Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ВЕРМАХТ И СОВЕТСКИЕ ВОЕННОПЛЕННЫЕ В 1941 -1945 ГГ.
    К. ШТРАЙТ


    СОДЕРЖАНИЕ

    фото
  • От редактора
  • I. Введение
  • Постановка проблемы
  • Выводы
  • Источники и литература
  • Современное состояние проблемы
  • П. Значение национал-социалистских военных целей для политики уничтожения в войне против Советского Союза
  • III. Вовлечение вермахта в национал-социалистскую политику уничтожения .
  • 1. Порядок действий айнзашрупп СС
  • 2. Ограничение военного судопроизводства ,
  • 3. Приказ о комиссарах ,
  • 4. «Директивы о поведении войск в России
  • 5. Причины вовлечения вермахта в политику уничтожения
  • 6. Значение этого комплекса приказов
  • IV. Планирование использования завоёванных земель
  • 1. Военно-экономический штаб «Восток»
  • 2. Ведомство Розенберга
  • 3. ОКВиОКХ
  • V. Организационные приготовления по обращению с военнопленными согласно плану Барбаросса
  • 1. Приготовления в ОКВ
  • а) Отдел по делам военнопленных в общем управлении ОКВ
  • б) Проникновение национал-социалистской идеологии в ведомство по делам военнопленных до 1941 года
  • в) Организационные приготовления
  • 2. Планирование в ОКХ и в высшем войсковом командовании
  • 3. Значение победных ожиданий немецкого руководства
  • VI. Уничтожение мировоззрения
  • 1. Выполнение приказа о комиссарах
  • 2. Расширение акций по «уничтожению противника»
  • 3. Массовые расстрелы советских пленных подразделениями вермахта
  • 4. Обращение с военнопленными еврейской национальности
  • 5. Взаимодействие вермахта и айнзацгрупп СС
  • 6. Последствия сотрудничества
  • VII. Массовая смертность советских военнопленных в 1941-1942 гг.
  • 1. Процесс массовой смертности
  • а) Прифронтовая зона
  • б) Рейхскомиссариаты «Остланд» и «Украина», и генерал-губернаторство
  • в) Территория рейха
  • 2. Причины массовой смертности
  • а) Питание
  • б) Эвакуация
  • в) Размещение
  • г) Сыпной тиф
  • 3. Другие факторы
  • а) Приказ об обращении с пленными н позиция вермапа относительно пленных
  • Обращение с ранеными пленными
  • 4. -Умысел или необходимость?-
  • VIII. Решение об использовании советских военнопленних качестве рабочей енлы на территории рейха
  • 1. Запрет на использование пленных в июле 1941 г.
  • а) Внутри политические причины
  • б) Планы национал-социалистского руководства по использованию пленных
  • в) Позиции немецких промышленников
  • г) Смягчение запрета под давлением необходимости
  • 2. Решение об использовании труда советских военнопленных
  • а) Процесс принятия решении
  • б) Значение этого решение
  • 3. Последствие
  • а) Последствия для управления использованием рабочей силы
  • б) Ответная реакция на борьбу с противником
  • в) Развитие процесса использования труда пленных до весны 1942 г.
  • IX. Советские военнопленные в лагерях СС
  • Попытки добиться обращении с советскими военнопленными согласно нормам международного права
  • XI. Использование труда советских военнопленных в 1942-1945 годах
  • 1. Использование рабочей силы в прифронтовой зоне
  • 2. Развитие смертности в 1942-1943 годах
  • 3. Питание советских военнопленных в 1942-1945 голах
  • 4. Последовательное уничтожение противника
  • 5. Попытки добиться повышения производнтеяьносги труда пленных
  • а} Открытие службы по делам военнопленных для влияний со стороны партии и экономики
  • б) Усилил министерства вооружения
  • 6. Советские военнопленные и угольной промышленности
  • а) Угольная промышленность и с* усилия по повышению производительности труда, продуктивное питание
  • б) Связанные с этим структурные изменения а ведомстве по делам военнопленных
  • в) Процесс использования советских военнопленных в горной промышленности в 1942-1945 годах
  • г) Усилия имперского объединения угля по снижению расходов на советских военнопленных
  • 7. Развитие процесса использования советских военнопленных в других отраслях экономики
  • XII. Судьба советскнх военнопленных на последнем этапе войны
  • 1. Передача службы по делам военнопленных Гиммлеру
  • 2, Судьба советскнх военнопленных в последние месяцы войны
  • XIII. Решения относительно судьбы советских военнопленных в связи с няпионвл-соаналнетской политикой
  • Примечания
  • Список источников и литературы
  • Именнаи указатель Щерсонаши)

    РУССКОЕ ИСТОРИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО Кристиан Штрайт. Вермахт и советские военнопленные в 1941-1945 гг. Москва • РУССКАЯ ПАНОРАМА • 2009 ББК 63.3(0)62 Ш93 ISBN 978-5-93165-147-7 Christian Streit. KEINE KAMERADEN. Die Wehrmacht und die sOwje-tishen Kriegsgefangenen. 1941-1945. - Neuausg. - Bonn, Dietz, 1997.

    Штрайт Кристиан Ш93 «ОНИ НАМ НЕ ТОВАРИЩИ...»: Вермахт и советские военнопленные в 1941-1945 гг. / Пер. с нем. И.Дьяконова, предисл. и ред. И.Настенко. - М.: АНО «Русское историческое общество»-НП ИД «Русская панорама», 2009. - 480 с. (Серия «Весь мир»).

    Это исследование профессора Гейдельбергского университета является самой цитируемой книгой по проблеме советских военнопленных в Германии в 1941-1945 гг. Вызвавшая после первого издания неприятие и ожесточенные дискуссии как среди советских военных историков, так и с немецкой стороны, ныне эта книга считается «хрестоматийной» и «классической». Оценки общего количества советских военнопленных и числа погибших в немецком плену, которые приводит профессор Штрайт, ныне считаются наиболее объективными и продолжают оставаться свидетельством преступной деятельности фашистского режима. В полном объеме на русском языке публикуется впервые. Издание снабжено научным аппаратом.

    От редактора

    Это исследование профессора Гейдельбергского университета является самой цитируемой книгой по проблеме советских военнопленных. Книга неоднократно издавалась в Германии и только впервые в полном объеме будет издана в России. Она - о судьбе более 5,7 млн. советских военнопленных, оказавшихся в течение 1941-1945 гг. в лагерях и на принудительных работах в Германии. Книга - результат многолетней кропотливой работы автора; при ее подготовке были использованы тысячи документов, сохранившихся в немецких архивах. Уже после первого издания (1978 г.) она вызвала неприятие и ожесточенные дискуссии как среди советских, так и среди немецких военных историков.

    Понятно, что с советской стороны потери в виде огромного числа взятых в плен военнослужащих свидетельствовали об ошибках военного руководства. Можно вспомнить сталинское: «У нас пленных нет, это - предатели!», а также об отказе инициативе Международного комитета Красного Креста об оказании гуманитарной помощи советским военнопленным и узникам концлагерей. Поэтому цифры потерь в виде захваченных в плен занижались. Большинство советских военнопленных - 3,3 млн. чел. (около 60%!) - погибло от голода, плохого содержания и непосильного труда... Ну а тех, кому посчастливилось вернуться после окончания войны, ждали проверочно-фильтрационные лагеря, унижения и несправедливые приговоры, и для очень многих это обернулось ограничением в правах. Факт нахождения в немецком плену в биографии советского гражданина становился для него несмываемым пятном, влекшим подозрения в предательстве и шпионаже. Трагедия советских военнопленных обернулась болью для каждой шестой советской семьи. До сих пор не произошла настоящая реабилитация для лиц, прошедших после немецких лагерей сталинские лагеря...

    На Западе любая попытка рассказать о военных преступлениях Германии рассматривается как пропагандистский прием. Проигранная «горячая» война против большевизма и Советского Союза плавно перешла в «холодную войну» против того же большевизма и восточной «империи зла». И если, например, руководство ФРГ «покаялось» перед еврейским народом за холокост, то ничего подобного не произошло по поводу массового уничтожения советских военнопленных и мирного населения на оккупированных восточных территориях. Однако прошлое нацистской Германии было настолько преступным, позорным и проигранным, что не позволяло сделать из него фундамент для идеологии новой, возрожденной Германии, а потому делались попытки свалить все на голову Гитлера, нацистской верхушки и аппарата СС, а также «обелить» славный вермахт, герочески сражавшийся на фронтах и якобы неповинный в преступлениях фашизма. А что же происходило на самом деле? На совещании командующих и начальников штабов армий Восточного фронта А.Гитлер заявил: «Они нам не товарищи... Речь идет о борьбе на уничтожение».

    Этими словами рыцарское отношение по отношению к военнопленным, зафиксированное в уставе вермахта, или проявление гуманизма к ним же, в соответствии с международными конвенциями, отменялись. Это послужило необсуждаемым принципом к бесчеловечному отношению к советским военнопленным. Другим, было отношение немцев к пленным из других государств, например, из 1547 тыс. французских военнопленных (с лета 1940 г.) умерли или погибли 40 тысяч (2,6%). Проводилась последовательная политика по уничтожению миллионов советских военнопленных, а также мирного населения на оккупированных территориях.

