяцев. Свободы ему было отпущено еще на один год. Но эта свобода становилась все более странной. Работы не было. Предыдущие девять лет (1924—32 годы), когда в политической жизни страны он уже не принимал активного участия, ему все же доверяли руководящие административно-хозяйственные посты, правда почти каждые два года перемещали с высоких должностей на более низкие. Теперь ничего подобного уже не предлагалось. Шляпников писал письма в ЦК с просьбой о трудоустройстве, но ответов не получал. Просился на завод рабочим — был наложен запрет.

    Выстрел в С. М. Кирова ускорил неизбежный арест, который последовал в новогоднюю ночь 1935 года. Почти целый год он провел сначала в Бутырской тюрьме, затем в Верхнеуральском политизоляторе. В это время усиленно обрабатывались члены так называемой «зиновьевско-каменевской банды» для предстоящего открытого процесса. Сделать Шляпникова членом «банды» с выводом на открытый процесс не удалось. В декабре 1935 года ему был вынесен приговор — новая ссылка. Местом ссылки определили Астрахань. Может быть, случайно, а может быть, в насмешку определили город, где он некогда председательствовал в РВС фронта. Теперь бывшему главе РВС предстояло искать рабо1 Шляпников А. О демонстративной атаке...//Большевик. 1926. № 17. С. 73.

    ту. После некоторых мытарств таковая нашлась — «заместитель начальника городского транспортного отдела».

    Шел 1937 год. В мае его арестовали и из Астрахани отвезли в Москву, на Лубянку. Была арестована и его жена, Екатерина Сергеевна.

    В определении Верховного суда СССР о реабилитации Екатерины Сергеевны Шляпниковой есть такие строки о А. Г. Шляпникове: «...себя виновным не признал, жену свою ничем не оклеветал и не опорочил».

    Беленкин Б. И.

    Гудел от людских голосов Смольный. И в Зимнем, и в штабе военного округа, располагавшемся там же, на Дворцовой площади, о сне не помышляли.

    Поздно вечером к Антонову-Овсеенко подошел Свердлов.

    — Ильич вас хочет видеть,— сказал он.— Не задерживайтесь.

    Вместе с Подвойским и Невским Антонов-Овсеенко выезжает на встречу с Лениным. Открытый автомобиль мчится по темным улицам мимо мрачных домов с дремлющими кое-где у ворот дворниками. Сделав несколько поворотов, берет направление на Выборгскую сторону. Остановились. Дальше — пешком. Соблюдая осмотрительность, дворами прошли на Сердобольскую улицу. Вот и дом, номер 35. Зашли. Постучались в квартиру Павловых. На условный стук дверь открыл сам хозяин, Дмитрий Александрович.

    Член Комитета по военным и морским делам В. А. АНТОНОВ-ОВСЕЕНКО

    — Так, так. Знаю. Входите. Владимир Ильич сейчас придет.

    Ожидать пришлось недолго. Перед руководителями «Военки» появился седой, в очках, довольно бодрый старичок добродушного вида, похожий на учителя или музыканта. Владимир Ильич был так загримирован, что его узнали только по голосу, когда он поздоровался.

    Антонов-Овсеенко подробно доложил о готовности моряков Балтфлота поддержать восстание. Отвечая на вопросы, сказал, что хорошо знает состояние Гельсингфорсского и отчасти Кронштадтского гарнизонов. Моряки могут приблизиться к Петрограду по железной дороге, а в крайнем случае подойти к столице с моря...

    Ленин вникал в каждую деталь, вносил свои коррективы. Когда же Подвойский высказался за отсрочку восстания дней на десять, Владимир Ильич категорически возразил, отметив, что затяжка даст передышку Временному правительству, позволит противнику подготовиться и перехватить инициативу.

    Конкретные указания Владимира Ильича по обсуждавшимся вопросам, его непоколебимая уверенность в успехе, деловая четкость вдохновили руководителей Военной организации, рассеяли их сомнения. В сознание прочно врезалось: подготовке восстания — полный ход!

    К моменту описываемых событий Антонову-Овсеенко исполнилось 34 года. Обладатель могучего баса, он внешне несколько проигрывал: невысокий, худощавый интеллигент в очках, с непокорной шевелюрой длинных волос, небольшими усами и бородкой, в стареньком, обычно распахнутом пальто. Но всех, кто встречался с ним, поражали его глаза, взгляд такой силы, что собеседник понимал: это человек большой воли, он многое испытал на своем веку, прошел трудные жизненные университеты.

    Действительно, жизнь Владимира Александровича Антонова-Овсеенко изобиловала событиями необыкновенными.

    Незадолго до смерти участник русско-турецкой кампании, награжденный боевыми орденами, перенесший тяжелые ранения, капитан Александр Анисимович Овсеенко дал сыну напутствие, чтобы тот шел его дорогой — стал военным. Исполняя волю отца, Владимир оканчивает пехотное юнкерское училище в Петербурге. В Варшаве, куда прибыл для прохождения службы, он (к тому времени член РСДРП) создает в 40-м Колыванском полку военно-революционную организацию, налаживает связи с местными партийцами, знакомится с Дзержинским, принимает вместе с ними участие в подготовке вооруженного выступления.

    После ареста, а затем побега из Варшавского тюремного замка Антонов-Овсеенко переходит на нелегальное положение, становится профессиональным революционером. Он активно участвует в революции 1905—1907 годов, работает в Кронштадте и Питере, избирается членом Петербургского комитета РСДРП, редактирует газету «Казарма» — орган военного отдела ПК.

    В марте 1906 года Антонов-Овсеенко под партийным псевдонимом Дольницкий участвовал в 1-й Всероссийской конференции военных организаций, был арестован. Но и в столице не удалось стражникам удержать в заточении отважного революционера: подготовленный им групповой побег боевиков наделал в Москве много шума. Затем он был арестован в Севастополе, приговорен военным судом к смертной казни через повешение. Снова организует дерзкий побег со взрывом тюремной стены. Возвратившись в Москву, ведет партийную работу под именем Антона Гука. После очередного ареста — спасло то, что полици-я не смогла раскрыть его личность,— Владимир Александрович вынужден был выехать за границу.

    Накануне Октябрьского вооруженного восстания Антонов-Овсеенко — один из руководителей Петроградского военно-революционного комитета. Он входит в круг особо доверенных лиц, которые под руководством Владимира Ильича разрабатывали оперативно-стратегический план вооруженного восстания и координировали действия боевых сил революции.

    В те дни американский журналист Джон Рид писал:

    «В одной из комнат верхнего этажа сидел тонколицый, длинноволосый человек... когда-то офицер царской армии, а потом революционер и ссыльный, некто Овсеенко по кличке Антонов, математик и шахматист. Он разрабатывал планы захвата столицы».

    20 октября состоялось первое пленарное заседание Военно-революционного комитета. На другой день выделено бюро ВРК: Антонов-Овсеенко, Лазимир, Подвойский, Садовский, Сухарьков.

    В Смольный ворвалась улица. Всюду рабочие, солдаты, матросы, в воздухе устоявшийся запах табака. При входе — караульное помещение Главного штаба Красной гвардии. Этажом выше — свободнее: многие из комнат, недавно занимавшихся отделами ЦИКа, заперты, в остальных — исполком Петроградского Совета, другие общественные организации. ЦИК теперь — в Мариинском дворце, вместе с Предпарламентом. Там — руководители почти всех российских партий (правых и левых их крыльев), кроме большевиков. Меньшевики и эсеры тоже отрядили в Смольный своих представителей. На третьем этаже — ВРК, штаб революции. В помещение под номером «75» то и дело входят и выходят люди.

    Только что прибыв с Литейного, из «Военки», Антонов-Овсеенко стремительно преодолел лестничные марши, вошел в 75-ю. От его внимания не ускользнуло, что в Смольном появились делегаты II съезда Советов. Их еще мало. Но до его открытия, когда все должно свершиться, время еще есть. А вот у самого Антонова-Овсеенко каждая минута на учете. Требуется обеспечить точную и исчерпывающую информацию обо всех действиях противника, то есть разведку.

    Петропавловская крепость — главная опора правительства — пала 23 октября без единого выстрела. Комиссаром крепостного гарнизона стал активный работник большевистской «Военки» прапорщик Благонравов. Его решительные действия (арест коменданта — полковника Васильева), оперативность и распорядительность позволили четко организовать вооружение многотысячных отрядов красногвардейцев.

    Напряженной, нервной была ночь на 24-е в Смольном. Идет подготовка очередного номера «Рабочего пути», который должен выйти с требованием перехода власти к Советам, фактически директива — свергнуть правительство измены и голода.

    Рано утром в комнату, где висела карта, постучался дежурный по ВРК.

    — В 5 часов 30 минут,— озабоченно доложил он,— в типографию явился комиссар милиции Рождественского района с отрядом юнкеров, предъявил приказ Полковникова о немедленном закрытии наших газет. Налетчики, угрожая оружием, приступили к уничтожению стереотипов отливов...

    — Началось! — произнес Антонов-Овсеенко. Он не был ни удивлен, ни растерян.

    Срочно проинформирован ЦК партии. Незамедлительный ответ: отправить в типографию охрану и озаботиться своевременным выпуском газеты.

    Отдается приказ Литовскому полку: немедленно выгнать юнкеров из типографии и обеспечить выход газет; в подкрепление будет послан броневик.

    Одновременно, также по указанию ЦК, вырабатывается приказ ВРК всем полковым комитетам и комиссарам: «Петроградскому Совету грозит прямая опасность... Предписывается привести полк в боевую готовность, ждите дальнейших распоряжений». Подготавливается обращение Военно-революционного комитета к рабочим,., солдатам и всем трудящимся.

    С рассветом состоялось чрезвычайное заседание Центрального

    Комитета. Решено: ни одному из членов ЦК из Смольного не уходить. Петербургскому комитету установить в Смольном постоянное дежурство. Заслушивается сообщение ВРК о последних событиях, распределяются обязанности по руководству отдельными участками восстания: Свердлову поручено наблюдение за Временным правительством, Бубнову — наблюдение за железными дорогами, Дзержинскому — обеспечить захват почты и телеграфа, Ломову и Ногину — связь с Москвой; Петропавловская крепость должна стать запасным штабом восстания (в случае нападения на Смольный). Военно-революционному комитету предложено действовать решительно и оперативно.

    Первой военной акцией штаба округа, куда спешно приехал Керенский, был приказ о разведении мостов через Неву. Но еще утром Военно-революционный комитет выслал для охраны мостов красногвардейцев. Лишь на Николаевском мосту юнкерам с помощью «ударников» удалось оттеснить красногвардейцев и временно захватить его.

    — Всеми имеющимися у вас средствами,— дает указание морякам «Авроры» Антонов-Овсеенко,— восстановить движение по Николаевскому мосту.

    Но капитан «Авроры» под предлогом, что мелок фарватер, отказывается вести судно. Комиссар ВРК распорядился произвести промерку — глубина оказалась достаточной. Капитан и другие офицеры арестованы. Судно повел лоцман. Через некоторое время в Смольный сообщено: при приближении «Авроры» юнкера, находившиеся на мосту, бежали. Мост сведен, охраняется.

    По радио Антонов-Овсеенко отсылает шифрованную телеграмму: «Центробалт. Дыбенко. Высылай устав». Это означало — Центробалт должен немедленно направить в Петроград боевые корабли и пятитысячный отряд моряков.

    Поздно вечером в Смольный пришел Ленин.

    Утром 25-го ВРК выработал дальнейший план действий: оцепить Зимний дворец и Дворцовую площадь плотным кольцом и повести наступление, сжимая его. Для руководства операцией выделена тройка: Антонов-Овсеенко, Подвойский, Чудновский. В Смольный был вызван комиссар Петропавловской крепости.

    — Товарищ Благонравов! Для руководства наступлением на Зимний Петропавловку решено сделать нашим полевым штабом,— обратился к нему Владимир Александрович.

    Еще раз договорились: бомбардировка Зимнего (при оказании сопротивления) должна начаться сегодня не позднее 9 часов вечера по особому сигналу из крепости, детали должны выработать Антонов-Овсеенко и Благонравов на месте.

    — Как только наши войска будут готовы к бою,— скажет несколько позже Владимир Александрович Благонравову,— на флагшток крепости надо поднять фонарь. По этому сигналу «Аврора» откроет огонь холостыми, для устрашения. Потом будем действовать. Для связи с вами крейсер вышлет паровой катер.

    То разгорается, то гаснет перестрелка. Все выходы с Дворцовой площади блокированы броневиками ВРК. Антонов-Овсеенко с отрядом, который поддерживают три броневика, руководит наступлением на Миллионной. Только приблизились к воротам — выстрел с Петропавловки. Почти в то же мгновение раздался залп «Авроры»...

    В 10 часов 40 минут в беломраморном зале Смольного открылся II Всероссийский съезд Советов. Президиум, по соглашению бюро фракций, составлен на пропорциональных началах. От большевиков избрано 14 человек во главе с Лениным; из руководителей Петроградского ВРК и Военной организации — Антонов-Овсеенко и Крыленко. Об избрании в президиум Владимир Александрович пока не знает — он на позициях.

    Последняя атака Зимнего началась около полуночи. Антонов-Овсеенко с револьвером в руке и Чудновский ворвались во дворец через подъезд императрицы. За ними устремились главные силы атакующих, впереди которых — отряд красногвардейцев Петроградской стороны.

    Начались поиски свергнутого правительства. В Малахитовом зале — обычном месте заседаний — никого не оказалось. Коридором прошли в Ротонду, потом в Арабский зал. Там обнаружили отряд вооруженных юнкеров, охраняющих вход. Их сопротивление было недолгим. Антонов-Овсеенко распахнул двери:

    — Именем Военно-революционного комитета объявляю вас арестованными!

    Произошло это в 1 час 50 минут ночи.

    Министры называют фамилии: Кишкин, Терещенко, Малянто-вич, Вердеревский... Всего— 13, двое арестованы павловцами раньше. Антонов-Овсеенко отбирает у них документы и, сформировав караул, выводит бывших министров из Зимнего.

    В 3 часа 10 минут возобновилось заседание II съезда Советов. Аплодисментами встретили делегаты сообщение о взятии Зимнего дворца и об аресте министров Временного правительства.

    Под бурю оваций принимается написанное Лениным воззвание о взятии съездом власти, о переходе власти на местах к Советам рабочих, солдатских и крестьянских депутатов.

    На следующий день, после принятия декретов о мире и о земле, съезд утвердил состав правительства — Совет Народных Комиссаров во главе с Лениным. Важное значение сразу же было придано Комитету по военным и морским делам, наркомами которого стали: Антонов-Овсеенко — военное министерство и внутренний фронт, Дыбенко — морское министерство, Крыленко — внешний фронт.

    Пожалуй, справедливо будет сказать, что первым из наркоматов в активную работу включился именно Комитет по военным и морским делам. К этому вынуждала складывавшаяся обстановка. Еще 25 октября генерал Краснов отдал приказ о продвижении корпуса к столице, с тем чтобы нанести революционному Петрограду внезапный удар. 27 октября войска Краснова вступили в Гатчину, затем — в Царское Село.

    Антонов-Овсеенко участвует в разработке оперативного плана, содействует формированию красногвардейских полков, выезжает на боевые позиции. В результате принятых мер контрреволюционная акция Керенского — Краснова потерпела поражение.

    В. И. Ленин, хорошо зная организаторские способности Антонова-Овсеенко, направлял его на самые трудные участки борьбы с внутренними и внешними врагами революции.

    Приведем лишь небольшую часть из многотомника «Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника», которая свидетельствует о характере выполняемых Антоновым-Овсеенко поручений.

    Год 1917-й

    Декабрь, 8. «Ленин пишет удостоверение В. А. Антонову-Овсеенко о том, что он «уполномочивается для общего руководства операциями против калединских войск и их пособников»; подписывает машинописный текст удостоверения и распоряжение Антонову-Овсеенко «ежедневно по прямому проводу (лично или через адъютанта) извещать Совет Народных Комиссаров о том, кого именно назначает он или другие военные власти ответственными лицами по распоряжению отдельными операциями».

    Декабрь, 9 или 10. «Ленин вызывает к себе представителя от большевиков Украины С. С. Бакинского, ознакомив его с задачами, поставленными перед В. А. Антоновым-Овсеенко как наркомом по борьбе с контрреволюцией на Юге России, предлагает ему немедленно выехать в Харьков, чтобы способствовать налаживанию деловых, товарищеских отношений между Антоновым-Овсеенко и местными партийными и советскими работниками; пишет записку и удостоверение Бакинскому о данном ему поручении».

    Декабрь, 15. «Ленин говорит по прямому проводу (ранее 5 час. 50 мин.) с находящимся в Харькове В. А. Антоновым-Овсеенко».

    Декабрь, 20. «Ленин подписывает распоряжение... об отпуске В. А. Антонову-Овсеенко... 5 млн руб. на содержание войск, действующих против Каледина».

    Декабрь, ранее 23. «Ленин посылает председателя Бюро комиссаров по авиации и воздухоплаванию А. В. Можаева в Харьков с пакетом и деньгами для В. А. Антонова-Овсеенко».

    Декабрь, 29. «Ленин, ознакомившись с докладом В. А. Антонова-Овсеенко в СНК... посылает ему телеграмму, в которой одобряет его решительность в борьбе с калединцами».

    Год 1918-й

    Январь, 15. «Ленин пишет письмо в Харьков... Орджоникидзе и наркому Антонову-Овсеенко, в котором требует принятия самых энергичных и революционных мер для отправки хлеба в Петроград»1.

    Январь, в ночь с 16 на 17-е. «Ленин в телеграмме в Харьков В. А. Антонову-Овсеенко, отправленной в 0 час. 18 мин., приветствует победу советских войск, занявших город Черкассы и ст. Бах-мач, и требует направить все усилия для подвоза в Петроград хлеба».

    Январь, 17. «Ленин знакомится с полученным по прямому проводу докладом наркома В. А. Антонова-Овсеенко... в котором сообщалось, что ВРК донских казаков (Донревком) предлагает объединение действий против контрреволюционных войск Каледина и просит помощи обмундированием, оружием и деньгами, а также содержалась просьба к Советскому правительству сделать официальное разъяснение по вопросу о казачьих землях на Дону.

    В ответной телеграмме Антонову-Овсеенко Ленин приветствует присоединение донских казаков, сообщает, что их делегация уже входит в состав III Всероссийского съезда Советов; относительно земельной политики на Дону советует иметь в виду резолюцию «О федеральных учреждениях Российской республики»...»2

    Чтобы представить всю сложность обстановки, в которой пришлось действовать Антонову-Овсеенко, необходимо обратиться

    1 Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. М., 1974. Т. 5. С. 118, 122, 134, 147, 153, 158, 205.

    2 Там же. С. 212.

    к событиям на Украине в дни Октября, развивавшимся своеобразно и драматично. 27 октября объединенное заседание Совета рабочих и солдатских депутатов приняло большевистскую резолюцию о присоединении к восставшему Петрограду и передаче власти Киевскому ВРК. Однако по распоряжению штаба Киевского военного округа члены Военно-революционного комитета были арестованы. Образованный в ответ на эту акцию новый ревком призвал трудящихся к оружию. Три дня шел в Киеве жестокий бой, вынудивший войска Временного правительства капитулировать. Но плоды победы достались не сражавшимся рабочим и солдатам, а украинской буржуазии. Стянув в город националистически настроенные части, Центральная рада захватила правительственные учреждения, объявила себя высшей властью и отказалась признать Советское правительство, Украинская рада стала опасным очагом контрреволюции. В Киев начали съезжаться корниловские генералы и офицеры, бывшие министры Временного правительства, представители военных миссий Антанты.

    По инициативе местных партийных организаций в ноябре

    1917 года были приняты меры к созданию единого руководящего большевистского центра Украины. Центральный Комитет партии поддержал эту инициативу и высказался за создание социал-демократической рабочей партии Украины в составе РСДРП (б).

    Решающие военные действия против Каледина, который вошел в контакт с Центральной радой, развернулись в середине января

    1918 года. Кроме Черкасс и Бахмача советские войска овладели Полтавой, Лозовой, Кременчугом, Конотопом, некоторыми другими городами. Калединцы вынуждены были отойти к Ростову и Новочеркасску, в их рядах началось разложение. В связи с успехами красногвардейцев, солдат и матросов взялись за оружие трудящиеся Екатеринослава, Одессы, Николаева, Мариуполя. 26 января рабочие-арсенальцы, поднявшие восстание против Центральной рады, и войска под командованием Антонова-Овсеенко освободили Киев. В целях поддержания в городе общественного порядка Владимир Александрович объявил, что будет беспощадно бороться с погромами, мародерством и иными противозаконными действиями в отношении населения.

    С калединщиной было покончено. Эта победа и последовавшее за ней заключение Брестского мира обеспечили Республике Советов первую мирную передышку, сыгравшую большую роль в подготовке условий для дальнейшей борьбы с белогвардейцами и интервентами.

    Наряду с военно-оперативной и политической работой Антонов-Овсеенко и Орджоникидзе большое внимание уделяли продовольственным вопросам. Страна находилась на грани голода, а в центральных губерниях положение было просто катастрофическим— наряд на хлеб для них в декабре 1917 года оказался выполненным всего лишь на 7 процентов. В то же время продовольственные запасы на Украине позволяли ликвидировать кризисное положение. В одной лишь Херсонской губернии имелось на складах три с половиной миллиона пудов хлебных продуктов, не считая того, что можно было получить путем заготовок. Однако поставка продуктов сильно тормозилась не только потому, что существенно сократилась пропускная способность железных дорог (Московско-Курской — более чем в 12 раз), но главным образом вследствие саботажа чиновников, отказывавшихся под разными предлогами отправлять хлеб даже в соседний, Донецкий бассейн, рабочие которого твердо стали на сторону Советской власти. Антонов-Овсеенко и Орджоникидзе со всей присущей им энергией оказывали помощь и всяческое содействие партийным и советским учреждениям Украины взять продовольственное дело в свои руки. И хлеб пошел: 20 января было отправлено 33 вагона с провиантом в Полоцк (для 3-й армии), 25 января — 53 вагона в Петроград, затем еще 12 маршрутных поездов — в Москву и Петроград.

    При всей остроте продовольственного вопроса В. И. Ленин требовал от Антонова-Овсеенко «действовать не иначе как в полном согласии с Лугановским и по его указаниям как народного секретаря суверенной Украинской республики»1. «...Наше вмешательство во внутренние дела Украины, поскольку это не вызывается военной необходимостью,— подчеркивал Владимир Ильич в другой адресованной ему телеграмме,— нежелательно. Удобнее проводить те или иные мероприятия через органы местной власти...»2

    Такие предостережения Ленина были вызваны, в частности, тем, что по прибытии на Украину Антонов-Овсеенко стал назначать комиссарами станций и населенных пунктов лиц по своему усмотрению. В результате возникли трения. Принятые Антоновым-Овсеенко решения пришлось отменить, и впредь такие назначения стали производиться из числа кандидатур, выдвигавшихся местными Советами.

    Но одновременно Владимир Ильич одобрил действия Антонова-Овсеенко, когда он арестовал в Харькове 15 крупных капиталистов за то, что они отказались выплатить рабочим заработную плату в связи с введением Советской властью 8-часового рабочего дня.

    Вызвав предпринимателей на беседу, Владимир Александрович предложил им немедленно изыскать для расплаты с рабочими миллион рублей. Так как те отказались выполнить требование наркома по военным делам, он водворил их в один из вагонов своего поезда, предупредив, что если деньги не будут внесены в срок, то им придется отправиться на тяжелые физические работы. Это подействовало, промышленники дали указание о выплате денег и были освобождены из-под ареста. Этот факт рассматривался 30 декабря 1917 года на заседании СНК РСФСР при обсуждении деятельности Антонова-Овсеенко на Украине. В принятом решении Совнарком отметил, что приветствует его решительные действия в борьбе с калединскими войсками и их пособниками и считает, что «командующий войсками вправе применить против грозящих вызвать безработицу и голод капиталистов-саботажников репрессии вплоть до отдачи виновных в принудительные работы на рудники». Через день, по предложению Ленина, в это постановление было внесено добавление: «Как только будет возможно создание революционных трибуналов, они немедленно рассматривают каждый случай назначения на принудительные работы и либо определяют срок пребывания на работах, либо освобождают арестованных». Полное доверие Антонову-Овсеенко было выражено в те же дни и делегатами Харьковской партконференции.

    На фронтах гражданской войны Антонов-Овсеенко находился до середины 1919 года. В мае 1918 года, по предложению В. И. Ленина, он был введен в состав Высшего военного совета. 8 августа Владимир Ильич обсуждает с ним вопросы по обороне Петрограда, а через несколько дней направляет Антонова-Овсеенко в Берлин для переговоров с германским правительством.

    Вскоре, однако, обстановка изменилась: происшедшая в Германии революция создала благоприятные условия для освобождения оккупированных немцами территорий. Для оказания помощи трудящимся Украины 17 ноября 1918 года была создана группа войск, положившая начало созданию Украинского фронта, командующим которого стал Антонов-Овсеенко. Через несколько дней комфронта, координируя действия частей Красной Армии со все возраставшими украинскими повстанческими отрядами, повел наступление в направлении Чернигова и Харькова...

    Затем Владимиру Александровичу пришлось поработать членом губкома и председателем исполкома Тамбовского Совета. «Неспокойные времена,— писал он об этом периоде своей деятельности.— Фронт близко... В губернии бродят шайки «зеленых», в городе... белые готовят восстание. Губком превращен в крепость.

    У подъезда часовой из комотряда, на площадке лестницы — другой, на посту. В передней — скамьи, бревна на случай баррикадировать двери. В губкоме — постоянное дежурство нескольких человек для связи. В углу кабинета секретаря — кучка винтовок, ящик с патронами. На балконе — в сторону площади — пулемет. Полевой телефон — с заводским комитетом, с чека, на случай разрыва обычной городской связи». Работа, полная опасностей и лишений, отказ от личного во имя общего — такова была жизнь многих партийцев в стране, жившей несколько лет боевым лагерем.

    В 1920—1921 годах Антонов-Овсеенко — заместитель председателя Малого Совнаркома РСФСР, а с 1922 года — начальник политуправления Реввоенсовета республики.

    С избранием Сталина генеральным секретарем все ощутимее стал формироваться угодный ему аппарат. Тревожась за судьбу партии и считая необходимым обсудить создавшееся положение, Антонов-Овсеенко подписал вместе с рядом известных партийцев так называемое «Заявление 46-ти». В нем содержался критический анализ экономического положения страны, складывающейся антидемократичной практики партийного руководства. Авторы заявления констатировали: «Режим, установившийся в партии, совершенно нетерпим. Он убивает самодеятельность партии, подменяя партию подобранным чиновничьим аппаратом...»

    Сталин же и его окружение восприняли «Заявление 46-ти» о необходимости демократизации партийной деятельности как выпад против партии. В подготовленной и принятой затем объединенным пленумом ЦК и ЦКК резолюции авторы «Заявления 46-ти» были названы фракционерами и раскольниками. Вместе с тем ни текст заявления, ни резолюция пленума опубликованы не были.

    Антонов-Овсеенко не мог согласиться с такими «ярлыками» и в связи с арестом его помощника по ПУРу Дворжеца написал в ЦК резкое письмо в его защиту. В ответ на это 12 января 1924 года Сталин на заседании Оргбюро ЦК обвинил Владимира Александровича во фракционной деятельности. А спустя несколько дней, на пленуме ЦК, Антонов-Овсеенко скажет:

    «Все обвинения в том, что ПУР был мною превращен в штаб фракции, отметаю с презрением — никто этого не доказал и никогда доказать не сможет. А до тех пор, пока это не доказано, смысл моего устранения будет один — еще до съезда партии свести групповые счеты со слишком партийно-выдержанным, неспособным на фракционные маневры товарищем... Я отнюдь не заблуждаюсь, что этой широко ведущейся кампании дан определенный тон, и ни кем другим, как товарищем Сталиным».

    Таких выступлений против себя генсек не забывал. Более того, практически все, кто подписал «Заявление 46-ти», потом будут уничтожены. А пока Антонова-Овсеенко направили на дипломатическую работу. Сначала он едет в Китай для ведения переговоров, затем назначается полномочным представителем в Чехословакии, потом — в Польше.

    Следует сказать, что ядро работников Наркоминдела, возглавлявшегося Чичериным, составляли революционеры, доказавшие свою преданность партии и народу практическими поступками и делами, высокообразованные и квалифицированные.

    И на новом поприще Антонов-Овсеенко трудился с полной отдачей сил. При его активном содействии в Чехословакии создается «Общество экономического и культурного сближения с новой Россией», подписывается ряд соглашений и договоров с Польшей. Владимир Александрович по-прежнему общителен, вокруг него много друзей, российских и зарубежных. Вот только внешне заметно изменился. Всякого много было в эти годы. В том числе и такого, что ставило его жизнь (который уже раз!) на волосок от гибели. После убийства полпреда Войкова такая же участь готовилась и ему. Спасла случайность. Дворник соседнего дома обнаружил провод к спрятанному в сарае часовому механизму. Вызванные на место чиновники варшавской прокуратуры засвидетельствовали: часовой механизм соединен с большим снарядом, опущенным в дымоход, расположенный рядом с квартирой Антонова-Овсеенко...

    Возвратившемуся же из Польши Антонову-Овсеенко Сталин предложил работать в Осоавиахиме, заместителем председателя. Это предложение Владимир Александрович не принял. Осенью 1934 года его назначают прокурором РСФСР. Поначалу новая работа захватила его. Опираясь на постановление ЦИК и СНК СССР «О революционной законности», принятое в 1932 году, Антонов-Овсеенко повел решительную борьбу за устранение отрицательных явлений во взаимоотношениях прокуроров с местными органами, противоречивших ленинским принципам организации и деятельности прокуратуры, активно поддерживал и ставил в пример умелых, настойчивых и принципиальных работников. Принимал он меры и к повышению качества расследования преступлений. Но чем дальше, тем больше стало ощущаться падение роли прокуратуры и суда, заметное возвышение органов НКВД. Особенно же трудно стало работать после назначения на должность прокурора СССР Вышинского, человека с сомнительным прошлым, грубого, с фарисейскими замашками, пользовавшегося расположением и доверием Сталина.

    В 1936 году его назначают генеральным консулом в сражающуюся Испанию. Он отлично разбирался в общей обстановке, всесторонне знал фронт, часто встречался с трудящимися Каталонии, бойцами и командирами республиканцев и интернациональных бригад, пользовался у них большим уважением; в нем, по отзыву Долорес Ибаррури, они видели «представителя великого советского народа, стремившегося помочь испанской демократии, которая билась насмерть со своими озверелыми врагами».

    А из Москвы продолжали поступать страшные вести: осуждены и расстреляны за измену Родине Тухачевский, Якир, Примаков и еще пятеро видных военачальников Красной Армии, с которыми бок о бок воевал в гражданскую, арестованы и ведется следствие в отношении Дыбенко и Крыленко — тех, с кем входил в первый состав Советского правительства. Встречавшийся с Антоновым-Овсеенко в Испании Илья Эренбург отметит потом, что душевное состояние Владимира Александровича было в те дни тяжелым, он предчувствовал предстоящую личную трагедию. По другим сведениям, Антонов-Овсеенко не верил, что и его могут подвергнуть репрессиям. Возможно, не верил, но неверие это было зыбким.

    В конце августа 1937 года Антонова-Овсеенко вызвали в Москву. В октябре того же года, незадолго до двадцатилетнего юбилея Октябрьской революции, его арестовали без санкции прокурора. Предъявленное обвинение выглядело нелепо, в нем, можно сказать, все было поставлено с ног на голову: «...в 1936 г., будучи командирован в Барселону и занимая там должность генерального консула СССР, вошел в организационную связь с германским генеральным консулом, связался с ПОУМовской (троцкистской.— Авт.) организацией в Барселоне и фактически руководил ее деятельностью в борьбе против Испанской республики».

    Вменялось ему в вину как «активная троцкистская деятельность» и подписание «Заявления 46-ти», а также использование занимаемых должностей во время работы в ПУРе, Чехословакии, Литве, Польше. Не хватало только того, чтобы обвинить руководителя штурма Зимнего, например, в «излишней» гуманности при аресте Временного правительства (не допустил самосуда). Правда, Сталин не забудет и об «эпизоде» с Зимним: предложит кинорежиссеру Ромму, снимавшему к юбилейной дате фильм «Ленин в Октябре», уйти от исторической правды и показать, что арестом министров руководило другое лицо, непременно — рабочий. Роль этого лица выпало сыграть актеру В. В. Ванину.

    На суде, состоявшемся 8 февраля 1938 года, Антонов-Овсеенко не признал себя виновным. Но сфабрикованные «доказательства» сделали свое черное дело...

    О последних днях Владимира Александровича рассказал сын М. П. Томского Юрий, которого арестовали совсем мальчишкой после самоубийства отца. Антонова-Овсеенко водворили в ту же общую камеру, где находился и он. У него был явно нездоровый вид, опухшие ноги. Но держался он бодро, с большим достоинством.

    Среди тех, кто стал жертвой сталинщины, были и те, кого расстреляли, и те, кто расстреливал, и те, кто одобрял эти расстрелы. Однако так ли уж слепа была доверчивость народа? Сегодня мы возвращаем честные имена одним, проклинаем других, стыдимся за третьих. История все расставляет на свои места.

    «В один солнечный день,— вспоминал Ю. М. Томский,— в камеру через козырек проник воробей, посидел немного на подоконнике и улетел.

    — Сегодня кого-то вызовут,— сказал один из заключенных. Через четверть часа надзиратель вызвал Антонова-Овсеенко.

    Владимир Александрович начал прощаться с нами, потом достал черное драповое пальто, снял пиджак, ботинки, раздал почти всю свою одежду и встал полураздетый посреди камеры.

    — Я прошу того, кто доживет до свободы, передать людям, что Антонов-Овсеенко был большевиком и остался большевиком до последнего дня».

    В феврале 1956 года, ровно через 17 лет, военная коллегия Верховного суда СССР отменила приговор в отношении Антонова-Овсеенко и прекратила дело за отсутствием в его действиях состава преступления.

    Г лазу нов М. М., Митрофанов Б. Л.

    9 ноября 1917 года российские газеты ошеломили читателя неслыханной новостью: большевики назначили Верховным главнокомандующим какого-то прапорщика. Казалось бы, за месяцы, прошедшие после свержения государя императора, граждане России привыкли ничему не удивляться, но тут только руками развели — высшим начальником Вооруженных Сил государства становился самый низший офицерский чин. Даже тем юнкерам, которые числились в категории малоуспевающих, при окончании училища вручались погоны подпоручика, и любой прапорщик по субординации обязан был им подчиняться. Да и вообще этот чин, отмененный еще в царствование Александра III, был возрожден в военное время для привлечения на армейскую службу людей, получивших высшее или даже среднее образование.

    Член Комитета по военным и морским делам Н. В. КРЫЛЕНКО

    С начала войны пост Верховного главнокомандующего занимал дядя царя великий князь Николай Николаевич, позже его сменил сам Николай II. После февральской революции Главковерхами русской армии были попеременно генералы М. В. Алексеев, А. А. Брусилов, Л. Г. Корнилов, а с конца августа эту ношу взял на себя глава Временного правительства (он же — военный и морской министр) А. Ф. Керенский. В руках Главковерха сосредоточивалось управление военными операциями, разработка стратегических планов, руководство работающими на оборону промышленностью и транспортом, объединение усилий государственных учреждений. Это было лицо, облеченное на время военных действий чрезвычайной властью. И вот теперь Советское правительство решило назначить Верховным главнокомандующим члена Совнаркома прапорщика Н. В. Крыленко.

    Новость была встречена по-разному — обыватели недоумевали, политические противники большевиков злорадствовали, ибо посчитали это назначение серьезной ошибкой, за которую Совнаркому очень скоро придется расплачиваться. В армии генералитет и офицерство и не собирались принимать всерьез приказов Совнаркома, которого они не признавали и, разумеется, не намеревались подчиняться какому-то Крыленко...

    Однако все те, кто посчитал назначение прапорщика на пост Главковерха ошибкой или откровенной глупостью, не видели очевидной истины, которая все объясняла. Да, действительно, должность Верховного главнокомандующего для того и создавалась, чтобы занимавший ее человек мог в силу своего положения^ своих возможностей, профессиональных знаний способствовать успеху военных действий. Но в случае с назначением Крыленко надо было учитывать то обстоятельство, что и Ленину, и другим членам Совнаркома не нужен был Главковерх, умеющий вести войну, им нужен был на этом посту человек, способный остановить ее.

    И уже в течение нескольких ближайших дней стало бесспорным фактом, что Николай Васильевич Крыленко в силу своего ума, жизненного опыта, организаторского таланта, своей способности влиять на солдат российской армии и вести их за собой как раз и есть такой человек. К той роли, которую ему предстояло сыграть на авансцене истории, он был подготовлен всей предшествующей жизнью.

    Родился Николай Васильевич 2 мая 1885 года в Сычевском уезде Смоленской губернии, куда его родители были высланы за участие в революционном движении. И сам он, пойдя по их стопам,

    стал участвовать в нем с ранних лет. Отец его — Василий Абрамович Крыленко — вступил в нелегальный кружок в ту пору, когда был студентом Петербургского университета. В том же учебном заведении, учась на историко-филологическом факультете, связал свою жизнь с революцией и Николай Крыленко. Девятнадцати лет от роду он вступил в ряды Российской социал-демократической рабочей партии.

    Из тех, кто начал заниматься нелегальной работой еще на студенческой скамье, мало кому удалось завершить свое образование. Но Крыленко сумел сделать это — попав, как и отец, после ареста в ссылку, он добился разрешения приехать в Петербург, сдал государственные экзамены и получил официальный диплом об окончании университета. Потом он окончил юридический факультет. Лишь через годы, уже после Октябрьской революции, новая власть использует полученные им в университете знания по прямому назначению, а до той поры ему придется зарабатывать на хлеб различной работой — преподавать в школе литературу и историю, быть газетчиком, выполнять роль формального референта думской фракции большевиков.

    Но эта легальная, открытая посторонним взглядам жизнь была лишь прикрытием напряженной нелегальной работы. Еще студентом он создавал рабочие кружки на заводах и фабриках Выборгской стороны и за Невской заставой. В годы первой русской революции Крыленко — организатор митингов и забастовок питерских рабочих, член Военной организации при Петербургском комитете РСДРП. В этот же период и боевое крещение — огнестрельное ранение во время перестрелки с жандармами. В первый раз он был арестован в июне 1907 года. Затем последовал скорый суд и ссылка в Люблин.

    Получив разрешение преподавать в польских школах, Крыленко использовал эту возможность для того, чтобы пропагандировать идеи социализма среди старшеклассников. И это делалось чуть ли не в открытую — и школьники, и их родители, недовольные политикой царского правительства, держали язык за зубами, не проговаривались властям о настроениях молодого преподавателя. Знали, но молчали. Зато никто в Люблине не ведал, что этот человек с помощью местных контрабандистов создал «окно» на границе, обеспечил надежную и бесперебойную связь с находящимися в эмиграции товарищами. С помощью Крыленко десятки партийных функционеров смогли беспрепятственно пересечь границу в обоих направлениях. Позже, когда Ленин перебрался из Парижа в Краков, а потом в Поронин, Николай Васильевич и сам не раз переходил нелегально границу, чтобы встретиться с ним.

    Именно по рекомендации Ленина Крыленко, у которого окончился срок ссылки, вернулся в Петербург, стал помогать товарищам в выпуске газеты «Правда», готовил тексты выступлений для рабочих-большевиков, избранных в Государственную думу. Секретарем большевистской фракции IV Думы была в это время Елена Федоровна Розмирович. Эта обаятельная, интеллигентная женщина двадцати восьми лет, уже исчислявшая свой партийный стаж десятью годами, была дважды арестована охранкой и заключена в крепость, приговаривалась к высылке в Нарымский край, испытала лишения эмигрантской жизни в Париже, Вене, Кракове, Базеле. Ленин, знавший ее по периоду эмиграции, считал: «...работник это очень крупный и ценный для партии»1.

    Встретившись в Петербурге, Крыленко и Розмирович связали свои судьбы. Их и арестовали, и сослали теперь вместе — по общему делу социал-демократической организации. Вместе и бежали из ссылки, перебравшись из России в Швейцарию, сообща участвовали в Бернской партийной конференции, проходившей под руководством Ленина. Летом 1915 года Николая Васильевича и Елену Федоровну Центральный Комитет РСДРП направил в Москву на нелегальную работу, но, к сожалению, охранка, получившая донесение провокатора, быстро вышла на их след, и в ноябре супруги оказались в одной тюрьме. А с начала 1916 года пути их по воле властей разошлись — Розмирович отправили на пять лет в Иркутскую губернию, а ее мужа мобилизовали в армию и послали на Юго-Западный фронт.

    Подобно многим своим сверстникам, окончившим высшие учебные заведения, Крыленко еще в довоенное время отслужил один год вольноопределяющимся в пехотном полку, но теперь стал прапорщиком военного времени. Почему-то начальство сочло, что дипломированному юристу теперь следует послужить офицером службы связи, но отнюдь не в штабе, а на передовой. Вместе с командой солдат-связистов Крыленко обеспечивал телефонную связь между батальонами и ротами 13-го Финляндского пехотного полка, тянул провода от командных пунктов к окопам, устранял обрывы под огнем противника.

    За год службы на фронте он многое испытал, со всей очевидностью осознал полнейшую бессмысленность гигантской бойни, в которой, неизвестно за что, гибли, становились калеками, сходили с ума солдаты и офицеры, плакали на пепелищах жители прифронтовой полосы, оставшиеся без крова и без каких-либо средств к существованию. Он узнал фронт изнутри — промерзшие или залитые водой окопы, гниющие трупы на ничейной земле, кровь и вонь полковых лазаретов, короткие минуты атак и долгие недели отступлений, отчаяние солдат, пьянство офицеров, воровство интендантов... И он всем сердцем возненавидел эту войну.

    Февральская революция, которая смела монархию вместе с ее гигантским аппаратом подавления, круто изменившая жизнь страны, всколыхнула и армию. Миллионы солдат, еще вчера не слышавших самого слова «демократия», вдруг оказались втянутыми в половодье ее бурного становления. «Нижний чин», прежде полностью бесправный, приобретал невиданную дотоле возможность свободно выражать свое мнение, мог теперь защищать от посягательств свое человеческое достоинство. И уже одно это ошеломляло. В жизнь армии стремительно вошло новое понятие — выборные комитеты. Они выбирались в ротах, дивизиях, армиях. Прапорщик Крыленко, которого солдаты любили за его храбрость, правдивость, умение находить общий с ними язык, разделять их горести и беды, был избран председателем дивизионного комитета, а затем вошел в высший выборный орган 11-й армии.

    Не покончив с войной, Февральская революция заметно повлияла на ее ход — на всех фронтах установилось затишье. Русское командование, обескураженное событиями революции, находилось в шоковом состоянии и на какой-то срок вообще перестало разрабатывать военные операции, а германское выжидало, как повернется дело в России, отказавшись на время от активных действий. В этой обстановке зародилось небывалое прежде явление — братание русских и немецких солдат. Одно из них на участке 13-го Финляндского полка организовал прапорщик Крыленко. В этот день русские и немецкие солдаты, еще с утра смотревшие друг на друга сквозь прорези прицелов, встретились на разделявшей их окопы «ничейной земле», пожимали друг другу руки, закуривали от одного огня, не зная языка, пытались объясниться, рассказать, как не хотят они воевать. Крыленко, как мог, помогал своим однополчанам понять собеседников.

    По возвращении в свои окопы прапорщик был немедленно вызван в штаб полка. По законам военного времени ему грозил полевой суд и суровый приговор за измену отечеству. Но солдаты не позволили расправиться с ним — пригрозили поднять штаб полка на штыки, если тронут «их прапорщика».

    4 апреля 1917 года делегат Всероссийского совещания Советов рабочих и солдатских депутатов Крыленко вместе с группой участвовавших в совещании большевиков слушал тезисы вернувшегося из-за границы Ленина «О задачах пролетариата в данной революции». Ленинские тезисы Николай Васильевич принял безоговорочно и с того дня посвятил себя целиком выполнению поставленных в них задач. Он выступал на митингах, собраниях, конференциях, которые в ту бурную пору проводились чуть ли не ежедневно, писал статьи в газеты, листовки, тексты обращений к солдатам, разъясняя им смысл политики большевиков.

    Одну из крыленковских прокламаций, обращенную к солдатам 1 1-й армии, Ленин пространно процитировал в одной из статей, опубликованных в «Правде», и высоко оценил ее, отметив, что в ней выражена суть решений партии по текущему моменту. Позицию большевиков Крыленко отстаивал и в выступлениях на съезде делегатов Юго-Западного фронта, на 1 Всероссийском съезде рабочих и солдатских депутатов, на Всероссийской конференции фронтовых и тыловых военных организаций РСДРП (б).

    Способности прапорщика Крыленко, его ораторский талант, умение анализировать события и делать выводы из них были замечены и оценены. I Всероссийский съезд Советов избрал его в состав Центрального Исполнительного Комитета, а конференция фронтовых и тыловых организаций — в состав Бюро военных организаций при Центральном Комитете большевистской партии. В число членов «Военки» вошли видные партийные работники. Стоит отметить, что среди них была и жена Крыленко — Елена Федоровна Розмирович, вернувшаяся весной в Петроград после сибирской ссылки.

    Итак, с лета семнадцатого года Николай Васильевич стал одним из руководителей организации, которая призвана была повернуть армию на большевистские позиции и привести ее под знамена новой революции. Однако Временное правительство, испытывающее постоянный дискомфорт от такого острого и опасного оппонента, каким был Крыленко, вскоре приказало арестовать его. Это произошло в то время, когда власти получили формальный повод для преследования большевиков, обвинив их в попытке организовать вооруженное восстание в Петрограде в первые дни июля. Однако что касается самого Крыленко, то следует иметь в виду, что к моменту наступления кризисных событий в Питере он попросту отсутствовал в столице, ибо в канун их выехал в командировку — вначале в Киев, а оттуда в Могилев. Здесь его арестовали и отправили обратным путем — через Киев в Петроград.

    Надо сказать, что военно-судное управление военного министерства, расследовавшее «преступления» прапорщика, оказалось в весьма трудном положении. Привлечь его к ответственности за события в Петрограде было нельзя, потому что он отсутствовал. Тогда попытались обвинить Крыленко в том, что из-за него сорвалось наступление войск Юго-Западного фронта. Но попробуй доказать это, если во время подготовки наступления и его осуществления он как раз находился в Петрограде. Военно-судному управлению не оставалось ничего другого, как прекратить дело и выпустить обвиняемого. Но случилось нечто из ряда вон выходящее — на поданной ему докладной глава Временного правительства наложил резолюцию: «Содержать прапорщика Крыленко под стражей по моему личному приказу». Очень странное распоряжение с точки зрения законности и тем более непонятное, если учесть, что исходило оно от юриста.

    Правда, современники, близко знакомые с премьер-министром, дружно отмечали его злопамятность. Может быть, она сыграла свою роль? Наверняка Керенский запомнил выступление Крыленко на одном из заседаний I Всероссийского съезда Советов, когда тот резко раскритиковал политику Временного правительства и его главы...

    В июле были арестованы многие большевики, которые вели революционную пропаганду среди солдат. В одно время с Крыленко в тюрьмах находились активные работники «Военки»: М. К. Тер-Арутюнянц, В. В. Сахаров, Р. Ф. Сивере, П. В. Дашкевич. Из Гельсингфорса привезли в «Кресты» В. А. Антонова-Овсеенко и П. Е. Дыбенко, из Кронштадта — Ф. Ф. Раскольникова и С. Г. Рошаля. После корниловского мятежа почти все они по требованию масс были освобождены и в дни Октября приняли участие в организации вооруженного восстания.

    Съезд Советов Северной области, в котором участвовали представители Петрограда, Москвы, Новгорода, Пскова, Вологды, Гельсингфорса, Выборга, Ревеля и других городов, некоторые историки справедливо называют «генеральной репетицией» II Всероссийского съезда Советов. Заседания его начались 11 октября 1917 года, а председателем делегаты единодушно избрали прапорщика Крыленко, недавно вышедшего из тюрьмы. Пять дней спустя на нелегальном заседании Центрального Комитета РСДРП (б) он решительно поддержал ленинский курс на вооруженное восстание.

    Николай Васильевич был одним из создателей Военно-революционного комитета при Петроградском Совете и стал одним из самых действенных его работников. 24 — 25 октября Крыленко вместе с товарищами по комитету обеспечивал планомерный захват всех стратегических пунктов в Петрограде, организовывал осаду, а затем и штурм Зимнего дворца. В последующие дни ВРК был центральным штабом борьбы с контрреволюционными войсками Керенского — Краснова, с мятежом юнкеров в Петрограде.

    II Всероссийский съезд Советов, взявший всю полноту власти в свои руки, формируя первое Советское правительство, ввел в его состав и прапорщика Крыленко, члена Комитета по военным и морским делам. Первоначально в этом высшем органе военной власти (вскоре он стал называться Народным комиссариатом) не было четкого распределения обязанностей и каждый из наркомов направлялся на тот или иной участок работы в зависимости от обстоятельств. Но постепенно члены Наркомвоена стали как бы специализироваться. И главным делом Крыленко на ближайшие месяцы стало создание условий для скорейшего начала мирных переговоров.

    И после того как Ленин произнес знаменитые слова о том, что наконец свершилась революция, о необходимости которой все время говорили большевики, положение в Петрограде оставалось неустойчивым. Достаточно напомнить о том, что Временное правительство, объявленное низложенным, еще продолжало заседать в Зимнем дворце и, пользуясь неотключенными средствами связи, отдавало распоряжения Ставке и командующим фронтами. Вскоре после ареста правительства сбежавший из столицы Керенский двинул на Питер казачьи сотни конного корпуса генерала Краснова. А в самом городе подняли мятеж юнкера военных училищ.

    Крыленко, как и его товарищи по военной коллегии, забыл в это тревожное время об отдыхе и сне. Удавалось лишь на считанные минуты провалиться в сон, сидя за письменным столом или в автомобиле. Он занимался формированием матросских и солдатских отрядов, их вооружением и снабжением, отправкой на фронт под Пулково и под Гатчину, блокированием военных училищ. Приходилось выезжать для выступлений в воинские части, которые заявили о своем отказе участвовать в борьбе на той или иной стороне.

    Серьезные колебания проявили в эти дни солдаты броневого дивизиона, расположенного в Михайловском манеже. Там шли непрерывные митинги, и противникам большевиков удалось провести резолюцию о нейтралитете. Тревожило и то обстоятельство, что во время мятежа юнкерам удалось угнать из манежа несколько броневиков, а затем использовать их в уличных боях. Для переговоров с солдатами новое правительство направило народного комиссара Крыленко. Свидетелем состоявшегося митинга оказался американский журналист Джон Рид, который подробно описал выступление прапорщика, сумевшего переубедить своих слушателей, внушить им, что они должны принять активное участие в защите завоеваний революции.

    «Крыленко еле держался на ногах от усталости,— писал Рид.—

    Но чем дальше он говорил, тем яснее проступала в его голосе глубокая искренность, скрывавшаяся за словами. Кончив свою речь, он пошатнулся и чуть не упал. Сотни рук поддержали его, и высокий, темный манеж задрожал от грохота аплодисментов и восторженных криков».

    С солдатами воинских частей Крыленко быстро находил общий язык. А вот с чиновниками-офицерами из военного министерства взаимоприемлемого разговора никак не получалось. Это ведомство, в стенах которого работали многие сотни офицеров и генералов, располагавшее самым крупным бюджетом среди всех государственных учреждений царской России, мало изменилось после Февральской революции. Большинство работавших здесь военных чиновников оставались в душе приверженцами монархии. Они и Керенского с его министрами терпели с большим трудом, а большевиков, как говорится, и на дух не восприняли, отнесясь к Октябрьскому вооруженному восстанию как к бандитской узурпации власти. Они не хотели и речи вести о каком-либо сотрудничестве с Совнаркомом.

    Когда на третий день революции народный комиссар Крыленко явился в огромное здание военного министерства, расположенное на набережной Мойки, он увидел его безжизненным — в наступивших сумерках не светилось ни одно окно гигантского фасада. Швейцар объяснил, что кто-то отключил подачу электроэнергии. Раздобыв свечу, Крыленко обошел этажи, заглядывая сквозь раскрытые настежь двери в комнаты и залы. Кругом он видел брошенные на пол бумаги, выдвинутые ящики столов, распахнутые створки шкафов. Обитатели этих помещений распростились с ними всерьез...

    Вскоре на улицах и площадях Петрограда появился подписанный народным комиссаром Крыленко приказ, в котором предписывалось всем чинам военного и морского ведомств, а также штаба округа немедленно приступить к исполнению своих обязанностей. Значительная часть чиновников военного министерства подчинилась приказу и вернулась в свои канцелярии. Однако повиновение оказалось чисто формальным. Находясь на своих рабочих местах, генералы и офицеры военведа откровенно саботировали распоряжения новой власти.

    Но самому Крыленко заниматься делами министерства и борьбой с саботажем его чиновников в дальнейшем уже не пришлось. Он переключился на дела Ставки Верховного главнокомандующего.

    Декрет Совнаркома о мире мог приобрести реальное значение лишь после конкретных шагов по его претворению в жизнь. И они последовали незамедлительно, ибо достижение мира становилось вопросом вопросов для измученного войной народа, и от того, как быстро будет решаться эта задача, зависело отношение миллионов людей к новой власти, а в конечном счете судьба самой революции. Вот почему в тот же самый день, когда было всенародно объявлено о ее победоносном свершении, начался поиск действенных мер по осуществлению декрета. Однако мятеж Керенского — Краснова, выступление юнкеров питерских училищ, саботаж чиновников бывших правительственных ведомств отодвинули начало этой ответственнейшей работы на несколько дней.

    7 ноября 1917 года генерал-лейтенант Н. Н. Духонин, которому недавно поручили исполнять обязанности Верховного главнокомандующего, получил предписание Совнаркома «обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленного приостановления военных действий в целях открытия мирных переговоров». Разумеется, генерал, не желающий ни в коей мере признавать новую власть, считающий народных комиссаров кучкой заговорщиков-узурпаторов, и не подумал браться за выполнение этого приказа. Ничего не отвечая Совнаркому, он тем временем довел до сведения командного состава армии текст полученного им предписания, сам смысл которого свидетельствовал, по мнению генералитета, об изменнических связях большевиков с германским штабом. Вставала реальная угроза дальнейшим взаимоотношениям России с союзниками.

    Не получая ответа от Духонина, Совет Народных Комиссаров поручил Ленину, Сталину и Крыленко запросить Ставку о причинах промедления с началом мирных переговоров. Представители правительства повели разговор с Духониным по прямому проводу из помещения штаба Петроградского военного округа в ночь на 9 ноября. Позднее Ленин вспоминал об этом событии так: «мы знали, что идем на переговоры с врагом, а когда имеешь дело с врагом, то нельзя откладывать своих действий. Результатов переговоров мы не знали. Но у нас была решимость. Необходимо было принять решение тут же у прямого провода»1.

    Нелегким был этот ночной разговор, длившийся два с половиной часа. Поначалу к аппарату в Ставке подошел генерал-квартирмейстер Дитерихс, сообщивший, что Главковерх спит, а сам он не в состоянии ответить, почему до сих пор ничего не сделано для начала мирных переговоров. Крыленко напомнил о политической ответственности, и тогда в телеграфный разговор включился Духонин. Но и он уходил от ответа, задавал встречные вопросы,

    Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 87.

    делая вид, что хочет прояснить обстановку. Тогда из Петрограда пришло ультимативное требование немедленно и безоговорочно приступить к переговорам. Он перестал хитрить, напрямую передал свой отказ подчиниться, ибо Совет Народных Комиссаров не имеет прав центральной правительственной власти, поддержанной армией и страной.

    После открытого генеральского вызова наступил момент для принятия незамедлительного решения. И оно было принято тремя представителями Совнаркома в штабе Петроградского военного округа в пятом часу утра 9 ноября. Ленин продиктовал юзистке приказ об увольнении Духонина от занимаемой должности. «Мы предписываем вам,— говорилось далее в приказе,— под страхом ответственности по законам военного времени продолжать ведение дела, пока не прибудет в Ставку новый главнокомандующий или лицо, уполномоченное им на принятие от вас дел. Главнокомандующим назначается прапорщик Крыленко».

    Духонин был ошеломлен таким поворотом дел, но, на свою беду, не принял ситуацию достаточно серьезно. О состоявшемся разговоре он оповестил по прямому проводу начальника Генерального штаба В. В. Марушевского и управляющего военным министерством А. А. Маниковского. Полученное им предписание он счел лишь блефом со стороны большевиков и сделал при этом вывод: «Как правительственная власть они, несомненно, бессильны...» Но пока высшие чины армии тешили себя иллюзиями, новая власть действовала быстро и решительно. В то же утро 9 ноября представители Совнаркома прямо из штаба округа поехали на военно-морскую радиостанцию «Новая Голландия» и передали в эфир сообщение для всех полковых, дивизионных, корпусных, армейских и других комитетов о смещении Духонина и назначении на его место прапорщика Крыленко. Пока руководители военного ведомства и командующие фронтами в своих телеграммах утешали Духонина тем, что по-прежнему признают лишь его руководителем Ставки, миллионы солдат на фронте и в тылу были оповещены радиограммой Совнаркома о новом назначении и приняли его как должное.

    Отношение огромной массы солдат определялось прежде всего тем, что в переданном по радио сообщении Советское правительство заявляло им, что теперь дело мира в их руках. Совнарком уведомлял, что дает право полкам, стоящим на позициях, выбирать уполномоченных для вступления в переговоры о перемирии с неприятелем. Одновременно обращение призывало солдат не дать контрреволюционным генералам сорвать великое дело мира.

    Противники большевиков поначалу опять-таки не приняли их

    всерьез. Генерал Марушевский заявил, что такого рода действия «обозначают совершенно определенно анархию». Лидер эсеров В. М. Чернов с издевкой писал о мире «повзводно и поротно». Но и генерал, и партийный руководитель, так же как и большинство не признавших новую власть, не поняли значения этого прямого обращения к солдатским массам, которое резко изменяло всю политическую обстановку на фронте, ибо отныне отношение к делу мира становилось главным признаком, по которому многомиллионная армия четко разделялась на два лагеря. Примерно год спустя в статье «Смерть старой армии» Крыленко отмечал: «Это был безусловно правильный шаг, рассчитанный не столько на непосредственные практические результаты от переговоров, сколько на установление полного и беспрекословного господства новой власти на фронте. С момента предоставления этого права полкам и дивизиям и приказа расправляться со всяким, кто посмеет воспрепятствовать переговорам, дело революции в армии было выиграно, а дело контрреволюции безнадежно проиграно».

    Военные действия как бы парализовались, а немцы, как и ожидалось, заняли выжидательную позицию. Теперь нужны были безотлагательные практические шаги по установлению официального перемирия. И они последовали. Их не остановили ни отчаянные попытки генералитета продолжать войну, ни грозная дипломатическая нота, полученная от начальников военных миссий союзных держав в Петрограде, в которой правительства Антанты протестовали против того, чтобы Россия заключала перемирие или приостанавливала военные действия. В противном случае союзники угрожали самыми тяжелыми последствиями.

    Совнарком правильно рассчитал, что воля солдатских масс поможет преодолеть любое сопротивление. Осуществление первых практических мер по установлению перемирия было поручено народному комиссару Крыленко. Всего два дня спустя после обращения членов правительства к армии молодой Главковерх был готов к выезду на фронт. Вместе с ним должны были выехать и члены специально сформированной для ведения переговоров делегации, председателем которой был назначен А. А. Иоффе, а секретарем — Л. М. Карахан. Предстояла в подлинном смысле слова поездка в неизвестность, потому что Северный фронт, куда направлялся из Петрограда специальный эшелон, возглавлял ярый противник перемирия генерал В. А. Черемисов, да и армиями, корпусами, дивизиями фронта командовали люди, настроенные против сепаратного мира. В их руках были особо доверенные подразделения — ударные батальоны, казачьи сотни, конвойные команды, нацеленные на выполнение любого приказа. А сопровождал Крыленко и делегацию лишь небольшой отряд матросов и красногвардейцев в полсотни человек.

    Главковерх не делал из своего маршрута никакого секрета — он заранее объявил, что направляется в Двинск, в штаб 5-й армии (было намечено, что именно с ее позиций парламентеры .перейдут линию фронта). Когда в Могилеве стало известно об этом, генерал Духонин и председатель общеармейского комитета при Ставке штабс-капитан Перекрестов направили приказ начальнику 1-й Финляндской стрелковой дивизии, стоявшей в Шклове по пути следования нового Главковерха. В приказе предписывалось не пускать идущий из Петрограда эшелон дальше Орши и «вооруженной силой воспрепятствовать вооруженному конвою прапорщика Крыленко продолжать путь дальше».

    Так Ставка вступила в прямое противоборство с новым Главковерхом. Но в Шклове случилось на первый взгляд невероятное — начальник дивизии, считавший Духонина единственно законным руководителем Ставки, не выполнил его приказа, не посмел выполнить. Солдаты с восторгом встречали народного комиссара, который ехал на фронт для того, чтобы наконец покончить с ненавистной войной, и было бы безумием проявить в их присутствии какую-либо враждебность к нему.

    Но если солдаты безоговорочно признали прапорщика Верховным главнокомандующим, то высшие военачальники сочли для себя невозможным выполнять его приказы или являться к нему по его вызову. Первый случай прямого неповиновения произошел в Пскове, где располагался штаб Северного фронта. Еще с промежуточной станции Крыленко телеграфировал главкосеву В. А. Черемисову: «Еду специальным поездом № 409. Жду вас на вокзале». Главковерх предполагал обсудить с генералом ряд вопросов. Но на псковском вокзале Черемисова не оказалось. Не принял он и приглашения, переданного по телефону и письменно.

    Неповиновение выглядело демонстративно, и нельзя было оставить его безнаказанным. Председатель Псковского военно-революционного комитета старый партиец Б. П. Позерн, ставший комиссаром Северного фронта, получил предписание, отстранявшее главкосева от должности. В эти же дни в Минске фронтовой Военно-революционный комитет отстранил от должности главнокомандующего армиями Западного фронта генерала П. С. Балуева, отказавшегося начать переговоры о перемирии. На его место временно назначили командира одного из полков подполковника В. В. Каменщикова — члена большевистской партии.

    Утром 12 ноября специальный поезд № 409 прибыл на станцию Двинск, гдеКрыленко встретила с воинскими почестями делегация комитета 5-й армии. На путях стояли подготовленные к отправке эшелоны. Солдаты, высыпавшие из теплушек, плотным кольцом окружили Главковерха, выражали ему свою признательность, просили побыстрее начать «замирение с германцем». Но командующий армией В. Г. Болдырев, получив по телефону приглашение явиться в вагон Крыленко, уклонился от встречи. Не пришел он и на заседание армейского комитета, послал вместо себя офицера штаба Красовского, вручив ему тексты дипломатических союзнических нот.

    Духонин, его окружение и весь генералитет отнеслись к нотам более чем серьезно. Высшее военное руководство армии рассчитывало, что предупреждение союзников должно образумить большевиков в их стремлении заключить сепаратный мир. Вот почему представленные на заседание армейского комитета ноты должны были произвести ошеломляющий эффект и заставить образумиться «самозваного Главковерха» и «комитетчиков». Однако ничего подобного не случилось. Когда в ходе заседания штабс-капитан Красовский рассказал присутствующим о предостережении правительств союзных держав, он уловил появившуюся на лицах членов комитета растерянность. Казалось, намеченная цель близка. Но Крыленко незамедлительно ответил, что ноты его не смущают.

    — По моему мнению,—добавил он,— это типичная политика запугивания, которую союзники не в силах провести в жизнь.

    Солдаты одобрительно зашумели. Кто-то предложил не терять времени и наметить конкретные меры для начала переговоров с немцами. Все согласились с этим и для начала решили наметить кандидатов в парламентарии. Нужны были люди, твердо убежденные в необходимости немедленного заключения мира, достаточно образованные для ведения переговоров и владеющие немецким языком.

    Два таких человека нашлись в составе самого армейского комитета — военный врач Михаил Сагалович и вольноопределяющийся Георгий Мерен. Третьего отыскали в 9-м гусарском Киевском полку. Это был военный летчик поручик Владимир Шнеур. Отобрав парламентеров, Крыленко, не теряя времени, засел за составление официального письменного полномочия для них. Через несколько часов текст был готов. Народный комиссар по военным и морским делам, Верховный главнокомандующий армиями Российской Республики письменно предоставлял им право обратиться к командованию немецкими войсками с запросом, согласно ли оно прислать своих уполномоченных для открытия немедленных переговоров. Их целью должно явиться установление перемирия на всех фронтах, а затем и подписание мирного договора.

    13 ноября над окопом, занимаемым одним из подразделений 19-го армейского корпуса, появился белый флаг. Вслед за этим на бруствер поднялись три парламентера, которых, как положено международными правилами, сопровождал трубач. Неся белый флаг, они направились в сторону немецких позиций. Стоявший в окопе Крыленко смотрел, как медленно идут они по изрытому воронками полю. Рядом с ним стояли члены будущей — пока еще никем не признанной делегации Советской России, которой предстояло вести переговоры с Германией. Но пока никто из них не ведал, согласятся ли вообще немцы вступать в официальные отношения с представителями новой власти, сочтут ли они возможным принять полномочия, данные им прапорщиком Крыленко, которого Совнарком назначил Верховным главнокомандующим.

    Парламентеры вместе с трубачом спрыгнули в немецкую траншею и скрылись из виду. Теперь оставалось только одно — ждать. Крыленко вместе с товарищами вернулся в Двинск и оттуда уже ночью связался по прямому проводу с Могилевом. Там к аппарату подошел комиссар при Ставке В. Б. Станкевич — человек, которого он хорошо знал еще до войны, когда тот был активным сотрудником меньшевистского журнала «Современник». Позже кончил школу прапорщиков, а после Февральской революции был комиссаром Временного правительства на Северном фронте, затем — в Ставке. Станкевич враждебно отнесся и к Октябрьской революции, и к новому правительству, и к идее заключения мира. Когда он узнал от Крыленко, что парламентеры уже пересекли линию фронта, то назвал эту попытку самочинной и в запальчивости добавил, что власти Крыленко как Верховного главнокомандующего армия не признает. Категорически отверг он и указание сообщить войскам через средства связи Ставки о недопустимости какой-либо перестройки до возвращения парламентеров.

    О своем разговоре с Крыленко комиссар уже несуществующего Временного правительства поспешил сообщить Духонину. К удивлению Станкевича, шаги, предпринятые «самозваным Главковерхом» были расценены как начало крушения власти большевиков. Логика рассуждений штабистов была такова: немцы ни при каких обстоятельствах не признают прав крыленковских посланцев и, разумеется, откажутся вести переговоры с «незаконной» властью. А раз так, то получается, что Крыленко вырыл ловушку и для себя, и для Совнаркома, представителем которого он является. Узнав об отказе немцев, солдаты прозреют и поймут, что большевики их обманывают — никакого мира они дать не в состоянии. И тогда участь захвативших власть «предателей» будет решена...

    А тем временем в Двинске Крыленко с тревогой и надеждой ожидал возвращения парламентеров. Они вернулись неожиданно скоро — меньше через сутки после того, как перешли линию фронта. Сам этот факт, казалось, не сулил ничего хорошего, но из первых же слов возвратившихся стало ясным: согласие на переговоры получено! А сами события, как рассказывали парламентеры, развивались с непостижимой быстротой. Их полномочия были признаны, что называется, с ходу, а с того момента, как они впервые спустились в неприятельскую траншею, понадобилось всего лишь четыре часа для того, чтобы их предложения были переданы по всем инстанциям, чтобы германское верховное командование обдумало их и сообщило о своем согласии вести переговоры на принципах, предложенных Главковерхом Крыленко. А .всего четыре часа спустя в штабе дивизионного генерала Гофмейстера было подписано соглашение о том, что официальная встреча представителей воюющих сторон начнется в Брест-Литовске в 12 часов дня по среднеевропейскому времени 19 ноября 1917 года. Было обусловлено также, что русской делегации предоставляется специальный поезд и прямой провод для связи со своим руководством.

    После подписания соглашения генерал Гофмейстер сообщил парламентерам, что верховное командование приказало германским войскам прекратить стрельбу на всем фронте, если она не будет вызываться действиями русской стороны. Узнав об этом, Крыленко немедленно издал аналогичный приказ по армии и флоту. В нем содержалось и предостережение в адрес тех, кто попытался бы сорвать начинающееся перемирие: «Всякого, кто будет скрывать или противодействовать распространению этого приказа, предаю революционному суду местных полковых комитетов вне обычных формальностей».

    Впервые после трех лет войны смолкла канонада на тысячекилометровом русско-германском фронте, перестала литься людская кровь. Десятки миллионов измученных войною людей поняли: вот он, первый реальный шаг к долгожданному миру. А вскоре — 22 ноября — в Брест-Литовске было подписано и официальное соглашение двух сторон о перемирии.

    Но этот огромный успех политики мира был достигнут вопреки духонинской Ставке, при ее настойчивом сопротивлении и непрекращающихся попытках помешать переговорам. Духонин, находясь в окружении верных ему воинских частей, пользуясь поддержкой генералитета, игнорировал приказ Совнаркома, отрешавший его от должности. Он пользовался поддержкой расположенного в Могилеве общеармейского комитета, в котором большинство составляли эсеры и меньшевики, избранные в его состав в то время, когда солдаты еще верили обещаниям соглашательских партий. Комитетчики, как и генералы, не признавали власти Совета Народных Комиссаров и считали недопустимым переход аппарата Ставки в руки прапорщика Крыленко.

    Но дело было, разумеется, не только в том, что в Могилеве демонстративно отказывались повиноваться новой власти. Главная опасность состояла в том, что Ставка на глазах превращалась в центр контрреволюции. Держа в руках средства управления армией, она пока еще бесконтрольно пользовалась ими и начала стягивать на подступы к Петрограду войска, выполнявшие ее приказы. Много лет спустя советские историки найдут в архивах телеграфные ленты переговоров штаба Верховного главнокомандующего с главнокомандующими фронтами, и тогда станет ясным в деталях план военного заговора против новой власти. Вызванные с Юго-Западного фронта корпуса, а также расположенные неподалеку от столицы казачьи дивизии предполагалось внезапно двинуть на революционный Питер, разоружить его гарнизон, разогнать Советы и все демократические организации, расстрелять и перевешать всех непокорных — и не только большевиков, но и иных «социалистов».

    Но если детали этого плана не могли быть известны Совнаркому в те дни, то сам факт переброски и сосредоточения войск на подступах к Петрограду не мог остаться незамеченным, а цель, для которой проводилась эта операция, в общих чертах была ясна. Возникла необходимость немедля ликвидировать возникшую опасность, овладеть аппаратом управления войсками, использовать его для преобразования армии, обеспечения начавшихся переговоров о мире. Выполнение этой задачи Совнарком возложил на народного комиссара Крыленко.

    17 ноября Духонину доложили, что из Петрограда выехал в направлении на Могилев сводный отряд революционных войск. Получив сведения о его численности и составе, генерал особенно не встревожился, ибо считал, что располагает для защиты Ставки силами во много раз большими. Собравшийся на совещание общеармейский комитет заявил, что будет бороться за Ставку «всеми доступными и возможными способами». Комиссар Станкевич призвал войска отстаивать ее «во что бы то ни стало». Командир 1-го ударного полка подполковник В. К. Манакин от имени всех ударников заявил, что они «готовы умереть до последнего, защищая Ставку и Верховного главнокомандующего».

    Однако ближайшие трое суток показали, что в непредсказуемой революционной обстановке опасно полагаться на формальную численность подготовленных для защиты Могилева войск и на торжественные заверения о готовности сражаться. По приказанию

    Крыленко из частей Западного фронта срочно формировались отряды, которые заблокировали железнодорожные узлы, заняли крупные станции, лишив сторонников Духонина возможности маневрировать своими силами. Часть отрядов была нацелена непосредственно на Могилев.

    Хотя вышедшим из Питера эшелонам была по всему пути обеспечена «зеленая улица», Крыленко не спешил, делая длительные остановки на станциях, прощупывая настроение расположенных вблизи гарнизонов. И в какой бы город ни прибывал его отряд, он повсюду находил полную поддержку солдат и избранных ими комитетов. Из прифронтовых частей поступали в его адрес приветственные телеграммы. Но самое важное заключалось в том, что войска, на которые надеялся Духонин, беспрепятственно пропускали крыленковский отряд. Представители казаков заверяли, что они хотят лишь одного — чтобы их самих не трогали. Из Финляндской дивизии сообщали, что она вообще не намерена драться с кем-либо. Легионеры польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого, обещавшего Ставке свою помощь, торжественно заявили, что будут соблюдать полный нейтралитет «во внутренних делах России».

    Чем ближе продвигались к Могилеву крыленковские эшелоны, тем напряженнее становилась обстановка в самом городе. Заседавший здесь общеармейский комитет на глазах терял свою воинственность и стал высказываться в том духе, что надо отказаться от самой идеи вооруженного сопротивления. Вечером 18 ноября представители частей Могилевского гарнизона, а также входившие в местный Совет большевики и интернационалисты создали Военно-революционный комитет, который к полуночи был признан и утвержден исполкомом Совета. ВРК, возглавленный левым эсером Усановым, заявил, что берет всю полноту власти в городе в свои руки.

    Через сутки погрузились в эшелоны и покинули Могилев ударные батальоны — последняя сила, на которую мог опереться Духонин. Военно-революционный комитет, объявив, что признает единственно законным и народным Главковерхом прапорщика Крыленко, отдал приказ о роспуске общеармейского комитета. Духонин, верховный комиссар Временного правительства Станкевич, помощник начальника штаба по политическим делам Вырубов были отправлены под домашний арест.

    Но еще до этого Духонин успел подписать приказ об освобождении из быховской тюрьмы генерала Корнилова и его ближайших сподвижников по контрреволюционному мятежу в августе 1917 года — генералов Деникина, Лукомского, Маркова, Романовского, Эрдели и других. Фиксируя свою подпись на бумаге, бывший Главковерх сказал присутствующим с ноткой обреченности: «Этим распоряжением я подписал себе смертный приговор». И события следующего дня подтвердили это мрачное предсказание по поводу собственной судьбы...

    Утром 20 ноября представители Могилевского ревкома встретили эшелоны Крыленко на станции. Первым прибыл головной отряд под начальством прапорщика В. В. Сахарова, затем отряды балтийских матросов, которыми командовал мичман С. Д. Павлов, и поезд Верховного главнокомандующего. В городе было беспокойно. Прибывшие из Петрограда балтийцы и солдаты Литовского полка прошли по улицам города под звуки военного оркестра, приветствуемые жителями. Заехав в Военно-революционный комитет, Крыленко отправился в Ставку, чтобы принять дела. Никаких недоразумений при этом у него не возникло.

    Однако ситуация в городе стала быстро накаляться. Поводом для волнений послужил пущенный кем-то слух о том, что генерал Корнилов идет на Могилев во главе Текинского полка и что под Жлобином уже начался бой. Возникали митинги, солдаты и матросы арестовывали генералов, требовали выдачи Духонина. Пытаясь его спасти, мичман Павлов отвез бывшего Главковерха на станцию, поместил в крыленковский салон-вагон, распорядился об охране.

    Крыленко находился в Ставке, когда ему сообщили, что собравшаяся у его поезда толпа требует выдачи Духонина и пытается силой вытащить его из вагона. Бросив все дела, Главковерх на автомобиле помчался на станцию. Но ни его приезд, ни уговоры разойтись не возымели действия...

    Позже в белогвардейском стане его называли прямым виновником убийства Духонина. Еще позже, уже в наши дни иные публицисты, ссылаясь на «неправедность» Крыленко на процессе над Промпартией или в «шахтинском деле», пытаются найти логическую связь между этими судилищами и тем, что произошло на станции Могилев 20 ноября 1917 года. Но это искусственная «привязка» — в тот день Крыленко, по свидетельствам очевидцев, сделал все возможное, чтобы не допустить самосуда, однако его самого, схватив за руки, выволокли из вагона и держали до тех пор, пока не растерзали генерала.

    Это убийство стало печальным прецедентом. В годы гражданской войны существовала своего рода формула: «Отправить в штаб Духонина». То есть расстрелять.

    Трагический эпизод на станции Могилев не мог не встревожить работавших в Ставке генералов и офицеров. Когда Крыленко своим приказом освободил всех арестованных штабников и просил их приступить к своим обязанностям, многие из них вернулись к делам, что называется, через силу, решив покинуть город при первом удобном случае. Зато солдаты повсеместно горячо приветствовали нового главу Ставки, слали ему поздравления. Типична в этом отношении телеграмма делегатов съезда армий Западного фронта, которые передавали товарищеский привет «Верховному главнокомандующему, занявшему последнее гнездо контрреволюции» и выражали уверенность в том, что отныне «армии победоносной рабоче-крестьянской революции спаяны воедино одним аппаратом высшего управления».

    Однако реальная обстановка вовсе не давала повода для подобного оптимизма. Уже после официального вступления в должность, о котором он объявил в обращении к армии и флоту, Крыленко столкнулся со случаями неповиновения со стороны командующих воинскими соединениями, с попытками игнорировать его приказы. Николай Васильевич, ознакомившись с положением дел, понял, что без надежных помощников ему никак не обойтись. И прежде всего нужен был человек на пост начальника штаба Ставки. Такого человека он нашел в лице командующего Могилев-ским гарнизоном генерал-лейтенанта М. Д. Бонч-Бруевича.