    Почему везде фигурируют столь большие цифры советских военнопленных? Как признают нынешние эксперты, Советская армия войну встретила неподготовленной. Повсеместно не хватало опытных командиров (последствия репрессий 1937-38 гг. и многочисленных предвоенных «чисток»). Многие части были не только неудокомплёктованы личным составом, но элементарно не имели даже недельного запаса боеприпасов. Неравномерное отступление приводило к попаданию не только отдельных частей, но и целых соединений в окружение (в так называемые «котлы»). При необеспеченности ресурсами, отказе (или невозможности) Верховным главнокомандованием принятия необходимых мер по их вызволению - все это вело к неминуемуму уничтожению или захвату в плен огромного числа советских воинов. Так например, по свидетельству профессора В.А.Храброва (участвовашего в подготовке настоящего издания), его отец - Храбров Александр Серафимович -в свое время отказался «от брони» (была такая отмазка от передовой на оборонных предприятиях) и ушел добровольцем на фронт. Его дивизия (в числе еще 28 подобных) попала в знаменитый и страшный «вяземский котел». Маршал Г.К.Жуков писал впоследствии: «Благодаря упорству и стойкости, которые проявили наши войска, дравшиеся в окружении в районе Вязьмы, мы выиграли драгоценное время для организации обороны на Можайской линии...». Вяземская операция обошлась советской стране в более миллиона погибших и «пропавших без вести», а также взятых в двух «котлах» (под Брянском и Ельней) 600 тыс. пленных. Неустрашимый и дерзкий Александр Храбров «пропал без вести» - долгие годы его семья оставалась в неведении, считать ли его погибшим или ждать из плена (он так и не вернулся). И этот случай не был исключением - в течение Отечественной войны почти в каждой советской семье был или погибший (а во многих и не один!), или один из членов семьи оказался в плену (больше половины из них также погибло, а уцелевшие сполна хлебнули горечь последовавших репрессий и сталинских лагерей)...

    Многие годы исследования о судьбе советских военнопленных в фашистской Германии были закрытыми (как в СССР, так и в Германии). После конца холодной войны с изменением ситуации в мире историки получили доступ в архивы, а также возможность встречаться с зарубежными коллегами и обсуждать результаты. Более двадцати лет профессору Кристиану Штрайту приходилось переносить огульные поношения и несправедливую критику. Ныне эта книга считается «хрестоматийной» и «классической». Оценки общего количества советских военнопленных и числа погибших в немецком плену, которые приводит профессор Штрайт, сейчас считаются наиболее объективными и продолжают оставаться свидетельством преступной деятельности фашистского режима.

    «Мы должны отказаться от понятия солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не будет товарищем. Речь идёт о борьбе на уничтожение...».

    Отрывок из речи Гитлера 30 марта 1941 г. перед командующими и начальниками штабов Восточного фронта

    I.
    ВВЕДЕНИЕ

    В начале марта 1942 г. начальник верховного командования вермахта1 генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель получил докладную записку об обращении с советскими военнопленными, в которой значилось:

    Судьба советских военнопленных в Германии... является трагедией величайшего масштаба. Из 3,6 млн. военнопленных полную работоспособность на сегодня сохранили всего несколько сотен тысяч. Значительная часть из них погибла от голода и ненастья. Тысячи умерли от сыпного тифа. Само собой разумеется, что обеспечение питанием такой массы военнопленных наталкивается на определённые трудности. Однако [...] смертности и потерь в таких масштабах вполне можно было бы избежать. Так, например, согласно имеющимся сообщениям, в самом Советском Союзе местное население было вполне согласно давать военнопленным продукты питания. Некоторые рассудительные коменданты лагерей с успехом шли по этому пути. Однако в подавляющем большинстве случаев коменданты лагерей запрещали гражданскому населению снабжать военнопленных Продовольствием, предпочитая обрекать их на голодную смерть. Даже по пути в лагерь гражданскому населению было запрещено давать военнопленным продукты питания. Во многих случаях, когда военнопленные во время перехода не могли больше идти вместе со всеми из-за голода и истощения, их расстреливали на глазах у перепуганных мирных жителей, а трупы оставляли лежать. Во многих лагерях вообще не заботились о жилье для военнопленных. И в дождь, и в снег они лежали под открытым небом. Им не давали даже средств, чтобы вырыть себе землянки или норы. Планомерная дезинсекция военнопленных в лагерях и самих лагерей, очевидно, не проводилась. Слышны были высказывания, вроде: «Чем больше этих пленных умрёт, тем лучше для нас». [...] Следовало бы, наконец, упомянуть ещё и о расстрелах военнопленных, которые проводились отчасти по идеологическим соображениям и не доступны никакому политическому пониманию13.

    Когда война через 3 года завершилась, народы Советского Союза и Германии понесли величайшие потери. В то время, как Германия потеряла примерно 3,2 млн. солдат (из них более 1 млн. в советском плену2) и около 3,6 млн. гражданского населения, народы Советского Союза оплакали более 20 млн. убитых3. По имеющимся ныне данным, около 7 млн. из них были жертвами среди мирного населения, которые погибли от голода и эпидемий, в ходе жестокой партизанской борьбы на оккупированных территориях, в качестве жертв геноцида евреев, на принудительных работах и в ходе боевых действий. Около 10 млн. солдат погибли или умерли от ран. Кроме тех 2-х млн. военнопленных, которые уже были мертвы к тому времени, как была составлена приведённая выше докладная записка, до конца войны умерло ещё 1,3 млн. человек; таким образом, в немецком плену погибло около 3,3 млн. человек советских военнопленных при их общей численности в 5,7 млн. (57,8%)4.

    В сравнении с судьбой русских военнопленных во время Первой мировой войны настоятельно возникает вопрос о причинах этой крайне высокой смертности. Тогда в немецком плену оказалось 1434500 русских5. Смертность русских военнопленных в целом соответствовала средней смертности пленных под надзором западно- и среднеевропейских властей (5,4%), но была, правда, выше, чем смертность других пленных в руках немцев (3,5%)6.

    Когда в 1978 г. вышел первый тираж этой книги, - работа над ней началась в 1969 г., - судьба советских военнопленных, равно как и самые худшие аспекты войны на Востоке в целом, была почти совсем неизвестна немецкой общественности7. Интерес к этой теме возник у меня не в последнюю очередь из сознания, что здесь речь идёт о значительно замалчиваемой и неприкасаемой главе немецкой истории8. Процесс замалчивания начался в основном уже во время войны. Воспоминания о немецком вторжении 1941 г., а также применяемых тогда методах ведения войны и оккупационной политике у большинства солдат, как и вообще в общественном сознании, сменились воспоминаниями об ожесточённой, кровавой оборонительной борьбе против превосходящих сил Красной Армии: наступательная и завоевательная война преобразовалась в войну оборонительную. В памяти немцев преобладают главным образом три следующих аспекта: убийства и насилия, которые советские войска совершали, вступив в земли Восточной Германии; диктуемая сталинскими принципами политика Советского Союза в его оккупационной зоне; и, пожалуй, наиболее упорно, судьба немецких военнопленных в Советском Союзе.

    Представления, сложившиеся тогда о Советском Союзе, сохранялись, пусть и в смягчённом варианте, в широких кругах общественности вплоть до 80-х годов. Только в настоящее время фундаментальные перемены в советско-русской политике со времени вступления в должность Горбачёва способствовали смягчению устойчивого образа врага. Тогда как в период непосредственно после войны советская экспансия и «холодная война» давали возможность видеть в СССР врага в непрерывной последовательности. А это требовало убеждения в том, что война на Востоке была оправдана и даже необходима, и что только из-за крайностей, которые совершались вопреки воли вермахта и с которыми он боролся, а также из-за преступлений СС она была извращена. Национал-социалистский антибольшевизм сумел таким образом, убрав свою антисемитскую составляющую, плавно перерасти в антибольшевизм холодной войны. В остром противостоянии обеих сторон и в особой ситуации национального разделения критические исследования войны на Востоке воспринимались как ущемление собственного положения, как попытка «гадить в собственное гнездо». Значительная часть общественности и немалое число политиков судило о советской политике в духе доктрин догматического антибольшевизма. В качестве её движущих сил рассматривались, с одной стороны -цели мировой революции, а с другой - экспансионистские устремления в традициях царского империализма9. Напротив, потребность обрести в СССР залог безопасности, - признанный с 20-х годов аспект в немецкой внешней политике, -более не учитывался. Не ставился вопрос о том, насколько сильно на советскую политику наложил отпечаток печальный опыт немецкого вторжения 1941 г., которое поставило на грань уничтожения не только советское государство, но и само советское население.

    Всё это неизбежно должно было привести к ошибочным оценкам и суждениям, а потому оценить исторические основания отношений обоих народов возможно было только больше узнав о судьбе друг друга. Настоящая работа намерена содействовать выяснению факторов, которые до сих пор ещё - и после распада СССР -оказывают влияние на чувства той и другой стороны. Судьба советских военнопленных, ещё сильнее, чем обращение с гражданским населением на оккупированных немцами территориях, явилась одной из главных причин ожесточённого сопротивления, которое встретили немцы вскоре после своего вторжения10. Было бы неверно полагать, что сегодня об этом забыли в странах СНГ. Однако предпосылкой к примирению является память о том, что было11.

    Постановка проблемы

    В этой работе описана судьба советских военнопленных в 1941-1945 гг. Два аспекта проблемы не были рассмотрены из-за недостаточного количества имеющихся источников, а именно: судьба пленных, которые в качестве «добровольных помощников» служили на стороне немцев в «земляческих соединениях» и частях СС12, и движение сопротивления среди советских пленных13.