    Михаил Дмитриевич был родным братом Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича — старейшего члена большевистской партии, ставшего первым управляющим делами Совнаркома. Генерал-лейтенант охотно принял предложение. Выбор Крыленко оказался на редкость удачен — новый начальник штаба, являвшийся прекрасным специалистом военного дела, сумел привлечь к работе немало бывших генералов царской армии, которые впоследствии оказали весомую помощь в создании Вооруженных Сил Советской республики.

    Большую роль в реорганизации Ставки сыграл специально созданный при ней Военно-революционный комитет, который возглавил прапорщик А. Ф. Боярский. Комиссары ВРК были направлены во все службы и управления Ставки и взяли под контроль всю деятельность аппарата. Комитет активно помогал Главковерху в разработке мер по демократизации старой армии. Проект, представленный в Совнарком, вскоре был одобрен, и 16 декабря 1917 года были обнародованы два новых государственных документа — Декрет об уравнении в правах всех военнослужащих и Декрет о выборном начале и об организации власти в армии. Оба документа были подписаны председателем Совнаркома Лениным и народным комиссаром Крыленко.

    Ставка Верховного главнокомандующего создавалась в 1914 году как орган для ведения военных действий, но с ноября семнадцатого, когда замолкли пушки по всему русско-германскому фронту, а сама его линия застыла в неподвижности, отпала необходимость в разработке наступательных и оборонительных операций. Теперь основные усилия служб Ставки сосредоточивались вокруг вопросов снабжения, медицинского обеспечения, хозяйственных дел. И все же, пока переговоры в Брест-Литовске не завершились официальным подписанием мира, угроза возобновления военных действий оставалась и необходимость содержать на линии фронта огромную армию отнюдь не снималась.

    Это понимала и Ставка, и командный состав на позициях, но этого никак не хотели понять миллионы солдат. Пушки молчали, мир казался уже достигнутым, война окончившейся, и неясно было, для чего им оставаться в промерзших окопах и душных землянках, когда дома накопилось столько работы, по которой истосковались руки. И солдаты стали уходить с позиций в тыл явочным порядком. Дезертирство достигло небывалых размеров, и с каждым днем его масштабы расширялись. Остановить его в тех условиях уже было невозможно. Армия разваливалась на глазах.

    Но в это же время появились тревожные симптомы консолидации сил внутренней контрреволюции, пытавшейся создать новые воинские формирования из офицеров и солдат старой армии. Очаги контрреволюции возникли на Дону, в оренбургских степях и других местах. Необходимо было создавать собственные силы для борьбы с врагами Советской власти. 22 декабря при Ставке начал действовать Революционный полевой штаб. Начальником отдела укомплектования Крыленко назначил подполковника В. В. Ка-менщикова, а во главе оперативного отдела поставил полковника И. И. Вацетиса. Оба этих офицера впоследствии сыграли видную роль в начавшейся гражданской войне.

    С каждым днем все острее осознавалась необходимость создания новой рабоче-крестьянской армии. Но как это сделать, не было ясным ни Ставке, ни правительству. Когда 16 декабря Крыленко представил Совнаркому свой доклад о переходных формах устройства армии в период демобилизации, в тот день правительство не приняло никакого решения по докладу, ибо в деле создания Вооруженных Сил республики еще многое было неясным. Ленин позднее со всей откровенностью описывал сложившуюся тогда ситуацию: «Мы шли от опыта к опыту, мы пробовали создать добровольческую армию, идя ощупью, нащупывая, пробуя, каким путем при данной обстановке может быть решена задача»1. И одним из самых активных участников этого нелегкого поиска был Крыленко. Военная коллегия, членом которой он был, шаг за шагом шла к намеченной цели.

    В конце декабря Главковерх подписал приказ о создании народно-социалистической гвардии, а затем издал специальную инструкцию о порядке ее формирования. Это был один из вариантов образования добровольческой армии. По всем фронтам и в тылу началась запись добровольцев. А 15 января появился декрет Совнаркома об организации Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Формирование ее было возложено на специально учрежденную Всероссийскую коллегию, в состав которой вошли Н. В. Крыленко, К. А. Мехоношин и Н. И. Подвойский.

    Запись в армию достигла довольно широких масштабов. Добровольческие армейские подразделения создавались в Петрограде, Москве, в Иваново-Вознесенске, в городах Урала и других местах. Вступали в Красную Армию и фронтовики, иногда целыми воинскими частями. Менее чем за полтора месяца после опубликования декрета об РККА только на Северном и Западном фронтах в нее влилось до 40 тысяч человек.

    С 18 февраля 1918 года, нарушив условия перемирия, германские войска перешли в наступление по всему фронту. Старая армия к этому времени, точнее, ее остатки оказались совершенно небоеспособными и, не оказывая сопротивления захватчикам, отступали в полном беспорядке, бросая оружие и снаряжение. Отдельные отряды добровольцев, брошенные навстречу наступавшим немецким частям, не могли остановить их продвижения. 23 февраля в «Правде» был опубликован приказ Главковерха Крыленко о революционной мобилизации, который предписывал открыть во всех районных Советах и районных штабах Красной Армии новые пункты для записи добровольцев, население городов мобилизовывалось на рытье окопов.

    В тот же день Николай Васильевич участвовал в заседании Центрального Комитета партии, на котором твердо поддержал предложение Ленина о немедленном принятии условий мира, предъявленных Германией. А вечером Крыленко выступил на объединенном заседании фракции большевиков и левых эсеров Всероссийского Центрального Исполнительного Комитета, раскрыв перед его участниками всю бесперспективность дальнейших боевых действий против немцев. А на следующий день, когда ВЦИК принял ленинское предложение о подписании мира, на долю Крыленко выпало сообщить об этом решении германскому командованию...

    Николай Васильевич Крыленко находился на посту Верховного главнокомандующего до 9 марта 1918 года, когда решением

    Совнаркома он был освобожден от обязанностей Главковерха в связи с упразднением этой должности. Но еще за несколько дней до этого была упразднена и сама Ставка. Всю полноту военной власти взял на себя новый орган — Высший Военный Совет республики. Но объективности ради следует отметить, что ликвидация должности Верховного главнокомандующего стала формальным поводом для отстранения Крыленко от военных дел. Основная причина изложена в автобиографии им самим: «ввиду принципиальных разногласий по вопросу формирования Красной Армии». Главное, в чем он разошелся во мнениях со своими коллегами по военному ведомству, был вопрос о военных специалистах. На протяжении четырех месяцев, постоянно встречаясь с представителями командования старой армии, Николай Васильевич видел в их лице врагов Советской власти, яростно сопротивлявшихся ее решениям, делавшим все возможное, чтобы сорвать переговоры с немцами, а затем и заключение мира. Он не доверял им и считал невозможным привлечь их к строительству Вооруженных Сил республики.

    В ту пору он, как и многие другие радикально настроенные большевики, еще не пришел к пониманию столь простой (с точки зрения сегодняшнего дня) истины, что строить что-либо без специалистов — дело, чреватое тяжелыми последствиями. Но в этом ему вскоре и самому пришлось убедиться после того, как он получил от Совнаркома назначение, как он сам выразился в той же автобиографии, «в ведомство юстиции по отделу исключительных судов».

    Революция полностью ликвидировала всю старую правовую систему. Так что утверждение Крыленко о том, что он был направлен в ведомство юстиции, выглядит чисто условно. Советскую систему юстиции еще предстояло создать, а Николаю Васильевичу Крыленко было предназначено стать одним из основных ее творцов. Но на это уйдет много лет, и на этом пути будет совершено немало ошибок.

    Что касается назначения «по отделу исключительных судов», то его следует пояснить. В 1918 году параллельно существовали два вида советского судопроизводства — народные суды и революционные трибуналы. Первые, редко имевшие в своем составе людей с юридическим образованием, не обладавшие сводом законов, которыми следовало руководствоваться, действовавшие по принципу «правовой самодеятельности», занимались в основном гражданскими делами. Вторые были призваны вершить суд прежде всего над классовыми противниками, заниматься политическими делами. Именно во вторую систему судопроизводства был направлен Крыленко. В июне 1918 года он стал председателем Верховного трибунала при ВЦИК. Выступал государственным обвинителем в ряде политических судебных процессов, в том числе и на процессе правых эсеров, организовавших покушение на В. И. Ленина.

    Крыленко хорошо осознавал несовершенство правовых институтов того времени и многое сделал для создания советского суда и прокуратуры. Его по праву считают главным организатором судебной реформы 1922 года, создавшей единую систему судопроизводства на всей территории РСФСР. После 1931 года он был назначен наркомом юстиции РСФСР, а с 1936 года — СССР.

    Он получил широкую известность как автор многих работ по теории права, участвовал в разработке кодексов законов, в подготовке Конституций СССР и РСФСР, заведовал кафедрой в Московском институте советского права и преподавал в Институте красной профессуры. Крыленко был человеком разносторонних интересов.

    В нынешнее время в ряде печатных работ порой встречаются упреки, а то и прямые обвинения в том, что Крыленко был одним из основоположников сталинского террора. Разумеется, этот незаурядный человек был носителем взглядов своего времени. В ту пору, когда не были еще созданы многие советские законы, он был вынужден руководствоваться в решении дел здравым смыслом и «революционной» целесообразностью. Но ведь и никто не сделал больше него для упорядочения судебной системы, для воспитания новых поколений советских юристов. И именно он, а не кто другой в декабре 1927 года осмелился высказать свои сомнения в выступлении на XV съезде партии и пытался доказать, что прокуратура обязана руководствоваться законом, а не произвольно толкуемой целесообразностью. Попытался и был осмеян...

    А в 1938 году он и сам стал жертвой сталинского террора.

    Архипенко В. К.

    Когда в ночь на 27 октября 1917 года II Всероссийский съезд Советов утвердил состав первого правительства победившей революции в количестве пятнадцати человек, в состав Совета Народных Комиссаров вошел и матрос Балтийского флота Павел Дыбенко, двадцати восьми лет от роду.

    Позднее члены первого Совнаркома, вспоминая о начале новой, неведомой для всех них деятельности по управлению страной, считали необходимым отметить, что в этом деле у них не было ни малейшего опыта. Зато у каждого был огромный опыт революционной борьбы, способность к действиям, умение самостоятельно принимать решения. И конечно же, огромное значение имело одно обстоятельство, уже давно подмеченное как советскими, так и зарубежными историками,— высокий образовательный уровень

    Член Комитета по военным и морским делам П. Е. ДЫБЕНКО

    этих людей, знакомых с философией, политической экономией, социологией, историей отнюдь не понаслышке. И среди этих, обладающих глубокими знаниями, людей вдруг оказывается простой матрос, «официальное образование» которого подтверждено лишь свидетельством об окончании двухклассного городского училища. Отчего же Ленин, размышлявший о составе первого правительства, посчитал нужным ввести его в правительство? Почему рядовой матрос, по любым меркам малообразованный, удостоен столь высокого доверия?

    Чтобы лучше понять это, стоит вспомнить хотя бы об основных вехах жизни этого незаурядного человека, об особенностях его нелегкой противоречивой судьбы.

    Павел Ефимович Дыбенко был родом из крестьянской семьи, которая, как он сам писал, «при девяти душах имела три десятины земли, одну лошадь и одну корову». И отец и мать, чтобы прокормить семью, занимались поденной работой, а потом вынуждены были отправлять в наймиты и своих детей. Павел был старшим сыном, и ему уже с семилетнего возраста пришлось познать тяжесть подневольного труда — он помогал боронить, возить удобрения, пасти скот. Зимой попробовали отдать его в обучение к поповской дочке, но, когда она стала вбивать в него грамоту тумаками, он сбежал от нее и тем самым еще малолеткой доказал строптивость своего характера. Премудрости букваря он постиг в народной сельской школе, где учительница, в отличие от поповны, отнеслась к нему с лаской и вниманием. Именно ей он обязан тем, что смог продолжать обучение в городском двухклассном училище. Хотя и с большим трудом, но ей удалось уговорить родителей Павла, не желавших отпускать сына в город и тем самым лишиться пары рабочих рук.

    Каждый класс училища был двухгодичным. Зимой Павел учился, а на каникулах работал у мелкопоместных дворян, зарабатывая на учебники и одежду. Училище он закончил в 14 лет. Родители настойчиво звали его домой. Но в деревню Павел решил не возвращаться, поступил в казначейство на канцелярскую работу, однако с каждым месяцем ему становилось все труднее дышать в затхлой атмосфере казенного провинциального учреждения. Его потянуло к морю, о котором он знал лишь из книг.

    Семнадцатилетним он приехал в Ригу искать свое счастье. Да только знания, полученные ранее в училище, и навыки, приобретенные в казначействе, не помогли пробиться «в люди». Зато природное здоровье да и силенка, которой судьба его не обделила,

    помогли зарабатывать на жизнь. Павел стал грузчиком в Рижском порту. Правда, к зиме работа прекращалась, но заработанных денег хватало только, чтобы прожить до следующей навигации. Он поступил было работать на рижский холодильник, но, когда примкнул к начавшейся здесь забастовке, его немедленно уволили, и пришлось немало победствовать без работы.

    В 1911 году подоспело время призыва на военную службу. Дыбенко попытался увильнуть, но не тут-то было — его сразу же разыскали, взяли под стражу и отправили по этапу на родину в Новозыбков. А там члены призывной комиссии, поглядев на статного парня, в один голос решили: направить на флот. И наверняка быть бы ему по всем статьям в гвардейском экипаже, обслуживающем царскую семью, но помешала лаконичная справка из рижского полицейского управления: «политически неблагонадежен» (припомнили ему участие в забастовке).

    Учение во 2-м Балтийском флотском экипаже, в классе электриков и на учебном судне «Двина», далось ему легко, а вот с дисциплиной никак не мог свыкнуться. Среди других матросов Дыбенко выделялся независимым характером, обостренным чувством собственного достоинства. Эти свойства его натуры никак не вписывались в обстановку флотской муштры и жесткой дисциплины. Офицеров раздражал этот рослый матрос с дерзким взглядом, никогда не боявшийся высказывать свое мнение. Но службу он нес исправно и дело знал досконально, так что в этом придраться к нему было трудно. Хотя, впрочем, все же придирались. И пришлось Павлу изведать едва ли не полный набор уставных наказаний, вплоть до карцера.

    В декабре 1912 года Дыбенко направили на линейный корабль «Император Павел I», считавшийся одним из лучших на Балтийском флоте. Команда хорошо приняла Павла — матросам пришлись по душе смелость его суждений, широта натуры, готовность помочь товарищам, способность к острому и меткому слову. Он осмеливался выражать вслух недовольство порядками на корабле и во всем государстве российском, открыто говорил, что нельзя быть стадом баранов, что надо объединяться для отпора. Но именно эта открытость вызвала настороженное отношение к нему со стороны складывающейся на корабле подпольной большевистской организации, которая окрепла и повела активную работу в ходе начавшейся войны. Один из активных подпольщиков — Николай Ховрин—позднее вспоминал, что члены организации опасались вступать в контакт с Дыбенко, резонно считая, что его слишком смелые речи могут быстро дойти до ушей агентов охранки. И это, несомненно, задержало вхождение Павла в работу подполья.

    Весной шестнадцатого года Павла направили в составе морского батальона на фронт под Ригу. Но распропагандированные матросы не только сами отказались участвовать в наступлении, но и склонили к тому же расположенный по соседству 45-й Сибирский полк. Батальон был срочно отозван с фронта и расформирован. Многих, в том числе и Дыбенко, арестовали.

    Февральскую революцию Павел встретил, будучи матросом-баталером на транспорте «Щ», куда его определили после отсидки. И с первых же ее дней выявилось, что те свойства характера Дыбенко, которые лишь мешали ему на царской службе, оказались как нельзя более кстати в водовороте революционных событий. Он берется за дело горячо и напористо, выступает на матросских митингах и собраниях, организует печатание листовок, группирует вокруг себя матросов-большевиков. Когда по заданию ЦК РСДРП в Гельсингфорс приехали Ильин-Женевский, Жемчужин, Зинченко, Пелихов и другие партийные работники, именно Дыбенко помог им собрать местных большевиков на транспорте «Щ». Первым его партийным поручением был поиск типографского станка. Вместе с матросом. Марусевым он разыскал его в одной из типографий и, не задумываясь, конфисковал. Этот решительный акт послужил началом для издания в Гельсингфорсе легальной большевистской газеты «Волна». В начале апреля, с образованием Гельсингфорсского комитета РСДРП, Дыбенко был избран в состав его исполнительной комиссии, а несколько позже в графе, где отмечались поручения членам комиссии, появилось четыре буквы: ЦКБФ. Так обозначалась новая выборная матросская организация — Центральный комитет Балтийского флота, сыгравшая исключительно важную роль в развитии революционных событий не только на Балтике, но и во всей России. Дыбенко был одним из ее создателей, одним из авторов ее устава и первым ее председателем. Центробалт утверждал свое положение истинно революционным путем. Когда руководство Гельсингфорсского Совета, увидевшее в создании новой организации попытку ущемить его власть, отказалось предоставить ей помещение, Дыбенко предложил явочным путем занять стоявшее у стенки посыльное судно «Виола». Что и было сделано. Услышав опасение одного из товарищей, что, мол, могут и выгнать, Дыбенко усмехнулся, сказав коротко: «Не посмеют. А коли что, так вызовем караул с «Петропавловска».

    30 апреля на корабли, расположенные в Гельсингфорсе, Кронштадте, Ревеле и других базах, поступило извещение: «Центральный комитет Балтийского флота просит все вопросы, касающиеся внутренней и административной жизни всего флота, для их окончательного решения направлять к нему».

    Для окончательного решения! В этом была вея соль. Центробалт недвусмысленно заявлял, что отныне намерен контролировать все действия командования и отменять его решения, если они представляют угрозу для революции. Встревожилось не только командование флота, но и Временное правительство. Конфликт стал неизбежен. 9 мая в Гельсингфорс прибыл Керенский (в то время военный и морской министр), восторженно встреченный в местном Совете, где преобладали представители эсеров и меньшевиков. Вечером он потребовал, чтобы весь состав Центробалта явился к нему для объяснений на судно «Кречет», где располагался штаб флота. Дыбенко наотрез отказался, ответил по телефону адъютанту Керенского: «Помилуйте! Центробалт ведь учреждение. Мы полагаем, что не учреждение ходит к министру, а министр ходит в учреждение...» Министр был взбешен, но на «Виолу» все-таки пришел. Грозился пересмотреть весь состав выборного ЦКБФ. Правда, угрозу выполнить не решился.

    С каждым днем Центробалт все более укреплял свой авторитет. Состав этого комитета был весьма пестрым — входили в него эсеры, меньшевики, анархисты. Большевики были в меньшинстве. Но все-таки они определяли политическую линию выборного матросского комитета, во главе которого стоял Дыбенко. Находившийся в то время в Гельсингфорсе видный деятель партии Антонов-Овсеенко так отзывался о нем: «Хозяйственный, тароватый мужик. Ворочает легко, толково, с хорошей хитрецой и громадной долей здравого смысла П. Дыбенко большим делом».

    Другой же сотоварищ Дыбенко по партийной работе — М. Рошаль, признавая, что Дыбенко обладает способностями крупного организатора, счел нужным сказать и об анархистских чертах его характера: «Несдержанность его натуры, преувеличенное самомнение требовали неослабного контроля и наблюдения за его работой со стороны Гельсингфорсского комитета. Надо сказать, что с авторитетом нашей партийной организации он считался неизменно».

    В июльские дни Керенский припомнил председателю Центробалта его строптивость. Прибывший в Петроград во главе делегации Балтфлота Дыбенко был арестован. В подвале Зимнего дворца юнкера избили его прикладами и направили в тюрьму «Кресты». В заключении он находился до середины сентября. Член ЦКБФ Ховрин вспоминал о его возвращении: «Выглядел он похудевшим, бледным, но энергичным. Его встретили шумно. Каждый старался пожать руку, сказать хоть несколько дружеских слов».

    За время отсутствия Дыбенко в жизни Балтийского флота произошли серьезные изменения — после корниловщины команды всех кораблей стали поддерживать исключительно большевистские лозунги. 19 сентября, когда в Центробалте обсуждалось решение Временного правительства распустить в Петрограде матросскую организацию «Центрофлот», Дыбенко предложил записать в резолюции, что этот разгон незаконен, что распускать выборные организации может только тот, кто их выбирал. В принятой резолюции говорилось: «Ввиду того, что Временное правительство не считается с этим, пленарное заседание заявляет, что больше распоряжений Временного правительства не исполняет и власти его не признает...»

    Нешуточные слова! Постановление, принятое по предложению Дыбенко, подкреплялось всей мощью Балтфлота, ибо к той поре команды всех его кораблей безоговорочно подчинялись Центро-балту. Они во многом определили последующее развитие революции. Когда месяц спустя на заседании ЦК РСДРП обсуждался вопрос о вооруженном восстании и сроках его проведения, прозвучал довод и о том, что Балтийский флот, в сущности, уже восстал, поскольку перестал признавать власть правительства.

    Предоктябрьские дни — один из самых напряженных периодов в жизни Дыбенко. Центробалт, руководимый им, одно за одним принимает решения, которые напрямую готовят флот к выступлению. Из Петрограда затребованы 15 тысяч винтовок, 500 пулеметов и тысяча револьверов. На крупных кораблях и береговых частях создаются боевые взводы, готовые в любую минуту выступить по приказу ЦКБФ. Установлен строгий контроль за телеграфом, телефоном и другими средствами связи. Вынесено решение об аресте комиссара Временного правительства при штабе флота. Передан приказ команде крейсера «Аврора» ни под каким предлогом не покидать Петрограда. Под всеми этими распоряжениями стоит подпись Дыбенко, в руках которого практически сосредоточилось больше власти, чем у командующего флотом.

    За предшествующие месяцы рядовой балтийский матрос вырос в крупную политическую фигуру. Его имя известно по всей России. Рабочие, солдаты, матросы говорят о нем с любовью и уважением, контрреволюционеры — с ненавистью. Народ ему доверяет. Подавляющим большинством голосов его избирают на II Всероссийский съезд Советов и в Учредительное собрание.

    Отправляя своих делегатов на съезд, центробалтовцы наказывали им голосовать за немедленное взятие власти. Дыбенко не смог поехать в Петроград с другими делегатами: Петроградский военно-революционный комитет предписал ему оставаться в Гельсингфорсе, чтобы в нужный момент обеспечить высылку боевых кораблей и матросских отрядов на помощь восставшим.

    В хмурый осенний день 24 октября на улицы Гельсингфорса вышли вооруженные матросские патрули, город затих в тревожном ожидании. У всех аппаратов связи несли дежурство контролеры Центробалта. Вечером в тронном зале Мариинского дворца на совместное заседание собрались члены ЦКБФ, Гельсингфорсского Совета, Областного комитета армии, флота и рабочих Финляндии. Председатель исполкома Совета А. Л. Шейнман объяснил: собрались для того, чтобы выяснить, на какие реальные силы может рассчитывать начавшаяся в Питере революция. Поднимаясь на трибуну, представители кораблей и частей докладывали о полной готовности идти на помощь восставшим. Дошла очередь и до Дыбенко. Волнуясь, он произнес:

    — Товарищи! Настала пора доказать, как надо умирать за революцию!

    Зал взорвался аплодисментами, под высокими сводами зазвучала торжественная мелодия «Марсельезы». И только кончилось заседание, как посыльный с узла связи вручил Дыбенко телеграмму. В ней всего несколько слов: «Центробалт. Дыбенко. Высылай устав». Этот условный текст означал, что петроградский ВРК ждет боевые корабли.

    В 21 час 40 минут в штаб флота поступило распоряжение Центробалта направить в Петроград три эскадренных миноносца. Командиру «Самсона» оно было передано напрямую. В 3 часа ночи с гельсингфорсского вокзала отправился первый эшелон с матросами, а следом, с интервалом в несколько часов,— еще два.

    Весть о победе пролетарской революции была встречена в главной базе Балтийского флота с величайшим восторгом. 26 октября Дыбенко подписал радиограмму всем морским силам Балтики, сообщая о переходе власти к Советам. В этот день он в последний раз присутствовал на заседании ЦКБФ как его председатель. Уже следующее заседание шло под председательством Н. Ф. Измайлова — матроса-большевика с учебного судна «Африка», с которым Дыбенко работал в трех созывах Центробалта.

    Павла Ефимовича ждали новые дела. Получив вызов, он поехал в Петроград — теперь уже как народный комиссар, но по прибытии получил приказ немедленно отправляться под Пулково, чтобы возглавить там матросские отряды, которые вместе с солдатами и красногвардейцами вели бои с мятежными казаками генерала Краснова. К вечеру 30 октября революционные войска перешли в решительное наступление. А на* следующий день с царскосельской радиостанции была передана в адрес Центробалта радиограмма:

    «Призываю всех товарищей к спокойствию. Час поражения врагов революции близок. Они отступили от Царского Села и преследуются нами. Доблестью товарищей-матросов все восхищаются, и стоящие на позициях шлют привет всему Балтийскому флоту. Народный комиссар Дыбенко».

    Вечером к нему привели двух казаков и офицера, приехавших из Гатчины, где располагались основные силы мятежников и находился сбежавший из Петрограда премьер-министр Керенский. Прибывшие рассказали, что в Гатчине готовы начать переговоры. Узнав об этом, Дыбенко попытался тут же связаться со Смольным, но — увы — связь не работала. И тогда он, на свой страх и риск, решил сам отправиться в стан мятежников. Прихватил с собой лишь комиссара одного из отрядов матроса Трушина. Воспользовавшись санитарной машиной, они около 4 часов утра приехали в Гатчину, и Дыбенко сразу же направился в казарму. Дежурные подняли спящих, и вскоре во дворе зашумел митинг. Станичники с удивлением и любопытством разглядывали народного комиссара. Матрос как матрос — бушлат, бескозырка, сдвинутая на затылок так, что в глаза сразу бросается волнистый чуб. Если бы не усы и бородка, то выглядел бы совсем молодым. Дыбенко говорил о бессмысленности братоубийственной войны, о необходимости сложить оружие. Казаки мялись — надо бы и со своим комитетом посоветоваться.

    Однако в Гатчинском дворце, встретившись с представителями комитета, состоящего в основном из офицеров, Дыбенко понял, что от переговоров толку не будет. И тогда он принимает решение, которое может в корне все изменить,— предлагает казакам, пришедшим с ним во дворец, переизбрать комитет. Тут же, на месте. Не теряя ни минуты, народный комиссар провел перевыборы и уже с новым составом быстро оговорил условия сдачи.

    Пока в одном крыле дворца происходили бурные события, перетрусивший до неприличия Керенский гневно укорял генерала Краснова в предательстве. Тот, пожав плечами, посоветовал низложенному премьер-министру взять себя в руки и поехать в Петроград с белым флагом, пообещав дать ему охрану. Но Керенский нервничал все больше.

    — Вы знаете, что здесь Дыбенко? — спросил он неожиданно.

    — Я не знаю, кто такой Дыбенко,— ответствовал генерал.

    — Это мой враг!..

    Керенский скрылся из дворца, не прислушавшись к генеральскому совету. А тем временем народный комиссар довел переговоры до конца. Позднее в автобиографии он коротко отметил: «Лично арестовал Краснова и доставил в Смольный». Вечером 1 ноября в Гатчину вступили солдаты Финляндского полка и матросы. С мятежом было покончено.

    Первые дни после введения его в состав Совнаркома Дыбенко даже не сумел побывать в стенах ведомства, которым ему надлежало теперь руководить. И первоначальную работу по слому старого аппарата провели его товарищи по флоту. Ко времени вооруженного восстания в Петрограде существовало два высших органа управления флотом — «казенный» в лице морского министерства, аппарат которого состоял из офицеров и адмиралов, служивших здесь еще в царское время, и «Центрофлот», созданный в июне семнадцатого года на I Всероссийском съезде Советов из делегатов — представителей флотов, а также флотилий и ставший высшей инстанцией для всех выборных флотских комитетов. В составе «Центрофлота» преобладали меньшевики и эсеры. И тот и другой орган отнеслись к установлению новой власти враждебно.

    Когда в Петрограде образовался контрреволюционный «Комитет спасения родины и революции», большинство центрофлотовцев высказалось 27 октября за присоединение к нему. На совещании матросской секции II Всероссийского съезда Советов 27 октября было принято решение распустить «Центрофлот». В тот же день караул матросов под командованием Николая Ховрина — товарища Дыбенко по службе на «Павле I» и по работе в Центробалте — закрыл заседание центрофлотовцев. Та же матросская секция создала новый полномочный орган — Военно-морской революционный комитет (ВМРК), который возглавил матрос-подводник Иван Вахрамеев. ВМРК взял на себя на первых порах всю основную работу по решению задач, выдвигаемых новым правительством перед революционными моряками. На него и опирался в своей работе назначенный комиссаром по морским делам Дыбенко.

    Обстановка в столице оставалась напряженной, и молодой нарком с помощью ВМРК организовывал матросские отряды для охраны важнейших объектов города, в том числе Смольного института и Петропавловской крепости, использовал их для обеспечения порядка на улицах, для борьбы со спекулянтами и погромщиками, для разоружения школ прапорщиков и юнкерских училищ, для ликвидации подпольных складов оружия и ареста контрреволюционно настроенных офицеров, для конфискации бумаги в типографиях буржуазных газет. Народные комиссары, возглавившие по распоряжению Совнаркома государственные учреждения, постоянно обращались в ВМРК к Дыбенко с просьбами прислать им в помощь матросов. Сотни моряков были направлены для работы в министерства внутренних дел, финансов, народного образования, продовольствия и другие ведомства, на узлы связи, вокзалы, продовольственные склады.

    10 ноября приехавший в Гельсингфорс Дыбенко рассказывал на заседании Центробалта о первых послереволюционных днях на внутреннем фронте, о действиях балтийцев против контрреволюции, об обстановке в Петрограде и в стране. Впервые на этом заседании представители моряков Балтфлота услышали от него и о той сложной обстановке, которая сложилась в морском ведомстве.

    С саботажем чиновников министерств пришлось столкнуться всем без исключения народным комиссарам, направленным Совнаркомом в старые ведомства, но в морведе ситуация оказалась, пожалуй, наиболее запутанной. И связано это было с действиями контр-адмирала Д. Н. Вердеревского. Он был единственным членом Временного правительства, сохранившим во время осады Зимнего полное хладнокровие. Пользуясь тем, что телефоны дворца оказались невыключенными, незадолго до ареста Вердерев-ский распорядился: капитану I ранга С. А. Кукелю приступить к исполнению обязанностей морского министра. Тот безотлагательно издал приказ по флоту о том, что принимает на себя этот пост «до появления у власти признанного большинством демократии правительства».

    К самому Вердеревскому в Совнаркоме отношение было скорее благожелательным, ибо знали о том, что в бытность его командующим Балтийским флотом, а затем морским министром он лояльно относился к выборным матросским комитетам, не отказывался сотрудничать с ними, не примыкал к контрреволюционным организациям. Уже на следующий день после победы революции Николай Ховрин, разговаривая по прямому проводу с находившимся в Гельсингфорсе Дыбенко, сообщил ему: «Арестованный Вердеревский находится в Петропавловской крепости. Кроме того, имел разговор с Крыленко в Революционном комитете, который высказался, что есть намерение привлечь Вердеревского в министерство. Конструкция власти коллегиальная».

    Любопытно, что и руководители главных управлений морского ведомства на состоявшемся в начале ноября совещании решили просить освобожденного из-под ареста Вердеревского принять на себя управление министерством. Адмирал однозначно откликнулся на просьбы и новой власти, и прежних своих коллег по ведомству — он соглашался участвовать лишь в оперативном техническо-хозяйственном управлении. Однако на тексте резолюции совещания руководителей главных управлений приписал: «...но не считаю для себя возможным: 1. носить звание министра, 2. участвовать в заседаниях правительства, не признанного всем народом,

    з. брать на себя ответственность за какие бы то ни было политические решения».

    В этих условиях в Совнаркоме решено было создать для управления флотом Верховную морскую коллегию, и она была образована специальным постановлением 7 ноября. В ее состав вошли балтийский матрос П. Е. Дыбенко, черноморский матрос В. В. Ковальский и капитан I ранга М. В. Иванов.

    О Ковальском в документах и исторических исследованиях сведений мало. Известно, что он был матросом линейного корабля «Евстафий», делегатом II Всероссийского съезда Советов с правом решающего голоса и членом его большевистской фракции. Сколько-нибудь заметного следа в работе Верховной морской коллегии он не оставил и вскоре исчез из ее состава.

    Иное дело Модест Васильевич Иванов. Имя его хорошо извест-. но по революционным событиям семнадцатого года на Балтике. После Февральской революции он стал одним из первых выборных командиров на флоте. Матросы избрали его командиром 2-й бригады крейсеров. Он был одним из немногих морских офицеров, безоговорочно принявших революцию, поверивший в благотворность ее целей для народа. В глазах морского офицерства он был явно одиозной фигурой, но рядовые матросы его любили и доверяли ему. Он без колебаний перешел на сторону Советской власти,

    и, когда Центробалт прислал ему телеграмму с предложением войти в состав Морской коллегии, он незамедлительно откликнулся, выразив свое решение одним словом: «Согласен».

    Но было еще одно приглашение, исходившее от председателя Совета Народных Комиссаров. В телеграмме Иванову Ленин не просто предлагал ему войти в состав коллегии, но и стать управляющим морским министерством. И на это предложение офицер флота ответил согласием. Впоследствии он писал, что ленинскую телеграмму он воспринял как оказавшую ему высокое доверие. И факты свидетельствуют о том, что всей своей последующей работой в Красном флоте он оправдал его.

    Но офицеры и адмиралы старого морведа не пожелали признать ни народного комиссара Дыбенко, ни управляющего министерством Иванова, как олицетворение новой власти. 8 ноября, выступая в Центробалте, капитан I ранга Иванов резко высказался о саботаже в морском министерстве. Два дня спустя Дыбенко рассказал центробалтовцам о кое-каких подробностях. Недавние чины императорского флота теперь грозили народному комиссару забастовкой, на что получили от него такой ответ: «Кто не желает работать офицерами, то все офицеры будут переодеты матросами и будут посланы в кочегарку» (так дословно сказано в протоколе заседания ЦКБФ от 10 ноября 1917 года).

    Но угроза угрозой, а предстояло на деле обеспечить нормальное функционирование ведомства в новых, с каждым днем усложняющихся условиях. И прежде всего нужно было решительно покончить с саботажем. 14 ноября Дыбенко и Иванов пришли в Адмиралтейство, где размещалось морское министерство, и предложили капитану I ранга Кукелю сдать дела по управлению ведомством. Тот, собрав высших руководителей морведа, заявил, что своей должности он не сдаст «лицу, назначенному властью, не признанной большинством демократии и опирающейся исключительно на штыки...». Он говорил далее, что действия новой власти, начавшей переговоры о заключении сепаратного мира с Германией, являются изменой, что они преступны и пагубны для России. Все присутствующие дружно поддержали Кукеля.

    Во второй половине того же дня Дыбенко пригласил к себе руководителей главных управлений морведа, потребовав от них немедленного ответа: признают ли они назначение Иванова и собираются ли они работать с новой властью. Получив отказ, он приказал арестовать Кукеля. Но тот успел формально передать свой пост контр-адмиралу графу А. П. Капнисту. Когда же арестовали и этого «исполняющего», он в свою очередь передал должность капитану I ранга К. И. Игнатьеву, но и это не помогло — последнего претендента на пост тут же отчислили в «резерв чинов». Продолжить игру с передачей поста он больше не решился.

    16 ноября был обнародован приказ по флоту и морскому ведомству, который поставил вопрос очень жестко:

    «Всем служащим морского ведомства, во исполнение чаяний и требований народа, верховная коллегия предписывает немедленно приступить к исполнению своих обязанностей. Не приступившие к исполнению своих обязанностей до 18 ноября с. г. увольняются со службы и будут объявлены и преданы суду как враги народа. Подписал управляющий морским министерством капитан I ранга Модест Иванов».

    Впрочем, Дыбенко и Иванову уже было ясно — от чинов морведа никакой конструктивной работы ожидать не приходится. Нужны были новые люди, готовые взять на свои плечи весь груз преобразовательской работы. Таких людей Дыбенко нашел прежде всего среди членов Военно-морского революционного комитета.

    Решающую роль в реорганизации управления флотом сыграл I Всероссийский съезд военного флота, открывшийся в Петрограде 18 ноября. Дыбенко выступал на нем с докладом о реформе морведа. Олицетворением бюрократической системы старого морского министерства и высшим органом в его структуре был адми-ралтейств-совет. Призванный решать важнейшие проблемы жизни флота — судостроения, вооружения, создания портов и доков, воспитания и обучения флотских кадров,— он с годами погряз в груде мелких хозяйственных вопросов. Убеленные сединами адмиралы часами обсуждали, какими должны быть кольца для салфеток в офицерских кают-компаниях, или капканы для корабельных крыс, или пуговицы на матросских шинелях... По предложению Дыбенко Всероссийский съезд военного флота упразднил ставший обузой для флота адмиралтейств-совет. Была утверждена новая схема управления морведом и образована Верховная морская коллегия в составе П. Е. Дыбенко, капитана I ранга М. В. Иванова, контр-адмирала А. С. Максимова и мичмана Ф. Ф. Раскольникова (последний решением съезда был произведен в лейтенанты).

    27 ноября приказом Верховной коллегии были назначены комиссары во все управления и службы ведомства. Комиссаром Моргенштаба стал лейтенант Ф. Ф. Раскольников, Главного морского штаба — матрос Южного района службы связи Балтфлота В. П. Евдокимов, Главного управления кораблестроения — инженер-механик крейсера «Громобой» Грундман, Главного хозяйственного управления — матрос линкора «Республика» В. М. Марусев, Управления морской строительной частью — мичман того же корабля М. И. Заблоцкий, Гидрографического управления — матрос посыльного судна «Кречет» Ф. С. Аверич-кин, Военно-морского судного управления — солдат Кронштадтского крепостного полка Е. Ф. Зинченко, Управления санитарной части — врач кронштадтского морского госпиталя В. И. Дешевой. Почти всех Дыбенко хорошо знал по совместной партийной работе, по Центробалту.

    Преодолеть саботаж чинов морведа и всего морского офицерства можно было, лишь сломав существующий аппарат. Верховная морская коллегия решила ввести коллегиальное управление не только в министерстве, но и на флотах. Это решение встретило резкое сопротивление штабных чинов, командиров кораблей и боевых частей. В Гельсингфорсе собрание офицеров базы потребовало отменить приказ об упразднении должности командующего флотом. В противном случае собравшиеся грозили сложить с себя офицерские полномочия. Но исполнить свою угрозу на деле они не решились, побоявшись реакции команд кораблей. Непосредственное руководство флотом взял в свои руки специально образованный Центробалтом военный отдел. Возглавил его матрос большевик Н. Ф. Измайлов, а военным специалистом при нем был утвержден признавший Советскую власть капитан I ранга А. А. Ружек.

    Конец 1917 года оказался для наркома Дыбенко периодом напряженнейшей работы. Каждый день был наполнен неотложными делами — с утра Павел Ефимович участвовал в заседаниях Совнаркома, потом ехал в Адмиралтейство, где завершалась реорганизация морведа, решал с членами коллегии вопросы жизни флота, принимал приехавших с мест моряков, разбирая их просьбы и заявления. А после рабочего дня обычно направлялся в матросские казармы, где едва ли не каждый вечер проводились кипевшие страстями собрания.

    Из всех проблем, которыми ему пришлось заниматься, самой острой была продовольственная. С каждым днем в Петрограде, Кронштадте, Гельсингфорсе и Ревеле все ощутимее чувствовался недостаток продуктов и приходилось употреблять неимоверные усилия для того, чтобы хотя и в урезанном виде, но регулярно снабжать команды кораблей. Характерно, что, приехав в Центробалт, чтобы отчитаться о проделанной работе, Дыбенко начал свое выступление со слов: «Что и говорить, это была проблема номер один. Комиссара и мое внимание было обращено на снабжение всех продуктами». Действительно, это была проблема номер один. Центробалтовцы посчитали, что в целом нарком со своей задачей справился — никаких претензий по поводу снабжения ему не предъявляли.

    На том же заседании Дыбенко рассказал и о решении других вопросов — о том, как он заказывал в Туле винтовки для матросских отрядов, как налаживал на судостроительных заводах изготовление земледельческих орудий, как реквизировал в Петроградском порту имущество частных владельцев, как решал проблему с обмундированием. Центробалт одобрил его работу.

    С началом нового, 1918 года забот у Дыбенко прибавилось. Приближался день открытия Учредительного собрания, и Совнаркому стало известно, что контрреволюция готова выступить против новой власти. 1 января правые эсеры организовали покушение на Ленина. Ехавший с ним в машине швейцарский социалист Фриц Платтен успел прикрыть его своим телом и был при этом ранен. По городу распространялись листовки с призывом к всеобщей забастовке, эсеровские агитаторы уговаривали солдат гарнизона выступить против бдльшевиков с оружием в руках, намечали вывести к Таврическому дворцу машины 5-го бронедивизио-на. Учитывая тревожную обстановку, Совнарком поручил Дыбенко вызвать в Петроград моряков из Гельсингфорса. Нарком немедленно отправил в Центробалт телеграмму: «Срочно, не позднее 4 января прислать на двое-трое суток 1000 матросов для охраны и борьбы против контрреволюции в день 5 января. Отряд выслать с винтовками и патронами,— если нет, то оружие будет выдано на месте». Аналогичное распоряжение Дыбенко отправил и в Кронштадт.

    5 января отряды моряков сосредоточились у Таврического дворца и на подступах к нему, матросские патрули держали под контролем питерские улицы и дворы. В 3 часа дня Дыбенко вместе с руководителем политического отдела морведа Василием Мяс-никовым объехал караулы, а потом направился в Таврический дворец. Павел Ефимович был сам депутатом Учредительного собрания. В ходе выборов, проведенных среди балтийских моряков, за список кандидатов от большевистской партии, куда входили Ленин и Дыбенко, проголосовали 60 тысяч балтийцев. Еще до открытия Учредительного собрания Павел Ефимович знал, что большинство его членов будут выступать против декретов Советской власти о земле и мире. Он помнил, как три недели тому назад на заседании ВЦИК Ленин сказал о том, что в нынешних условиях лозунг «Вся власть Учредительному собранию» означает на деле — «Вся власть Каледину». И, зная об этом, Дыбенко был решительно настроен против большинства «Учредилки».

    Когда началось заседание и приступили к формированию президиума, нарком по морским делам послал председательствующему записку, изрядно насмешившую забивших антресоли красногвардейцев, солдат и матросов, ибо в ней Дыбенко предложил избрать секретарями президиума Керенского и Корнилова. А после того как ему было предоставлено слово, он от имени всего военного флота уже всерьез заявил:

    — Мы признаем только Советскую власть. За Советскую власть наши штыки, наше оружие!..

    Большинство Учредительного собрания отвергло предложенную Свердловым от имени ВЦИК «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», не признало декретов, принятых II Всероссийским съездом Советов. И после этого, как известно, большевики решили покинуть зал заседаний. В коридоре матросы из караула, окружив Ленина, попросили у него разрешения разогнать оставшуюся часть Учредительного собрания. И Дыбенко, и секретарь Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевич позже писали в воспоминаниях, что Владимир Ильич не согласился с этой просьбой. Более того, он сейчас же написал на листке бумаги распоряжение наркому по морским делам: «Предписывается товарищам солдатам и матросам, несущим караульную службу в стенах

    Таврического дворца, не допускать никаких насилий к контрреволюционной части Учредительного собрания и, свободно выпуская всех из Таврического дворца, никого не впускать в него без особых приказаний».

    Это требование Ленина не было выполнено. Под утро, поняв, что заседание затягивается до бесконечности, матросы стали роп-. тать. Начальник караула, нетерпеливый и вспыльчивый Анатолий Железняков, подойдя к Дыбенко, неожиданно спросил:

    — Что мне будет, если я не выполню приказания товарища Ленина?

    Народный комиссар — такой же балтийский матрос,— долго не раздумывая, решил взять ответственность на себя.

    — «Учредилку» разгоните,— ответил он коротко,— а завтра разберемся.

    Получив столь недвусмысленную поддержку, Железняков тут же отправился в зал и, сославшись на то, что им получена инструкция, предложил всем присутствующим покинуть зал заседания потому, что караул устал. На следующее утро Раскольников и Дыбенко рассказали Ленину о том, что произошло после его ухода. Оба побаивались, что Владимир Ильич отругает их, но он отнесся к услышанному спокойно, а когда узнал, что председательствующий Чернов без малейшего сопротивления подчинился требованию начальника караула, даже развеселился.

    Но официально Учредительное собрание было распущено 7 января декретом ВЦИК, а декрет был единодушно утвержден на состоявшемся вскоре III Всероссийском съезде Советов.

    Дыбенко продолжал работу по реорганизации военно-морских сил. Переводились на коллегиальное управление Морской генеральный штаб и Главный штаб, все управление морведа. 8 января было обнародовано «Положение о демократизации флота», в котором оговаривался порядок деятельности центральных комитетов флотов, при которых создавались политические отделы. Огромных усилий потребовала начавшаяся демобилизация моряков. И по-прежнему на первом плане стоял вопрос о матросских отрядах. Со всех концов страны шли телеграммы, письма, поступали устные заявления в адрес Совнаркома, Наркомата по морским делам, Центробалта.

    «Немедленно командируйте сознательных матросов Балтийского флота в количестве 60 человек»,— телеграфировал Арзамасский Совет. «Прислать для борьбы со спекуляцией 500 товарищей-матросов»,— предлагал командующий Московским военным округом. «Прошу выслать две тысячи матросов для работы в железнодорожных депо»,— писал в телеграмме комиссар Северного района и Западной Сибири. Наркомвоен требовал моряков для сопровождения главкома Крыленко в Ставку, Сызранский военно-революционный комитет просил прислать «наилучших балтийцев» для организации красногвардейских дружин. По подсчетам историка С. С. Хесина, в первые после революции месяцы матросы были направлены более чем в 140 районов и пунктов, только Балт-флот за два с половиной месяца после Октября направил свыше 80 отрядов и групп общей численностью не менее 40 тысяч человек.

    14 января нарком Дыбенко получил очередное предписание Совнаркома об организации матросских отрядов — на этот раз для помощи финским рабочим — и тут же занялся этим неотложным делом. А на следующий день дежурный телеграфист узла связи в Адмиралтействе принял из Гельсингфорса юзограмму: Центробалт выразил недоверие Дыбенко и потребовал его отзыва из Верховной морской коллегии. Что и говорить, известие было ошеломляющим. Народного комиссара по морским делам не удивляло, когда против него выступало морское офицерство — иного отношения, в сущности, нельзя было ожидать. Но от Центробалта?! Ведь этот комитет в какой-то мере его детище, от него он получал поддержку во всех начинаниях, видел опору в чудовищно сложном деле реорганизации флота. И вот теперь, как удар в спину... Надо было немедленно ехать в Гельсингфорс.

    Поехали вместе с Раскольниковым. Встретивший их Измайлов рассказал, что обстановка сильно осложнилась: после того как многие центробалтовцы-большевики ушли работать в советский государственный аппарат, в отряды, направленные на борьбу с контрреволюцией, в Гельсингфорсе заметно возросло влияние эсеровских, меньшевистских и анархистских организаций. Прошедшие в начале года перевыборы ряда членов ЦКБФ изменили в значительной мере его состав. Этим и объяснялось постановление, принятое 15 января большинством голосов. Правда, уже на следующий день от имени военного отдела, который он возглавлял, Измайлов обратился ко всем судовым комитетам с призывом начать решительную борьбу против тех, кто настаивал на принятии решения, направленного против демократизации флота. «Необходимо обезоруживать все эти элементы,— говорилось в обращении,— и полностью изолировать их из нашей матросской семьи, которая будет дружно бороться за идеи народовластия с контрреволюцией и справа и слева».

    19 января Раскольников и Дыбенко выступили на заседании Центробалта с отчетом о деятельности Верховной морской коллегии, рассказали о том, как проводится реорганизация управления флотом, ознакомили собравшихся с планом дальнейшей работы. И когда центробалтовцы из первых рук получили сведения о том, что происходит на самом деле, они признали ошибочность своего недавнего постановления и отменили его. В новом решении Центробалт одобрил план работы Народного комиссариата по морским делам и постановил «считать деятельность т. Дыбенко соответствующей народному избраннику».

    К концу января 1918 года была завершена работа над декретом Совнаркома о роспуске старого и организации социалистического рабоче-крестьянского флота. Вскоре он был принят и опубликован. Под декретом вслед за подписью Председателя СНК Ленина стояла подпись наркома Дыбенко. В этот же день Совнарком утвердил коллегию Народного комиссариата по морским делам, куда кроме Дыбенко вошли И. И. Вахрамеев, Ф. Ф. Раскольников, С. Е. Сакс.

    Начиналось создание нового флота, который предполагалось сделать сугубо добровольческим. Однако очень скоро новой коллегии пришлось в самом срочном порядке заняться непредвиденным делом — спасать боевые и вспомогательные корабли, боеприпасы, топливо, продовольствие от возможного их захвата немецкими войсками. 15 февраля (по новому стилю) Совнарком заслушал доклад народного комиссара Дыбенко «О стратегическом положении на море в случае активных действий Германии». А три дня спустя Советское правительство узнало о начавшемся наступлении австро-германских войск по всему фронту...

    •Из военно-морских баз первой оказалась в опасности ревель-ская. Там заканчивали зимовку крейсеры, подводные лодки, тральщики, транспорты. Оборонять город было некому, ибо проведенная незадолго до этого мобилизация личного состава Ревельского укрепленного района практически оголила фронт. 18 февраля Дыбенко и новый начальник Морского генерального штаба Е. А. Беренс передали базе приказ оказывать возможное сопротивление наступающему противнику и немедленно начать эвакуацию кораблей и имущества. Приказ был выполнен — перед вступлением германских войск в Ревель корабли ушли сквозь ледовые поля в Гельсингфорс. Но и над главной базой Балтийского флота уже нависла опасность десанта. Нужны были срочные меры для эвакуации линкоров, крейсеров, эсминцев и всех других кораблей в Кронштадт в условиях сложной ледовой обстановки в Финском заливе.

    После начала немецкого наступления Дыбенко в срочном порядке сформировал из моряков «Северный летучий отряд» и сам возглавил его. Газета «Известия» в номере за 1 марта, поместив извещение о выступлении этого отряда на фронт, сообщила, что он «объявляет красный террор немецкой буржуазии». Но под Нарвой, куда были направлены моряки, газетная угроза обернулась полным конфузом. Второпях собранные, необстрелянные, не умевшие действовать в сухопутной обстановке, матросы, встретившись с регулярными частями немецкой армии, дрогнули и оставили поле боя.

    Дыбенко был немедленно отозван и предан суду Революционного трибунала. Но еще до начала суда партийная организация нашла нужным исключить его из рядов партии. Это был тяжелейший удар для человека, который связал с ней судьбу еще до революции.

    Любопытная деталь того времени. Находясь под следствием, Дыбенко продолжал руководить заседаниями коллегии Народного комиссариата по морским делам, выезжал в Кронштадт, проверяя, как там готовятся к приему кораблей, которые должны были прийти из гельсингфорсской базы. Когда Совнарком принял решение о переезде правительства из Петрограда в Москву, Дыбенко вместе с комендантом Смольного, матросом с крейсера «Диана» П. Д. Мальковым, сформировал отряд моряков для сопровождения правительственного поезда.

    Когда следствие закончилось и состоялся суд, Революционный трибунал оправдал Дыбенко. Большую роль в этом решении сыграло заключение военных экспертов, которые пришли к выводу, что командование боевого участка поставило перед Дыбенко такие задачи, как «прорыв к Нарве», к решению которых он, не будучи военным специалистом, совершенно не был подготовлен. Но от должности народного комиссара по морским делам Совнарком его освободил. И бывший нарком попросил послать его на фронт. Недавнему матросу пришлось переучиваться в огне сухопутных сражений. Природные способности, воля и настойчивость помогли ему стать хорошим командиром. Своей беззаветной преданностью идеям революции, доказанной в боях, отвагой и умением выполнять самые сложные боевые задачи он заслужил право вновь занять свое место в рядах партии.

    В годы гражданской войны Павлу Ефимовичу Дыбенко довелось возглавлять отряды, командовать группами войск, армией, но больше всего он известен в истории тех дней, как начдив Дыбенко. Во главе дивизии он участвовал в боях на юге Украины, в Крыму, под Царицыном, на Северном Кавказе, в Таврии. А в марте 1921 года ему было поручено возглавить Сводную дивизию, которую он повел на штурм мятежного Кронштадта. После взятия крепости он стал ее комендантом.

    Тремя орденами Красного Знамени был награжден начдив Дыбенко за личную храбрость и умелое руководство войсками. Его имя вошло в историю гражданской войны как имя одного из талантливейших командиров-самородков. После того как отгремели бои, Павел Ефимович закончил Академию Генерального штаба, занимал ряд командных должностей.

    Последние годы своей жизни П. Е. Дыбенко возглавлял сначала Приволжский, а затем Ленинградский военные округа. В Ленинград — город столь памятный ему — он приехал в июне 1937 года, за четыре месяца до торжественной двадцатилетней годовщины Октябрьской революции, в победу которой он внес немалый вклад. Но вскоре он был обвинен, арестован вместе с тысячами командиров Красной Армии и расстрелян. Его жизнь оборвалась 7 июля 1938 года.

    Архипенко В. К.

    Народный комиссар торговли и промышленности В. П. НОГИН

    Весна 1924 года. Идет подготовка к XIII съезду партии, который должен был открыться 23 мая. В этот день газета «Правда» публикует извещение, что накануне в Солдатенковской больнице скончался один из старейших членов партии Виктор Павлович Ногин.

    «Сходят со сцены старые партийные товарищи,— говорилось в газете,— строившие здание партии... о них немного говорили, но подразумевалось само собой, что они и телом и душой преданы партии, для нее живут, ею дышат».

    «В самые глухие годы реакции,— вспоминала В. Н. Яковлева (их пути впервые пересеклись в 1911 году в тульской тюрьме),— когда с партией оставались только наиболее верные и наиболее стойкие... когда вокруг кишмя-кишело провокаторами, Макар

    (партийный псевдоним Ногина.— Т. К.) ездил по России, налаживал нелегальную работу в качестве члена ЦК».

    В. П. Ногин родился в Москве 2 февраля 1878 года в семье приказчика мануфактурной фирмы и белошвейки. В 1892 году окончил городское училище в городе Калязине Тверской губернии. Пятнадцатилетним мальчиком поступил в контору Богородско-Глуховской мануфактуры, затем перешел в красильню, где проработал три года. В 1896 году, переехав в Петербург, нанялся подмастерьем в красильню на фабрике Паля за Невской заставой. А уже через два года Ногин, как активный участник и организатор забастовочного движения, перешел работать на Невский механический завод, становится членом петербургской группы «Рабочее знамя», которая была в то время наиболее левым крылом социал-демократии.

    Вскоре во время забастовки его арестовывают и после года предварительного заключения высылают под гласный надзор полиции в Полтаву сроком на три года.

    Но и там он продолжает работу в нелегальных рабочих кружках. В августе 1900 года, почувствовав за собой слежку, бежит через Кенигсберг в Лондон. С этого момента и надолго он становится «нелегалом», профессиональным революционером. Через несколько недель Ногин получает письмо от Ленина. Завязывается переписка, а затем состоялось и личное знакомство. В июле 1901 года по пути в Россию Виктор Павлович заезжает в Мюнхен к Ленину, с которым обсуждает предстоящую работу.

    В Москву он приезжает уже в качестве агента «Искры». В его чемодане с двойным дном — первые номера «Искры», «Зари» и некоторые другие издания. Издание «Искры», ее распространение в России, создание целой сети искровских организаций — это настоящий подвиг небольшого коллектива людей под руководством Ленина, которые сумели регулярно печатать тиражом в 8— 10 тысяч экземпляров большую политическую газету, транспортировать ее на родину, собирать корреспонденцию, поддерживать связи со множеством городов России, и все это — с самыми ограниченными средствами и вдали от родины. Вместе с Н. Э. Бауманом, А. С. Бубновым, И. В. Бабушкиным Ногин создает московский центр «Искры». Затем проводит такую же работу и в Петербурге. Но 1 октября 1901 года Ногина арестовывают по делу «Искры». Долгие месяцы проводит он в Трубецком бастионе Петропавловской крепости в ожидании приговора, по которому ему предстояла ссылка в Сибирь. И вновь побег, частые переезды

    в надежде уйти от слежки и вновь аресты, и вновь побеги, а в промежутках — агент Оргкомитета по созыву II съезда партии, после которого он становится большевиком, работая с августа 1905 года в женевской группе большевиков.

    После октябрьской амнистии 1905 года Ногин вернулся в Россию, стал членом Петербургского комитета партии, возглавил ее военную организацию. Он добывал оружие, организовывал обучение боевых дружин, помог наладить издание газеты «Казарма» для солдат и матросов, участвовал в транспортировке оружия в помощь восставшей Москве.

    Виктор Павлович был одним из создателей российского профсоюзного движения и самым горячим сторонником работы партии в профсоюзах тогда, когда этот вопрос, по словам Г. Е. Зиновьева, «был еще спорным в наших рядах» (Правда, 1924. 23 мая).

    В 1906—1907 годах Ногин много работает по созданию профсоюзов в Баку, Москве, его избирают председателем Центрального бюро московских профсоюзов, на V Лондонском съезде партии он становится членом ЦК партии. Вопрос об отношении к профсоюзам и другим беспартийным рабочим организациям, ставший особенно актуальным после поражения революции 1905 года, был поставлен в повестку дня V съезда РСДРП (май — июнь 1907 года). Здесь выявились глубокие принципиальные разногласия во взглядах на этот вопрос. Меньшевики, считая, что революция кончилась и попытки оживить ее бесполезны, настаивали исключительно на легальной деятельности. Съезд отверг их «теорию» нейтральности профсоюзов и принял решение усилить работу по созданию профсоюзов и социал-демократической пропаганде в них. Эту точку зрения активно отстаивал на съезде Ногин. А через месяц на III конференции РСДРП в городе Котке (Финляндия) вопрос о взаимоотношениях партии и профсоюзов обсуждался уже более подробно. Эта конференция явилась поворотным пунктом в смысле изменения точки зрения большевиков на профсоюзы. Аргументация Ногина, выступившего здесь с докладом, убедила многих большевиков, до этого скептически относившихся к профсоюзам (в том числе и Ленина, в чем позднее он сам признался '), в необходимости «тесной связи партии с профсоюзами и необходимости участия (и участия наиболее энергичного) в профессиональном и кооперативном рабочем движении»2.

    Зиму 1909/10 года Ногин работал в России как член ЦК партии, ездил в Париж, принимал участие в январском Пленуме ЦК партии, восстанавливал в Москве Русское бюро ЦК.

    1 См.: Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 16. С. 108.

    2 ЦПА И МЛ, ф. 145, on. 1, д. 6, л. 40.

    Это были очень тяжелые годы для подпольщиков: как никогда активизировалась деятельность царской охранки. За 1907— 1910 годы только московские городской и окружной комитеты партии подвергались разгрому одиннадцать раз.

    13 мая 1910 года Ногин, под именем прапорщика Петра Дмитриевича Шидловского, был арестован после свидания с Малиновским на явочной квартире. Его снова отправили в Тобольскую губернию, откуда он через несколько дней бежал. В это же время был арестован и Ф. Ф. Раскольников на квартире М. И. Ульяновой, а затем Иннокентий (И. Дубровинский). Позднее, в августе 1912 года, Ногин и Раскольников встретились в красноярской пересыльной тюрьме. «Мы оба,— вспоминал Раскольников,— были уверены, что Малиновский — провокатор, и предупредили об этом кого могли»1.

    От бесконечных побегов Ногина устали даже жандармы, поэтому после очередного ареста 25 марта 1911 года в Туле его решено было упрятать понадежнее, отправив в село Абый Верхоянского округа. Как и многие большевики, Ногин в тюрьмах и ссылке много читал, изучал историю рабочего движения, овладел тремя иностранными языками. О верхоянской ссылке позднее, в 1915—1916 годах, он написал книгу «На полюсе холода».

    Как-то, вспоминая прошлое, Виктор Павлович подсчитал количество тюрем в России, известных ему по личному сидению в них. Их оказалось 50...

    Когда в 1914 году окончился срок ссылки, с первым пароходом Ногин выехал из Якутии.

    Началась первая мировая война. Виктор Павлович не был призван в армию: столь опасный для империи государственный преступник по личному распоряжению Николая II был лишен всех прав, и в том числе права поступления на военную службу. Поэтому, летом 1915 года Ногин работает контролером в городской управе в Саратове. Как член саратовской группы большевиков участвует в издании «Нашей газеты». Летом 1916 года переезжает в Москву, поступает на службу во Всероссийский союз городов в отдел беженцев Бюро труда и... занимается восстановлением подпольных партийных организаций.

    В феврале 1917 года Ногин — один из инициаторов создания Московского Совета рабочих депутатов. Он был избран членом президиума, затем товарищем председателя, с 19 сентября 1917 года — председателем Московского Совета рабочих депутаЦПА ИМЛ, ф. 145, on. 1, д. 74, л. 19 об.

    тов. Он участвует в Апрельской конференции партии, на которой его избирают членом ЦК партии.

    Старая Россия уходила в прошлое. Наступали иные времена, и то, о чем мечтали большевики, во имя чего они отдавали свои жизни, уже стучалось в двери.

    На II Всероссийском съезде Советов В. П. Ногин был избран в состав первого Советского правительства — Совета Народных Комиссаров — наркомом торговли и промышленности республики. Но новая страница его биографии началась весьма драматично...

    Октябрьские дни 1917 года, как вспоминал один из очевидцев, были днями «поистине «смуты великой» в нашей партийной среде... На всем лежала печать борьбы, исход которой был неведом»1. Октябрьское вооруженное восстание в Петрограде победило относительно быстро, тогда как в Москве (а Ногин в эти дни был здесь) еще продолжались кровопролитные бои. В Петроград Ногин попал в самый разгар «разногласий» по вопросу о взятии власти.

    Центром пересечения различных сил неожиданно оказалась одна до этого совершенно незаметная в политической жизни страны организация — формально беспартийный профессиональный союз — Викжель. Угрожая остановкой железных дорог, Викжель потребовал начать переговоры о создании «однородного социалистического правительства» из представителей всех советских партий (тогда под советскими партиями подразумевались те, которые входили в состав Советов, то есть большевики, меньшевики, эсеры).

    На переговоры были делегированы люди, как потом оказалось, готовые пойти по пути компромиссов и уступок дальше других членов ЦК. 1 (14) ноября состоялось заседание Петроградского комитета РСДРП (б), где сразу же вспыхнул спор. Революционную линию партии против соглашения защищали Ленин и Л. Д. Троцкий (Ленин: «Зиновьев и Каменев говорят, что мы не захватим власти... Чего им хочется? Чтобы началась поножовщина?.. Я не могу даже говорить об этом серьезно. Троцкий давно сказал, что объединение невозможно»). Была она поддержана Н. П. Авило-вым-Глебовым («Они не поведут нашей политики. Другого выхода нет, как сказать: «уйдите»), А. И. Слуцким («Соглашение с ними есть замаскированный путь отступления от власти») и другими. За соглашение выступили Ногин («Дело не в соглашении, а в вопросе: как быть, если мы оттолкнем все другие партии?.. Это значит,

    1 Шляпников А. Г. Октябрь//Утро Страны Советов. Л., 1988. С. 134.

    что распадутся Советы») и А. В. Луначарский («Мы будем стремиться к соглашению»)1. 2 (15) ноября ЦК партии принял решение, отвергавшее, как писал Ленин, «мелкое торгашество за присоединение к Советам организаций не советского типа» и подтверждавшее, что «...уступки ультиматумам и угрозам ...равносильны полному отречению не только от Советской власти, но и от демократизма...»2. Эта резолюция была принята большинством голосов. Против голосовали Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев, А. И. Рыков, В. П. Милютин и В. П. Ногин. Нарушив решение ЦК, в этот же день Каменев и Зиновьев, как члены ВЦИК, навязали последнему решение о разделе власти с мелкобуржуазными партиями и о продолжении переговоров с Викжелем. Тогда 3(16) ноября ЦК обратился с ультиматумом к Каменеву, Зиновьеву, Рыкову, Милютину, Ногину, в котором потребовал отказаться от дезорганизующей линии и подчиниться партийной дисциплине. Меньшинство отвергло ультиматум, и 4 (17) ноября на заседании пленума ВЦИК Ногин от имени группы наркомов сделал заявление о том, что они выступают за образование правительства из всех советских партий, так как в противном случае есть только один путь удержать власть — силой. Поэтому, говорил он, мы «слагаем с себя перед ЦИК звание народных комиссаров»3. К этому решению Ногина подтолкнули московские события тех дней. 3(16) ноября на заседании СНК Ногин делал доклад о положении в Москве: о тяжелых боях в разных районах города, о том, что контрреволюция «окопалась и укрепилась», «попытки к соглашению не имели результатов», в городе начались пожары. Революционных сил было мало, да еще, говорил Ногин, «с нашей стороны была страшная неорганизованность». Ногин считал, что в такой ситуации большевикам одним не справиться. «Поэтому,— говорил он,— чрезвычайно важно привлечь на свою сторону Викжель». Это дало бы, считал он, «и гражданскую и военную победу. В противном случае мы будем уничтожены»4. Ленин возражал ему, считая совершенно неприемлемым никакие соглашения с Викжелем, а для поддержки Москвы предложил укрепить ее революционными силами из Петрограда.

    Так Ногин оказался в числе тех, кто настаивал на переговорах с Викжелем, с теми, кто поддерживал требования «однородного социалистического правительства». Позднее он напишет: «В нача

    1 См.: Вопросы истории. 1989. № 10. С. 122—126.

    2 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 44—45.

    3 Протоколы ВЦИК II созыва. М., 1918. С. 27.

    4 Утро Страны Советов. С. 148—149.

    ле ноября сделал ошибку. Я вышел из состава Совета Народных Комиссаров и Центрального Комитета»1.

    Корни этой позиции Ногина следует искать раньше.

    Выводы Ленина, изложенные в Апрельских тезисах, провозглашали необходимость восстания и социалистической революции, хотя Ленин лишь вскользь затрагивал вопрос о сроках. Они повергли многих большевиков в состояние замешательства. Многие в партии без энтузиазма отнеслись к ленинскому призыву к восстанию, ссылаясь на то, что в России не созрели условия для пролетарской революции. Их сопротивление включало как публичную оппозицию (Зиновьев, Каменев, Рыков, Ногин), так и широко распространенные колебания верхушки партии, страшившейся борьбы за власть. Ногин был в числе тех, кто ошибочно считал, что поддержка курса на социалистическую революцию приведет партию к отрыву от масс. Исходным в их рассуждениях было убеждение, что программа-минимум должна быть полностью реализована «до социализма». Кроме того, Ногин в апреле 1917 года не видел тех сил, на которые можно было бы опереться. Мы не оспариваем той основной предпосылки, говорил Ногин на Апрельской конференции, что надвигается социальная революция, Ленин говорит, что центрами должны стать Советы, но что они собой представляют? Советы не могут быть опорой, так как в одних местах они «сильно закрепились, в других держатся за власть одной рукой»2.

    Через девять лет после этих событий Н. И. Бухарин так объяснял позицию противников восстания. «Раз у нас, считали они, буржуазная революция еще далеко не закончена, то, стало быть, и диктатура пролетариата — в данных условиях — задача неосуществимая, затея несбыточная и опасная», «нельзя звать пролетариат на восстание, ибо разгром его предусмотреть можно с астрономической точностью». Они не верили в возможность удержать власть без привлечения других партий. Отсюда, писал Бухарин, и письма против восстания, отсюда и выходы из ЦК и СНК, «бегство с поля битвы»3.

    Ленин осудил их поступок, назвал его дезертирством. На заседании ВЦИК 4 (17) ноября Ленин сказал: «Пусть несколько наших товарищей встали на платформу, ничего общего с большевизмом не имеющую. Но московские рабочие массы не пойдут за Рыковым и Ногиным». Товарищи из Московской партийной

    1 ЦПА, ф. 145, on. 1, д. 6, л. 15.

    2 Седьмая (Апрельская) Всероссийская конференция РСДРП(б): Протоколы. М., 1958. С. 106.

    3 Бухарин Н. И. Избранные произведения. М., 1988. С. 299—300.

    организации действительно сурово критиковали Ногина за этот выход, за неверие в силы рабочего класса.

    Ногин одним из первых вернулся к практической работе. В конце ноября 1917 года Московский совет профсоюзов избрал его областным комиссаром труда. С апреля 1918 года Ногин становится заместителем наркома труда республики, а затем почти год (с конца 1918 года до конца 1919 года) посвящает рабочей кооперации. И не случайно. Еще в 1908 году Ногин принимал участие в организации рабочего кооператива потребителей «Солидарность» — одного из самых устойчивых объединений, на базе которого был в 1917 году создан крупнейший центр рабочих кооперативов Москвы — Московский центральный рабочий кооператив (МЦРК). В 1916—1917 годах Ногин работал секретарем отдела Общества потребителей «Кооперация». Уже в канун революции многие рабочие кооперативы выросли в крупные организации с миллионными оборотами, объединявшие десятки тысяч человек. Самым крупным из них был МЦРК. В конце 1918 года он объединял, включая семьи пайщиков-рабочих, более 500 тысяч человек, имел собственное огородное хозяйство, свои рыбные промыслы на Каспии, свои магазины, столовые, чайные, клубы, библиотеки, школы; издавал журнал «Рабочий мир», где печатались А. Блок, С. Есенин, А. Ремизов, Б. Пильняк, Б. Пастернак, А. Сольц, А. Коллонтай, К. Тимирязев и другие. МЦРК был пайщиком двух театров: Московского Художественного и театра Совета рабочих депутатов (ныне имени Моссовета).

    Еще в августе 1917 года был создан Всероссийский совет рабочей кооперации (ВСРК) — единый центр всей российской кооперации, однако заправляли в нем главным образом меньшевики и эсеры, упорно защищавшие «нейтралитет» и «независимость» рабочей кооперации от Советской власти. Переломить ситуацию удалось лишь в декабре 1918 года на III съезде рабочей кооперации, где и столкнулись две точки зрения и две фракции — большевиков и «независимцев», то есть меньшевиков и эсеров. Председательствовал на съезде Ногин. Был избран новый состав ВСРК во главе с Ногиным. Съезд осудил стремление старых кооператоров из Центросоюза отгородиться от Советской власти, что угрожало срывом всего дела продовольственного снабжения страны. По настоянию Ногина в резолюции было записано, что две трети состава правления Центросоюза должно принадлежать представителям рабочей кооперации — самой мощной и активной части российской потребительской кооперации. Однако Центросоюз отверг это требование. Полгода президиум ВСРК и Ногин вели переговоры об объединении Центросоюза и рабочей кооперации, но безрезультатно. И в августе 1919 года ЦК партии принял решение о слиянии рабочей кооперации с Центросоюзом.

    Почему Ногин настаивал на этом? Он считал, что объединение сил рабочей, общегражданской и сельской потребительской кооперации позволит создать мощный хозяйственный аппарат, деятельность которого должна быть направлена всецело на решение вопросов снабжения населения предметами потребления. В архиве Ногина сохранилась неопубликованная рукопись, посвященная вопросам кооперативного строительства. В ней Ногин, как будто заглядывая в день сегодняшний, писал: если в производстве со временем основной руководящей ячейкой должно стать правление фабрики или завода («производственные объединения рабочих сделаются основой их политической власти»,— писал он), то в деле снабжения населения «потребительские коммуны, организованные на кооперативных началах», то есть на паевых началах, станут основной хозяйственной единицей будущего общества, обеспечивающей население всем необходимым Другими словами — «строй цивилизованных кооператоров», о котором писал в своем «Завещании» Ленин.

    После съезда Ногин вошел в состав правления обновленного Центросоюза, но его ждала другая работа. Еще в октябре 1918 года он избирается членом президиума ВСНХ и с этого времени прочно связывает свою работу с восстановлением промышленности в целом и текстильной в частности. Именно здесь с наибольшей отдачей проявились его организаторские способности, склонность к вдумчивому, глубокому анализу ситуации внутри страны и конъюнктуры на зарубежных рынках, умение последовательно и твердо проводить намеченную линию.

    За два года (1918—1920), с момента национализации, текстильная промышленность пережила такое стремительное падение, которое можно назвать только катастрофой: с 7 миллионов веретен летом 1917 года дошла к лету 1920 года до 350 тысяч веретен. Фабрики закрывались одна за другой — сначала из-за недостатка хлопка, потом из-за недостатка топлива.

    Большую сложность представляло пустить фабрики после длительной остановки, особенно при отсутствии достаточного количества техников и квалифицированных рабочих, а на подготовку таких кадров нужны были годы. И все-таки с лета 1920 года омертвевшие за войну фабрики начали оживать.

    В марте 1920 года Ногин, который теперь возглавляет Глав-текстиль ВСНХ, в составе одной из первых советских зарубежных

    1 ЦПА НМЛ, ф. 145, on. 1, д. 54, л. 10—12.

    делегаций выехал в Англию. Зная хорошо текстильную промышленность, он осуществлял всю экономическую работу делегации — разыскал старых поставщиков сырья, запчастей, машин для русских текстильных фабрик, установил контакты с ними, приступил к размещению заказов, что было задачей не из легких, так как вся Европа еще жила под знаком бойкота Советской России, объявленного Антантой. Ногин принял самое ближайшее участие в разработке того плана импорта, который, по свидетельству Л. Б. Красина, был впервые разработан этой делегацией в общегосударственном масштабе и послан на утверждение в Москву. Уже тогда Ногин убедился в том, что всю систему управления текстильной промышленностью необходимо менять. Построенная по принципу жесткой централизации, организация текстильной промышленности делала отдельные фабрики абсолютно во всем бесправными. От главка фабрики получали по сметам деньги, по спискам — продовольствие, по нарядам — сырье, топливо, материалы. Самостоятельность предприятий была крайне ограниченна. Фабрики не обладали собственными оборотными средствами, снабжение и распределение готовой продукции производилось без оплаты потребителем по нарядам в строго централизованном порядке. Фабрики и заводы не могли вступать друг с другом в непосредственные хозяйственные связи. В июле 1920 года он возвращается в Москву. Здесь его ждало новое назначение.

    В 1920 году Совнарком РСФСР принял решение о восстановлении хлопковой культуры в Туркестане. На правах наркомата здесь был создан Хлопковый комитет. Его первые шаги осложнялись тяжелейшей разрухой на транспорте: Ташкентская дорога была парализована, и подвоз хлопка из Туркестана в районы текстильных фабрик почти прекратился. Советское правительство неоднократно оказывало финансовую помощь Туркестанской республике для развития хлопководства. 29 января 1920 года Совнарком отпустил на заготовку хлопка и шерсти в Туркестане 1 миллиард рублей, 21 февраля 1920 года было принято еще одно постановление о направлении в Туркестан поезда с мануфактурой и нитками в обмен на хлопок.

    11 апреля 1921 года для упрочения федеративных связей и проведения политики Советской власти по национальному вопросу в Туркестане была создана Комиссия ВЦИК и СНК РСФСР по делам Туркестана (Турккомиссия), председателем которой назначили М. П. Томского. Для него это была совершенно новая сфера деятельности, а ситуация в республике сложилась тяжелая: только что была отменена продразверстка (а также сырьевая и фуражная разверстка), началась земельно-водная реформа. Томский не сумел сработаться с местными руководителями. 13 сентября 1921 года Ленин в письме к А. А. Иоффе пишет, что разногласия между Томским и некоторыми членами Туркбюро ЦК партии (в частности, с Г. И. Сафаровым) приводят к осложнению межнациональных отношений. Для нас, предостерегал Ленин, «дьявольски важно завоевать доверие... доказать, что мы не империалисты... Это мировой вопрос, без преувеличения мировой. Тут надо быть архи-строгим»1. В связи с этим 14 октября 1921 года Политбюро принимает решение о новом составе и Туркбюро, и Турккомиссии. Ленин предлагает послать в Туркестан Ногина. В ноябре 1921 года Турккомиссия в составе А. А. Иоффе (председатель), Я. 3. Сурица, Я. X. Петерса, В. П. Ногина, А. Рахимбаева и других начала свою работу в республике. Уже в Ташкенте, ознакомившись с положением дел, Ногин пришел к выводу, что хозяйственное и политическое положение Туркестана «заставляет бить в набат». Новая экономическая политика проводилась там слабо. Ногин сообщал в центр, что в республике весьма популярны проекты уничтожения государственной монополии на хлопок. Не считаясь с тем, что на хлопок «никогда не было разверстки», писал Ногин, и что декреты СНК о восстановительной программе обеспечивали дехкан снабжением «в таком количестве, какого никто из крестьян остальных частей РСФСР от государства не получал»2, противники государственной монополии успели провести ряд постановлений, направленных к срыву нэпа. Турккомиссии предстояло не только отстоять монополию, но и разработать немедленно ряд поощрительных мер для развития хлопководства в этом регионе. Позднее А. А. Иоффе, вспоминая об этих днях, писал, что все, кто знал Ногина и до этой поездки, еще раз удивлялись его неутомимости, энергии и революционной самоотверженности, тем более что он уже тогда сильно страдал от болезни желудка. Сколько раз, писал Иоффе, Ногин ворчал, глотая порошки: «Вы, черти, тут меня вашей едой доконаете...» Время в Туркестане было тяжелое. Народы края в этот период переживали свою Октябрьскую революцию, и в это же время начал вводиться нэп, то есть, как отмечал Иоффе, в Туркестане одновременно был и 1917 и 1921 год. Еще держались внутренние фронты, воевать приходилось перманентно и почти повсеместно.

    Турккомиссия решала самый разнообразный круг вопросов: о золотой валюте для Туркестана, о заключении договора с Бухарой на продажу каракуля, о борьбе с эпидемиями, о восстановле

    1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 53. С. 190.