    Первый раздел (гл. 2-5) посвящен подготовке нападения на Советский Союз. После анализа целей войны (гл. 2) в 3-й главе подробно рассказывается о возникновении комплекса «преступных приказов», которыми руководствовался вермахт при проведении политики уничтожения. На Нюрнбергском процессе обвиняемые военные заявляли, что массовая смертность советских военнопленных была следствием непредумышленной и неотвратимой необходимости. Далее следовало выяснить, какие существовали планы в экономической сфере, особенно в сфере снабжения, и насколько были учтены потребности советского населения, а также потребности ожидаемых военнопленных (гл. 4). Далее следовало установить, какие организационные приготовления были проведены по эвакуации, размещению и снабжению (гл. 4).

    Второй раздел (гл. 6-8) охватывает временные рамки с июня 1941 по весну 1942 гг. В 6-й главе были исследованы последствия «преступных приказов». При этом следовало установить, насколько широко исполнялся «приказ о комиссарах». В действительности ещё более худшим, чем этот приказ, было принятое в июле

    1941 г. решение, согласно которому отдельные группы военнопленных в подчинённых ОКВ лагерях должны были быть «отобраны» айнзацкомандами СС для уничтожения. В связи с этим следовало выяснить - как это решение осуществлялось, какие имело последствия и какие факторы способствовали перенесению этой практики в зону ответственности ОКХ13а. Наконец, следовало выяснить вопрос -какие последствия имел «приказ о военном судопроизводстве» и как взаимодействовали соединения сухопутных сил и айнзацгруппы СС136. В 7-й главе сначала описан процесс массовой смертности советских пленных между июнем 1941 г. и весной 1942 г. С целью выяснения более конкретных причин следует анализ таких факторов, как питание, эвакуация и размещение. 8-я глава посвящена использованию труда пленных. В связи с этим возникает вопрос, почему Гитлер поначалу запрещал использование их труда на территории рейха, каковы были планы национал-социалистского руководства относительно пленных, почему в последующем, а именно, в конце октября 1941 г., первоначальный запрет был отменён и какое значение это решение имело для порядка обращения с пленными.

    Третий раздел включает в себя две главы. В 9-й главе были исследованы «рабочие лагеря СС для военнопленных», которые были созданы осенью 1941 г. и занимали тогда важное место в планах Гиммлера по развитию подчинённых собственно СС промышленных предприятий. В 10-й главе была предпринята попытка изобразить порядок обращения с пленными той и другой стороной с точки зрения Гаагской конвенции о ведении сухопутной войны 1907 г. и Женевской конвенции о военнопленных 1929 г. При этом следовало выяснить, как немецкое руководство, с самого начала отказавшееся от соответствующего международному праву ведения войны, реагировало на предложения о посредничестве Международного Комитета Красного Креста и нейтральных государств, а также на предложение СССР соблюдать Гаагскую конвенцию о ведении сухопутной войны, и почему национал-социалистское руководство, руководство вермахта, а позже и само советское правительство неизменно давали отрицательный ответ на все инициативы.

    В четвёртом разделе (гл. 11-12) описана судьба пленных с весны 1942 г. и до конца войны. Большое место при этом уделено изложению процесса использования труда пленных (гл. 11). В связи с этим возникает вопрос - насколько вызванная массовой смертностью нехватка рабочей силы повлияла на процесс обращения с пленными и какие причины имела под собой столь высокая смертность. Далее следовало установить, как было снято противоречие между требованием как можно большего количества рабочей силы, с одной стороны, и стремлением помешать всякому коммунистическому влиянию на немецких рабочих, с другой. Следующий параграф рассказывает о попытках поднять производительность труда пленных. При этом следовало выяснить - в какой мере приобретали значение различные концепции - использование принуждения, с одной стороны, и материальное стимулирование, с другой, и кем они были представлены. В связи с этим возникает вопрос - какое влияние на положение военнопленных оказывали партия и экономика и какие это имело последствия.

    Состояние источников не позволяет рассказать об использовании пленных во всех отраслях экономики. Только по угольной промышленности, - причём только по важнейшему её сектору, - мы располагаем достаточным количеством источников. При этом возникла необходимость исследовать явления, которые должны были иметь своим следствием принципиально различные изменения в общем положении военнопленных. Так, следовало выяснить значение «продуктивного питания», то есть питания, соответствующего производительности труда, параллельно с рассмотрением процесса развития смертности. Далее следовало выяснить вопрос - как проведённые в угольной промышленности структурные изменения отразились на положении военнопленных и какое значение для военнопленных имели усилия имперского объединения угля по сокращению расходов.

    12-я глава рассказывает о судьбе советских военнопленных на заключительном этапе войны. Служба по делам военнопленных осенью 1944 г. была передана в ведение Гиммлера. Поскольку он по свидетельству ответственных военных ещё в 1942 г. настаивал на передаче ему этих полномочий, то нужно исследовать процесс возникновения этого решения. Далее следовало выяснить - привело ли это развитие к тем страшным последствиям, которых заставляла опасаться участь пленных в собственно лагерях СС. И, наконец, в связи с этим возникает вопрос - как развивалась судьба пленных в последние месяцы войны.

    Выводы

    Поначалу я исходил из широко представленного тогда мнения, что «преступные приказы» Гитлера были навязаны оппозиционно настроенному военному командованию и практически не исполнялись войсками на практике. Это мнение, однако, оказалось неверным. Ни арестованное за прежние национал-социалистские взгляды руководство вермахта, ни консервативное руководство сухопутных сил не играли при разработке этого комплекса приказов той пассивно-оборонительной роли, о которой они заявляли в 1945 г. «Приказ о комиссарах» исполнялся с гораздо большим рвением, чем это было бы допустимо. Жертвами «отборов», проводившихся айнзацкомандами, пали не только все пленные еврейской национальности, но и все те, которые считались потенциальными противниками. Анализ взаимодействия между вермахтом и айнзацгруппами СС показал, что войска в процессе сотрудничества на всех уровнях решительно выходили за рамки согласованных между ОКХ и главным управлением имперской безопасности (PCXА) мер.

    Приготовлений к приёму военнопленных почти совсем не было сделано. ОКБ и ОКХ разделяли требование политического руководства выделять для размещения и содержания советских пленных как можно меньше материальных средств. Снабжение пленных при осознании последствий было полностью подчинено цели путём использования продовольственных ресурсов Востока улучшить снабжение немецкого населения. Вопрос о движущих силах этой политики следует оставить открытым, ибо ответить на него можно только в самой тесной связи с проблемой военнопленных. Политика в отношении советских пленных образует, как мне кажется, чрезвычайно важный шаг в процессе вовлечения вермахта в политику уничтожения. При этом действительные причины этого процесса будут ясны только при освещении общего процесса вовлечения вермахта в эту политику в 1941 г. Первым этапом в данном процессе стало согласие руководства сухопутных сил на использование в прифронтовой зоне айнзацгрупп СС в гораздо большей степени, чем во время польской кампании. Следующим этапом были «приказ о военном судопроизводстве», «приказ о комиссарах» и прочие, основанные на них приказы. Именно на этом этапе процесса решающую роль сыграли внутриполитические соображения -боязнь нового нарастания революционных настроений среди немецкого населения под влиянием голода и коммунистической агитации. Этот фактор стал решающим как для «отборов» «политически нежелательных» пленных, так и для политики голода в отношении пленных. При анализе процесса отнюдь не видно той слепой и не терпящей возражений покорности воле Гитлера, на которую постоянно ссылались участники после войны. Напротив, здесь также заметна та, уже многократно упоминаемая в исследовании картина борьбы противоборствующих властных элит в национал-социалистском государстве14 (имеются в виду: руководство вермахта, руководство сухопутных сил и отдельные группировки в партии и СС), которые путём принятия идей Гитлера и благодаря собственным инициативам рассчитывали занять ведущее положение в непосредственном будущем национал-социалистского государства.

    После блестящих побед на первом этапе войны армия стала фактором силы, с которым даже Гитлер вынужден был считаться. По меньшей мере часть руководства сухопутных сил, начиная с 1938 года рассчитывала на участие в принятии решений, а руководство сухопутных сил в целом решило не допустить дальнейшего снижения своей роли в национал-социалистском государстве. В связи с этим оно должно было попытаться утвердить свою позицию в борьбе с другими конкурентами - с Гиммлером, а также с «политическими солдатами» в ОКВ. Цена за это -участие в политике уничтожения - казалась приемлемой, ибо речь шла лишь о кратком «пути по грязи». И без того устранение большевизма было той целью, которая сильнее всего связывала консервативное руководство сухопутных сил с национал-социалистским руководством. Эти расчёты базировались на безусловной вере в победу, которую руководство сухопутных сил разделяло наравне с руководством партии и вермахта. Крах немецкого наступления под Москвой в конце ноября 1941 г. означал крушение этих расчётов, а равно и крушение стратегии молниеносной войны немецкого руководства.