    2 ЦПА НМЛ, ф. 145, on. 1, д. 13, л. 2.

    нии транспорта, о закупках продовольствия в Бухаре, о борьбе с басмачами и контрабандистами и даже об ассигновании 100 миллионов рублей на срочные работы по укреплению падающего минарета Улугбека в Самарканде.

    Ситуация с налаживанием производства хлопка сложилась критическая. Хлопковые районы своего хлеба не имели, питались только привозным, а транспорт не работал. И создалось такое положение, когда в хлебных районах не знали, что делать с пшеницей, а в хлопковых — хлопок был дешевле хлеба, и поэтому дехкане не собирались на следующий сезон его сеять. Тогда Ногин начал выдавать ссуды и премии под будущий посев хлопка, сам встречался с хлопководами и убеждал их в выгодности дела. И в результате он сумел и старые запасы вывезти, и посевы расширить.

    С началом восстановления промышленности на основе нэпа система «главкизма» пришла в столкновение с новой экономической политикой. Нэп жестко требовал рентабельности предприятий. Прежний путь — по нарядам главков — не гарантировал рентабельность сделок. В конце лета 1921 года начинают возникать тресты. Эта форма очень быстро привилась в текстильной промышленности. Но тресты не только производили конечный продукт, но и должны были его продать. Они начали торговать, не зная условий рынка, его емкости, не умея определить природу колебания цен. Да еще кроме этого на трестах лежала забота о заготовке продовольствия для своих рабочих и сырья и топлива для фабрик. И каждый неудачный шаг трестов грозил им большими расходами, так как посредники, а проще — спекулянты-перекупщики присасывались к ним. Ногин понимал, что трест должен быть полновластным господином на предприятии и на рынке.

    Решение о синдицировании промышленности ВСНХ принял 21 января 1922 года по проекту, который был разработан специальной комиссией под председательством Ногина. Энтузиаст и идеолог синдицирования, Ногин стал председателем самого крупного тогда синдиката — Всероссийского текстильного синдиката (ВТС), а позднее возглавил Всероссийский совет синдикатов.

    Синдикаты были вызваны к жизни тем хаосом в торговле, который образовался при первых шагах нэпа. Теперь схема управления стала такой. Вопросы регулирования всей текстильной промышленности, выработка планов, программ, согласование их с планами других отраслей промышленности возлагались на текстильную секцию центрального производственного управления ВСНХ. При этом никаких оперативных заданий секция на себя не брала. Все дело управления предприятиями принадлежало правлениям трестов. При этом правления были выборными органами, формирование которых проходило при участии губсовнар-хозов и профсоюзов. Что касается продажи продукции трестов, заготовку для них продовольствия, топлива, сырья, а также кредита — все это теперь делал синдикат. ВТС становился как бы исполнительным органом правления трестов. «Наиболее верными близкими ценителями работ синдикатов,— писал Ногин,— являются сами тресты».

    Благодаря синдикатам тресты освобождались от посредников. ВТС боролся против безудержного взвинчивания цен, которое проявляли сырьевые организации.

    В октябре 1922 года Ногин выступает со статьей «Долой перекупщиков». В ней он обнародовал результаты обследования, которое ВТС провел в сентябре 1922 года. Обследование выявило, что целый ряд самых разнообразных организаций и учреждений — перекупщиков продавали закупленные у трестов текстильные товары по очень высоким ценам.

    — Нельзя ли обойтись без них, то есть без посредников между трестом и покупателем? — спрашивал Ногин. И отвечал: можно и нужно, поручив эту работу исключительно синдикатам.

    Синдикаты были встречены хорошо, хотя и с известной долей скептицизма. Руководители некоторых трестов считали, что синдикаты скатываются к «главкизму». Ногин говорил: «Плохие синдикаты обречены на распад, а хорошие обязательно превратятся в тресты», то есть в такие органы, которые управляют уже не только торговлей, но и самим производством. Жизнь скоро это подтвердила.

    За полтора года ВТС сумел организовать достаточно сильный заготовительный аппарат, это удешевляло расходы трестов и позволяло им понизить цены. С другой стороны, ВТС повысил цены на сырье (хлопок, лен, коноплю) и тем дал возможность крестьянину получить больший доход, чем от хлеба.

    Таким образом, ВТС занимался организацией рынка, развертывал сеть оптовых баз, через которые продукция поступала в торговлю, налаживал торговый аппарат, выяснял потребности рынка и устанавливал ассортимент. Все это привело к улучшению дел на фабриках, а затем стало возможным и уменьшение расходов в производстве.

    Был ли ВТС исключением? К моменту кризиса сбыта (1923 год) текстильная промышленность почти восстановила свой довоенный объем производства. В этой отрасли гораздо быстрее был оборот капитала, чем в металлургии или в машиностроении, доходы почти сразу же подпитывали новые производства. Несмотря на трудности, перебои в кредите, несмотря на ряд сбоев, полученных из-за краха разных частных фирм, процесс оздоровления продолжался. «Мы вылезаем,— писал Ногин,— из трясины бестоварья». В 1923 году синдикаты прочно утвердились в хозяйственной жизни. Но далеко не все из них работали так, как ВТС.

    ВТС Ногина был демократическим представителем коллективных интересов предприятий перед другими отраслями и перед государством. И в то же время ВТС был представителем государственных интересов перед своими предприятиями. ВТС был похож на западные акционерные компании, с той только разницей, что у ВТС капитал принадлежал государству.

    Уже в 1922 году ВТС вышел на внешние рынки. ВСНХ РСФСР разрешил ему открыть свои представительства в Берлине, Лондоне, Риге. ВТС занялся импортом хлопка, связавшись с крупнейшим в то время экспортером — США. Это была не простая операция, так как все закупки хлопка для Европы были монополизированы гамбургскими купцами-перекупщиками. Поездка Ногина в 1924 году как представителя ВТС в США вызвала переполох среди гамбургских перекупщиков. Его сбивали с толку, запугивали, доказывая невыгодность прямых связей с Америкой. До конца 1923 года ВТС закупал значительное количество хлопка через Бремен, до 2 миллионов пудов, переплачивая миллионы перекупщикам. До этой поездки ВТС не имел возможности получить кредит в каком-либо иностранном банке. «Мы принуждены были пользоваться,— писал Ногин,— только кредитом хлопкоторговцев, который был не только дорог, так как приходилось платить за него большие проценты, но и вызывал переплату в ценах и отражался на качестве хлопка, так как мы очень часто принуждены были брать хлопок именно у тех фирм, которые оказывали нам кредит»1. Посетив ряд банков в США, Ногин скоро понял, что для успеха дела, для получения кредитов надо открыть контору. И... открыл общество с основным капиталом в 1 миллион долларов. С его помощью он смог правильно организовать закупку хлопка, получить кредиты от одного из крупнейших американских банков. Так ВТС разбил гамбургскую монополию, установил прямые связи с США, освободился от необходимости оплачивать дорогостоящие услуги перекупщиков.

    В США Ногин посетил до 30 фабрик и заводов. Отметил для себя три главных момента: специализацию, разделение труда и механизацию. Каждая фабрика давала не более двух-трех сортов ткани (а у нас — до сотни), отдельные фабрики давали только один вид продукции. «Меньше сортов, больше выработка»,—

    ЦПА ИМЛ, ф. 145, on. 1, д. 20, л. 22.

    замечает Ногин. Ни одна фабрика не занимается торговлей, торгуют комиссионные фирмы: они забирают товар у фабрик и распределяют по своим отделениям. Ни на одной фабрике он не увидел склада готовых изделий: считалось, что работа на склад нерентабельна, если нет заказов — фабрика останавливалась. Эта поездка была полезной во всех отношениях, но, главное, Ногин убедился, что курс, взятый ВТС, был правилен.

    У него было много планов и замыслов по развитию текстильной промышленности, которая оставалась его главным делом, хотя ему часто приходилось отвлекаться для решения других важных дел. В 1920 году он был председателем Комиссии ВСНХ по ревизии горного дела, затем членом Комиссии ВЦИК по разграничению функций местных органов и центральных учреждений. С марта 1921 года возглавляет Особое совещание при СТО по сырью, является членом Комиссии ВЦИК по районированию, а летом 1921 года становится членом Международного бюро красных профсоюзов (Профинтерна).

    Знаком высокого доверия стало избрание Ногина X съездом партии (март 1921 года) в Центральную ревизионную комиссию партии. Комиссия обнаружила много недостатков в работе аппарата ЦК. В одних отделах — отсутствие системы в сборе и обработке информации, в других — большое количество очень полезной информации, которой никто не интересуется и не использует ее. Значительную часть дел, от которых порой зависела судьба местных партийных организаций, вели в аппарате ЦК люди мало кому известные. Через год в докладе на XI съезде партии Ногин говорил, что, как показало обследование, аппарат ЦК — это «средостение между ЦК и местными организациями», так как во главе отделов не члены ЦК, а товарищи, которым съезд и не поручал эту работу, в партии они никому не известны, это «партийная бюрократия, партийные чиновники», и предлагал поставить во главе отделов обязательно членов ЦК. Это предложение было поддержано. Делегат от Московской организации РКП (б) И. Н. Стуков прямо сказал, что «ревизионная комиссия увидела все то, что не хотелось видеть ЦК». Упрекнув Молотова за его доклад, который пропитан насквозь «бесшабашным канцелярским благодушием и оптимизмом», Стуков заметил, что Ногин первый раз «сказал нам правду».

    Через год на XII съезде партии (апрель 1923 года) Ногин снова возвращается к этому вопросу, заметив, что решение предыдущего съезда о назначении заведующими отделами членов ЦК не выполнено. Одной из причин такой настойчивости Ногина было то, что буквально за один только год (а это был год без Ленина) произошли существенные изменения в самом аппарате ЦК: была введена должность генерального секретаря ЦК (на этот пост был избран Сталин), аппарат начал бурно расти, количество дел, проходивших через отделы и Секретариат, также увеличивалось, времени для их тщательного рассмотрения не хватало, решения принимались в том виде, в каком их предлагали отделы.#То есть все очевиднее была угроза бюрократизации аппарата. Эти недостатки были свойственны всем отделам. Говоря об Агитпропотделе ЦК, Ногин сказал, что в этом отделе, равном по объему «среднему наркомату», так много бумаг, что они даже не записываются никак. На это Троцкий с места заметил: «Бюрократизма нет». Ногин ответил: «Бюрократизма нет, но зато есть хаос»1.

    Видя, какую силу постепенно набирает аппарат ЦК с его молодым составом работников, но сомнительным уровнем их теоретической и политической подготовки и отсутствием практического опыта, Ногин считал, что тем более важно, чтобы во главе отделов ЦК стояли члены ЦК, старая партийная гвардия. «Меня просили обратить внимание,— сказал он,— что в последнее время в нашей партии происходит некоторое оттирание старых партийных работников».

    Ногин- собирался выступить с докладом о работе ЦРК и на XIII съезде партии, который должен был открыться 23 мая 1924 года, но в 5 часов утра 22 мая он скончался.

    Как-то в беседе с Г. М. Кржижановским Ленин сказал, что вряд ли среди большевиков найдется такой чудак, который проживет более 60 лет, а на вопрос «почему» ответил, что коммунист должен гореть и сгорать. Ногин «сгорел» на 47-м году жизни. Его прах покоится в Кремлевской стене.

    Коржихина Т. П.— доктор исторических наук

    1 Двенадцатый съезд РКП (б): Стенографический отчет. С. 75.

    День назначения Совета Народных Комиссаров — 27 октября 1917 года — не мог не запомниться первым советским наркомам, и тем более такой впечатлительной, эмоциональной натуре, как Анатолий Васильевич Луначарский. В 1918 году был опубликован его яркий, взволнованный очерк «Смольный в великую ночь». «Весь Смольный ярко освещен. Возбужденные толпы народа снуют по всем его коридорам... Вспоминаешь, как какую-то особенную музыку, как какой-то особенный психологический запах, эту тогдашнюю взрывчатую атмосферу. Это были часы, в которые все казалось гигантским и в которые все висело на волоске, часы и каждая минута которых приносили с собой огромные известия... Кто пережил это, тот никогда этого не забудет, для того Смольный останется центром его жизни».

    Народный комиссар

    просвещения А. В. ЛУНАЧАРСКИЙ

    В такой атмосфере в одной из комнат Смольного, «где стулья были забросаны пальто и шапками и где все теснились вокруг плохо освещенного стола... выбирали руководителей обновленной России». Особенно запомнился Владимир Ильич, «веселый, не покладая рук работающий», который «с изумительным равновесием душевным всматривался в исполинские задачи и брался за них руками так, как берется опытный лоцман за рулевое колесо океанского гиганта-парохода». В ответ на сомнения Луначарского, боявшегося, по его словам, слишком большого несоответствия между гигантскими задачами и людьми, выбираемыми народными комиссарами, Владимир Ильич говорил: «Нужны ответственные люди на все посты; если не пригодятся — сумеем переменить»1.

    В числе «ответственных людей» был и А. В. Луначарский — нарком по просвещению. Ему, единственному из первого состава Советского правительства, довелось проработать на этом посту 12 лет. Этот феномен имеет целый ряд объяснений.

    А. В. Луначарский родился в Полтаве, воспитывался в семье прогрессивно настроенной интеллигенции. Семнадцатилетним гимназистом вступил в революционное движение. Это закрыло ему дорогу к высшему образованию в России. В 1895 году он приехал в Цюрих, где интенсивно занялся в университете вопросами философии, истории, социологии. Знакомство с Г. В. Плехановым, видными деятелями социалистического движения Европы расширило диапазон его марксистского образования. В 1896 году вернулся в Россию, работал в социал-демократических организациях Москвы, Калуги, Вологды, причем в последних двух городах, как и в Тотьме, А. В. Луначарский был в качестве ссыльного. Несколько раз пришлось ему сидеть в царской тюрьме, в том числе четыре месяца в Таганской — в одиночном заключении.

    В 1903 году А. В. Луначарский стал большевиком. В конце 1904 года В. И. Ленин вызвал его за границу для работы в большевистских газетах «Вперед» и «Пролетарий». Партийная кличка Воинов была не случайной — Анатолий Васильевич проявил себя в эти годы как непримиримый борец, блестящий полемист, пропагандист идей большевизма. По поручению В. И. Ленина он выступал как участник революции 1905—1907 годов с докладом о вооруженном восстании на III съезде партии.

    Годы реакции на время отделили А. В. Луначарского от большевиков — он стал участником группы «Вперед», увлекся идеалистическими идеями в философии, «богостроительством». Однако

    1 Луначарский А. В. Воспоминания и впечатления. М., 1968. С. 173.

    надежда В. И. Ленина на его возвращение оправдалась уже в 1914 году, когда А. В. Луначарский занял интернационалистические позиции в вопросах войны и мира. Вернувшись после Февральской революции из эмиграции, он вошел в группу «межрайон-цев» и вновь был принят на VI съезде в ряды РСДРП (б). По поручению ЦК А. В. Луначарский вел активную агитационно-пропагандистскую работу в Петрограде: заведующий литературным отделом «Правды», лектор ПК, заместитель городского головы от большевистской фракции. На всех этих постах он блестяще пропагандировал программу и тактику большевиков, звал к свержению буржуазного Временного правительства. Этому была посвящена и его яркая речь в городской думе вечером 24 октября. А через сутки, вечером 25 октября, Луначарский был избран в состав президиума II Всероссийского съезда Советов, на котором от имени большевистской фракции огласил написанное В. И. Лениным воззвание «Рабочим, солдатам и крестьянам!».

    В ночь на 27 октября А. В. Луначарского избирают в состав Совета Народных Комиссаров в качестве народного комиссара по просвещению. На этом посту он работает до своего назначения в 1929 году председателем Ученого комитета при ЦИК СССР (до 1933 года). А. В. Луначарский был членом ВЦИК и ЦИК СССР всех созывов. В последние, как и в предыдущие, годы жизни он вел большую научную и популяризаторскую работу. Библиографический указатель его опубликованных трудов (1975 год) насчитывает свыше 4 тысяч названий, в том числе Собрание сочинений в восьми томах. Эти труды охватывают широчайший круг проблем истории, литературы и литературоведения, истории искусства и критики, этики и эстетики. Анатолий Васильевич — автор пьес и рассказов, стихотворений и мемуаров, солидных научных книг, рецензий и фельетонов.

    Тяжелая болезнь сердца и глаз омрачила последние годы жизни А. В. Луначарского. Назначенный в 1933 году первым советским полпредом в Испании, он умер 26 декабря на пути к месту новой работы в Ментоне (Франция), где ему воздвигнут памятник. 2 января 1934 года прах А. В. Луначарского был захоронен в Кремлевской стене.

    «Умирающие на посту в нашей партии не умирают целиком, в самой лучшей своей части, в той, в которой при жизни им было дороже всего,— они остаются бессмертными». Эти слова А. В. Луначарского подтверждаются примером его жизни и деятельности.

    Сначала несколько фактических данных. А. В. Луначарский входил в четверку членов Совнаркома, которые отличались от остальных по возрасту и стажу революционной работы. Ровесниками были В. И. Ленин и И. И. Скворцов-Степанов, на 5 лет моложе и тоже ровесниками были А. В. Луначарский и И. А. Тео-дорович. Их возраст — возраст зрелости среди молодых, тридцатилетних, наркомов. Только В. И. Ленин, А. В. Луначарский и И. А. Теодорович имели партийный стаж с 1895 года. Жизненный и партийный опыт, естественно, не могли не сказываться в работе. И все-таки главным представляется иное.

    Многолетний соратник А. В. Луначарского по Наркомпросу П. И. Лебедев-Полянский вспоминал в 1926 году, что еще в первые дни Февральской революции в разговоре с ним Анатолий Васильевич «строил планы»: с победой рабочего класса Ленин будет премьер-министром, Троцкий — министром иностранных дел, я — министром народного просвещения. В этом полушутливом прогнозе все оказалось верным. И это не случайно. В отношении себя А. В. Луначарский с самого начала стези профессионального революционера сознательно сделал выбор — его всегда интересовали проблемы культуры, искусства, образования.

    В начале 90-х годов А. В. Луначарский приступил к активной литературно-публицистической деятельности, появились его первые крупные работы по эстетике, философии. Преподавательская работа в партийных школах и кружках на Капри, в Болонье, Париже, где он читал курсы всеобщей истории искусства, истории русской литературы, сопровождалась особым интересом к проблемам народного образования.

    В Швейцарии Луначарский посещал школы и народные дома, изучал специальную литературу. Постепенно в результате огромной целенаправленной работы по самообразованию, знакомству с культурными центрами Европы, пристальному вниманию ко всем сторонам современной культурной жизни (до Октября в русских и иностранных газетах и журналах Луначарский опубликовал сотни статей и рецензий на темы литературы, театра, искусства, просвещения) рождался органический сплав поистине энциклопедических знаний Анатолия Васильевича в области культуры, причем знаний, осмысленных, по его словам, «под углом зрения революции и ее великих задач».

    Глубокие раздумья над судьбами культуры и грядущей революции привели Луначарского к осознанию культурной миссии партии, передовой партийной интеллигенции. В ноябре 1907 года в письме к Горькому, как известно также размышлявшему над этой важной проблемой, Анатолий Васильевич в ноябре 1907 года так «просто и крепко», по словам Горького, сформулировал принципиально важный тезис: «Мы — единственный мост, соединяющий культуру с народными массами».

    Прошло десять лет, победила Февральская революция, принесшая народу власть, хотя и неполную, и А. В. Луначарский получил возможность работать на ниве народного просвещения. Избранный от большевистской фракции заместителем петроградского городского головы, он одновременно стал председателем культурно-просветительной секции думы. В секции, а также в районных думах в это время работала значительная группа большевиков: Н. К. Крупская, П. И. Лебедев-Полянский, Л. Р. Менжинская, В. М. Познер, Ф. И. Калинин, Е. Ф. Книпович и другие. Просветительная деятельность широко велась среди рабочих, военных, интеллигенции. 16—19 октября была созвана 1-я конференция пролетарских культурно-просветительных обществ, избравшая А. В. Луначарского почетным председателем Центрального комитета организации, которая позднее стала называться Пролеткультом. Выступления Луначарского в печати, на заседаниях в думе, на митингах создавали ему большой авторитет и в рабочих кругах, и среди творческой интеллигенции. Показателен такой факт: незадолго до Октябрьских дней известный актер Ю. М. Юрьев попросил Анатолия Васильевича изложить культурную программу большевиков в кругу театральных деятелей. С альтернативой предложили выступить известному кадету В. Д. Набокову, который, однако, уклонился от доклада, признав широту планов оппонента-большевика.

    Бесспорно, А. В. Луначарский сознательно и целеустремленно готовился к реализации культурной программы большевиков. И еще одним доказательством этого может служить его работа «Культурные задачи рабочего класса», выпущенная в 1917 году, незадолго до Октября. В ней — концентрат взглядов А. В. Луначарского на культуру и вместе с тем политическая программа. И сегодня, 70 лет спустя, поражает глубина и зрелость его мыслей о культуре общечеловеческой и классовой, отношении пролетариата к культурному наследию, о роли интеллигенции, о социалистической культуре. Пророчески звучат слова: «В области искусства пролетариат тоже обретет своих Марксов, рядом со своими Бебелями». И как будто сегодняшним бурным спорам отвечает А. В. Луначарский утверждением, что интернационализация культуры отнюдь не предполагает «уничтожения национальных мотивов в общечеловеческой симфонии, а лишь их более богатую и свободную гармонизацию».

    Таким был А. В. Луначарский перед Октябрем — человеком, ум, способности и энергия которого были устремлены к четко осознанной цели соединить культуру с народными массами.

    В. И. Ленин знал и высоко ценил именно эту, главную особенность, определяющую и своеобразие личности Анатолия Васильевича, и его ценность как партийного руководителя. Поэтому назначение Луначарского наркомом по просвещению было одновременно и закономерным, и перспективным актом. Нарком не только хорошо знал дело, но и умел широко мыслить и мечтать о культуре и человеке будущего. Вот как представлял он себе подлинно образованного, интеллигентного человека в «правильном» социалистическом обществе: «Такой человек слышит весь концерт, который играют вокруг него, все звуки для него доступны, все они сливаются в одну гармонию, которую мы называем культурой. И в то же самое время сам он играет на одном очередном инструменте, играет хорошо и делает свой ценный вклад в общее богатство, а это общее богатство все в целом отражается в его сознании, в его сердце». Так Луначарский рисовал идеал в 1918 году, выступая на открытии курсов инструкторов по внешкольному образованию.

    Умел мечтать, выработал программу, долго готовился к воплощению замыслов, но, конечно, не мог, как и остальные члены молодого Советского правительства, предвидеть тех огромных трудностей, с которыми им пришлось столкнуться уже в самом начале деятельности Совнаркома.

    27 октября состоялись первые два — утром и днем — заседания Совнаркома. Среди трех его решений, наряду с постановлением правительства о созыве Учредительного собрания в назначенный срок и проектом Положения о рабочем контроле, был Декрет о печати, определивший позиции Советской власти в отношении буржуазной печати. А первым документом наркома А. В. Луначарского стало воззвание к гражданам России «О народном просвещении», опубликованное 29 октября. В нем провозглашались общие направления просветительной деятельности: «добиться в кратчайший срок всеобщей грамотности», организация «единой для всех граждан абсолютно светской школы», поддержка всяческих форм культурно-просветительного движения рабочих и крестьян. Объявляя о том, что общее руководство просвещением поручается вновь организуемой Государственной комиссии по народному просвещению, председателем которой является нарком по просвещению, воззвание подчеркивало искреннее желание сотрудничать не только с широкой общественностью, но и с созданным после Февраля Государственным комитетом по народному образованию и с аппаратом бывшего министерства народного просвещения.

    Обнародовав программу действий, нарком сразу же приступил к формированию Государственной комиссии по народному просвещению. Уже 9 ноября ее состав и функции были утверждены декретом ВЦИК и СНК. В комиссии было 15 отделов, в том числе по введению всеобщей грамотности, министерских учебных заведений, дошкольного воспитания и внешкольного образования, научный, искусств и другие. Ядро в комиссии составили большевики, работавшие до Октября в области просвещения,— Н. К. Крупская, П. И. Лебедев-Полянский, Л. Р. Менжинская, В. М. Бонч-Бруевич, Д. И. Лещенко, Д. А. Лазуркина, В. М. Познер и другие. Позднее комиссия трансформировалась в руководящий орган Наркомпро-са — его коллегию. Оценивая в 1927 году работу Наркомпроса и наркома, его заместитель М. Н. Покровский отметил стабильный состав коллегии, которая «всегда была одной из самых дружных коллегий», и объяснил это «личным характером» Луначарского, его умением «без боев» вести дело, постоянно воодушевлять коллег своим энтузиазмом. Другой заместитель наркома — Н. К. Крупская нашла для обозначения роли Луначарского в Наркомпросе, в том числе среди опытнейших партийцев, еще более важное определение. В труднейших условиях после Октября, говорила она, в Наркомпросе можно было работать только при условии, что «есть человек, который знает, куда надо идти». Уже в декабре 1917 года был в основном сформирован аппарат Наркомпроса. Таким образом, формирование советского государственного органа по народному просвещению прошло быстро и организованно.

    Трудности, с которыми встретился нарком А. В. Луначарский, были немалые. Одни объяснялись новизной задач, отсутствием опыта у самого Совнаркома и его звеньев — наркоматов, сопротивлением свергнутых классов, недостатком средств,— они были общими и предсказуемыми. Но вот то неприятие социалистической революции и Советской власти, которым ответила интеллигенция, еще недавно восторженно рукоплескавшая свержению самодержавия и называвшая себя демократической, было во многом неожиданным и грозило провалом многих культурных планов. Забастовки учителей, отказ актеров бывших императорских театров играть перед новым зрителем, саботаж чиновников министерства просвещения — это только штрихи общей напряженной картины. Доходило и до личных инцидентов.

    В этих условиях А. В. Луначарский важнейшей задачей считал установление контактов с творческой интеллигенцией всеми доступными путями. Митинги, доклады, личные беседы, выступления в печати, приемы посетителей — в итоге сотни, тысячи людей слушали страстное, убеждающее слово Луначарского и медленно, но неуклонно «прозревали». «Крупнейшим оратором революции», «лучшим оратором в мире» называли Луначарского такие разные, но опытные деятели, как М. Н. Покровский и А. А. Богданов. Перед любой аудиторией, будь то тысячная толпа на митинге или десяток низших служащих бывшего министерства просвещения, Анатолий Васильевич говорил с одинаковой эрудицией и убедительностью. Убеждали вера и искренность Луначарского. Токи понимания и симпатии передавались взаимно слушающим и оратору. Так было, например, 17 декабря 1917 года, когда Луначарский выступал на четырех собраниях, а перед этим с наркомом продовольствия А. Г. Шлихтером более двух часов приветствовал колонны рабочих и солдат у могил жертв Февральской революции на Марсовом поле (напомним, что выразительные надписи на могилах героев принадлежат перу Луначарского). Какая громадная нагрузка! Но назавтра в письме жене Анатолий Васильевич пишет: «Вчерашний день принадлежал к числу счастливейших».

    В переходе к сотрудничеству с Советской властью таких лучших представителей интеллигенции, как А. А. Блок, А. Ф. Кони, Ф. И. Шаляпин, С. А. Венгеров, А. Н. Бенуа, В. М. Бехтерев, А. И. Южин, Ю. М. Юрьев и другие, велика личная заслуга А. В. Луначарского. Благодаря его позиции Российская Академия наук в лице ее непременного секретаря академика С. Ф. Ольден-бурга уже в январе 1918 года заявила о своей готовности сотрудничать с Наркомпросом. Можно утверждать, что Луначарский лучше других коммунистов-руководителей воспринял и реализовал на практике мудрые советы В. И. Ленина о бережном отношении к специалистам, к интеллигенции вообще.

    Вернемся к непосредственному участию Луначарского в работе Совнаркома. Подготовка законопроектов и внесение их на утверждение правительства составляли одну из важных сторон работы наркомов. Руководимая Луначарским Госкомиссия по просвещению с ноября 1917 года по июнь 1918 года подготовила свыше 30 декретов, постановлений и циркуляров, которые сформировали новую систему организации народного просвещения, ликвидировали отсталые, антидемократические институты, развивали инициативу масс. Школа и учитель, печать и издательское дело, внешкольное образование и охрана культурных ценностей — вот первоочередные задачи законодателей зимы и весны 1918 года.

    Важнейшие законодательные акты скреплены подписями

    В. И. Ленина и А. В. Луначарского: о роспуске Государственного комитета по народному образованию (20 ноября), о передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение Наркомпроса (11 декабря), о прибавках жалованья учителям (2 января 1918 года), об охране предметов старины и искусства, принадлежащих польскому народу (12 января), и другие. Некоторые декреты принимались непосредственно по докладам Луначарского на Совнаркоме (например, об учителях) и во ВЦИКе. Не раз по поручению В. И. Ленина он готовил и проекты постановлений по вопросам вне компетенции наркома по просвещению. Например, 16 ноября 1917 года Луначарскому было поручено к утру следующего дня написать проект статьи-декларации с обоснованием необходимости издания декрета о революционных судах и ликвидации всех старых учебных учреждений.

    Взаимопонимание между Владимиром Ильичем и Анатолием Васильевичем, безусловно, очень помогало работе наркома. Оно установилось с первых дней работы Совнаркома. А. В. Луначарский оставил в своих воспоминаниях свидетельства доверительных бесед в первые дни и месяцы, в ходе которых Владимир Ильич говорил о первоочередных задачах культурного преобразования страны, давал советы, например, о выпуске книг, доступных широким массам, о необходимости соблюдать осторожность при реформе высшей школы и в то же время о широком доступе в нее пролетарской молодежи. Владимиром Ильичем были рекомендованы наркому его ближайшие помощники М. Н. Покровский и Н. К. Крупская, некоторые другие работники Наркомпроса.

    Случались иногда в их отношениях драматические эпизоды. Получив искаженную информацию о якобы огромных разрушениях в Кремле в ходе революционных боев, А. В. Луначарский 2 ноября 1917 года подал в отставку, о чем поспешила сообщить меньшевистская газета «Новая жизнь». В тот же день В. И. Ленин беседовал с Луначарским, доказывая ему, что подобные слухи не могут оправдать столь серьезный политический акт. «Весьма серьезная «обработка» со стороны великого вождя», по признанию Луначарского, не только убедила наркома, взявшего заявление об отставке назад, но придала ему новые силы. 3 ноября А. В. Луначарский написал взволнованное и яркое обращение ко всем гражданам России «Берегите народное достояние».

    Хочется привести несколько фраз из этого документа — они много говорят о самой личности наркома, его искренности, эмоциональности, вере в добро и людей.

    «Непередаваемо страшно быть комиссаром просвещения в дни свирепой, беспощадной, уничтожающей войны и стихийного разрушения... Нельзя оставаться на посту, где ты бессилен. Поэтому я подал в отставку. Но мои товарищи, народные комиссары, считают отставку недопустимой. Я остаюсь на посту... Но я умоляю вас, товарищи, поддержите меня, помогите мне. Храните для себя и потомства красы нашей земли. Будьте стражами народного достояния». К этим доверительным словам, идущим от сердца к сердцу человека, а не к абстрактным «народным массам», прислушивались многие и становились союзниками молодой власти. 7 ноября Анатолий Васильевич выступил в «Известиях» со статьей «В трудный час», где признал свою ошибку и, главное, сделал вывод, которому затем следовал во всей своей дальнейшей работе. «Каковы бы ни были наши разногласия — мы не смеем дезорганизовывать тот центральный государственный аппарат, количественно и так слабый, которым вынужден пока пользоваться трудовой народ в своей первой самостоятельной борьбе».

    Тема «Ленин и Луначарский», документально подтвержденная обширными материалами 80-го тома «Литературного наследства», тем не менее ждет своего исследователя. Но и сейчас очевидно, что их связывала не только дружная совместная работа в Совнаркоме. Иначе как объяснить известные признания Владимира Ильича: «Этот человек не только знает все и не только талантлив — этот человек любое партийное поручение выполнит, и выполнит превосходно», «На редкость богато одаренная натура... Я его, знаете ли, люблю, отличный товарищ!»1

    Не нужно доказывать, что А. В. Луначарский с огромным уважением относился к вождю партии и революции, высоко ценил его советы, его вкусы, искренне любил его как человека. И многому, думается, учился у Владимира Ильича. В стиле руководства Луначарского Наркомпросом ощутимы черты сходства с руководством Ленина Совнаркомом.

    Многие наркомы отмечали обстановку непринужденности, даже порой веселости в Совнаркоме, что прекрасно сочеталось с деловитостью и четкой организацией дела. «В Совнаркоме царило какое-то сгущенное настроение,— вспоминал Луначарский,— казалось, что самое время сделалось более плотным, так много фактов, мыслей и решений вмещалось в каждую данную минуту». Если организационная сторона не всегда удавалась Луначарскому-наркому, в чем он самокритично признавался, то умение создать атмосферу дружной, целенаправленной работы отличало его

    1 Литературное наследство. М., 1971. Т. 80. С. XXXIII; Горький М. Собр. соч.: В 30-ти т. М., 1952. Т. 17. С. 21.

    всегда. Знакомство с протоколами Государственной комиссии по просвещению, на заседаниях которой помимо ее членов часто присутствовали приглашенные специалисты в той или иной области культуры, убедительно показывает талант А. В. Луначарского как политического руководителя. Умение выслушать доводы всех сторон, порой крайне противоречивые, и сделать обобщение, сконцентрировать внимание на главной задаче, широкий подход к любой проблеме, чувство нового — все это проявлялось в работе наркома, напоминая ленинский стиль руководства. Даже в том, что заседания комиссии проходили интересно, живо и весело, чувствовалась перекличка с буднями Совнаркома.

    Приведем пример постановки А. В. Луначарским важных проблем. На заседании комиссии 13 декабря 1917 года он выступил по вопросу о реформе школы и предложил разработать «широкий план реформы» на основе такой методики: 1) составить критическую картину дела в России и Западной Европе, 2) нарисовать идеальную картину школьного дела, 3) разработать планы-минимумы его реорганизации, 4) организовать образцовые учебные заведения. Такой подход, сочетающий учет мирового педагогического наследия с современным опытом и реальными возможностями страны, был чрезвычайно плодотворен.

    Не следует забывать, что область работы Наркомпроса в те годы была крайне широкой — не только собственно народное просвещение, но все отрасли культуры: театр, живопись, архитектура, кино, печать, радио, библиотеки, музеи, архивы, охрана памятников старины, народное творчество, клубы и другие центры культурной самодеятельности. Суметь объединить и направить все многообразные формы работы, имея при этом дело с миллионами людей, от неграмотных крестьян до академиков, было весьма непросто. Наркому вместе с соратниками по партии удалось с первых шагов организации нового, советского аппарата власти выработать принципы культурной политики. И во многом эти принципы рождались непосредственно в Наркомпросе — звене ленинского Совета Народных Комиссаров.

    Многие считали, да и по сей день считают Анатолия Васильевича чрезвычайно мягким и даже уступчивым в принципиальных вопросах человеком. Это неправда. Мягкость и гибкость действительно были ему свойственны, но вытекали они не только из природных черт характера, но и из глубокого уважения к личности человека. Очень верно заметил много общавшийся с А. В. Луначарским сразу после революции К. И. Чуковский: при благодушных и деликатных манерах Анатолия Васильевича нельзя забывать, что «основную черту его духовного склада составляет воинственность, воля к борьбе». Вспомним и впечатление Н. К. Крупской 1904 года — это «борец».

    Подтверждения этому находим в стиле руководства А. В. Луначарским Комиссией по просвещению — тут и бескомпромиссность, и принципиальность, и умение убедить в своей правоте товарищей. Тут и коллективность в решении важных вопросов, и дух взаимного уважения даже при острых столкновениях мнений. Одним словом, Луначарский умел руководить подлинно демократично. Этот его опыт следует изучать и пропагандировать в наши дни, когда мы вновь учимся жить и работать в условиях демократии.

    Работа в Совнаркоме и Наркомпросе занимала много времени. Почти ежедневно — заседания СНК, продолжавшиеся с 5—6 часов вечера до ночи, а днем — работа в комиссариате, прием посетителей, выступления и доклады. Сначала Луначарский, как и другие комиссары, работал в Смольном. 15 ноября 1917 года Совнарком предложил всем наркомам перевести свою повседневную деятельность в порученные им ведомства. Огромное здание бывшего министерства народного просвещения у Чернышева моста, вспоминала Н. К. Крупская, встретило наркома огромными пустыми комнатами, где на столах лежали неубранные бумаги, не было никаких служащих, кроме курьеров и уборщиц. В эти дни А. В. Луначарский обращается с призывами к сотрудничеству ко всем гражданам России, «Ко всем учащимся» (15 ноября), к артистам петроградских театров (до 6 декабря), «К учащейся молодежи» (27 февраля 1918 года). Очень скоро и приемная наркома, и даже его квартира наполняются людьми разных профессий, которые ищут у А. В. Луначарского ответа на жизненно важные и общественные вопросы. Авторитет его был очень высок, но он заключался, отмечает К. И. Чуковский, не в его посту, а в «обаянии его образованности, в пылком увлечении искусством, в его искреннем, ненапускном уважении к людям ума и таланта». Весь Петроград звал его Анатолием Васильевичем.

    К весне 1918 года в настроениях интеллигенции обозначился поворот к признанию и сотрудничеству с Советской властью. И в этом была немалая заслуга А. В. Луначарского, выступавшего в качестве полномочного представителя Совета Народных Комиссаров. Он поддержал среди интеллигенции высокое звание народного комиссара.

    Дадим слово его современникам. Старейший общественный деятель и юрист, почетный академик А. Ф. Кони, видавший на своем веку немало министров, утверждал, что Анатолий Васильевич — лучший из министров просвещения. Молодой поэт революции В. В. Маяковский буквально вторил старому сенатору: «Ни одна страна в мире не имеет такого министра народного просвещения». Коммунист с 1903 года, преемник Луначарского на посту наркома просвещения А. С. Бубнов называл его, в соответствии с терминологией тех лет, «приводным ремнем от партии к художественной интеллигенции».

    Что касается языков, то напомним один лишь факт: летом 1920 года А. В. Луначарский выступал перед делегацией II Конгресса Коминтерна на английском, французском, итальянском и испанском языках. Кроме того, он говорил и читал на немецком, знал латынь.

    Человек энциклопедических знаний и поистине вулканической энергии, А. В. Луначарский был глубоко творческой натурой. Это проявлялось не только в непосредственной работе в Совнаркоме, но далеко за ее пределами, хотя и было органически с ней связано. Несколько сухих цифр: за 22 года литературно-публицистической деятельности до Октября 1917 года Анатолий Васильевич опубликовал 833 работы, то есть в среднем по 38 работ в год. Начиная с 25 октября 1917 года и только в течение одного 1918 года вышли 203 работы наркома! Здесь доклады о деятельности Совнаркома и Наркомпроса во ВЦИК, на III Всероссийском съезде Советов. Здесь огромное число выступлений на митингах и собраниях, где обсуждались международные проблемы и сегодняшний день революции, роль интеллигенции и пролетариата в судьбах культуры, охрана памятников искусства и положение театров, организация советской школы и открытие памятника Софье Перовской. Чаще всего тогда публиковались краткие отчеты о выступлениях. Бытовало мнение, что Анатолий Васильевич всегда говорил экспромтом. Однажды на вопрос, как он может так хорошо выступать без подготовки, нарком ответил: «То есть как без подготовки? Я к этому готовился всю жизнь». И продолжал готовиться. Все близко знавшие Луначарского люди поражались его громадной работоспособности — до 17 —18 часов в сутки.

    Даже в самые трудные, первые месяцы работы, когда все приходилось делать впервые, А. В. Луначарский находил время написать брошюры об А. Н. Радищеве и К. Марксе (к столетию со дня его рождения), некрологи ушедшим из жизни революционерам — Г. В. Плеханову, М. С. Урицкому, В. Володарскому. Мимо него не прошли ни постановка оперы Н. А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже» в Мариинском театре, ни выход в свет очередного тома полного собрания сочинений А. П. Чехова. Нарком пишет предисловия к книге К- Каутского, хрестоматии футуристов «Ржаное поле» и к монографии К- И. Чуковского об американском поэте Уитмене. Он создает драму для чтения «Фауст и город», переводит с французского «Письмо к русским революционерам» Р. Роллана и стихи М. Буке. Все это только в 1918 году.

    Пишущий для театра драмы нарком, как никто другой, ценил все многообразие доставшегося трудовому народу культурного наследства, понимая вместе с тем реальную опасность утрат при неумении или нежелании правильно воспользоваться этим богатством. Еще до Октября он писал, что даже среди социалистов есть люди, провозглашающие «Долой буржуазную культуру!». Первые же меры Петроградского военно-революционного комитета и Совнаркома по охране Зимнего дворца, музеев, дворцов императорской фамилии и всех их художественных ценностей стали своеобразным камертоном в деятельности А. В. Луначарского. Известны его приказы — благодарности красногвардейцам, охранявшим Зимний, и тем дворцовым служащим, которые в ночь на 26 октября остались на своих постах. С другой стороны, он обратился к ученым и художественной интеллигенции и с их помощью уже в ноябре 1917 года организовал при Наркомпросе коллегию по делам музеев и охране памятников искусства и старины. Такая же организация возникла и в Москве. Анатолий Васильевич привлек к этому благородному делу А. Н. Бенуа, И. Э. Грабаря, В. А. Щуко, И. А. Фомина, И. А. Орбели, Н. Я. Марра, В. П. Зубова и многих других видных деятелей культуры. Уже 9 декабря 1917 года Совнарком принял постановление ассигновать Нарком-просу средства на охрану дворцов и музеев. 1918 год ознаменовался началом реставрации памятников Кремля, принятием 10 марта постановления об организации Комиссии по охране художественных и исторических ценностей, декрета 5 октября об учете и охране памятников искусства, находящихся во владении частных лиц, обществ и учреждений.

    Письмо наркома в Александрийский театр в начале декабря 1917 года начиналось словами: «Занятый сложными делами по охране дворцов и музеев Республики...» Но в это же время необходимо было срочно спасать театры, потому что некоторые горячие головы считали их ненужной буржуазной роскошью. И нарком спешил в театры, помогал художникам и архитекторам, обсуждал с Александром Блоком планы издания русских классиков... «Если бы не было этого заботливого глаза, многое, несомненно, погибло бы в вихре социального переворота» — так оценила роль А. В. Луначарского в сохранении русского искусства и его выдающихся деятелей редакционная коллегия журнала «Народное просвещение» в "статье о наркоме «Десять лет несменно на посту».

    Если значительны заслуги А. В. Луначарского в привлечении интеллигенции на сторону Советской власти, то его отношение к проблеме культурного наследства тем более можно считать историческим достижением. По существу, и в теории, и на практике Луначарский заложил основы подлинно марксистского, то есть уважительного и бережного, отношения к культурному наследию, которое сказывалось на протяжении первого советского десятилетия.

    О деятельности и роли А. В. Луначарского немало писали и еще больше говорили и его современники и потомки. Это понятно: яркая, неординарная личность всегда привлекает внимание и вызывает споры. При этом вырисовываются своего рода закономерности. Первые шаги наркома, первые годы его деятельности, пожалуй, всеми оценивались положительно, часто даже восторженно. Это как раз тот исторический отрезок работы Совнаркома, о котором говорит данная книга.

    В начале 20-х годов прозвучала критика работы А. В. Луначарского и Наркомпроса со стороны В. И. Ленина — критика конструктивная и доброжелательная, пронизанная заботой об улучшении деятельности Наркомпроса в условиях все усложнявшихся культурных задач превращения России нэповской в Россию социалистическую. При этом Владимир Ильич всячески оберегал Луначарского от засилья чисто административной работы, помогая тем самым более полному раскрытию творческих возможностей Анатолия Васильевича.

    Тогда же начались и не прекращаются по сей день споры о личных художественных пристрастиях и вкусах первого наркома по просвещению. Их поднимают сегодня и противники авангарда в искусстве. Думается, что здесь совершается первая несправедливость по отношению к А. В. Луначарскому. Деятели искусства левого направления — художники, скульпторы, актеры — первыми приветствовали победу социалистической революции и протянули руку сотрудничества Советскому правительству. Как государственный деятель, как нарком просвещения, Луначарский принял эту помощь — она нужна была стране, ее культуре. В этом, а не в личных вкусах причина назначений на ответственные посты в Наркомпросе художника Д. П. Штеренберга, В. Э. Мейерхольда, поддержки некоторых футуристов, скульпторов и художников авангарда. Борьба различных течений — от реалистических до авангардистских — во всех областях культуры — закономерное явление начала XX века. И прав был первый советский нарком, давая возможность всем этим направлениям самовыразиться. «Луначарский издавал левых и Пушкина, предвидя будущее» — так кратко, но точно выразили писатели — современники Анатолия Васильевича его широкий, подлинно демократический подход к сложным проблемам искусства.

    Но по отношению к А. В. Луначарскому была допущена и другая, еще большая несправедливость. Он не был репрессирован, как многие его коллеги по первому составу Совнаркома,— он рано умер. Однако устранение его с поста наркома в 1929 году нельзя, по-видимому, объяснить только состоянием здоровья. Этот вопрос предстоит еще исследовать. Бесспорно другое — после смерти А. В. Луначарского издание его работ прекратилось на долгую четверть века. Огромное творческое наследие марксиста-ленинца оказалось за бортом, а роль А. В. Луначарского как государственного и партийного деятеля путем длительного замалчивания была искажена.

    Возвращение А. В. Луначарского к нам началось в 60-е годы, оно продолжается и, надо думать, ускорится, ибо открываются новые возможности более глубокого и объективного анализа опубликованных и неопубликованных материалов жизни и деятельности Анатолия Васильевича. Важно только не терять за деревьями леса, не делать общих выводов из отдельных просчетов (а они, конечно, были у Луначарского), а помнить об исторической роли первопроходцев — первых народных комиссаров, которую они достойно выполняли в труднейших условиях.

    Самим ходом революции — гражданской войной, нищетой и разрухой в результате почти восьми лет кровопролития, начиная с 1914 года, первоочередностью задач восстановления народного хозяйства и организации нового государственного устройства — культурный фронт («Мы тоже на фронте, мы тоже ведем борьбу, мы тоже защищаем Октябрь»,— писал Луначарский в 1927 году) был отодвинут на задний план. На просвещение и культуру не хватало средств. Произошел отток квалифицированных кадров в области культуры и науки в результате эмиграции из Советской России. Только с учетом всех этих факторов можно правильно оценить сделанное Наркомпросом и его руководителем, в частности, за первые полгода Советской власти.

    6 декабря 1917 года А. В. Луначарский писал А. М. Горькому по горячим следам революционных событий: «Да, этому делу я отдаю всю кровь и весь сок нервов и с никогда еще не переживавшимся мной напряжением сил, работая по 20 часов в сутки, я мало-помалу, словно прокладывая туннель сквозь гранит, продвигаюсь вперед». В таком темпе, с таким подъемом и накалом работал нарком просвещения в первые полгода, а затем и дальше — все 12 лет на этом посту. И как бы эту работу подытоживая, Горький в октябре 1932 года говорил Анатолию Васильевичу: «Вы прожили тяжелую, но яркую жизнь, сделали большую работу. Вы долгое время, почти всю жизнь, шли плечо в плечо с Лениным и наиболее крупными, яркими товарищами...» — и уговаривал его начать писать книгу воспоминаний. В ответ Луначарский (он в это время лечился за границей) делился творческими планами «давно-давно задуманных и любовно обдуманных работ» — о «Фаусте» Гёте, о проблемах эстетики, этики и культуры, которые волнуют молодежь, об исследовании природы смеха как «грандиозного явления культуры». Вспоминая о последних днях жизни А. В. Луначарского, его жена Н. А. Луначарская-Розенель рассказала, что однажды он сказал своему врачу: «Я хочу еще пожить, хотя бы для того, чтобы написать книгу о Ленине. Это мой долг. Эта книга будет самым значительным из всего, что я сделал в жизни». К сожалению, этим планам не суждено было сбыться.

    Но сбылось главное дело жизни А. В. Луначарского. На посту первого советского наркома по просвещению ему выпала честь «введения пролетариата во владение всей человеческой культурой».

    Анатолий Васильевич очень любил Петроград — колыбель революции. Он единственный из членов Совнаркома остался, по разрешению В. И. Ленина, в Петрограде после переезда правительства в Москву, остался на некоторое время в качестве представителя Совнаркома и наркома Петроградской трудовой коммуны. Поэтому хочется закончить рассказ о его деятельности в первые революционные месяцы словами, написанными им и высеченными на плитах памятника на Марсовом поле: «В народе жив вечно, кто для народа жизнь положил, трудился, боролся и умер за общее благо».

    Иванова Л. В.— доктор исторических наук

    В декрете II Всероссийского съезда Советов об образовании Рабоче-Крестьянского правительства опубликован его состав. Наркомом финансов в нем значится Иван Иванович Скворцов-Степанов. Известно также, что утвержден он был на этот пост по предложению В. И. Ленина, но назначения не принял и к исполнению обязанностей наркома не приступил.

    Буржуазная пресса поспешила поднять по этому поводу большой шум, утверждая, в частности, будто Скворцов-Степанов «отрицательно относится к Октябрьскому перевороту», а потому-де не хочет входить в большевистское правительство.

    Отказ И. И. Скворцова-Степанова от поста наркома финансов его современники и соратники объясняли разными причинами. Его товарищ по работе в Московской организации большевиков

    Народный комиссар финансов И. И. СКВОРЦОВ-СТЕПАНОВ

    П. Г. Дауге вспоминал, что в разговоре с ним Иван Иванович назвал себя «плохим практиком финансового дела». В. Д. Бонч-Бруевич свидетельствовал, что «только невероятная перегруженность московскими делами заставила его отказаться от этой ответственной должности, которая требовала от него переезда в Петроград».

    Ясно, что основным мотивом поступка Ивана Ивановича были не идейные расхождения, не стремление сохранить прежнее место жительства и уж вовсе не недостаток организаторских или практических способностей, а уверенность в том, что в Москве он, как ответственный редактор газет «Известия» и «Социал-демократ», как партийный литератор и- пропагандист, принесет наибольшую пользу делу революции. Его доводы показались убедительными и ЦК РСДРП (б) и В. И. Ленину, так как вскоре его место в первом Советском правительстве занял его заместитель В. Р. Менжинский. Но сам факт выдвижения И. И. Скворцова-Степанова на пост наркома финансов свидетельствовал о его большом авторитете.

    Что же все-таки заставило В. И. Ленина настоятельно рекомендовать Скворцова-Степанова в состав Совета Народных Комиссаров, который не случайно назывался самым интеллигентным и образованным правительством России? Прежде всего его обширные знания в области экономики, философии, истории, идейная убежденность и последовательность в отстаивании своих взглядов, глубокая порядочность — все то, что Г. М. Кржижановский определял как «многогранные дарования».

    Иван Иванович Скворцов (лишь много позднее к этой его настоящей фамилии прибавится вторая — псевдоним в честь деда Степана Скворцова — Степанов) прошел большой и трудный путь профессионального революционера. Отдав дань народничеству, он в 1896 году окончательно определился как марксист, а вскоре, после II съезда РСДРП, стал большевиком. Вся его жизнь была тесно связана с Москвой. Как отмечает Г. М. Кржижановский, «он как бы сросся с Москвой, Московским центром, с Московской областью». Здесь он учился, здесь был впервые в 1896 году арестован, сюда вновь и вновь возвращался после очередных арестов и ссылок, отнявших в общей сложности восемь лет его жизни. И все годы, после окончания в 1890 году Московского учительского института, продолжал учиться, накапливать знания, изучать марксистскую литературу. Книги стали любимыми спутниками всей его жизни, их он, по собственным словам, «поглощал с великой яростью...». «Он был «самоучкой»,— говорил о нем Г. М. Кржижановский,— сам, своим неустанно продолжавшимся всю жизнь трудом выковывал, звено за звеном, весь свой интеллект и рос, непрерывно рос»1.

    В 1904 году, тридцати четырех лет от роду, когда заканчивалась его очередная двухлетняя ссылка в Восточную Сибирь, он был уже широко известен как талантливый публицист, глубокий экономист и социолог. Бывший вместе с ним в ссылке большевик Б. П. По-зерн вспоминал: «Такие люди, как Иван Иванович Скворцов, отчетливостью своей мысли и ясностью своих суждений производили неотразимое впечатление. Это был лучший тип пропагандиста марксизма».

    Высокообразованным марксистом, окончательно определившимся как твердый и последовательный большевик, вернулся в конце 1904 года из ссылки в Москву И. И. Скворцов-Степанов и сразу же включился в революционную борьбу.

    После 9 января 1905 года одним из центров пропаганды московских большевиков, популярным среди рабочих, стал Музей содействия труду при Техническом обществе. Здесь устраивались лекции о текущих событиях, о положении пролетариев в России, о фабричном законодательстве. Неизменным участником этих лекций был Скворцов-Степанов. Он вел занятия в рабочих кружках Замоскворечья, нередко выступал в слободке близ Симонова монастыря, где жили рабочие завода «Динамо», на квартирах революционно настроенной интеллигенции.

    Еще до ссылки Скворцов-Степанов был кооптирован в состав МК. К началу лета 1905 года при- непосредственном участии И. И. Скворцова-Степанова, М. С. Ольминского, М. Н. Покровского, В. М. Шулятикова создается литературно-лекторская группа МК РСДРП. Большевики — члены группы выступали на рабочих и профсоюзных собраниях в Москве, выезжали в Тверь, Орел, Серпухов, Владимир, Казань, Ярославль, Рязань, Коломну и в другие города. Сбор от выступлений шел в партийную кассу.

    М. Н. Покровский отмечал, что «настоящим, в подлинном смысле организатором» лекторской группы, ее душой стал Иван Иванович. «Это был уже тогда на редкость идейно выдержанный и самостоятельный человек... Маркса и Энгельса он знал великолепно, самоучкой овладел немецким языком для того, чтобы читать их в подлиннике,— но делалось все это не затем, чтобы повторять их слова, а с тем, чтобы усвоить их метод и мышление, их манеру подходить к фактам... Эта идейная четкость, идейная выдержан1 Кржижановский Г. М. Соч. М.; Л., 1936. Т. 3. С. 411.

    ность, я бы сказал, глубокая идейная честность... это качество И. И. внушало глубокое уважение...»

    Скворцов-Степанов в те боевые дни и месяцы написал много листовок и прокламаций. Он входил в состав редакций всех московских социал-демократических газет, сотрудничал в них как автор. Регулярно печатаются статьи Ивана Ивановича и в петербургских партийных изданиях: «Новой жизни», выходившей под непосредственным руководством В. И. Ленина, «Волне», «Новом луче».

    И. И. Скворцов-Степанов известен не только как партийный и государственный деятель и публицист, но и как переводчик «Капитала» К. Маркса.

    К работе над переводом «Капитала» его привел постоянный интерес к марксистской литературе, а также участие в подготовке к изданию книги В. Блоса «Очерки по истории Германии в XIX веке», которая вышла в издательстве С. А. Скирмунта в середине 1905 года. Скворцов перевел эту книгу вместе с В. А. Базаровым. С ним судьба свела его еще в тульской ссылке в конце прошлого века. Они подружились и все эти годы совместно трудились над переводами марксистской литературы.

    В мае 1905 года возникло книжное издательство «Колокол», в редколлегию которого вошли И. И. Скворцов-Степанов, М. Н. Покровский, Н. А. Рожков и М. Г. Лунц. За несколько месяцев ими было подготовлено и издано около 100 книг и брошюр марксистского направления, в том числе работы В. И. Ленина, А. В. Луначарского, Д. И. Курского и других большевиков.

    И наконец, в 1906 году Скворцов-Степанов вместе с Базаровым переводит «Собрание исторических работ» К. Маркса. Отсюда пролегла прямая дорога к делу его жизни — переводу «Капитала».

    Заказ на перевод «Капитала» Иван Иванович получил в конце 1906 года. Потребность в этой книге была очень велика. «Я знал,— вспоминал позднее старый большевик Н. С. Клестов-Ангар-ский,— как трудно достать эту давно распроданную книгу, и потому решил предложить представителю бумажных фабрик Пализе-на купцу Г. А. Блюменбергу издать эту работу Маркса. Тем более что буквально на днях купец интересовался, нет ли что-либо для издания, которое будет пользоваться большим спросом у читателя.

    Долго совещались и подсчитывали купцы и наконец согласились. Теперь я должен был найти переводчиков и редактора.

    В тот же вечер я отправился к Ивану Ивановичу Скворцову, которого знал по его работе в Московской организации».

    Подробно обсудив план будущего издания, Скворцов-Степанов привлек к переводу В. А. Базарова. В конце переговоров Блюменберг заявил, что «для успеха дела он хотел бы привлечь редактора с именем», и назвал это имя — В. И. Ленин.

    Вскоре в газетах появилось объявление о подписке на «Капитал» в трех томах в переводе Базарова и Степанова под общей редакцией В. И. Ленина. Однако Владимир Ильич смог отредактировать лишь первую главу второго тома. Вынужденный вскоре покинуть Россию, он не смог продолжить работу над переводом «Капитала».

    Издание книги заняло два года. Следует сказать, что в первом варианте перевода принимали участие кроме И. И. Скворцова-Степанова В. А. Базаров, М. А. Сильвин-Таганский и М. Г. Лунц, а в редактировании — А. А. Богданов. В последующих изданиях они уже не участвовали. Скворцов-Степанов и в дальнейшем совершенствовал перевод «Капитала», вносил в него все новые и новые уточнения. К русскому изданию книги Иван Иванович составил подробный указатель авторов, чьи произведения К. Маркс использовал в своем труде. Так Скворцов-Степанов стал, по сути дела, первым переводчиком, комментатором и редактором главного труда К. Маркса. Переведенный Скворцовым-Степановым «Капитал» изучали многие поколения русских марксистов. В. И. Ленин считал этот перевод лучшим, имеющим высокую научную ценность, он часто ссылался в своих трудах на него и на другие переводы произведений Маркса и Энгельса, которые сделал Иван Иванович.

    Долгие годы революционной деятельности И. И. Скворцова-Степанова прошли под непосредственным влиянием В. И. Ленина и в тесном контакте с ним. Впервые Иван Иванович познакомился с ленинскими произведениями в тульской ссылке — в 1896 году. А в 1906 году произошла встреча В. И. Ленина и И. И. Скворцова-Степанова. Симпатия и взаимное доверие между ними возникли сразу и на всю жизнь. Через месяц — новая встреча на IV (Объединительном) съезде РСДРП, куда Иван Скворцов под псевдонимом Федоров был избран делегатом от Московской организации большевиков.

    Совместная работа с Владимиром Ильичем еще больше сблизила их. Именно здесь, в Стокгольме, впервые стали они говорить о новом переводе «Капитала».

    В разгар наступившей реакции, весной 1908 года, Иван Иванович навестил Ленина и Крупскую в Женеве. Время было трудное — возникли расхождения Ленина с группой «Вперед», с «богдановцами», со старыми друзьями Скворцова — Богдановым, Базаровым, Луначарским, вставшими на путь критики марксистской философии с идеалистических позиций. Иван Иванович тяжело переживал раскол Ленина с «богдановцами», пытался примирить их. Старый большевик М. А. Савельев писал в 1928 году: «Я знаю, какую массу труда и настойчивости проявлял Владимир Ильич, чтобы оторвать Ивана Ивановича от этой «богдановской скверны», и в этом отношении надо отдать справедливость Владимиру Ильичу: его настойчивость, его деятельная переписка с Иваном Ивановичем, его обращение к Ивану Ивановичу через посредство товарищей — все это делало свое дело...»

    Скворцов подарил Ленину многие свои книги с дарственными надписями, полными уважения и симпатии. Вот одна из них — на переводе книги Р. Гильфердинга «Финансовый капитал» — «Дорогому товарищу Владимиру Ильичу Ленину (Ульянову) на память о совместной работе 1906—1918 гг. Переводчик». Все предреволюционные годы они шли рядом...

    Осенью 1916 года Скворцов-Степанов вошел в состав Московского областного бюро ЦК РСДРП. Но основным смыслом его жизни оставалась издательская деятельность. С первых дней Февральской революции Иван Иванович, по его словам, «в постоянной работе по поручениям МК и ЦК». Он — редактор «Известий Московского Совета», газеты московских большевиков «Социал-демократ». Не было бумаги, типографий, но газета выходила регулярно — поддерживали революционные рабочие и солдаты. Сотрудничал Иван Иванович и в московском большевистском журнале «Спартак» и в петроградских изданиях. Подсчитано, что в 1917 году он опубликовал свыше 100 статей, не считая публикаций без подписи. Они могли бы составить объемистый том партийной публицистики.

    Весной 1917 года большевики избрали его делегатом VII (Апрельской) партийной конференции. На I Московской областной конференции он выступил с докладом по аграрному вопросу, а на городской конференции большевиков — по нескольким вопросам повестки дня. В июне он был избран в Московскую городскую думу и возглавил ее большевистскую фракцию. Их было всего 23 депутата-большевика против двухсот кадетов, меньшевиков, эсеров... «Наша численная слабость нас не смущала,— вспоминал Иван Иванович.— Мы чувствовали за собой растущую силу. И это придавало всем нашим выступлениям решительность и активность. Мы меньше оборонялись, чем наступали». Их призыв к решительным действиям звучал и в Октябре, когда в боях устанавливалась Советская власть в Москве.

    5 января 1918 года в Таврическом дворце в Петрограде собралось Учредительное собрание. Среди депутатов-большевиков — Скворцов-Степанов. Его вместе с Лениным избрали москвичи. С трибуны в ответ на угрозу эсера Лордкипанидзе «порвать с большевиками» он заявляет: «...между нами все кончено. Вы в одном мире — с кадетами и буржуазией, мы в другом мире — с крестьянами и рабочими».

    В статье «Люди с того света» В. И. Ленин так отметил это выступление: «Прав был тов. Скворцов, который в двух-трех кратких, точно отчеканенных, простых, спокойных и в то же время беспощадно резких фразах сказал правым эсерам: «Между нами все кончено. Мы делаем до конца Октябрьскую революцию против буржуазии. Мы с вами на разных сторонах баррикады»1.

    После переезда правительства в Москву, когда «Социал-демократ» слился с «Правдой», Скворцов-Степанов переходит на работу в центральный орган партии, становится членом редколлегии, затем заместителем ответственного редактора. На страницах «Правды» уже в первые месяцы Советской власти появляются его многочисленные статьи по проблемам экономики, образования, внешней торговли. Продолжал он и работу переводчика, все активнее включался в организацию издательского дела в республике.

    Учитывая большие научные заслуги Ивана Ивановича, ВЦИК в середине 1918 года утвердил его в числе первых 45 действительных членов Социалистической академии. Трудно перечислить все книги, написанные и опубликованные им в 20-е годы. Он по-прежнему выступает как крупный теоретик, блестящий публицист, историк международного рабочего движения. Но об одном его произведении хочется сказать особо. Речь идет о книге «Электрификация РСФСР в связи с переходной фазой мирового хозяйства», написанной по прямому поручению В. И. Ленина.

    «Диапазон, размах у Ивана Ивановича был огромный,— вспоминает Г. М. Кржижановский,— времени на составление этой работы ему дано было мало, и я на первых порах, признаться, думал, что он перебарщивает. Однако мы хотели сделать из этой книги совершенно оригинальное произведение, которое совсем не повторяло бы то, что написала Государственная комиссия по электрификации, а давала бы по возможности всякому свежему читателю еще и физические и общеэкономические основы для уразумения всей концепции». Глеб Максимилианович свидетельствует, что еще никогда не имел «такого соратника, такого работника, прочтение рукописей которого не только не предполагало дополнительную работу по переделке, а доставляло истинное удовольствие тому, у кого он по специальности учился»1.

    В. И. Ленин, написавший предисловие к книге, рекомендовал ее вниманию всех коммунистов. При этом отметил, что автору удалось дать удачное изложение труднейших и важнейших вопросов.

    В последние годы жизни (Скворцов-Степанов умер в 1928 г.) он кроме редактирования «Известий», которое вновь принял на себя в 1925 году и вел до конца жизни, несколько месяцев руководил редакцией газеты «Ленинградская правда». В 1926 году он стал директором Института В. И. Ленина.

    Скворцов-Степанов вырос в крупного общественного деятеля: товарищи по партии избирают его делегатом всех партийных съездов — с X по XV. На последнем съезде он стал членом ЦК ВКП(б).

    О И. И. Скворцове-Степанове сохранилось много воспоминаний соратников, друзей, товарищей. Все они отмечают его простоту, доброту, отзывчивость и вместе с тем — твердость, принципиальность, честность и мужество.

    Писатель Федор Гладков вспоминал: «Это был жизнерадостный подвижник, веселый революционер, жизнерадостный романтик. Этот тип людей, цельных, разносторонних в развитии своих способностей, высококультурных, часто встречался... в рядах нашей старой гвардии».

    К этому следует прибавить постоянное чувство ответственности и преданности своему жизненному предназначению — журналистике, теоретической, научной работе и величайшую скромность. Именно эти качества помешали ему, думается, в октябре 1917 года принять на себя обязанности народного комиссара в первом Советском правительстве.

    Качурина А. В. — кандидат исторических наук

    С первых шагов по организации Советского правительства большую роль в нем играл Лев Давидович Троцкий. Он родился 26 октября 1879 года в деревне Яновка Херсонской губернии в семье зажиточного еврейского землевладельца Давида Бронштейна. В последних классах реального училища вступил в революционное движение, участвуя в нелегальных кружках в Одессе и Николаеве, был одним из основателей «Южно-русского рабочего союза» в Николаеве. Арестованный вместе с другими организаторами этого союза, провел более полутора лет в заключении в тюрьмах Николаева, Одессы и Москвы. В 1902 году бежал из ссылки из села Усть-Кут в Восточной Сибири, воспользовавшись фальшивым паспортом на имя Троцкого. Перебравшись в Лондон, Л. Д.. Троцкий знакомится с В. И. Лениным, принимает ак

    Народный комиссар по иностранным делам Л. Д. ТРОЦКИЙ (БРОНШТЕЙН)

    тивное участие в подготовке и работе II съезда РСДРП в 1903 году. В ходе съезда он присоединяется к меньшевикам. Но в конце 1904 года фактически разрывает с ними и становится независимым, внефракционным социал-демократом.

    В начале 1905 года Троцкий нелегально возвращается в Россию. Уже в 1902—1905 годах он становится заметным публицистом и оратором, самостоятельным и творческим марксистом. Вместе с немецко-русским социал-демократом Парвусом (А. Л. Гельфан-дом) Троцкий выдвигает и разрабатывает теорию «перманентной», то есть «непрерывной» революции. Согласно ей, начавшаяся в России революция должна быть непрерывной, то есть перейти от буржуазно-демократического этапа сразу к социалистическому и привести к установлению в России правительства диктатуры пролетариата, а победившая в России социалистическая революция должна быть распространена на страны Западной Европы, пролетариат которой стоит непосредственно перед завоеванием власти в социалистической революции; социалистическая Европа поможет пролетариату России построить социалистическое общество в отсталой, мелкобуржуазной стране. Троцкий принимает активное участие в революционном движении России. Под фамилией Яновский его избирают в Петербургский Совет, где он завоевывает популярность как наиболее радикальный оратор. В конце 1905 года Троцкий председательствует на последнем заседании Совета и, арестованный царской полицией, проводит почти год в тюрьме, а затем на судебном процессе по делу 50 активных деятелей Совета приговаривается к длительной ссылке на север Западной Сибири. Он не прекращает и в тюрьме публицистической работы. Именно в эти годы в практически-политическом плане он приближается к позиции большевиков.

    По пути в ссылку Троцкому удается бежать, он появляется нелегально в Петербурге, а затем переезжает в Финляндию. Там встречается с Лениным и лидером левого крыла меньшевиков Ю. О. Мартовым. После участия в V съезде РСДРП Л. Д. Троцкий переезжает в Вену, где живет вплоть до августа 1914 года. Он активно участвует в социал-демократическом движении Австро-Венгрии и Германии, сотрудничает в австро-немецкой социалистической печати, знакомится с деятельностью социал-демократии Балканских стран. Сам он с 1908 по 1913 год выпускает в Вене популярную рабочую газету «Правда», нелегально переправляемую в Россию. Несмотря на попытки Ленина привлечь Троцкого к общепартийной работе, тот остается независимым и склонным к заключению временных союзов с противниками большевиков-ленинцев. Эти годы — время наибольшей отдаленности и даже

    противостояния между В. И. Лениным и Л. Д. Троцким. Только во время первой мировой войны их взгляды на войну, интернационалистическая позиция объективно быстро сближаются. Но субъективно Ленин по-прежнему относится к Троцкому с недоверием и подозрительностью.

    С началом войны, уже 3 августа 1914 года, Троцкий с семьей оказался высланным из Австро-Венгрии. Он переезжает в Швейцарию, затем во Францию, сотрудничает в интернационалистских газетах «Голос», «Наше слово». В конце 1916 года французские власти высылают Троцкого в Испанию, а оттуда — в Америку. Через несколько недель он уже в Нью-Йорке, работает в редакции левой газеты «Новый мир» на русском языке. Там уже сотрудничают Н. Бухарин, В. Володарский, С. Восков, Г. Чудновский, которые через несколько месяцев окунутся в водоворот политической борьбы революционной России.

    Именно в США застает Троцкого весть о победе Февральской революции. Он едет на родину, но по пути в канадском порту Галифакс его задерживают английские власти и заключают в лагерь Амхерст для интернированных. Только заступничество Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов заставляет русское министерство иностранных дел ходатайствовать о его освобождении. Вечером 4 мая Троцкий прибывает на Финляндский вокзал в Петроград, где его приветствует член исполкома Петроградского Совета Г. Ф. Федоров от имени большевиков и лично от Ленина. 5 мая 1917 года Троцкий впервые выступает на общем собрании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, где открыто поддерживает большевистский лозунг передачи всей власти Советам.

    Старые разногласия насчет «перманентной революции» теперь утратили свою силу. Итогом буржуазной революции в России стало двоевластие. В. И. Ленин в этих условиях выдвинул идею борьбы за переход революции к ее второму этапу, то есть к социалистической революции. Сходными были и рассуждения Троцкого. Сама логика вещей заставляла Троцкого стать ближайшим союзником большевиков. При встрече с Лениным он выразил желание немедленно войти в большевистскую партию, но тот рекомендовал не торопиться, а сделать это после гласного выяснения единства политической позиции. Троцкий вступает в межрайонную организацию объединенных социал-демократов и в ее составе на VI съезде большевистской партии принимается в члены РСДРП (б). Однако уже до этого налаживается тесное практическое сотрудничество Л. Д. Троцкого с большевиками: он пишет проекты ряда резолюций для большевистских фракций Петроградского Совета и

    I Всероссийского съезда Советов. В июльские дни 1917 года Троцкий выступает в едином строю с большевиками. Когда Временное правительство издает приказ об аресте В. И. Ленина и Г. Е. Зиновьева по обвинению «в государственной измене», он требует, чтобы арестовали и его, так как отстаиваемая им политическая позиция ничем не отличалась от большевистской. Партия решила не подвергать риску жизнь Ленина и Зиновьева: ЦК рекомендовал перейти им на нелегальное положение. Троцкий же был арестован в ночь на 22 июля 1917 года и посажен в ту же тюрьму «Кресты», где он уже сидел в 1906 году. Арест и заключение сорвали намечавшееся выступление Троцкого на VI съезде РСДРП (б) с докладом о политическом положении. Вместо него ЦК предложил И. В. Сталину срочно подготовить доклад.

    На VI съезде РСДРП (б) Троцкий был избран в Центральный Комитет партии. Вместе с ним туда вошел его соратник и многолетний друг А. А. Иоффе. После разгрома корниловщины Временное правительство вынуждено было освободить Троцкого под залог. С 5 сентября он активно включается в работу большевистской партии в столице, возглавляет большевистскую фракцию на Демократическом совещании, по нескольку раз в день выступает то во ВЦИК, то в Петроградском Совете, на солдатских и рабочих митингах. Популярность его, начавшая расти еще в мае—июне, теперь достигает высшей точки. 25 сентября 1917 года, по предложению ЦК РСДРП (б), Л. Д. Троцкий избирается председателем Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, перешедшего еще в начале сентября на большевистские позиции. Как член ЦК большевистской партии и председатель Совета, Троцкий принимает самое активное участие в подготовке и проведении Октябрьского вооруженного восстания в Петрограде.

    Хотя в конце сентября и в начале октября у Троцкого имелись расхождения с В. И. Лениным относительно сроков и способов начала восстания (Троцкий, в частности, связывал его начало с резолюцией II Всероссийского съезда Советов и реакцией на постановление о взятии власти со стороны самого Временного правительства), после возвращения Ленина из финляндского подполья они согласовывают свои позиции на двух заседаниях ЦК и на личной встрече с глазу на глаз между заседаниями 10 и 15 октября 1917 года. Троцкий занимает отрицательную позицию по отношению к поступку Каменева и Зиновьева и участвует в попытке смягчить негативные последствия выступления Каменева в газете «Новая жизнь» 18 октября. Он предотвращает внесение Каменевым сепаратной резолюции против восстания на вечернем заседании Петроградского Совета в тот же день.

    Тем не менее в связи с этим выступлением и переносом даты открытия II Всероссийского съезда Советов на 25 октября Л. Д. Троцкий вновь проявлял колебания, стремясь отсрочить начало выступления до открытия съезда. Только начавшееся «контрнаступление» Керенского в ночь на 24 октября, закрытие газеты большевиков «Рабочий путь», угроза ареста членов Военно-революционного комитета Петроградского Совета заставили его выступить раньше. Вечером 24 октября наступательные действия ВРК наконец развернулись. Вскоре в Смольный пришел В. И. Ленин, и в ночь на 25-е восстание со стремительной быстротой начало развиваться.

    Ночь на 25 октября 1917 года является начальной датой истории Советского правительства. Его «утробный период» был весьма кратким -— всего двое суток. На ночном заседании ЦК РСДРП (б), по предложению В. И. Ленина, был обсужден вопрос о формировании нового правительства. Именно Троцкий в ответ на поставленный Лениным вопрос о названии новой власти, предложил заменить буржуазное слово «министр» революционными словами «комиссар», «народный комиссар». При подборе кандидатов на посты народных комиссаров Ленин предложил Троцкому занять пост комиссара по внутренним делам. Этот пост традиционно был самым важным в России на протяжении целого столетия. Но Троцкий отказался. На этот пост был тогда намечен Алексей Иванович Рыков. Троцкому же решили дать пост наркома по иностранным делам. И хотя Троцкий не имел никакого дипломатического опыта, а по своей натуре был скорее человеком прямым, весьма не дипломатичным, он согласился.

    Вот фрагмент воспоминаний Л. Д. Троцкого о событиях ночи на 25 октября 1917 года и последующих часов, когда обсуждался вопрос о формировании правительства и его персональном составе:

    «Власть завоевана, по крайней мере в Петрограде. Ленин еще не успел сменить свой воротник. На уставшем лице бодрствуют ленинские глаза. Он смотрит на меня дружественно, мягко, с угловатой застенчивостью, выражая внутреннюю близость.

    — Знаете,— говорит он нерешительно,— сразу от преследований и подполья к власти...

    Мы смотрим друг на друга и чуть смеемся. Все это длится не больше минуты, двух. Затем — простой переход к очередным делам.

    Надо формировать правительство. Нас несколько членов Центрального Комитета. Летучее заседание в углу комнаты.

    — Как назвать? — рассуждает вслух Ленин.— Только не министрами: гнусное, истрепанное название.

    — Можно бы комиссарами,— предлагаю я,— но только теперь слишком много комиссаров. Может быть, верховные комиссары?.. Нет, «верховные» звучит плохо. Нельзя ли «народные»?

    — Народные комиссары? Что ж, это, пожалуй, подойдет,— соглашается Ленин.— А правительство в целом?

    — Совет, конечно, Совет... Совет народных комиссаров? А?

    — Совет народных комиссаров? — подхватывает Ленин,— это превосходно: ужасно пахнет революцией!»1

    Далее Троцкий рассказывает, что на другой день Ленин предложил назначить его Председателем Совета Народных Комиссаров. «Я привскочил с места,— пишет Троцкий,— до такой степени это предложение показалось мне неожиданным и неуместным. «Почему же?» — настаивал Ленин.— Вы стояли во главе Петроградского Совета, когда он взял власть». Я предложил отвергнуть предложение без прений. Так и сделали»2.

    Троцкий рассказывает, что мысль об участии в правительстве, в управлении страной и его застигла врасплох. Он пытался оказаться вообще вне правительства, оставив за собой руководство партийной печатью. Но Ленин настаивал, чтобы Троцкий не только принял участие в правительстве, но и взял на себя управление внутренними делами. «Я возражал,— откровенно разъясняет Троцкий,— и в числе других доводов выдвинул национальный момент: стоит ли, мол, давать в руки врагам такое дополнительное оружие, как мое еврейство? Ленин был почти возмущен: «У нас великая международная революция,— какое значение могут иметь такие пустяки?» На эту тему возникло у нас полушутливое препирательство. «Революция-то великая,— отвечал я,— но дураков осталось еще немало».— «Да разве ж мы по дуракам равняемся?» — «Равняться не равняемся, а маленькую скидку на глупость иной раз приходится делать: к чему нам на первых же порах лишнее осложнение?..»3

    Доводы Троцкого признали основательными Я. М. Свердлов и еще несколько членов ЦК. Ленин остался в меньшинстве. Однако из правительства Троцкого совсем не отпустили. А на партийную печать, настаивал Свердлов, необходимо поставить Н. И. Бухарина. «Льва Давидовича надо противопоставить Европе, пусть берет иностранные дела. Какие у нас теперь будут иностранные дела? — возражал Ленин. Но скрепя сердце он согласился. Скрепя сердце согласился и я. Так по инициативе Свердлова я оказался на четверть года во главе советской дипломатии»4.