    Для политики в отношении советских пленных это крушение имело двойное значение. Теперь внутри руководства сухопутных сил приобрели вес усилия выстраивать своё поведение не по идеологическим, а по политическим соображениям. Эти усилия не имели решительного успеха не в последнюю очередь потому, что были лишены последовательности. Для пленных же важнее было то, что из-за краха концепции молниеносной войны возникла необходимость приобретения для немецкой военной экономики достаточного количества рабочей силы. Это, а отнюдь не гуманные соображения стало причиной того, что во время пика массовой смертности им попытались сохранить жизнь. Это решение, однако, не означало радикального поворота. Внутриполитические расчёты стабилизировать систему, переложив тяготы войны с немецкого населения на плечи покорённых народов, имели такое же решающее значение, как и идеологические догмы. Для пленных это означало, что их рационы хоть и приблизятся к необходимому для жизни минимуму, но никак не сравняются полностью с рационами для немецкого населения. Кроме того, уверенность в победе вела к тому, что руководство сухопутных сил так же мало, как и политическое руководство, а также руководство вермахта было заинтересовано в том, чтобы прийти с СССР к казавшемуся поначалу возможным соглашению по вопросу об условиях соответствующего международным нормам ведения войны.

    Гораздо более негативным следствием этой политики было то, что из-за казавшихся временными мер армия оказалась нерасторжимо связана с политикой уничтожения. Сверх того, уступки руководства вермахта и сухопутных сил окончательно устранили те существенные препятствия, которые всё ещё стояли на пути конечного результата политики уничтожения - геноцида евреев. «Окончательное решение» этого вопроса несомненно являлось конечной целью национал-социалистского руководства. Однако как его следует решать и решать ли, на рубеже 1940-1941 гг. было ещё неясно. В соответствии с этим Гитлер ещё в марте 1941 г. формулировал сравнительно ограниченные цели. Сотрудничество с руководством сухопутных сил при проведении «преступных приказов» и тесное взаимодействие между войсками и айнзацкомандами с первых дней вторжения показали Гитлеру, что достижение конечных целей уже перешло в сферу возможного15. То, что процесс вовлечения в войну на уничтожение стал протекать таким образом и иметь такие последствия, явно не входило в расчёты руководства сухопутных сил. Предполагалось, что частичной интеграцией можно будет чётко управлять и что благодаря общим ценностным нормам можно быть уверенными в армии и генеральном штабе. Однако группового согласия такого рода больше не существовало, ибо в широких кругах армии давно уже преобладали национал-социалистские убеждения. В сотрудничестве с айнзацгруппами и в обращении с советскими военнопленными «падение престижа армии» (генерал-полковник Людвиг Бек) проявилось особенно явно.

    Для судьбы советских военнопленных в период с весны 1942 г. до конца войны исследование показало следующее: смертность вследствие неизменных принципов в сфере питания оставалась крайне высокой и опять выросла к концу войны. Этому не в последнюю очередь способствовали условия труда и содержание на многих предприятиях. Важную роль при этом играло также «продуктивное питание», которое, по крайней мере в горной и тяжёлой промышленности, применялось как инструмент чистого насилия.

    РСХА лишь с большой неохотой отказалось от ликвидации всякого потенциального противника. Превентивные меры безопасности должны были уступить место использованию труда военнопленных. Следствием этого было то, что при малейших признаках политической деятельности она тем более сурово наказывалась. Для пленных еврейской национальности сохранялись массовые казни.

    Особая идеологическая опасность, которую немецкое руководство приписывало советским пленным, рано привела к стремлению партийной канцелярии держать под строгим контролем обращение с ними. Против этого с самого начала выступил начальник общего управления ОКВ, генерал-лейтенант Герман Рейнеке, которому была подчинена служба по делам военнопленных. Задолго до того, как в декабре 1943 г. под его руководством был создан Штаб национал-социалистского руководства, НСДАП смогла на всех уровнях обеспечить институционально закреплённые возможности контроля и влияния на службу по делам военнопленных. Они постоянно позволяли партии проводить любые ужесточения в порядке обращения со всеми военнопленными.

    Параллельно с этим усилия руководителей экономики также были направлены на то, чтобы урезать полномочия военных ведомств, которые часто в «бюрократической форме» препятствовали интересам промышленности, и «выжать из пленных как можно больше пользы». При поддержке ОКВ, партийной канцелярии и министерства вооружения Шпеера в горной промышленности возникла во многом характерная для национал-социалистской экономики двойная организация во главе с «руководителями службы по делам военнопленных». Эти «руководители» оплачивались горной промышленностью, но осуществляли верховные функции в службе по делам военнопленных. В перспективе вермахт тем самым был низведён до уровня всего лишь охранного ведомства. Тем самым всё в большей степени ставилось под вопрос соблюдение военных международно-правовых соглашений и в отношении несоветских военнопленных. Обращение с советскими пленными создало негативный прецедент, который в значительной мере ухудшил и обращение с другими пленными.

    Использование труда советских пленных в гражданской сфере было выгодно, если предприниматель рассчитывал «извлекать из пленных прибыль». Особенно это касалось угольной промышленности, где имперскому объединению угля удалось довести расценки за работу советских военнопленных ниже того уровня, которого добивался Гиммлер для заключённых концлагерей. Целью усилий имперского объединения угля при этом было не только снижение в перспективе расходов горной промышленности, но и снятие социальной напряжённости в этой сфере производства. Это соответствовало долгосрочным целям немецкого руководства путём создания поселений на Востоке, колониальной эксплуатации и созданию слоя рабов разрешить возникшие в результате индустриализации Германии социальные конфликты.

    Относительно последствий перехода ведомства по делам военнопленных в руки Гиммлера осенью 1944 г. возможны лишь осторожные высказывания. Положение военнопленных, - в том числе и советских, - существенно не ухудшилось. Срастание с личным составом СС произошло лишь на верхнем уровне. Это не привело к изменению целей руководства СС ещё и потому, что хаотическое развитие последних месяцев войны более не допускало радикальных изменений.

    Источники и литература

    Проблема источников представлена в настоящей работе принципиально иначе, чем в изданной Эрихом Машке «Истории немецких военнопленных периода Второй мировой войны»™. В то время, как там советские документы почти полностью отсутствовали и коллективная судьба была реконструирована на основании тысяч индивидуальных высказываний, здесь дело обстоит с точностью до наоборот. Были использованы неопубликованные источники военного происхождения, а также источники из различных имперских ведомств, из сферы НСДАП, СС и частных хозяйств17. Существенным недостатком является неполнота дошедших до нас источников. В то время как для 1941 г. источниковая база достаточно высока, уже для 1942 г. количество источников резко сокращается. Для последних месяцев войны существует всего несколько разрозненных документов. Из документации занимавшихся военнопленными ведомств сохранились лишь несколько документальных отрывков. Не сохранились документы службы по делам военнопленных (с 1942 г.: начальник службы по делам военнопленных) в общем управлении ОКВ18. То же касается и документов начальников служб содержания военнопленных в корпусных округах19. Это означает, что важнейшие процессы внутри общего управления ОКВ и отдела по делам военнопленных по прежнему остаются неосвещёнными. Отдел по делам военнопленных, а также начальник службы по делам военнопленных не имели решающих полномочий при решении важнейших вопросов. Это право сохранил за собой генерал Рейнеке; в каком объёме он тогда учитывал указания начальника верховного командования вермахта фельдмаршала Кейтеля неясно, ибо из руководства ОКВ документы также сохранились лишь фрагментарно20.

    Пробелы, которые возникли из-за отсутствия документов общего управления и отдела по делам военнопленных, частично восполняются тем, что почти все наиболее значимые распоряжения этих ведомств содержатся в других фондах. К тому же различного происхождения приказы отдела по делам военнопленных были соединены в военном архиве в один фонд21. В дополнение к ним особое значение имеют фонды имперского министерства труда22. Кроме того доступны важнейшие приказы о порядке обращения с военнопленными в тайных инструкциях партийной канцелярии к гауляйтерам и крайсляйтерам, которые также весьма показательны для процесса сотрудничества между партийной канцелярией и общим управлением23. Далее очень важный материал по «борьбе с противником» содержится в сохранившихся фондах РСХА24. Особый интерес при этом вызывают составленные на основании ежедневных отчётов айнзацгрупп «Донесения о событиях СССР», а также «Информационная газета начальника полиции безопасности и СД». Последняя является также чрезвычайно интересным источником по развитию органов власти на захваченных восточных территориях и по планам на будущее национал-социалистского руководства и немецкой экономики.

    Для освещения судьбы советских военнопленных в зоне ответственности сухопутных сил в распоряжении имеется большое количество источников. Не сохранились, правда, документы входившего в состав ОКХ ведомства - отдела генерал-квартирмейстера. Точно так же отсутствуют документы главнокомандующего сухопутными силами и его генерала для особых поручений, которые могли бы дать дальнейшие разъяснения о происхождении «преступных приказов». Здесь следует также искать специальные распоряжения при этих адресатах. Документы отдельных армий содержат богатый материал о периоде планирования, а также о судьбе пленных в прифронтовой зоне. Большинство документов относится к 1941 г., хотя для некоторых армий необходимый материал имеется вплоть до лета 1944 г. Для судьбы советских военнопленных наряду с этими большое значение имеют также документы командующего тыловым районом сухопутных сил и комендантов тыловых районов отдельных армий. Для положения пленных в зоне ответственности ОКВ наряду с уже названными фондами существует ещё один важный источник: документы командующего войсками и командующего корпусным округом в генерал-губернаторстве25. Документы из фондов командующих войсками «Остланда» и «Украины» полностью отсутствуют.

    Статистические данные о численности пленных содержатся в различных фондах. Донесения генерал-квартирмейстера сухопутных сил, дающие чёткие сведения о смертности зимой 1941-1942 гг., находятся в фондах отдела иностранных армий «Восток» ОКХ и имперского министерства труда. Наряду с ними весьма значимы также донесения, которые отдел по делам военнопленных ежемесячно предоставлял Международному Комитету Красного Креста в Женеве, но которые, однако, позволяют сделать лишь ограниченные выводы26.