    1 Троцкий Л. Д. Моя жизнь: Опыт автобиографии. Берлин, 1930. Т. 2. С. 59—60.

    2 Там же. С. 61.

    3 Там же. С. 62—63.

    4 Там же. С. 63.

    Однако в первые дни после окончания II Всероссийского съезда Советов, который по докладу Л. Д. Троцкого утвердил постановление о создании Совета Народных Комиссаров как временного рабочего и крестьянского правительства (постановление было написано В. И. Лениным), а самого докладчика — народным комиссаром по иностранным делам, Троцкому пришлось заниматься именно внутренними делами: организацией отпора походу Керенского — Краснова, борьбой с оппозицией внутри ЦК против сохранения власти в руках однопартийного большевистского правительства. Он входит наряду с В. И. Лениным во все чрезвычайные органы для организации разгрома мятежников, участвует в заседаниях ЦК и ВРК, созданного 27 октября штабз ВРК.

    К сожалению, не сохранились протоколы Центрального Комитета партии с 24 по 29 октября 1917 года. Вероятно, в связи с чрезвычайной обстановкой они просто не велись. Тем не менее газетная хроника тех дней в сочетании с сохранившимися документами ВРК и мемуарами дает возможность, хотя и схематично, показать основное направление работы Л. Д. Троцкого в дни 27 октября— 4 ноября 1917 года.

    Так, он вместе с В. И. Лениным приходит 28 октября в штаб ВРК, контролирует его работу. В связи с тем что войска Керенского—Краснова к этому моменту заняли не только Гатчину, но и Царское Село и находились в 20—25 километрах от Петрограда, Ленин и Троцкий настояли на том, чтобы штаб ВРК немедленно переехал в помещение штаба Петроградского военного округа на Дворцовой площади (бывший штаб гвардейских войск) и воспользовался техническим аппаратом штаба и его системой связи. В 5 часов дня 28 октября Ленин и Троцкий приезжают в штаб округа и лично проверяют, как там начал работать штаб ВРКВ ночь на 29 октября Троцкий вместе с Лениным приезжает на Путиловский завод, чтобы убедить рабочих усилить выпуск оружия, пушек, оборудовать блиндированный состав, который мог бы бороться с захваченным мятежниками бронепоездом. Утром 29 октября Троцкий вместе с Лениным участвует в контроле над разработкой Военно-революционным комитетом плана подавления мятежа юнкеров. Мятеж этот удалось к вечеру 29 октября полностью подавить, что сорвало планы контрреволюции, рассчитывавшей помочь наступлению Керенского на Петроград выступлением в самой столице.

    27—31 октября Троцкий выступает на многих митингах и собраниях, особенно среди солдат Петроградского гарнизона, которые с большой неохотой уходили теперь на позиции. Речи Троцкого во многом способствовали перелому в настроении солдат наиболее сознательных воинских частей. Благодаря энергичному руководству, привлечению военных специалистов, в частности полковников Муравьева и Вальдена, а также беззаветному мужеству матросов, красногвардейцев и солдат Петрограда попытки казаков прорваться 30 и 31 октября к Московскому шоссе у Пулковских высот потерпели неудачу. Действуя в направлении вдоль полотна Варшавской железной дороги между Царским Селом и Гатчиной, революционные войска создали угрозу окружения казаков в Царском, и казаки поспешно оставили его. 31 октября в решающем сражении у Пулковских высот казаки потерпели поражение. В ночь на 1 ноября начались переговоры П. Е. Дыбенко с представителями казаков в Гатчине о перемирии и ликвидации военного конфликта.

    Но наряду с этими прямыми военными задачами Л. Д. Троцкий безоговорочно поддерживал В. И. Ленина, отстаивавшего власть, которую II Всероссийский съезд Советов вручил Совету Народных Комиссаров. Дело в том, что трудности первых дней существования Советской власти — прямая враждебность старого государственного аппарата, антисоветский блок, созданный партиями эсеров и меньшевиков в лице организованного в ночь на 26 октября «Комитета спасения родины и революции», затяжной характер борьбы за власть в Москве — вызвали у части членов ЦК РСДРП (б), занимавших ранее правую позицию и выступавших против восстания, надежды на то, что можно будет взять реванш и заставить Совнарком и персонально Ленина и Троцкого отдать власть так называемому «однородному социалистическому правительству». Лидерами этой группы стали Л. Б. Каменев и часть других членов ЦК и ответственных работников партии. Этому способствовало и то, что находившийся под эсеро-меньшевист-ским влиянием Викжель выдвинул ультиматум: если до 12 часов ночи 29 октября не начнутся переговоры о создании «однородного социалистического правительства — от народных социалистов до большевиков», то Викжель объявит всеобщую забастовку, что парализует всю хозяйственную жизнь в стране и сделает невозможным военную победу той или иной стороны. Ленин и Троцкий вынуждены были согласиться на ведение переговоров, однако отказались лично участвовать в них, передав дело лидерам «правой группы». В связи с обострением положения внутри партии Совет Народных Комиссаров, проведя свое первое заседание утром 27 октября, фактически больше не работал. Осуществляли свои функции только глава правительства Ленин и Троцкий, как его фактический заместитель.

    29 октября 1917 года ЦК РСДРП (б) в отсутствие Ленина и

    Троцкого постановил принять участие в переговорах при Викжеле и выделил туда свою делегацию. Ее возглавил Л. Б. Каменев. Хотя в протоколе этого заседания есть некоторые неясности, смысл принятых решений состоял в том, что делегации был дан мандат, разрешающий в случае необходимости лишить Ленина и Троцкого постов при составлении «однородного социалистического правительства». В ходе переговоров Каменев, Сокольников и Рязанов пошли на это. Меньшевики и эсеры соглашались из большевиков «взять» в «однородное правительство» только А. В. Луначарского и М. Н. Покровского. Недаром на заседании ЦК РСДРП (б) 1 ноября Л. Д. Троцкий справедливо сказал, что путем этих переговоров партии, в восстании не участвовавшие, хотят вырвать власть у тех, кто взял ее в бою.

    Недавно у нас наконец опубликован протокол заседания Петербургского комитета РСДРП (б) от 1 ноября, на котором также обсуждался вопрос об «однородном социалистическом правительстве». Ленин и Троцкий хотели опереться на ПК и на созываемую в спешном порядке IV общегородскую конференцию большевиков в борьбе против соглашательского большинства ЦК- В. И. Ленин там резко выступил против позиции «правых» большевиков. Одновременно он высоко отозвался о позиции Троцкого. «Я не могу даже говорить об этом серьезно,— сказал Ленин об идее объединенного правительства.— Троцкий давно сказал, что объединение невозможно. Троцкий это понял, и с тех пор не было лучшего большевика».

    Заслуживают внимания и выступления, произнесенные Троцким на этом заседании. «То, что мы переживаем,— говорил он,— это глубочайший социальный кризис. Сейчас пролетариат производит ломку и смену аппарата власти. Сопротивление их отражает процессы нашего роста. Их ненависть против нас нельзя смягчить никакими словами. Нам говорят, будто у нас с ними одна программа. Дать им несколько мест — и конец. А почему же они помогают Каледину, если программа у них с нами одна? Нет, буржуазия по всем своим классовым интересам против нас. Что же мы против этого сделаем путем соглашения с викжелевцами... Против нас насилие вооруженное, а чем повалить — тоже насилием. Луначарский говорит — льется кровь, что же делать? Не надо начинать было. Тогда признайте: самая большая ошибка сделана была даже не в октябре, а в конце февраля, когда открылась арена будущей гражданской войны.

    Говорят, против Каледина поможет нам соглашение с Викжелем. Но почему сейчас они нас не поддерживают, если они к нам ближе? Они понимают: как ни плоха для них контрреволюция, она верхушкам Викжеля даст больше, чем диктатура пролетариата. Сейчас они сохраняют нейтралитет, недружелюбный по отношению к нам. Они подпускают войска ударников и красновцев. В Вик-желе мне лично запретили сообщить по прямому проводу в Москву, что дела наши в борьбе с Красновым хороши, ибо это-де «может поднять там дух», а викжелевцы, видите ли, нейтральны.

    Соглашение с ними — это продолжение политики Гоца, Дана и др. Нам говорят: у нас нет ситца, керосина, поэтому нужно соглашение. Но я спрашиваю в 1001-й раз: каким образом соглашение с Гоцем и Даном нам может дать керосин?

    Почему Черновы против нас? Они протестуют по всей своей психике, насквозь буржуазной. Они не способны проводить серьезные меры, направленные против буржуазии. Они против нас именно потому, что мы проводим крутые меры против буржуазии. А ведь никто еще не знает, какие жестокие меры мы вынуждены будем проводить. Все, что Черновы способны вносить в нашу работу,— это колебания. Но колебания в борьбе с врагами убьют наш авторитет в массах»1.

    Позиция Троцкого была четкая и определенная: он против коалиционного социалистического правительства, за сохранение власти в руках Совнаркома, составленного из одних большевиков. «Можно ли делить власть с теми элементами,— восклицает Троцкий,— которые и раньше саботировали Советы, а ныне извне борются против власти пролетариата? Все, кто согласны на это, упускают из виду спросить, способны ли те, с кем они хотят разделить власть, проводить нашу программу? Способны ли соглашатели проводить политику экономического террора? Нет. Если мы не способны осуществлять нашу программу, взяв власть, то должны пойти к солдатам и рабочим и признать себя банкротами. Но оставлять в коалиционном правительстве всего лишь несколько большевиков — это ничего не даст. Мы взяли власть, мы должны нести и ответственность».

    Собрание выявило глубокие расхождения. Противниками Ленина и Троцкого выступили достаточно популярные в партии люди, такие, как А. В. Луначарский и В. П. Ногин. Луначарский даже позволил себе назвать Ленина «диктатором». Борьба по вопросу об «однородном социалистическом правительстве» обострялась. Каменев, как Председатель ВЦИК, опирался при этом не только на большевистскую фракцию, но и на левых эсеров, резко критиковавших большевистское однопартийное правительство, но все

    1 Троцкий Л. Д. Сталинская школа фальсификаций. Берлин, 1932. С. 125—

    еще отказывавшихся войти в него. Троцкий поддерживает резолюцию Ленина с осуждением оппозиции внутри ЦК, он первым после Ленина подписывает ультиматум большинства ЦК меньшинству от 3 ноября 1917 года.

    В тот же день состоялось второе заседание Совнаркома, почти целиком посвященное обсуждению вопроса о соглашении с другими партиями и положению в Москве. На нем В. П. Ногин, стремясь склонить СНК к соглашению с меньшевиками и эсерами, обрисовал обстановку в Москве как невыясненную, хотя разгром сил «Комитета общественной безопасности» там уже вполне определился. Ленин и Троцкий на этом заседании выступали за прекращение переговоров о соглашениях с партиями меньшевиков и эсеров.

    В ответ на это 4 ноября 1917 года пять членов ЦК и еще десять наркомов и руководителей ведомств объявили о своем выходе в отставку, чтобы путем этой коллективной меры заставить Ленина и Троцкого сдать власть «однородному социалистическому правительству», но встретились со стальной твердостью. Обратившись к ЦИК Ленин получил полномочия на замещение освободившихся мест в правительстве. Вскоре Зиновьев, Каменев и другие оппозиционеры стали подавать заявления с просьбой разрешить им вернуться к работе в ЦК и в правительстве. Таким образом, этот первый правительственный кризис Советской власти был ликвидирован благодаря исключительной стойкости и солидарности Ленина и Троцкого. Но вся эта борьба отразилась на том, что Совет Народных Комиссаров как солидарное коллективное правительство фактически не действовал целых 20 дней после взятия власти. Реальная власть принадлежала в эти дни лидерам Совнаркома и Военно-революционному комитету Петроградского Совета, как чрезвычайному органу Советской власти. Только в начале декабря 1917 года он сдал ее Совнаркому.

    В течение первых двух недель нарком по иностранным делам Л. Д. Троцкий и не показывался на «Певческом мосту», как звали в Петрограде министерство иностранных дел, расположенное справа от Арки Главного штаба, напротив Капеллы. Его деятельность, как и остальных членов правительства, протекала в Смольном. Именно там были написаны первые обращения к германскому военному командованию с предложением о заключении перемирия. Первое время Ленин и Троцкий работали в одном и том же кабинете, комнате № 67 Смольного. Затем Троцкий переехал в другое помещение. «Кабинет Ленина и мой,— вспоминал Троцкий,— были в Смольном расположены на противоположных концах здания. Коридор, нас соединявший или, вернее, разъединявший, был так длинен, что Ленин шутя предлагал установить сообщение на велосипедах. Мы были связаны телефоном. Я несколько раз на дню проходил по бесконечному коридору, походившему на муравейник, в кабинет Ленина для совещаний с ним. Молодой матрос, именовавшийся секретарем Ленина, непрерывно бегал, перенося мне ленинские записки с двух- и трехкратным подчеркиванием наиболее существенных слов и с заключительным вопросом-ребром. Часто записочки сопровождались проектами декретов, требовавшими спешных отзывов. В архивах Совнаркома хранится немалое количество документов того времени, написанных частью Лениным, частью мною, текстов Ленина с моими поправками или моих предложений с дополнениями Ленина»1.

    Главной задачей тех дней по иностранному ведомству было пустить в ход машину заключения мира, вывести Россию из войны для успешного хода внутренней политики. 7 ноября Совнарком за подписями Ленина, Троцкого, комиссара по военным делам Крыленко, управляющего делами Бонч-Бруевича и секретаря СНК Горбунова отправил приказ Верховному главнокомандующему русской армии генералу Н. Н. Духонину (Духонин был до конца октября только начальником штаба Главковерха А. Ф. Керенского, но 1 ноября 1917 года'тот, отправляясь из Гатчины, передал пост Главнокомандующего Духонину, с чем пришлось считаться и Советскому правительству). Приказ требовал от него без промедления обратиться к военным властям неприятельских армий с предложением немедленно приостановить военные действия с целью начать мирные переговоры.

    Духонин, как известно, уклонился от выполнения приказа. Тогда СНК сместил его, но поручил оставаться на посту до прибытия вновь назначенного Главнокомандующего— прапорщика Н. В. Крыленко. Совнарком одновременно разрешал воинским частям вести переговоры и заключать перемирие с противостоящими им частями неприятельских армий.

    15 ноября в «Правде» за подписями Троцкого и Ленина было напечатано обращение к «Народам воюющих стран» о том, что германский главнокомандующий согласен на заключение немедленного перемирия, чтобы открыть переговоры о демократическом мире, на основе признания самоопределения народов, мира без аннексий и контрибуций. Советское правительство предложило отложить начало переговоров еще на пять дней, до 19 ноября 1917 года, чтобы дать последний шанс своим союзникам присоединиться к переговорам. «Русская армия и русский народ не могут и не хотят дольше ждать,— писал Троцкий.— 1 декабря мы приступаем к мирным переговорам. Если союзные народы не пришлют своих представителей, мы будем вести с немцами переговоры одни».

    Тем временем, получив в свое распоряжение отряд красногвардейцев завода «Сименс-Шуккерт» с Васильевского острова, Л. Д. Троцкий сумел наконец занять помещение министерства иностранных дел на Певческом мосту и Дворцовой площади. Большинство старых сотрудников было уволено. Но часть осталась, включая и квалифицированных специалистов. Немедленно был создан новый издательский отдел под руководством матроса Н. Г. Маркина. Вместе с активным работником Василеостровской районной организации и ПК РСДРП (б) И. А. Залкиндом он начал издание тайных документов, заключенных Россией с союзниками по первой мировой войне («Сборники секретных документов из архива бывшего Министерства иностранных дел»). Это означало выполнение одного из главных обещаний большевиков, которое они давали перед Октябрем. Всего было выпущено семь сборников протоколов и договоров. В упоминавшемся выше обращении Совнаркома от 15 ноября говорилось: «Мы опубликовали тайные договоры царя и буржуазии с союзниками и объявили эти договоры необязательными для русского народа».

    Аппарат советского НКИД быстро рос: к 13 декабря в нем было уже 17 основных отделов и 126 человек штата.

    Однако сам Троцкий все еще занимал свой кабинет в Смольном. Оттуда он отправлял радиограммы. Там же принимал являющихся к нему представителей союзников. Так, 18 ноября он принял начальника американской военной миссии генерала Джадсона. Беседа носила даже дружественный характер. Генерал интересовался, будет ли Советское правительство предпринимать шаги к миру совместно с союзниками. Троцкий ответил, что переговоры с державами Четверного союза будут проходить гласно и союзники могут примкнуть к ним на любом этапе. Затем в начале декабря состоялась его встреча с послом Франции в Петрограде Нулансом. Она окончилась безрезультатно. Резкое объяснение имел Троцкий и с начальником французской военной миссии генералом Нисселем в связи с антисоветским характером сообщений, распространяемых бюро информации при миссии. Вот почти и все официальные контакты, которые имел Троцкий как нарком иностранных дел в ноябре—декабре 1917 года в Петрограде.

    Главным оставался контроль за деятельностью советской делегации, выехавшей в Брест-Литовск для переговоров с Германией и ее союзниками. 23 ноября было опубликовано правительственное сообщение о ходе переговоров. Главой германской делегации был назначен принц Леопольд Баварский, немецкий главнокомандующий Восточным фронтом. Он поручил ведение переговоров своему начальнику штаба генералу Гофману. Советская делегация, возглавлявшаяся членом ЦК РСДРП (б) А. А. Иоффе и имевшая в своем составе военных экспертов, русских генералов, огласила при начале переговоров декларацию о принципах демократического мира без аннексий и контрибуций. Немцы заявили, что они люди военные и такими вопросами не занимаются. Был согласован срок перемирия на 28 дней, начиная с 10 декабря 1917 года. Если какая-либо из сторон не заявит о своем отказе за семь дней до начала военных действий, перемирие должно было автоматически продлеваться. В сообщении советской делегации констатировалось, что ни один представитель союзников не прибыл в Брест-Ли-товск. 27 ноября ВЦИК одобрил действия советской делегации на переговорах в Брест-Литовске, подтвердил ее полномочия и поручил предпринимать «все необходимые шаги для осуществления скорейшего перемирия в целях борьбы за всеобщий мир народов на демократических началах»1.

    «Мирные переговоры начались 9 декабря,— вспоминал Л. Д. Троцкий,— через полтора месяца после принятия декрета «О мире»: срок совершенно достаточный для того, чтобы страны Антанты могли определить свое отношение к вопросу. Наша делегация внесла с самого начала программное заявление об основах демократического мира. Противная сторона потребовала перерыва заседания. Возобновление работ откладывалось все далее и далее. Делегации Четверного союза испытывали всякого рода затруднения при формулировке ответа на нашу декларацию. 25 декабря ответ был дан. Правительства Четверного союза «присоединились» к демократической формуле мира: без аннексий и контрибуций на основе самоопределения народов. 28 декабря в Петрограде произошла колоссальная демонстрация в честь демократического мира. Не доверяя немецкому ответу, массы все же поняли его как огромную моральную победу революции. На другое утро наша делегация привезла нам из Брест-Литовска те чудовищные требования, которые Кюльман (германский министр иностранных дел.— В. С.) предъявил от имени центральных империй. «Для затягивания переговоров нужен затягиватель»,— говорил Ленин. По его настоянию я отправился в Брест-Литовск. Признаюсь, я ехал, как на пытку»2.

    С этого начинается сложная полоса в поведении и тактике

    1 Декреты Советской власти. М., 1957. Т. 1. С. 160.

    2 Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 87.

    Троцкого, которая до самого последнего времени трактовалась как «предательская», ибо она связана с отказом Троцкого подписать немецкие условия мира, директивой «ни мира, ни войны» и последовавшим нарушением немцами перемирия. Эту цепь можно продолжать и дальше— начавшееся 18 февраля 1918 года немецкое наступление, паническое бегство частей русской армии, занятие германскими войсками оставшейся ранее не оккупированной части Латвии, всей Эстонии, Нарвы, Пскова и части Псковской губернии. Наконец, предъявление германской стороной гораздо более тяжелых условий мира, чем в первый раз...

    Да, ошибка, допущенная Троцким, несомненна, и впоследствии он сам признал ее. Но надо разобраться в ее причинах, а главное, проследить за конкретным поведением наркома по иностранным делам, когда перед Лениным вдруг появилась новая громадная внутренняя опасность — «левые коммунисты» во главе с Бухариным!

    Итак, разберемся по порядку. Дадим снова слово Троцкому: «Переговоры тянулись. И нам, и нашим противникам приходилось сноситься по прямому проводу со своими правительствами. Провод нередко отказывался служить. Всегда ли действительно виною были физические причины, или же бывали мнимые повреждения, вызывавшиеся стремлением противника выиграть темп, этого мы не могли проверить. Перерывы заседаний бывали, во всяком случае, часто и длились иногда по нескольку дней. Во время одного из таких перерывов я совершил поездку в Варшаву. Город жил под немецким штыком. Интерес населения к советским дипломатам был очень велик, но выражался осторожно: никто не знал, чем все это кончится. Затягивание переговоров было в наших интересах. Для этой цели я, собственно, и поехал в Брест. Но я не могу приписать себе в этом отношении никакой заслуги. Мои партнеры помогали мне, как могли»1.

    Каковы же были немецкие условия мира, из-за которых шло само это затягивание переговоров? Германская сторона предложила, чтобы линия фронта, на которой остались войска в момент перемирия, была избрана в качестве временной границы между Россией и Германией с ее союзниками. Эта граница должна была бы существовать вплоть до заключения всеобщего мира. До той же поры оккупированные Германией территории Польши, Литвы, части Латвии должны были бы оставаться под управлением германской «полицейской власти». Русская армия, как хорошо знал Троцкий и как он узнавал из ответов на свои запросы, не могла больше сражаться. Мечтать о военном изменении этой линии в пользу России или об угрозе силой не приходилось. Поэтому нужно было принимать эти условия после того, как немцы кончат дипломатическую игру и предъявят их ультимативно. Собственно, к этому сводились директивы В. И. Ленина Троцкому, как говорит об этом наша историографическая традиция. А пока ультиматума не было, нужно было «тянуть».

    У Троцкого оказалось неожиданно много времени. После длительного периода он вновь получил возможность читать немецкие газеты и поначалу с жадностью набросился на них. Но вскоре и они не заполняли весь вынужденный досуг. Тогда Троцкому пришла такая идея: не написать ли между делом «Историю Октябрьской революции»? В составе делегации было несколько высококвалифицированных стенографисток из канцелярии бывшей Государственной думы. Им и стал он диктовать свою работу. Вскоре получилась книжка листов на восемь, предназначенная автором прежде всего для иностранного читателя. «Меньше всего я ожидал,— признавался Троцкий,— что Брест станет для меня местом литературной работы. Ленин был буквально счастлив, когда я привез с собой готовую рукопись об Октябрьской революции. Мы одинаково видели в ней один из скромных залогов будущего революционного реванша за тяжкий мир. Книжка была вскоре переведена на дюжину европейских и азиатских языков»1.

    И все же: во имя чего нужно было тянуть время, зачем читать немецкие газеты, ездить в Варшаву и сочинять брошюру об Октябре? На что, собственно, надеялись как Троцкий, так и Ленин, давший Троцкому такую директиву? Надо прямо сказать, что надеялись они на то, что революционный пример русских рабочих и солдат, свергнувших буржуазное Временное правительство, вызовет немедленное желание у немецких солдат и рабочих последовать их примеру и свергнуть кайзеровское правительство, обратить оружие против собственной буржуазии.

    Разумеется, такое развитие событий было возможно, но никто не мог гарантировать, что оно пойдет именно этим путем. Впрочем, это позднее легко было так рассуждать. В обстановке первых легких успехов нашей революции известий о революции в Германии ждал и Ленин. 7 января 1918 года он написал 21 тезис за немедленное заключение мира, основывавшийся на предложенных немцами аннексионистских условиях. Но 21 января 1918 года при первых же, не оправдавшихся потом, непроверенных известиях о волнениях в Германии и Австрии написал 22-й тезис, прямо противоположный всем предыдущим. «Массовые стачки в Австрии и в Германии,— писал Ленин,— затем образование Советов рабочих депутатов в Берлине и в Вене, наконец начало 18—20 января вооруженных столкновений и уличных столкновений в Берлине, все это заставляет признать, как факт, что революция в Германии началась. Из этого факта вытекает возможность для нас еще в течение известного периода оттягивать и затягивать мирные переговоры»1.

    Таким образом, известный революционный романтизм не был чужд не только стороннику мировой революции Троцкому, но и осторожному Ленину.

    Во время одного из перерывов в переговорах в начале января 1918 года Троцкий прибыл в Петроград и изложил Ленину и руководству партии суть немецких предложений. Последовала серия заседаний, на которых вопрос о заключении мира стал обсуждаться с предельной горячностью. 8 января, именно тогда, когда В. И. Ленин прочел свой 21-й тезис, результат голосования на расширенном заседании ЦК РСДРП (б) был таким: 15 человек за позицию В. И. Ленина: заключить сепаратный аннексионистский мир, 32 человека за ведение революционной войны с Германией, 16 — за то, чтобы объявить войну прекращенной, демобилизовать армию, но мира не подписывать. Последняя точка зрения представляла собой мнение Л. Д. Троцкого.

    11 января 1918 года ЦК заседал один. После тщательного обсуждения мнения практически разделились. Ленин дважды выступал на этом заседании и критиковал точку зрения Троцкого. «То, что предлагает тов. Троцкий,— прекращение войны, отказ от подписания мира и демобилизация армии,— говорил он,— это интернациональная политическая демонстрация. Своим уводом войск мы достигаем того, что отдаем немцам Эстляндскую социалистическую республику. Говорят, что, заключая мир, мы этим самым развязываем руки японцам и американцам, которые тотчас завладеют Владивостоком. Но пока они дойдут только до Иркутска, мы сумеем укрепить нашу социалистическую республику. Подписывая мир, мы, конечно, предаем самоопределившуюся Польшу, но мы сохраняем Эстляндскую республику и даем возможность окрепнуть нашим завоеваниям. Конечно, мы делаем поворот направо, который ведет через весьма грязный хлев, но мы должны его сделать. Если немцы начнут наступать, то мы будем вынуждены подписать всякий мир, а тогда, конечно, он будет худшим. Для спасения социалистической республики три миллиарда контрибуции не слишком дорогая цена. Подписывая мир теперь, мы воочию показываем широким массам, что империалисты (Германии, Англии и Франции), взявшие Ригу и Багдад, продолжают драться, а мы развиваемся, развивается социалистическая республика»1.

    Но, несмотря на всю силу убеждения, Ленин не смог одержать в этот раз победы. При голосовании девять человек против семи высказались за формулу Троцкого: «мы войну прекращаем, мира не подписываем». Тогда Ленин поставил на голосование еще одну формулу: «мы всячески затягиваем подписание мира». Она была принята 12 голосами при одном против.

    Надо сказать, что Ленин не шел на открытый конфликт с Троцким. Пока Троцкий был в Брест-Литовске, Ленин мог переключиться на внутренние проблемы. И действительно, сделано было очень много. И в области создания первых структур для социалистического строительства и управления экономикой, и для борьбы с контрреволюцией. В последнем смысле наиболее удачной для большевиков акцией был созыв 5 января 1918 года Всероссийского Учредительного собрания. Открыв его и предложив одобрить декреты Советской власти, сведенные в «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа», большевики получили отказ от эсеро-меньшевистского большинства членов Учредительного собрания. В свою очередь это дало большевикам видимость законного основания для немедленного роспуска Учредительного собрания. Тем самым одна из важнейших задач внутренней политики была решена. Добившись полукомпромисса на заседании ЦК 11 января, Ленин провел после этого 11L Всероссийский съезд Советов, на котором произошло полное объединение Советов рабочих и солдатских депутатов с Советами крестьянских депутатов, приняты «Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа» как первая часть будущей Советской Конституции и Закон о социализации земли.

    В последней декаде января Троцкий вновь в Брест-Литовске. Он телеграфировал оттуда, что немцы -затягивают переговоры. Прямой провод был выведен из строя. Множились слухи о революции в Германии и Австрии. Положение Троцкого осложняла прибывшая туда делегация Украинской Центральной рады, пытавшаяся вести с немцами отдельные переговоры в то время, как советские петроградско-московские сводные части взяли Харьков и двигались к Киеву. В отсутствие Троцкого немцы наконец предъявили ультиматум — это произошло 15 (28) января 1918 года. Ленин ответил: «Наша точка зрения вам известна». Что это означало? Документ о том, что ЦК дал прямое указание на заключение мира, пока не опубликован. Поэтому, в сущности, у Троцкого была только одна «точка зрения»: постановление ЦК РСДРП (б) от 1 1 января, а именно «мы войну прекращаем, мира не заключаем» с дополнением «всячески затягиваем подписание мира». Затягивать было больше нельзя, значит, нужно было делать вывод. Троцкий его и сделал. Он прервал переговоры с заявлением о том, что Россия мира не подписывает, но состояние войны объявляет прекращенным и армию демобилизует. Поздно вечером 28 января (11 февраля) Троцкий отправляет телеграмму в Ставку Н. В. Крыленко с предписанием отдать приказ в ночь на 29 января о прекращении состояния войны с Германией и демобилизации русской армии.

    Один из членов коллегии Ставки, С. Флоровский, телеграфирует об этом В. И. Ленину в Смольный. Ленин, обдумав этот важнейший факт, дает распоряжение секретарю Совнаркома Н. П. Горбунову отменить этот приказ всеми возможными способами Это решение подтверждается на заседании Совнаркома в ночь на 30 января: приказ Крыленко отменяется. Но в войска он уже попал. На ряде участков фронта началась стихийная демобилизация, которую не смог задержать и вторичный приказ об ее отмене.

    Утром 21 января 1918 года в Смольном Ленин беседует с Троцким, только что прибывшим из Брест-Литовска. Содержание этой беседы неизвестно, но можно сделать вывод, что она не была легкой. Троцкий самоуверенно убеждал Ленина, что немецкое командование не посмеет наступать, а если такой приказ и будет отдан, солдаты не пойдут в бой. Заехав в Наркомат иностранных дел, Троцкий вздыхает с облегчением: на посту своего заместителя он видит Г. В. Чичерина, утвержденного в этой должности 13 января 1918 года. Во время Октябрьской революции Чичерин находился в английской тюрьме. Советское правительство настойчиво боролось за его освобождение. Только отказ в выдаче выездных виз английским гражданам, осуществленный в середине декабря по распоряжению Троцкого, заставил английские власти освободить Чичерина. Теперь Чичерин взял на себя всю практическую работу по руководству НКИД и налаживанию его деятельности.

    А в Смольном в напряженном ожидании находились члены ЦК и СНК. Начнут ли немцы наступление? Недельный срок перемиСм.: Владимир Ильич Ленин: Биографическая хроника. Т. 5. С. 240.

    рия после прекращения переговоров истекал 17 февраля 1918 года. И вот в этот день было получено сообщение германского командования от 16 февраля о том, что оно считает перемирие прекращенным и с 12 часов 18 февраля возобновляет военные действия.

    Снова в ЦК начинается острейшая борьба. Ленин теперь с железным упорством требует немедленного принятия немецких условий мира и телеграфного сообщения Германии о согласии. Ему возражают и Троцкий со своими сторонниками, и Бухарин со своими. Но за это ленинское предложение подано только шесть голосов, а против — семь.

    С фронта уже поступили сообщения о начале немецкого наступления и начавшемся беспорядочном отступлении русских войск. На заседании Совнаркома Ленину удается настоять на принятии решения о посылке телеграммы немцам, содержащей согласие на подписание мира. Одновременно отдается распоряжение о том, чтобы оказывать немцам любое, даже слабое сопротивление. Но никакие приказы не могли уже совладать с мощным желанием армии разойтись по домам — воевать она больше не могла. Немцы быстро продвигались вперед. В Петрограде и его окрестностях предпринимались экстренные меры по ускорению формирования новой Красной Армии, собирались красногвардейские части и партизанские отряды. Но 24 февраля, захватив Псков и выйдя на рубеж реки Наровы, немцы сами прекратили дальнейшее наступление.

    Только 23 февраля были получены новые германские условия мира, гораздо более тяжелые, чем те, которые были предъявлены ультимативно 15 января и отвергнуты Троцким 28-го. На заседании ЦК РСДРП (б) 23 февраля большинством в семь голосов против четырех голосов «левых коммунистов» и при четырех воздержавшихся (Троцкий, Иоффе, Крестинский, Дзержинский) ленинское предложение было принято, а затем ВЦИК также утвердил принятие немецких условий. Советская власть была спасена, однако очень большой ценой, которая могла бы быть неизмеримо меньше, если бы Троцкий не был так уверен в своих прогнозах относительно близости германской революции и невозможности кайзеровских войск возобновить свое наступление.

    Признав теперь свою ошибку, Троцкий стал помогать Ленину в его борьбе против «левых коммунистов», содействовать скорейшему принятию мира и его ратификации на IV экстренном съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Но дальнейшее пребывание его на посту народного комиссара по иностранным делам в этой ситуации было невозможным. После переезда Советского правительства в Москву 13 марта 1918 года Троцкого назначают единоличным комиссаром по военным и морским делам взамен существовавшей там коллегии.

    Эти дни были для Троцкого временем самокритичных раздумий, осознания своего просчета. Вместе с тем именно в ходе брестской эпопеи Троцкий смог убедиться в превосходстве аналитического ума Ленина, признал его первенство над собой. Об этом он откровенно заявил 3 октября 1918 года в одном из выступлений: «Я считаю в этом авторитетном собрании долгом заявить, что в тот час, когда многие из нас, и я в том числе, сомневались, нужно ли, допустимо ли подписывать Брест-Литовский мир, только тов. Ленин с упорством и несравненной прозорливостью утверждал против многих из нас, что нам нужно через это пройти, чтобы дотянуть до революции мирового пролетариата. И теперь мы должны признать, что правы были не мы»1.

    Перемещение Троцкого на новый пост было не «ссылкой», а выдвижением. Брестские события показали, что Советская власть без сильной и дисциплинированной армии может стать легкой добычей империалистических хищников. В связи с заключением Брестского мира не только вся Украина, часть Белоруссии и Псковской губернии стали объектом оккупации кайзеровской Германии, но и страны Антанты высадили свои экспедиционные части под предлогом охраны складов военного имущества в Мурманске, Владивостоке, а затем и в Архангельске. Старая же армия подлежала демобилизации. Лишь несколько тысяч человек предпочли организованно перейти в Красную Армию (так, в Петрограде, например, часть солдат гвардии Финляндского резервного полка объявила себя красным Финляндским полком), в нее перешли и некоторые автоброневые части, авиационные отряды. В целом же военное строительство надо было начинать с нуля.

    Декрет от 15 (28) января 1918 года провозглашал добровольческий принцип создания Красной Армии. Доброволец заключал контракт на полгода, получал заработную плату, обмундирование и прочее. Через полгода он имел право возобновить или расторгнуть договор. К началу марта в эту добровольческую РККА записалось всего несколько десятков тысяч человек. В Петрограде, Москве и других крупных городах существовали красногвардейские отряды из рабочих. Они получали за свою службу средний заработок от предприятия, а потом и от государства. Эти отряды использовались Советской властью в первых боях с контрреволюцией на Украине, в Белоруссии, в Финляндии. Пока красногвардейцы воевали, многие предприятия, где они раньше работали,

    1 Троцкий Л. Д. Моя жизнь. Т. 2. С. 123.

    остановились. Тогда часть их также перешла в Красную Армию. Словом, в марте 1918 года Советские Вооруженные Силы представляли собой пеструю, лоскутную картину из некоторых частей старой армии, вновь формируемых красноармейских добровольческих частей и красногвардейских, а также партизански* отрядов, созданных в момент немецкого наступления. Все это надо было объединить, решить массу организационных, снабженческих и кадровых вопросов.

    Назначение Троцкого на высший военный пост исходило от В. И. Ленина и было поддержано Я. М. Свердловым по партийной и советской линиям.

    «Был ли я подготовлен для военной работы? — задавался вопросом Троцкий в автобиографии.— Разумеется, нет. Мне не довелось даже служить в свое время в царской армии. Призывные годы прошли для меня в тюрьме, ссылке и эмиграции. В 1906 году суд лишил меня гражданских и воинских прав. Ближе я подошел к вопросам милитаризма во время Балканской войны, когда я несколько месяцев провел в Сербии, Болгарии и затем в Румынии. Но это был все же общеполитический, а не чисто военный подход. Мировая война всех вообще на свете приблизила к вопросам милитаризма, в том числе и меня. Повседневная работа в «Нашем слове» и сотрудничество в «Киевской мысли» побуждали меня новые сведения и наблюдения приводить в систему. Но дело шло все же прежде всего о войне как продолжении политики и об армии как ее орудии. Организационные и технические проблемы милитаризма все еще отступали для меня на задний план. Зато психология армии — казармы, траншеи, бои, госпитали — занимала меня чрезвычайно. Это позже весьма пригодилось... В капиталистических странах дело идет о поддержании существующей армии, т. е., в сущности, лишь о политическом прикрытии самодовлеющей системы милитаризма. У нас дело шло о том, чтобы смести начисто остатки старой армии и на ее месте строить под огнем новую, схемы которой нельзя было пока еще найти ни в одной книге. Это достаточно объясняет, почему к военной работе я подходил с неуверенностью и согласился на нее только потому, что некому было иначе взяться за нее.

    Я не считал себя ни в малейшей степени стратегом и без всякого снисхождения относился к вызванному революцией в партии разливу стратегического дипломатизма. Правда, в трех случаях — в войне с Деникиным, в защите Петрограда и в войне с Пилсуд-ским — я занимал самостоятельную стратегическую позицию и боролся за нее то против командования, то против большинства ЦК. Но в этих случаях стратегическая позиция моя определялась политическим и хозяйственным, а не чисто стратегическим углом зрения. Нужно, впрочем, сказать, что вопросы большой стратегии и не могут иначе решаться».

    Но до вопросов «большой стратегии» было еще далеко. Троцкому приходилось в это время туго. Он учился на ходу, усваивал десятки новых понятий и сведений в день, вникал во все новые и новые тонкости организации армии и ее снабжения. 4 марта 1918 года, по его предложению, Совнарком создает Высший Совет Народной Обороны или Высший Военный Совет. Троцкий становится его председателем, подбирает кадры. От левых эсеров в Совет входит П. П. Прошьян. Своим заместителем по наркомату Троцкий делает двадцатишестилетнего военного врача Э. М. Склянского. На долгие годы он будет его главным помощником по всем военным делам. Когда Троцкого назначают 6 сентября 1918 года председателем Революционного Военного Совета республики (РВСР), Склян-ский становится его заместителем вплоть до 1924 года.

    Троцкий принимает участие в разработке и проведении в жизнь всех важнейших декретов по военному ведомству в период март— июль 1918 года. Так, 8 апреля 1918 года Совнарком принимает декрет об учреждении волостных, уездных, губернских и окружных комиссариатов по военным делам. Система эта существует до настоящего времени. Тогда же создается Всероссийское бюро военных комиссаров (через год оно переименовывается в ПУР — Политуправление РККА при РВСР), 8 мая вместо Всероссийской коллегии по формированию Красной Армии был создан Всероссийский главный штаб. Усилиями всех этих органов к 20 апреля число красноармейцев и командиров было доведено до 196 тысяч. Однако этого количества было явно недостаточно. 22 апреля 1918 года вводится всеобщее воинское обучение граждан. Одновременно проводятся первые мобилизации бывших офицеров и генералов. Идея привлечения военных специалистов, как и старых буржуазных специалистов в народном хозяйстве, одновременно выдвигалась и обосновывалась В. И. Лениным и Л. Д. Троцким. Наконец, надо сказать и о том, что V Всероссийский съезд Советов принял 10 июля постановление «Об организации Красной Армии». Это постановление вводило вновь всеобщую воинскую повинность трудящихся с 18 до 40 лет. Оно открывало возможности для формирования действительно массовой армии.

    Л. Д. Троцкий быстро понял значение внешних стимулов, наград и отличий для такой специфической среды, как военнослужащие. Еще в декабре 1917 года на волне общедемократического движения в армии были упразднены все воинские звания, знаки различия, ордена и медали. Но в апреле 1918 года Л. Д. Троцкий издает приказ о введении нового отличия Красной Армии — красной звезды на головном уборе вместо старой «романовской» кокарды. В центр красной пятиконечной звезды с овальными гранями был помещен молот и плуг как символы союза двух классов — рабочих и крестьян, создающих новую армию. Разрабатываются образцы новых знамен для частей. Затем вводится наградное оружие, а в августе 1918 года Троцкий впервые предлагает ввести и орден «Красному воину» или «Воину-интернационалисту». В дальнейшей разработке эта идея привела к учреждению первого советского ордена — ордена Красного Знамени. И все же Троцкий как политический командир всей Красной Армии, как революционный военный министр еще не проявил себя в марте —июле 1918 года. Громкая слава, успехи и поражения, восторг сподвижников и интриги врагов ждали его в недалеком будущем, начавшемся с августа 1918 года.

    В этот же период он выступает и как активный член ЦК (Политбюро еще не было, весь состав ЦК, избранный VII съездом партии, составлял 15 человек) и Совнаркома. «Перед заседаниями, на которых разбирались принципиальные вопросы или вопросы, приобретавшие важность вследствие столкновения ведомств, Ленин настаивал по телефону, чтоб я ознакомился заранее с вопросом. Современная литература о разногласиях Ленина и Троцкого перегружена апокрифами (написано в 1929 году.— В. С). Бывали, конечно, и разногласия. Но неизмеримо чаще бывало так, что мы приходили к одному и тому же выводу, обменявшись двумя словами по телефону или независимо друг от друга. Когда выяснялось, что мы с ним смотрим на вопрос одинаково, то уж ни он, ни я не сомневались, что проведем нужное решение. В тех случаях, когда Ленин опасался чьей-либо серьезной оппозиции своим проектам, он напоминал мне по телефону: «Непременно приходите на заседание, я вам дам слово первому». Я брал слово на несколько минут, Ленин раза два за время моей речи говорил «правильно». Это предрешало вопрос.

    Не потому, что другие боялись выступать против нас. Тогда и в помине не было нынешнего равнения по начальству и отвратительного страха скомпрометировать себя каким-нибудь неудобным словом или голосованием. Но чем меньше было бюрократического подобострастия, тем больше был авторитет руководства. При моем расхождении с Лениным могли вспыхнуть и вспыхивали иногда большие прения. В случае же нашего согласия обсуждение всегда было очень кратким. Когда нам не удавалось сговориться, мы обменивались во время заседания записочками. Если при этом обнаруживались расхождения, Ленин направлял прения к отсрочке вопроса. Записочка о несогласии с ним бывала иногда написана в шутливом тоне, и тогда Ленин при чтении ее как-то вскидывался всем телом. Он был очень смешлив, когда уставал. Это в нем была детская черта. В этом мужественнейшем из людей вообще были детские черты. Я с торжеством наблюдал, как он забавно борется с приступом смеха, продолжая строго председательствовать. Его скулы выдавались тогда от напряжения еще более»1.

    Эти слова Троцкого о Ленине не случайны в его воспоминаниях. Уважение к Ленину, признание его исключительности и гениальности пронизывают все мемуары Троцкого. Они отражают действительный факт: Троцкий стал после Октября и особенно после Бреста наиболее близким к Ленину членом правительства и ЦК. Их сотрудничество крепло, и отдельные разногласия лишь оттеняли сотрудничество по большинству вопросов. Но свое место второго человека в партии и государстве Троцкий еще должен был завоевать...

    Старцев В. И.— доктор исторических наук

    Делегат II Всероссийского съезда Советов А. Ломов писал в десятую годовщину революции: «Ночью — так около 3 часов утра, положение совершенно определилось: фактически власть находилась в наших руках. Надо было формировать правительство. Надо было налаживать деловую революционную работу... Рабочая революция вздымала на своих волнах новых деятелей, в буре и натиске рождалась новая эпоха в истории человечества. Как происходило формирование новой власти, нового правительства?

    Наше положение было трудным до чрезвычайности. Среди нас было много прекраснейших высококвалифицированных работников, было много преданнейших революционеров, исколесивших Россию по всем направлениям, в кандалах прошедших от Петербурга, Варшавы, Москвы весь крестный путь до Якутии и Верхо

    Народный комиссар юстиции

    Г. И. ОППОКОВ (Л. ЛОМОВ)

    янска, но всем надо было еще учиться управлять государством. Каждый из нас мог перечислить чуть ли не все тюрьмы в России с подробным описанием режима, который в них существовал. Мы знали, где бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством и не были знакомы ни с банковской техникой, ни с работой министерств».

    Ломов вспоминал, как Ленин в Смольном, поймав «очередную свою жертву», не выпускал ее до тех пор, пока не добивался от нее согласия занять пост наркома. «Желающих попасть в наркомы было немного. Не потому, что дрожали за свои шкуры, а потому, что боялись не справиться с работой. Ленин энергично искал кандидатов в наркомы и на ответственные посты. И после этого ЦК тут же оформлял очередное назначение. Разногласий никаких не было»1.

    Одной из таких «жертв» Ленина стал Ломов. Зная его как опытного профессионала-подпольщика, активно участвовавшего в подготовке восстания в Петрограде и Москве, человека целеустремленного, организованного, ищущего, Ленин выдвинул его кандидатуру на пост наркома юстиции.

    В то время Ломову исполнилось 29 лет 2, а за плечами уже были годы борьбы и преследований, аресты, ссылки, тюрьма. С тринадцати лет, будучи гимназистом, он стал участвовать в работе социал-демократических кружков, а через 2 года, в 1903 году, вступил в Саратовскую организацию РСДРП, примкнув после ее раскола к большевистскому крылу партии. К этому времени относится первое упоминание в делах саратовской охранки о «предосудительном» поведении Георгия Оппокова: в списке участников первомайской сходки 23 апреля 1903 года на Зеленом острове значится: «Оппоков-гимназист».

    С юношеским пылом он отдался революционной борьбе против царизма в годы первой русской революции: был организатором боевой дружины в Волжском судоходном районе, сотрудничал в газете «Саратовская волна», работал в нелегальной типографии, избирался членом Саратовского комитета партии. В сводке наблюдений охранки за март 1905 года имя семнадцатилетнего Г. И. Оппокова встречается в списке членов нелегального социал-демократического центра города. В петербургском легальном журнале «Новая жизнь», в котором печатались В. И. Ленин и

    "1 Пролетарская революция. 1927. № 10 (69). С. 171 — 172. 2 Г. И. Оппоков (Ломов — литературный псевдоним) родился в январе 1888 г. в г. Саратове. Сын дворянина. Его отец — управляющий Саратовским отделением Государственного банка, прослужив в этой должности более 30 лет, вынужден был ее оставить из-за революционных прегрешений сына Георгия. В автобиографии Ломов написал: «выходец из буржуазной интеллигентской среды».

    М. Горький, появились первые корреспонденции Георгия Оппокова об ученическом движении в Саратове.

    В 1906 году Георгий Оппоков поступил на юридический факультет Петербургского университета и стал активным членом Петербургской организации. Преследования и угроза ареста заставили Георгия Ипполитовича в конце 1907 года покинуть столицу и перебраться в Москву. Он был избран членом Московского окружного комитета РСДРП, а затем стал его секретарем. Отсюда послан делегатом на общерусскую конференцию большевиков в Финляндии. Там он и познакомился с В. И. Лениным.

    В конце 1909 года Георгий Ипполитович — секретарь Петербургского комитета. Позже он вспоминал о своей работе в годы революции: «...жили нервной жизнью подпольщиков, окруженные провокаторами. Как было трудно тогда сохранить себя живым революционером среди измен, предательств и безнадежной обывательщины, ползущей на тебя со всех сторон».

    Его вновь арестовывают и ссылают в Архангельскую губернию «под гласный надзор полиции». Работая среди рабочих лесопильных заводов и ссыльных, одновременно, как записал он потом в автобиографии, «начал с большим увлечением заниматься полярными исследованиями», участвовал в экспедициях в Крестовскую губу Новой Земли, в Чешскую губу Северного Ледовитого океана, «изъездил Северный Ледовитый океан и все тундры (на оленях, собаках, лошадях и т. д.)»1.

    Освобожденный в феврале 1913 года, Оппоков выехал в Саратов, а осенью вернулся в Москву, где вместе с А. И. Рыковым занялся восстановлением разгромленной охранкой Лефортовской партийной организации и организации профсоюза металлистов. Между ссылкой и новым арестом (в 1914 г.) успел сдать экстерном государственный экзамен и получить диплом об окончании университета. После недолгого заключения в Таганской тюрьме (не было явных улик) его выслали на три года из Москвы. Уехал в Саратов. Там снова партийная работа: создавал первые группы большевиков; вместе с М. С. Ольминским, В. П. Антоновым выпускал первую легальную большевистскую антивоенную газету «Наша газета».

    За участие в железнодорожной забастовке, прошедшей под антивоенными лозунгами, ее организаторы — Оппоков, Антонов, Нацаренус — были арестованы и 10 февраля 1916 года высланы на три года в Сибирь. Местом ссылки определили село Качуга

    1 Деятели СССР и революционного движения России: Энциклопедический словарь Гранат. М., 1989. Стб. 338.

    Верхне-Ленского уезда. В этом селе было около ста политических заключенных, и больше половины — большевики, среди них Иннокентий Стуков, Георгий Оппоков, Станислав Косиор. Они поддерживали тесные связи с подпольными большевистскими организациями Сибири и центра России, вели большую пропагандистскую работу среди ссыльных. Весть о Февральской революции достигла Качуги 5 марта 1917 года. Ссыльные большевики добрались до Иркутска и оттуда поездом отправились в Москву.

    За плечами у Георгия Оппокова было четырнадцать лет революционной деятельности. Его избирают членом Московского областного бюро РСДРП (б) и МК, заместителем председателя Московского Совета рабочих депутатов. По решению ЦК партии он принимает деятельное участие в подготовке VII (Апрельской) Всероссийской конференции большевиков и в самой конференции.

    19 июля на Московской общегородской конференции РСДРП (б) его избирают делегатом на VI съезд РСДРП (б), а затем в президиум съезда и в состав ЦК партии. В августе 1917 года, после съезда, «политическое положение было чрезвычайно напряженным и продолжало все более обостряться,— писал Ломов в воспоминаниях.— В нашей партии и в ЦК боролись два течения: одни товарищи во главе с тов. Лениным стояли за форсирование вооруженного восстания, другие считали его преждевременным... Тт. Свердлов, Сталин, Троцкий в Петербурге и тт. Бухарин, Осин-ский, Яковлева, я, Стуков — в Московском областном бюро нашей партии вели линию к решительному бою с правительством Керенского. На точке зрения «умеренных» в Ленинграде стояли Каменев и Зиновьев, к ним же примыкала часть москвичей»1. Для Георгия Ипполитовича началась жизнь на колесах. Как член Московского областного бюро партии он разъезжает по рабочим центрам Центрально-промышленного района. Ярославль, Москва, Иваново-Вознесенск, Москва. Разъясняя решения съезда, Ломов в августе почти каждый день выступает на митингах и собраниях. Блестящий оратор, он пользовался неизменным успехом у рабочих, солдат, демократических масс.

    После корниловских событий встал вопрос о восстановлении лозунга «Вся власть Советам!». На заседании МК РСДРП (б) разгорелся спор, брать ли власть Советам или нужно создавать другой орган власти, с более широким представительством от разных политических течений. Этот спор отвлекал от решения практической задачи — от борьбы за власть. Выступая на пленуме Моссовета, Ломов говорил: «...центральный вопрос в условиях настоящего времени заключается не в том, чтобы выдумать, какая власть, в составе каких лиц нужна, а необходимо до этого постараться добиться завоевать эту власть... Мы готовим свои силы к борьбе за власть. Мы стараемся соединить широкие круги революционной демократии, чтобы в нужный момент эту власть завоевать силами революционной демократии. Органы этой власти выдвинутся и создадутся в процессе борьбы за власть. Такова наша точка зрения...»

    3 октября Ломов в Петрограде на заседании ЦК партии доложил о положении дел в Московской области. Запись в протоколе: «...в области настроение крайне напряженное. Во многих местах мы в большинстве в Советах. Выдвигается массами требование о каких-либо конкретных мероприятиях»1. Позже, как отмечалось на III Московской конференции РСДРП (б), эта информация и представленная Ломовым резолюция Московского областного бюро с требованием к ЦК «взять ясную и определенную линию на восстание» способствовали усилению «левой части» ЦК.

    Ломов вернулся в Москву, но через несколько дней был вызван телеграммой Свердлова на заседание ЦК. «Мы едем из Москвы на заседание ЦК в Петербург,— вспоминал Ломов.— Нам поручено отстаивать линию на восстание во что бы то ни стало...»2.

    Признав, что «вооруженное восстание неизбежно и вполне назрело», ЦК предложил всем организациям партии руководствоваться этим и с этой точки зрения обсуждать и разрешать все практические вопросы. Это решение дало ясную ориентировку руководящим работникам МК и Московского областного бюро РСДРП (б) и сняло разногласия в их среде. «Мы знали о трудностях на этом пути,— писал Ломов.— Весь состав нашего Областного бюро, до конца спевшийся во всех вопросах, разъехался по области во все крупные рабочие центры. Мы условились о том, как на случай призыва к восстанию мы дадим знать местным организациям, установили шифр, подготовили программу первых шагов восставшего пролетариата»3.

    «Надо хорошо подготовиться,— говорил Ломов на заседании Московского совета профсоюзов 13 октября,— чтобы не быть разбитыми... Надо связаться с Питером, сговориться, какие там принимают меры, и в контакте со всеми организациями выступить».

    На заседании узкого состава Московское областное бюро для

    Протоколы ЦК РСДРП(б). Август 1917 — февраль 1918. М., 1958. С 74 Пролетарская революция. 1927. № 10 (69). С. 167. 3 Там же. С. 168.

    руководства и координации действий в момент выступления создало Партийный боевой центр, в который от Областного бюро вошли И. Н. Стуков, В. В. Осинский и кандидатом А. Ломов.

    17 октября на пленарном заседании Московского Совета рабочих и Совета солдатских депутатов между меньшевиками и большевиками при обсуждении вопроса об Учредительном собрании разгорелась дискуссия, которая переросла в обсуждение вопроса о переходе власти в руки Советов. Меньшевики И. А. Исув и Б. С. Кибрик предлагали «напрячь все силы, чтобы сомкнуть фронт (демократии) и готовиться к Учредительному собранию». Н. М. Лукин и А. Ломов, выступившие от большевистской фракции Московского областного бюро Советов, разъясняли, что, поскольку в России нет условий для проведения демократических выборов в Учредительное собрание, постольку необходим созыв съезда Советов, который создаст прочную базу для созыва Учредительного собрания. На заседании Ломов был избран делегатом на II Всероссийский съезд Советов.

    Революция нарастала. По поручению МОБ РСДРП (б) Ломов и Ногин едут в Петроград, чтобы «связаться и сговориться» о совместном одновременном выступлении. 22 октября на заседании Петроградского Совета Ломов выступил с сообщением о разгроме войсками Временного правительства Калужского Совета, что означало начало организованного наступления контрреволюции.

    24 октября Георгий Ипполитович участвует в заседании ЦК, где были распределены обязанности по руководству восстанием. В кратком протоколе заседания записано: «Поручается тт. Ломову и Ногину немедленно информировать Москву обо всем здесь происходящем»1. Было решено, что один из них должен обязательно ехать в Москву.

    27 октября на II съезде Советов Г. И. Оппоков был утвержден народным комиссаром юстиции в составе первого Советского правительства. И в тот же день отправился в Москву, где накануне, 25 октября, был заочно избран в состав Военно-революционного комитета. «Мы бешено несемся в Москву,— вспоминал потом он.— Несмотря на то что последние две ночи как-то не пришлось спать, заснуть невозможно. Что-то там в Москве? Почему там затягивается восстание? Неужели Москва и провинция не поддержат победивший Петроград?.. Москва. С вокзала мчусь в Совет. В состав Московского военно-революционного комитета, который только что сформировался, входили... Усиевич, Муралов, я, Смирнов, Аро-сев и ряд других товарищей. Положение гораздо труднее, чем в Пе

    Протоколы ЦК РСДРП (б). С. 120.

    тербурге... Москва — это два лагеря... Еду на Курскую железную дорогу, на большое собрание. Меня встречают товарищи из Ревкома. Бурное собрание: мы ведем свою линию. Викжель «викжелит» вовсю. Но главное, что нужно для победы,— молодые, полные энтузиазма рабочие, крепкие ревкомы — налицо. Наши готовы на все»1.

    Как член Московского ВРК, Ломов, вместе с А. И. Рыковым, В. М. Смирновым, Н. И. Мураловым был в гуще восстания, которое затянулось до конца октября. Сложная обстановка в Москве заставила ВРК обратиться с просьбой о помощи в Петроград. Из Петрограда прибыл отряд моряков во главе с Федором Расколь-никовым. Свою встречу с Ломовым в Военно-революционном комитете он описал так: «В комнате заседаний комитета находился тов. Ломов Г. И. (Оппоков), который выполнял всю текущую работу. Ему непрестанно приходилось выбегать в соседнюю канцелярию, чтобы отдать для переписки на машинке ту или иную заготовленную бумажку. Я вынес впечатление, что он в Москве производил организационную работу, аналогичную той, которую в Питере в первые дни революции нес на себе В. А. Антонов-Овсеенко. Тов. Ломов имел крайне утомленный вид — на его лице явственно отпечатались следы бессонных ночей. Однако эта физическая усталость ничуть не отражалась на работе, которая в его руках спорилась быстро и аккуратно. Тов. Ломов без всякой задержки выдал мне все нужные документы»2.

    Находясь в Москве, Ломов не принимал участия в работе Совета Народных Комиссаров. В это время важно было поставить «у руля» в Москве политически закаленных работников, способных отбивать атаки противников Советской власти. В состав президиума Моссовета были избраны М. Н. Покровский (председатель), А. Ломов (заместитель), П. Г. Смидович, И. И. Скворцов, К. Г. Максимов, Е. Н. Игнатов, В. П. Ногин, А. И. Рыков. Фактически руководить Советом пришлось Георгию Ипполитовичу, так как Покровский часто отсутствовал, разъезжал по своим научным делам. Даже ночевал он в Моссовете: «Койка у меня там стояла, фактически удавалось поспать 3—4 часа в сутки, но иногда и без сна». Под его руководством проходила национализация московских банков, предприятий, борьба с саботажем.

    В конце 1917 — начале 1918 года значительную часть руководства Московского областного бюро РСДРП (б) составляли «левые коммунисты» (в их числе и Ломов). В период борьбы вокруг

    1 Пролетарская революция. 1927. № 10 (69). С. 174.

    2 Раскольников Ф. Ф. Кронштадт и Питер в 1917 году. М., 1990. С. 266.

    заключения мирного договора е Германией узкий состав МОБ стал играть роль организационного центра «левых коммунистов» во всероссийском масштабе, выступив против мирной политики Советского правительства.

    Еще до подписания Брестского мира лидеры «левых коммунистов» Н. И. Бухарин, Г. И. Оппоков и другие подали заявление о выходе из ЦК партии и отставке с постов народных комиссаров.

    ЦК рассмотрел их заявление и предложил в связи с напряженнейшей обстановкой временно продолжать исполнять свои обязанности. После ратификации мирного договора «левые коммунисты» вновь заявили об отказе участвовать в работе Совета Народных Комиссаров, а Г. И. Оппоков, Н. И. Бухарин и М. С. Урицкий — в ЦК. Оппоков был избран в президиум ВСНХ, затем назначен заместителем председателя.

    В 1921 году Ломов получает новое назначение — член Сибирского бюро ЦК РКП и председатель Сибпромбюро ВСНХ, член Сибревкома (до осени 1921 года). С осени 1921 по 1923 год работал в Екатеринбурге — был избран членом Уралбюро ЦК РКП и председателем Уральского экономического совета. В 1923 году назначен председателем Нефтесиндиката, далее— в 1926 — 1929 годах — работал на Украине председателем правления Дон-угля, являлся членом Политбюро ЦК Компартии Украины. Только одно перечисление должностей, занимаемых Ломовым, говорит о большой нагрузке. И можно понять его обращение в 1931 году к В. В. Куйбышеву, пригласившему Ломова к себе на пост зампреда Госплана: «Я не был в отпуске с 1922 года и, впрягаясь в большую работу, не хочу быть измученной лошадью».

    В Госплане он проработал до 1934 года. А затем — член бюро Комиссии советского контроля. Был делегатом всех съездов партии и съездов Советов, проходивших в этот период.

    Человек глубоких знаний, многосторонних интересов, Ломов был юристом и экономистом, публицистом и театральным критиком. В кругу близких ему людей были Н. И. Вавилов, Г. М. Кржижановский, Л. Б. Красин. По рассказам сына Ломова, Юрия Георгиевича, отец страстно любил музыку, книги, театр. Был в дружбе с Б. В. Щукиным, В. И. Качаловым, Рубеном Симоновым, Ц. Л. Мансуровой, В. В. Софроницким. Его статьи регулярно публиковались в созданной им «Экономической газете», в «Правде», «Известиях ВЦИК», журнале «Народное хозяйство». Много брошюр написал по хозяйственным вопросам. Хорошо знал Маяковского, Марину Цветаеву. В семье Ломовых многие годы хранился архив Цветаевой, а после ареста Георгия Ипполитовича его жена передала цветаевский архив Елизавете Яковлевне Эфрон, своей подруге, сестре С. Я. Эфрона.

    В 1924 году в издательстве «Московский рабочий» вышла брошюра А. Ломова «Алексей Иванович Рыков. Краткие биографические сведения». Георгия Ипполитовича связывали с Рыковым товарищеские отношения, долголетняя совместная партийная и советская работа. Когда начались аресты, Ломов предчувствовал неблагополучный исход и для себя. Но тем не менее в семью постоянно приходили дети уже арестованных — Татьяна Смилга, Юрий Карахан, сын Пятакова — Юра Васильев. В то время как многие от них отвернулись, Ломовы обращались с ними очень тепло и ласково, старались помочь им чем могли. Незадолго до ареста Георгий Ипполитович намеревался усыновить сына Пятакова, который жил с тяжело больной матерью.

    Арестовали Георгия Ипполитовича Ломова 25 июня 1937 года. Ему было инкриминировано, по словам сына, «дружба с Бухариным и Рыковым и то, что он сдерживал «карающую руку правосудия в топливной и энергетической промышленности». Когда его уводили из дома, он сказал жене и детям: «Что бы про меня ни говорили — верьте, что ни перед людьми, ни перед партией я ни в чем не виноват».

    В 1968 году в день восьмидесятилетия со дня рождения Ломова «Правда» писала: «Какой бы высокий пост Ломов ни занимал, он всегда оставался настоящим революционером, личностью яркой, беспокойной, ищущей. И еще: он всегда понимал, что, по известному определению Ленина, высшая должность на земле — быть человеком».

    Кузьмина Т. Ф.— кандидат исторических наук

    Председатель по делам национальностей И. В. ДЖУГАШВИЛИ (СТАЛИН)

    Когда 26 октября 1917 года В. И. Ленин писал проект постановления II Всероссийского съезда Советов «Об образовании рабочего и крестьянского правительства», последним в списке лиц, предлагаемых им в состав Совета Народных Комиссаров, он включил И. В. Джугашвили (Сталина). Ему предназначался пост председателя по делам национальностей.

    Любопытно, что все псевдонимы, под которыми членов нового правительства, включая и его главу, хорошо знали в партии и партийной печати, давались в скобках после указания их подлинной фамилии. К руководству страной выдвигались новые лидеры, и они намеревались войти в историю не под кличками, столь щедро налипшими к ним за годы, в основном нелегальной, революционной деятельности. Но, по иронии судьбы, именно в этом естественном желании жизнь отказала им. В энциклопедических справочниках всего мира биографические статьи о них открываются псевдонимами, ставшими символами, а подлинные фамилии заняли скромное место в скобках.

    Фамилия Джугашвили и тогда мало что говорила, даже партийцы знали его как Давида, Кобу, Нижерадзе, Чижикова, Ивановича, Василия. Ему было без малого 38 лет. Шестнадцать из них он отдал профессиональной революционной работе. Нелегальной, полной опасностей, арестов (шесть — за период с 1902 по 1913 год), ссылок (их тоже шесть), побегов (четыре, и все удачные).

    Интернационалистом-большевиком, как утверждал в 1922 году один из членов ЦК Коммунистической партии Грузии, Сергей Кав-тарадзе, Джугашвили стал в 1904 году. «Раньше,— по свидетельству того же Кавтарадзе,— он был вроде бундовца на грузинский лад». Говорилось об этом открыто и вполне официально, но никогда и никакого опровержения не последовало.

    В годы первой российской революции в Закавказье широкое распространение получили листовки, защищавшие большевистские взгляды по национальному вопросу. Их автор — Коба — отстаивал единство многонационального пролетарского отряда региона. Писал он просто, хотя и прямолинейно. Но именно в отсутствии полутонов, резкой полемичности формулировок, граничащих с грубостью, было нечто привлекающее читающую партийную публику. Это нередко импонировало ей больше излишнего, на ее взгляд, теоретизирования.

    В декабре 1905 года в Таммерфорсе на I конференции РСДРП Коба в первый раз увидел Ленина. Тот несколько разочаровал его, ибо вел себя иначе, чем надлежало вести себя, по представлениям молодого революционера, «великому человеку»: появлялся в зале заседаний раньше других, опускался до обыкновенных бесед с обыкновенными делегатами, словом, «нарушал некоторые необходимые правила». Став вождем, Сталин никогда не позволял себе этого.

    Две новые встречи с Лениным произошли на IV (Стокгольм, апрель 1906 года) и V (Лондон, май 1907 года) съездах партии. В отчетах о последнем из них, опубликованном в газете «Бакинский рабочий», впервые проскользнет фраза, свидетельствующая о неприязни, которую вызвала у провинциального функционера исключительная яркость и блеск его будущего «врага», европейски образованного и даже внешне рафинированного Льва Бронштейна — Троцкого. Коба назвал его «красивой ненужностью»1. Возможно, национальность Троцкого подвигла Сталина и на неблагодарный «анализ» национального состава съезда, где значительное число меньшевиков оказалось, по его подсчетам, евреями. В шутливом замечании, авторство которого было переадресовано другому человеку, что «меньшевики — еврейская фракция, большевики — истинно русская, стало быть, не мешало бы нам, большевикам, устроить в партии погром»1, наметилась прямая линия к знаменитому анекдоту конца 20-х годов, принадлежащему Раде-ку. По воспоминаниям технического секретаря Политбюро Б. Ба-жанова, Радек как-то озадачил его вопросом: «Какая разница между Моисеем и Сталиным?» И, смеясь, ответил сам: «Моисей вывел евреев из пустыни, а Сталин — из Политбюро».

    Джугашвили стал Сталиным во второй половине 90-х годов. Именно так он подписывал в то время большинство своих статей. Так он подписал и самую известную свою работу предреволюционного периода «Марксизм и национальный вопрос», написанную по просьбе Ленина.

    Это было время, когда шло уточнение программных положений о праве наций на самоопределение, осознание места и роли национально-освободительного движения в революционной борьбе. Известно, что партийная программа 1903 года ограничивалась признанием «права нации на самоопределение за всеми нациями, входящими в состав государства», связывая его с решением классовых задач пролетариата. Отсюда содержание этого права определялось как содействие самоопределению не народов и наций, а пролетариата в каждой национальности. Формы его осуществления виделись не в национальной автономии, поддержка которой оговаривалась исключительными обстоятельствами, а в утверждении политических и гражданских свобод, права всех, независимо от пола, языка, религии, расы, нации и т. д., на свободное демократическое самоопределение.

    Грозовая предвоенная обстановка в Европе вызвала особый интерес к национальному вопросу. Одна за другой появились работы ряда видных социал-демократических специалистов, утверждавших необходимость борьбы за так называемую национально-культурную автономию. Поскольку это накладывалось на сепаратистские настроения в социал-демократии России, затушевывало единство классовых задач пролетариата и без политического самоопределения оставалось «пустым идеалом мещан», Ленин счел необходимым серьезно заняться этими проблемами, прежде всего определением нации, задач национально-освободительного движения, соотнесенности в нем классовых и национальных начал.

    Прорабатывая в конце 1912 года брошюру голландского социал-демократа профессора Амстердамского университета А. Пан-некука «Классовая борьба и нации», Ленин трижды подчеркнет его утверждение о том, что определение нации, данное австрийским социал-демократом О. Бауэром, как «совокупности людей, объединенных общностью судьбы в характерную общность», является «совершенно правильным». К этому же утверждению относятся и вынесенные на поля книги два вопросительных знака. Ленин отдавал предпочтение более четким характеристикам. Он и выделил их в заметках на полях работы Паннекука: общность политико-экономического развития, общность языка, территории, культуры.

    Бросается в глаза, что именно эти параметры, отвечая на вопрос: «Что такое нация?» — будет выделять и обосновывать Сталин.

    Совпадения эти, конечно, не случайны. Во второй половине декабря 1912 года, именно тогда, когда Ленин завершал чтение брошюры Паннекука, Сталин нелегально прибыл в Краков для участия в совещании партийных работников и членов еоциал-демокра-тической думской фракции большевиков, созванном ЦК РСДРП.

    За короткое время это была уже вторая встреча его с Лениным в Кракове: в первой половине ноября он приезжал на заседания членов ЦК РСДРП. Естественно, что национальный вопрос, приобретший в то время особую остроту, не мог не обсуждаться. Похоже, что и сталинская статья «На пути к национализму (Письмо с Кавказа)», опубликованная в одном из январских номеров «Социал-демократа», была написана в Кракове.

    Представляется бесспорным, что и выбор темы, и ее решение подсказаны Сталину Лениным, обеспокоенным в то время националистическими тенденциями, грозившими единству рабочих рядов. А если вспомнить, что Сталин не знал ни одного европейского языка и посему не мог иметь собственного суждения о том, как ставился вопрос в социал-демократической литературе, то ни о какой авторской самостоятельности в данном случае и речи быть не может.

    Ссылок на А. Паннекука у Сталина нет, хотя Владимир Ильич в письме к Горькому на Капри в феврале 1913 года утверждал, что «один чудесный грузин засел и пишет для «Просвещения» большую статью, собрав все австрийские и пр. материалы»1. (Подчеркнуто Лениным.— А. Н.)

    Пробить публикацию старательного Кобы стоило Владимиру Ильичу определенных усилий. Он дважды обращался насчет нее к Каменеву, ибо не все в партии разделяли содержащееся в статье безоговорочное отрицание культурно-национальной автономии (например, секретарь большевистской думской фракции и Бюро ЦК РСДРП Е. Ф. Розмирович). Ленин настаивал на том, чтобы статья «чудесного грузина» была бы принята хотя бы как дискуссионная, что не помешало ему вскоре напрочь забыть фамилию своего протеже. В письме к Г. Е. Зиновьеву в июле 1915 года он спрашивает: «Не помните ли фамилию Коб ы?»1 Чуть позже, адресуясь к Карпинскому, повторяет: «Большая просьба: узнайте (от Степко или Михи и т. п.] фамилию «К о б ы» (Иосиф Дж...?? мы забыли). Очень важно!!»

    Как видим, о какой-либо близости Ленина с молодым грузинским революционером говорить нельзя, хотя он щедро знакомил его в процессе работы над статьей по национальному вопросу с новейшими трудами по проблеме, со своими замечаниями и выводами. В том же письме Горькому (1913 год) Ленин сообщал: «Есть две хорошие с.-д. брошюры по национальному вопросу: Штрассера (речь идет о работе, которую Сталин, с подачи Бухарина, использовал даже со ссылкой на оригинал.— А. Н.) и Паннекука. Хотите, пришлю? Если у Вас найдется, кто переведет Вам с немецкого?»3

    У Горького переводчиков не было. У Сталина нашлось. И даже не один, а два. Кроме Ленина переводчиком стал Бухарин, также находившийся в Вене, где шла работа над этим безусловно важным документом партии по национальному вопросу.

    Основные направления критики О. Бауэра и определения признаков нации сделаны Сталиным с явным учетом ленинских, а может быть, и бухаринских замечаний. Да и остальные разделы сталинской работы не содержат ничего нового по сравнению с оценками и выводами, содержащимися в статьях и письмах Ленина того времени.

    Главную цель сталинской статьи Ленин видел прежде всего в том, чтобы дать бой «за истину против сепаратистов и оппортунистов из Бунда и из ликвидаторов». С этой задачей автор вполне справился, что и дало основание Владимиру Ильичу высоко оценить работу Сталина и настаивать на ее публикации.

    Однако ряд важнейших ленинских положений, обозначенных им при чтении Паннекука, в сталинском пересказе потерялись. Так, остались нераскрытыми следующие понятийные формулы: «значение политического момента», «решающее значение политико-экономического развития», «все они являются членами... империи» (речь шла о классах и народностях Германской империи). В разви1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 49. С. 101.

    2 Там же. С. 161.

    5 Там же. Т. 48. С. 162.

    тие последнего есть и более развернутое замечание Ленина: «Недооценено отличие Osteuropa от Westeuropa, которая — passim (повсюду.— Л. Н.) верно отделена на основании того признака, что нация здесь= государству». У Сталина нет ни строки, раскрывающей данное положение. Между тем — в сочетании со стремлением правящих классов искусственно воздвигать национальные перегородки, сохранять национальные неравенство и гнет — именно это обстоятельство определило особенности и остроту национальной борьбы в Российской империи.

    Формулировка основных признаков нации, критика сепаратистских тенденций в социал-демократии, культурно-национальной автономии как их теоретической основы и т. д. составили наиболее добротную часть сталинской работы. Вместе с тем ряд нюансов, которые в момент публикации были не особенно заметны, определили многие стереотипы сталинского мышления, проявившиеся позже, на посту председателя по делам национальностей в первом Советском правительстве, а еще ярче — на посту генерального секретаря ЦК партии.

    На первое место среди них я бы поставил отсутствие четкой оценки великодержавного шовинизма и провоцирующей роли самодержавия, препятствовавшего свободному экономическому и культурному развитию угнетенных народов и всячески разжигавшего «национализм великороссов». У Сталина это ограничилось констатацией «поднявшейся сверху волны воинствующего национализма» и вызвавшей «ответную волну национализма снизу, переходящего порой в грубый шовинизм» .

    Главное внимание автор сосредоточил именно на этой «ответной волне национализма снизу». Здесь и усиление сионизма среди евреев, и растущий шовинизм в Польше, и панисламизм среди татар, и усиление национализма среди армян, грузин, украинцев. В общем ряду стоял и «уклон обывателя в сторону антисемитизма». Причинно-следственные связи терялись окончательно. Местный национализм, «национализм снизу», как его еще называл Сталин, превращался в главную опасность, о чем он с настойчивостью, достойной лучшего приложения, будет твердить и несколько лет спустя после победы Октябрьской революции.

    Больше всего беспокоило Сталина, что «цветы национализма» распускались на основе «разочарования в движении, неверия в общие силы», открыто проявившихся в годы реакции. Он так и записал: «Верили в «светлое будущее»,— и люди боролись вместе, независимо от национальности: общие вопросы прежде всего! Закралось в душу сомнение,— и люди начали расходиться по национальным квартирам: пусть каждый рассчитывает только на себя! «Национальная проблема» прежде всего!»1 Весьма симптоматична происшедшая и здесь подмена понятий: не общность интересов классовой борьбы, в которой национальная проблема является составной частью, а «вера» в «светлое будущее» выступает силой, цементирующей единство движения за социальное и национальное освобождение.

    И еще одно немаловажное обстоятельство. Отстаивая областную территориальную автономию, Сталин считал одним из основных ее преимуществ то, что «она не межует людей по нациям, она не укрепляет национальных перегородок, наоборот, она ломает эти перегородки и объединяет население для того, чтобы открыть дорогу для межевания другого рода, межевания по классам» . Территориальная автономия, а не национальная государственность стала его символом веры.

    Обращаясь к проблеме национальной культуры, Сталин счел нужным подчеркнуть: «Национальный вопрос на Кавказе может быть разрешен лишь в духе вовлечения запоздалых наций и народностей в общее русло высшей культуры. Только такое решение может быть прогрессивным и приемлемым для социал-демократии. Областная автономия Кавказа потому и приемлема, что она втягивает запоздалые нации в общее культурное развитие, она помогает им вылупиться из скорлупы мелконациональной замкнутости, она толкает их вперед и облегчает им доступ к благам высшей культуры»3. «Запоздалым нациям» — мингрельцам, абхазцам, аджарцам, сванам, лезгинам, осетинам и пр.— он отказывал в праве на автономию, и не только «национально-культурную».

    «Культурно-национальная автономия» не связывалась ни с определенной территорией, ни с характером социально-экономического строя, ни с классовой борьбой трудящихся и была, по словам Ленина, концентрированным выражением отчаявшегося мелкого буржуа, убедившегося в невозможности решения национального вопроса в условиях капитализма. Это потребовало уточнения программного положения о праве наций на самоопределение. Указание на то, что оно не может замыкаться культурно-национальной автономией, а равно политическому самоопределению вплоть до образования самостоятельного государства и отделения, соответствовало, по Ленину, толкованию («по принципу и слово

    1 Сталин И. В. Соч. Т. 2. С. 290.

    2 Там же. С. 362.

    3 Там же. С. 351.

    употреблению»), принятому международной демократией с 1848 года, и было более точно «с точки зрения истории национального движения во всем мире».

    Одновременно подчеркивалось, что право на отделение не означает неизбежности самого отделения. Утверждалась и предпочтительность единого централизованного государства, административное деление которого предполагалось таким, где все области, отличающиеся бытовыми особенностями или национальным составом населения, должны были пользоваться широким самоуправлением и автономией при учреждениях, построенных на основе всеобщего, равного и тайного голосования.

    Это стало важным шагом в развитии программных представлений по национальному вопросу, хотя признание права на автономию