    Для описания использования труда советских военнопленных наряду с уже упомянутыми фондами имперского министерства труда обильный материал дают также документы управления военной экономики и вооружения в ОКВ и инспекций и команд по вооружению27. Ценные источники содержат также богатые фонды имперского министерства вооружения и боеприпасов, а также имперского министерства вооружения и военной продукции28. Об использовании труда военнопленных в военной экономике имеются исчерпывающие документы имперского объединения угля, а также верхнесилезской горной промышленности. Менее достоверны сохранившиеся фонды имперского объединения железа и хозяйственной группы металлургической промышленности29. Наряду с этими источниками были использованы фонды имперской канцелярии, имперского министерства по делам оккупированных восточных территорий, имперского министерства юстиции, управления 4-хлетним планом, продовольствия, «организации Тодта» и главного управления СС «администрация и экономика»30.

    В дополнение к этим оригинальным актам были привлечены неопубликованные Нюрнбергские документы из военного архива и института истории. Были использованы также протоколы Нюрнбергского процесса и мемуары. Признания участников событий оказалось возможным использовать лишь в очень незначительной степени31. Ибо большинство ответственных лиц или уже умерло, или не было найдено, а потому можно было опросить лишь очень немногих свидетелей32.

    В западногерманских исследованиях никогда не ставилось под сомнение, что война на Востоке в значительной степени имела идеологическую направленность. Эрнст Нольте был одним из первых немецких историков, кто чётко охарактеризовал эту войну, как «самую чудовищную завоевательную, поработительскую войну на уничтожение, какую только знает современная история»33. «Элементарное значение этого факта для характера дальнейшего процесса и катастрофического для Германии исхода» войны не нашло, как утверждал в 1965 г. Андреас Хилырубер, своего отражения ни в исторических монографиях, ни в сознании широкой общественности34. В описаниях войны отдельные её аспекты предполагалось замалчивать или настойчиво утверждать, что ведение войны вермахтом ничем не отличалось от прочих военных кампаний. Геноцид евреев проводился якобы без всякого участия вермахта «далеко за линией фронта». Преступные приказы, в том числе приказ о комиссарах, войсками, как правило, не исполнялись. В бесчисленных историях дивизий настойчиво внушалась мысль: вермахт не принимал никакого участия в национал-социалистских преступлениях. Принципиально иная оценка роли вермахта в национал-социалистском государстве впервые была дана только в работе Манфреда Мессершмидта и Клауса-Юргена Мюллера в 1969 г.33

    Исследования, посвященные судьбе советских военнопленных, вплоть до 1978 г. появлялись лишь в очень малом количестве36. Не было соответствующих исследований и у советской стороны. Официальная «История Великой Отечест-

    венной войны Советского Союза» посвятила судьбе советских военнопленных всего лишь несколько строк. Говорилось, правда, о «больших потерях», но одновременно подчёркивалось, что «западные фальсификаторы истории» «безмерно преувеличивают» поражения Красной Армии. Для оказавшихся в плену солдат Красной Армии не были названы цифры, а только упомянуто, что «десятки тысяч ... погибли в фашистских лагерях»37.

    Подводя итоги, можно сказать, что вплоть до 1980 г. немецкая общественность фактически не имела возможности получить более менее объективную информацию о характере этой войны. Это имело тем большее значение, что серьёзные исследования фактически не доходили до широкой публики. Преобладали популярные издания, которые следовали духу национал-социалистской пропаганды «превентивной войны»38.

    Современное состояние проблемы

    Постепенно картина войны на Востоке в исторических сочинениях существенно изменилась. От устоявшихся стереотипов, в которых преобладали идеологические догмы, с конца 70-х годов перешли к критическому пересмотру. Для общего освещения войны были уже созданы обширные статьи39. Исследования подтвердили результаты моей работы, которая вышла первым тиражом в 1978 г. Тезис о том, что вермахт в значительной мере взаимодействовал с айнзацгруппами СС, был подтверждён в 1981 г. исследованием Хельмута Краусника и Ганса-Генриха Вильгельма40. После дальнейших исследований, проведённых Омером Бартовым, Юргеном Фёрстером, Арно Й. Майером, Манфредом Мессершмидтом, Ральфом Огорреком, Тео Й. Шульте и другими, этот тезис получил всеобщее признание41. «Акции отбора», которые проводились айнзацкомандами в лагерях для военнопленных и жертвами которых пало шестизначное число военнопленных, получили дальнейшее освещение в исследованиях Альфреда Штрайма и Рейнхарда Отто42.

    Утверждение, что военное командование активно содействовало разработке «преступных приказов» и выполняло «приказ о комиссарах», натолкнулось на сопротивление со стороны, прежде всего, бывших офицеров. Эрнст Клинк пытался отстаивать старый тезис о том, что главнокомандующий сухопутными силами фон Браухич якобы смягчил и «приказ о военном судопроизводстве», и «приказ о комиссарах» дополнительными приказами43. Однако Клинк упустил из виду, что смягчающие дополнения фон Браухича были фактически отменены как официальной их интерпретацией со стороны его генерала для особых поручений перед представителями армий Восточного фронта, так и последующим приказом самого фон Браухича от 25 июля 1941 г.44 Юрген Фёрстер справедливо утверждает в том же томе, что дополнения эти не означали никакого существенного ограничения, напротив, руководство сухопутных сил соглашалось в нём с Гитлером в том, что на Востоке следует принимать решительные меры как против действительного, так и против предполагаемого противника. Новым при этом явилось доказательство того, что ответственность за это в первую очередь лежит на начальнике генерального штаба сухопутных сил, генерал-полковнике Гальдере, а не на Браухиче45. Выполнение «приказа о комиссарах» было поставлено под сомнение прежде всего ссылкой на дюжину клятвенных заверений, данных командующим и офицерами

    3 165

    генерального штаба в 1945 г. союзному трибуналу46. Однако эти заверения весьма сомнительны, ибо сохранившиеся документы показывают явную недостоверность большинства их47. Я сам расцениваю соответствующее заявление начальника оперативного отдела473 17-й танковой дивизии, как «суровое» тому подтверждение: так, он заявлял, что хоть «приказ о комиссарах» и был отдан 47-му танковому корпусу 2-й танковой группой генерал-полковника Гудериана, но командующий корпусом генерал Лемельзен якобы запретил его выполнять. Однако найденный между тем приказ Лемельзена убедительно доказывает, что генерал, напротив, настойчиво выступал за то, чтобы пленных, несмотря на отданный ранее приказ, «постоянно» расстреливали; одновременно он ужесточил «приказ о комиссарах»: «Бесспорно относящихся к этой категории людей следует отводить в сторону и расстреливать исключительно по приказу офицера»48. Этот приказ весьма характерен. Он показывает, как крайний антибольшевизм, который уже в 1933 г. был сильнейшим связующим звеном между консерватизмом и национал-социализмом, частично втянул в политику уничтожения и тех солдат, которые чувствовали свою приверженность традиционным солдатским ценностям. Итак, ныне следует считать доказанным, что этот приказ летом и осенью 1941 г. выполнялся в большинстве дивизий. Об этом свидетельствует не только обилие имеющихся сведений о его выполнении49. Ещё более явным доказательством являются отчаянные попытки командующих фронтами добиться отмены этого приказа уже после того, как о расстрелах стало известно в Красной Армии, которая в июле 1941 г., казалось, вот-вот будет разбита, и привело к отчаянному сопротивлению50. Невыполнение приказа было возможно только там, где ответственные лица могли быть уверены в том, что фанатичные товарищи не донесут на них за это, то есть в небольшом кругу полкового штаба.

    Рольф-Дитер Мюллер в ряде очень интересных статей существенно расширил наши знания о разработке и изменении политики эксплуатации на Востоке. Он отстаивает тезис о том, что консервативно-ориентированная часть немецкого генералитета, - имеется в виду начальник управления военной экономики и вооружения в ОКВ генерал Томас, в 1939 г. близкий к оппозиционному кружку Гёрделера и Хасселя, - внесла весьма существенный вклад в разработку и ужесточение политики эксплуатации и истребления, и что командующие фронтами также принимали участие в этой политике51.

    Как и следовало ожидать, подсчитанное мною число жертв, - около 3,3 миллиона человек52, - также вызвало возражения. Вопреки этому, Альфред Штрайм оценивает число жертв «минимум в 2530000 человек». Его расчёты основаны в первую очередь на смете отдела по делам военнопленных в ОКВ за 1 мая 1944 г.; за основу он взял общее число пленных в 5200000 человек53. В то время как Штрайм разъясняет методику своих расчётов, Иоахим Гофман, оценивая число жертв «примерно в 2 млн. человек» при общей численности пленных в «5245882», не даёт никаких пояснений этой цифры; он говорит лишь о «неизвестных оригинальных документах и прочих данных», никак их не обосновывая54. Ни Штрайм, ни Гофман не поясняют, почему взятое мною из доклада отдела иностранных армий «Восток» при ОКХ общее число пленных в 5734528 человек (на февраль 1945 г.) не соответствует истине. Однако документы ещё раз подтверждают истин-

    ность этой цифры. Так, начальник службы по делам военнопленных оценивал общее количество советских военнопленных в декабре 1944 г. в 5,6 млн. человек55..

    С советской стороны вплоть до недавнего времени также называлось заниженное количество жертв. Комиссия военных историков во главе с генерал-полковником Г.Ф. Кривошеевым56 оценивает число погибших советских военнопленных в 1283300 человек. Расчёты, правда, не выдерживают более детальной проверки. Если исходить из немецких данных, то бездоказательный тезис о том, будто погибло 673000 пленных - абсурдное утверждение ввиду точности, с которой фиксировалась в немецких документах смерть миллионов пленных. Комиссия просто постулирует, что использованные в немецких исследованиях общие цифры - 5,7 или 5,2 млн. человек - были якобы чистой пропагандой. При подсчёте не были использованы ни немецкие документы, ни результаты немецких исследований. Цифры комиссии неточны также и по другой причине. Термин «военнопленные» применялся только к солдатам Красной Армии. Члены специальных дружин из гражданских учреждений, народное ополчение, рабочие батальоны, милиция и пр. исключались из этой категории как мобилизованные, которые оказались в плену до включения их в состав войск. Однако именно эти категории составляли в 1941 г. значительную часть пленных. Невозможно понять, почему те, кого немецкая сторона рассматривала как военнопленных, были проигнорированы при подсчёте общего количества жертв. Я, как и прежде, не вижу никаких оснований отказываться от своих расчётов. В целом же я считаю, что даже более низкая цифра, - как полагают, около 2,5 млн., - ничуть не преуменьшает чудовищность случившегося. У нас до сих пор часто ведутся многочисленные дебаты о том, что лучше, мол, пересчитывать немецкие, а не чужие потери, и что следует говорить о неучастии вермахта в войне на уничтожение57.

    В исследовании судьбы советских военнопленных с 1978 г. были достигнуты значительные успехи. Это стало возможным благодаря обилию краеведческих работ, для которых были найдены новые источники и свидетельства очевидцев. Важную роль при этом сыграл исторический конкурс Кёрберского фонда, проведенный в 1982-1983 гг., из которого вышел ряд заслуживающих внимания работ по данной теме58. Драгоценную помощь в освоении ставшей, между тем, весьма объёмной литературы, оказал составленный Йоргом Остерло исследовательский обзор с библиографией59.

    Между тем появились также монографии о нескольких крупных лагерях на территории рейха. Жизнь и смерть пленных в одном из крупнейших лагерей, а именно, в стационарном лагере 356/VI К Зенне-Штукенброке, подробнейшим образом исследована в объёмной работе Карла Хюзера и Рейнхарда Отто60. Наряду с лагерем Зенне-Штукенброк решающую роль в использовании труда советских пленных в горной промышленности играл стационарный лагерь VI А Хемер. Изданное Гансом-Германом Штопзаком и Эберхардом Томасом исследование существенно расширяет наши знания об этом лагере. При этом бросается в глаза прежде всего то, что в этом лагере, где во время массовой смертности 1941-1942 гг. погибло сравнительно мало пленных, большая смертность началась только в 1943 г. Так, до марта 1943 г. было зарегистрировано всего около 3000 умерших. Но затем, до конца войны, здесь умерло ещё 20000 пленных61. При освобождении в апреле 1945 г.

    816 пленных были настолько истощены, что умерли в последующие затем недели. Здесь со всей отчётливостью проявились последствия безжалостной эксплуатации советских пленных в горной промышленности. О характере этой эксплуатации, а также об отношениях между пленными и немецкими горняками подробно и обстоятельно повествует Хайнц Вайшер в исследовании об использовании советских пленных на рудниках Саксонии в Хеессене (Хамм)62.

    Состояние источников о стационарных лагерях VI В Верзен и VI С Батхорст оставляет желать лучшего. Но и здесь возможно описание в общих чертах. Число жертв здесь оценивается от 14250 до 26250 человек. Согласно докладу канадской дивизии, которая освобождала эти лагеря, там ежедневно умирало от 20 до 40 пленных. С начала 1945 г. погибло более 2500 пленных, - преимущественно пленные, которых невозможно было использовать в горной промышленности63. Подобным же образом, в госпитале стационарного лагеря 326/VI К в течение 3-х недель до освобождения умерло 3500 пленных, преимущественно в тубдиспансере - лишнее доказательство того, в какой мере последствия лишений и эксплуатации ещё раз вызвали рост смертности на заключительном этапе64.

    В Люнебургской пустоши возле нынешнего военного полигона Берген-Хоне летом 1941 г. возник комплекс 3-х «русских лагерей»: стационарный лагерь 311 / XI С Берген-Бельзен, стационарный лагерь 321 / XI D Фаллингбостель-Эрбке и стационарный лагерь 310 / X D Витцендорф. Там осенью 1941 г. сначала под открытым небом, а затем в землянках влачили существование более 100000 пленных, из которых уже к февралю 1942 г. умерло 44000. В целом количество жертв оценивается: для Берген-Бельзена - от 30000 до 50000, для Эрбке - не менее 30000 и для Витцендорфа - 16000 человек65. При лагере Берген-Бельзен существовал также госпиталь, в который выдворялись прежде всего «не подлежащие выздоровлению пленные». Только там в период с весны 1942 по 1945 гг. умерло 12000 пленных66.

    Вернер Боргзен и Клаус Фолланд написали объёмную монографию о стационарном лагере X В Зандбостель, которая повествует также о пленных других национальностей и о размещении эвакуированных в 1945 г. заключённых концлагерей. Несмотря на то, что об отношениях в лагере имелось очень много свидетельств очевидцев, - в том числе итальянских и французских пленных, - число жертв может быть установлено только с очень большой долей вероятности, - от 18800 до 46300 погибших67. Герхард Кох и Рольф Шварц издали весьма информативное исследование о лагерях для пленных и лиц, работавших по принуждению в Шлезвиг-Гольштейне68. Йорг Остерло только что окончил монографию о стационарном лагере 304 / IV Н Цайтхайн; её значение велико уже потому, что до сих пор не существовало ни одной надёжной работы о лагерях на территории бывшей ГДР69. Об отношениях, сложившихся в комплексе стационарных лагерей 318 / 344 / VIII В / VIII F в Ламсдорфе, предпринято исследование в центральном музее военнопленных в Ламбиновиче - Ополье70.

    В заключение следует обратить внимание ещё на ряд аспектов данной работы. Первые разъяснения о судьбе советских военнопленных-женщин дают две статьи в сборнике о концлагере Равенсбрюк71. Появилось несколько новых указаний о судьбе раненых пленных. Биографический очерк о генерале Рейнеке, который несёт главную ответственность за обращение с военнопленными, лишний раз доказывает, что он играл решающую роль в проведении национал-социалистских целей в вермахте72.

    Следует также упомянуть, что в 1995 г. стремящаяся к объективности выставка в доме истории ознакомила широкую общественность с судьбой советских пленных в Германии и немецких пленных в Советском Союзе73.

    В то время, как факт ужасающей массовой смертности в «русских лагерях» поздним летом 1941 г. безусловно подтверждается на основании имеющихся документов и свидетельств очевидцев, источники, которые позволили бы более менее точно подсчитать количество жертв, отсутствуют. По прежнему приходится ссылаться на оценки непосредственно послевоенного времени, надёжность которых, правда, можно проверить на основании сохранившихся документов и показаний очевидцев. Надежда на то, что со временем могут быть получены более точные данные, представляется нереальной. Даже если в русских архивах и найдётся лагерная картотека, - это кажется вероятным для стационарных лагерей Зенне и Хе-мер, - полноты картины ожидать не приходится. Так, например, из того факта, что в Зенне уже в июле 1941 г. были зарегистрированы пленные, нельзя делать вывод, что были зарегистрированы все пленные и каждый случай смерти74. Бросается в глаза, что все относящиеся к этому лагерю реестры, насколько они вообще фиксировали случаи смерти, прекратили это делать осенью 1941 г., то есть после начала массовой смертности и за 4 месяца до того, как имперское министерство внутренних дел в марте 1942 г. потребовало от ОКВ прекратить регистрацию по причине того, что списки якобы «переполнены» из-за массовой смертности и что в большинстве случаев «личности умерших советских военнопленных всё равно неизвестны»75. Цель ОКВ - с самого начала помешать тому, чтобы массовая смертность была отображена в документах76 - должна была быть известна комендантам лагерей. При этом не вызывает сомнения ни то, что они на совещаниях комендантов получали дополнительно устные инструкции, ни то, что коменданты с самого начала считали регистрацию немощных и больных пленных лишним трудом, тем более, что стационарные лагеря были укомплектованы личным составом в очень малом объёме.

    Захватывающие дух перемены в Советском Союзе и сменивших его государствах позволяют ныне, начиная с 1987 г., сказать гораздо больше о судьбе советских пленных после их возвращения на родину в 1945 г.77 Уже во время войны миллионы красноармейцев, которые оказались в плену, были заклеймены как предатели. Согласно сталинскому «Приказу № 270» даже семьи «командиров и политруков», которые попали в плен, подлежали аресту, а семьи простых солдат следовало «лишить ... государственной поддержки». После возвращения на родину пленные проверялись в «фильтрационных лагерях», причём большой процент их был приговорён к длительному заключению. Большинство их было амнистировано только после XX съезда партии в 1956 г. Однако запланированная тогда полная реабилитация военнопленных так и не состоялась. Бывшие пленные и в дальнейшем подвергались дискриминации; пребывание в плену считалось позорным пятном, которое скрывали как можно лучше. В литературе плен также представлялся, как судьба, которую можно оправдать только в исключительных случаях78. Так что не стоит удивляться тому, что когда книга «Они нам не товарищи» была переведена в 1978 г., то есть сразу после своего выхода в свет, её перевод тут же был помечен грифом «Совершенно секретно» и спрятан под замок79. Как и другие закрытые темы, -«репрессии» 1936-1938 гг., пакт Сталина-Гитлера, катастрофу 1941 г., потери Красной Армии - эту тему также следовало обходить в исторических сочинениях.

    Во время горбачёвской политики гласности и перестройки советские историки опять взялись за критические статьи хрущёвского времени. Проблема военнопленных теперь открыто обсуждалась. Как широко известно, повод к этому дала статья в правительственной газете «Известия» в августе 1987 г.: доброе имя всех, бывших в немецком плену, опять должно быть восстановлено по закону80. Эта идея натолкнулась на ожесточённое сопротивление прежде всего в руководстве Красной Армии. Газета вооружённых сил «Красная звезда» в январе 1988 г. подтвердила, что сдача в плен означает «позор, бесчестье и гибель». Когда вскоре и министерство обороны разрешило обсуждение запретной темы81, - «Военно-исторический журнал» издал в 1992-1994 гг. в 15 выпусках отрывки из книги «Они нам не товарищи», - то это означало дальнейшую отсрочку реабилитации. Только в декабре 1994 г., почти 50 лет спустя после окончания войны, президент Ельцин издал указ «О восстановлении законных прав [российских граждан -] бывших [советских военнослужащих и гражданских лиц, репатриированных в период Великой Отечественной войны и в послевоенный период]». Однако уравнение в правах с ветеранами и ныне остаётся неполным. В параде к 50-летию Победы 9 мая 1995 г. бывшие военнопленные не имели права участвовать82. Тот факт, что и спустя 2 года после ельцинского указа он надлежащим образом не исполнен, указывает на то, в какой мере полная реабилитация сомнительна и в настоящее время.

    Участие вермахта в национал-социалистских преступлениях не вызывает сегодня у профессиональных историков ни тени сомнения. Дискуссии, вызванные по поводу организованной Гамбургским институтом выставки для социальных исследований «Преступления вермахта», показывают, правда, что часть общественности не приняла к сведению или не захотела принять результаты исследований. Высказанные при этом упрёки и возражения были направлены также и против этой книги.

    Наиболее часто приводится аргумент, что прошлое якобы было измерено на основании ценностей и представлений настоящего. Что в отношении Советского Союза Германия не была связана никакими нормами международного права, ибо тот не признал ни Гаагской конвенции о ведении сухопутной войны 1907 г., ни Женевской конвенции о военнопленных 1929 г. Однако этот аргумент не убедителен. Участники сопротивления уже в 1941 г. критиковали эту политику как преступную. Основные нормы международного права, как, например, принцип человечного обхождения с военнопленными, были тогда прекрасно известны. Руководство вермахта знало, что Советский Союз, хоть и не признал Женевской конвенции о воен-нопленньрс, но ратифицировал Женевскую конвенцию о раненых 1929 г. и что Германия была связана общими принципами международного права ведения войны83. Однако уже в начале 1941 г. она совершенно сознательно решила игнорировать в войне на Востоке нормы международного права.

    Особенно критиков возмущает, что вермахт в связи с этим выглядит как преступная организация. Но как иначе можно назвать организацию, которая, - приве-

    дём лишь некоторые примеры, - требовала от своих подчинённых расстреливать безоружных пленных в соответствии с «приказом о комиссарах», объявила применение оружия по отношению к военнопленным «вполне законным», организацию, которая прямо призывала к убийству гражданских лиц согласно приказу о военном судопроизводстве, заявляла, что войска в борьбе против партизан вправе и обязаны «применять любые средства без ограничения даже против женщин и детей, если это будет способствовать успеху», и которая приказывала войскам оказывать содействие в истреблении евреев?84 Утверждать это - вовсе не значит говорить, - как это умышленно пытаются представить критики, - будто все солдаты были преступниками. Не вызывает сомнения, что в вооружённых силах на Восточном фронте существовали сотни тысяч солдат, которые заботились о том, чтобы сохранить свою человечность. Об этом сохранились документальные свидетельства, об этом можно также вычитать из приказов, в которых военачальники весьма сурово критиковали это явление, - когда, например, главнокомандующий сухопутными силами в июле 1941 г. сокрушался, что не везде «с надлежащей суровостью» поступают в отношении гражданского населения, или когда такие командующие армиями, как фельдмаршал фон Рейхенау и генерал-полковник Гот выступали против «мягкости и сочувствия по отношению к населению», или когда считали необходимым средствами пропаганды добиваться в вермахте большего «понимания» в отношении политики голода, направленной против пленных85. Решающим, однако, остаётся тот факт, что таких солдат, как правило, не могло быть слишком много из-за угрозы доносов. Следует исходить из того, что, как правило, таких случаев почти не было. Омер Бартов в своём исследовании, посвященном трём дивизиям, указал, что треть офицеров, которых он смог идентифицировать, были членами партии86. Общественное мнение и решения определялись теми, кто всякое стремление к человечности расценивал, как «распускание соплей». При всей необходимости учитывать каждый отдельный случай следует констатировать, что вермахт, как институт, был поставлен своим руководством на службу преступной политике и что военное командование на всех уровнях, как правило, проводило эту политику.

    Этим утверждением, как гласит следующий упрёк критиков, под сомнение ставится честь вермахта. Но хорошо было бы вспомнить о том, что думали по этому поводу участники сопротивления, для которых понятие «честь» не было пустым звуком. 8 апреля 1941 г., за два месяца до нападения на Советский Союз, Ульрих фон Хассель обсуждал с генерал-полковником Людвигом фон Беком проект приказа о военном судопроизводстве, о котором они были проинформированы. Их вывод был однозначен: «Подчиняясь этому приказу Гитлера, [главнокомандующий сухопутными силами фельдмаршал фон] Браухич жертвует честью немецкой армии»87.

    П. ЗНАЧЕНИЕ НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТСКИХ ВОЕННЫХ ЦЕЛЕЙ ДЛЯ ПОЛИТИКИ УНИЧТОЖЕНИЯ В ВОЙНЕ ПРОТИВ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

    Обращение с советскими военнопленными с самого начала в гораздо большей степени, чем обращение с другими военнопленными было обусловлено ключевыми принципами национал-социалистской идеологии; в этой связи несомненны чёткие параллели с уничтожением европейских евреев. Признаком этого, наряду с уже упоминавшимися массовыми расстрелами, является тот факт, что технически совершенное массовое убийство газом «Циклон В» в концлагере Освенцим осенью 1941 г. было впервые «опробовано» на 900 советских военнопленных1. Тесная связь судьбы советских военнопленных с определённой сферой национал-социалистской идеологии требует вначале краткого упоминания о национал-социалистских военных целях; это необходимо также потому, что знакомство с источниками очень быстро покажет, что руководство вермахта и сухопутных сил во время подготовительного этапа выступали против идеологических требований национал-социалистского руководства.

    Только в последние годы была выяснена целостность мировоззрения Гитлера, -впрочем, ещё требующая понимания, - и удивительно последовательное осуществление разработанных им в середине 20-х гг. целей2. Однако признание существования у Гитлера подобной программы не позволяет нам придти к ошибочному заключению, будто Гитлер в силу неординарности своей личности и в силу тоталитарного режима силой добивался осуществления этих проектов - вопреки сопротивлению немецкой правящей элиты. Если в последующем речь пойдёт о «целях Гитлера» и о «войне Гитлера», то всегда с оговоркой, что имеются в виду его замыслы, но не осуществление их на практике. Описание процесса реализации его планов весной 1941 г. покажет, в какой значительной степени эти планы были приняты, -если и не разделялись полностью, - руководством вермахта и сухопутных сил.

    В планах Гитлера, направленных на достижение мирового господства, - их, правда, не следует понимать, как сверхрациональный план, ибо они представляли собой лишь грубо начертанные цели, - заметны 3 этапа3:

    1. Достижение за счёт отказа от заморских колоний союза с Англией, что позволит поработить континентальную Европу, включая Советский Союз, и тем самым создать базу для установления немецкого мирового господства;

    2. Перенос действий за океан и связанный с этим конфликт с США, что превращает противостояние в борьбу за мировое господство;

    3. Достижение обусловленного расовым превосходством мирового господства4.

    При этом Гитлер рассматривал первый этап как свою центральную задачу; для её осуществления он наметил в ноябре 1937 г. период с 1943 по 1945 гг.5

    Его расчёты создать стратегические предпосылки для достижения этой цели путём ряда изолированных «молниеносных кампаний» были сорваны, когда Англия и Франция в ответ на нападение Германии на Польшу в сентябре 1939 г. вопреки его ожиданиям объявили ему войну, а Англия отказалась идти на уступки даже после капитуляции Франции6. Гитлер ответил на это принятием в декабре 1940 г. «импровизированного плана войны», который во изменение первоначальной концепции предусматривал немедленную войну против Советского Союза. Это было не только попыткой сокрушить «континентальный меч» Англии и тем самым заставить её пойти на уступки, но и одновременно решением начать «настоящую войну», к которой Гитлер стремился ещё с 20-х годов7. Это решение одновременно означало переход от политики «расчётов на мировое господство» к политике «расистских догм». Цель и средства должны были стать единым целым8.

    Тот факт, что война на Востоке не только имела важное значение для ведения войны в целом, но и была одновременно той «настоящей войной», к которой с 20-х годов стремилось национал-социалистское руководство, означает, что для способа ведения войны большое значение имели долгосрочные целевые установки. В этих целях сливались воедино следующие четыре задачи9:

    1. Уничтожение «еврейско-болыневистской» правящей элиты Советского Союза, в том числе восточноевропейских евреев, как «биологического корня» «еврейского большевизма»;

    2. Порабощение славянских народов [и их частичное уничтожение]10;

    3. Создание посредством немецких переселенцев германизированной колониальной империи на лучшей части территории Советского Союза11;

    4. Создание в континентальной Европе самодостаточного «великого пространства» под немецким господством, как надёжной базы для дальнейшей борьбы с оставшимися противниками - англосаксонскими морскими державами.

    Наряду с реализацией этих целей, которые, - за исключением первой, - по сути следовало решать только после поражения Советского Союза и которые первоначально рассматривались лишь как глобальные требования, национал-социалистское руководство и руководство вермахта ожидали от завоевания Советского Союза осуществления прежде всего конкретных насущных задач, считавшихся необходимыми для дальнейшего ведения мировой войны.

    После признания того, что концепция нескольких изолированных молниеносных кампаний для достижения главной цели - завоевания «жизненного пространства на Востоке» - потерпела крах из-за сопротивления Англии, перед всем немецким руководством вновь замаячил призрак «второй голодной блокады» и «нового поражения отечества»12. Да и сама концепция «молниеносной войны» была в сущности разработана только потому, что этим средством рассчитывали избежать угрозы «тотальной войны», иметь возможность «вести войну, не слишком обременяя гражданское население и не ставя таким образом под удар существование режима, который отнюдь не считал своё положение достаточно прочным»13. Крах концепции «молниеносной войны» неминуемо должен был повлечь за собой эти тяготы. Поэтому у немецкого руководства была надежда путём быстрой победы над Советским

    2 165

    Союзом и колониальной эксплуатации завоёванных территорий одним ударом радикально улучшить сырьевую и продовольственную базу Германии - решающий довод в пользу войны на Востоке. Из застольных бесед Гитлера становится ясно, какие страшно преувеличенные ожидания он возлагал на продовольственный потенциал Украины, с одной стороны, и насколько большое значение придавал обеспечению «морального духа» немецкого населения путём приобретения продовольственных и жизненных стандартов мирного времени, с другой14. С эксплуатацией завоёванных территорий на Востоке должно было осуществиться, - по крайней мере частично, словно в предвосхищение долгосрочной цели войны, - «образование самодостаточного, неуязвимого для блокады великого пространства». Не случайно осенью 1941 г. Гитлер впервые употребил в своих «застольных беседах» термин «укрепление Европа»15.

    Точно так же уже во время кампании следовало обратить внимание на первую из 4-х конечных целей: уничтожение «еврейского большевизма». При этом следует констатировать, что эта цель была радикализирована ещё во время подготовительной фазы16.

    Осуществление этих целей привело к расстрелам сотен тысяч евреев и коммунистов, гражданского населения и военнопленных не только айнзацгруппами СС, но и подразделениями вермахта. Кроме того, в связи со следующей целью - частичным уничтожением советского населения - изначально предусматривалась направленная на уничтожение славянского населения «борьба против партизан», -ещё до того, как возникло само партизанское движение17. Наконец, политика ограбления явилась важнейшей причиной голодной смерти миллионов советских военнопленных и гражданских лиц.

    Уже говорилось об опасности переоценки восточных планов национал-социалистского руководства и тем самым целеустремлённости его действий. Изучение долгосрочных планов Гитлера и их, - в ретроспективе! - последующего жёсткого выполнения не должно привести к поспешному выводу, будто «тоталитарная система» национал-социализма после унификации всех общественных и государственных институтов в «монолитно структурированное» и «макиавеллистски сверхрациональное» властное образование якобы принудила их к осуществлению планов Гитлера, применяя террористические методы18. При этом следовало бы отметить, что в национал-социалистских планах достижения целей войны речь идёт о чём угодно, только не о систематически продуманных планах с ясно сформулированными приоритетами. Анализ планов Гитлера показывает, что они были перенасыщены очень грубыми целевыми установками, с одной стороны, и причудливо детализированными картинами будущего, с другой19. Конкретных планов осуществления этих фантазий не существовало20: вопрос о связи между желаемой картиной и реальностью оставался открытым. Так как национал-социалистскому руководству не удалось ни полностью склонить на свою сторону традиционную правящую элиту, - прежде всего руководство вермахта и сухопутных сил, а также министерскую бюрократию, - ни заменить её собственной национал-социалистской элитой, национал-социалистская верхушка при реализации этих целей была вынуждена рассчитывать на добровольное сотрудничество традиционных элит. «Реализация»

    означала при этом не только фактическое выполнение планов, но и необходимое при этом планирование выполнения.

    Интеграция старых элит при этом стала возможной благодаря тому, что глобальная цель представляла собой лишь грубый набросок, который мог быть заполнен их собственными целями и что участие в планировании и проведении этих планов, казалось, служило гарантией осуществления этих целей. Для национал-социалистского руководства это означало, что всегда существовала возможность того, что традиционные правящие элиты, придя на определённом этапе к выводу о несовместимости их собственных целей с целями национал-социализма, могли заявить о разрыве сотрудничества.

    На этом фоне возникает вопрос - считало ли национал-социалистское руководство возможным в первые месяцы 1941 г. добиться уничтожения большевизма и еврейства в той мере, в какой это имело место летом 1941 г. Я хотел бы выдвинуть тезис - ниже он будет соответствующим образом обоснован - что это не могло быть случайным21.

    III. ВОВЛЕЧЕНИЕ BEPMAXTAB НАЦИОНАЛ-СОЦИАЛИСТСКУЮ ПОЛИТИКУ УНИЧТОЖЕНИЯ

    Первым документальным подтверждением последующих приказов об уничтожении людей является высказывание Геринга, отмеченное начальником управления военной экономики и вооружения в ОКВ, генералом Томасом 26 февраля 1941 г.: При оккупации Советского Союза «первым делом следует как можно быстрее покончить с большевистскими вождями»1. То, что уже в это время в национал-социалистских верхах исключалось ведение этой войны в соответствие с международным военным правом не только по отношению к коммунистическим деятелям, следует из того, что Гиммлер уже тогда планировал использовать по крайней мере часть ожидавшихся советских военнопленных для работ в 10 концернах по изготовлению красок, которые должны были войти в промышленный комплекс в Освенциме2.

    Планирование военных операций против Советского Союза шло с конца июня 1940 г. Это кажется тем более удивительным, что планы по осуществлению главной цели - «уничтожению еврейства и большевизма» были составлены всего лишь за несколько месяцев до начала вторжения. Это, однако, поясняет лишь принципиальную позицию Гитлера корректировать свои цели только постепенно и, прежде чем выдвинуть следующее, более радикальное требование, удостовериться - готовы ли традиционные элиты к сотрудничеству. Используемую при этом тактику, -всякий раз идти до тех пор, пока не появится сопротивление, проверять это сопротивление на прочность и, в случае чего, путём кажущегося компромисса изображать уступку, а затем, при первой же возможности двигаться дальше в прежнем направлении, - Ульрих фон Хассель назвал «методом пробных шаров»3.

    После того как вермахт уже в Польше стал соучастником национал-социалистской политики порабощения и истребления, Гитлер пытался теперь постоянно использовать его при проведении политики уничтожения. Часть руководства вермахта и сухопутных сил участвовала в этом с неохотой, а часть сама проявляла инициативу. Между мартом и апрелем 1941 г. в ОКВ и ОКХ был издан ряд приказов, которые явились беспримерными в истории германской армии по той бесцеремонности, с какой они выступали против фундаментальных основ международного военного права. Имеются в виду прежде всего приказы о взаимодействии сухопутных сил с айнзацгруппами, о «военном судопроизводстве в соответствии с планом «Барбаросса» (далее - «план Барбаросса»), «о действиях войск в России» и так называемый приказ о комиссарах4.

    Не все эти приказы непосредственно касаются обращения с советскими военнопленными. Тем не менее исследование всего комплекса приказов необходимо, ибо

    Гитлер

    начальник ОКВ ген.-фел. Кейтель

    Главноком. сух. сил ген.-ф. фон Браухич

    штаб оперативного рук-ва вермахта ген. арт. Йодль

    нач-к правового отдела вермахта мин.-дир. Леман

    начальник Генерального штаба

    сухопутных сил ген.-полк. Гальдер

    отдел «L» ген.-м. Варлимонт

    Группа IV/Qu. подп. фон Типпельскирх

    Руководство вермахта

    генерал для ос.

    поручений при главн. сух. силами ген.-лейт. Мюллер

    нач-к правового отдела сух. сил ст. сов. воен. юст. Латман

    ген. -квартирмейстер ген.-майор Вагнер

    начальник военно-

    админ, отдела фон Альтенштадт

    Руководство £ух,<туЦых сил Войсковое командование Рис, 1. Учреждения, принимавшие участие в разработке «преступных приказов»

    и приказ о взаимодействии с айнзацгруппами, и «план Барбаросса», и «директивы о действиях войск» имели чрезвычайно важные последствия для поведения вермахта на оккупированных советских территориях. Они не только создавали «моральный дух», но и устраняли нравственные сомнения, закладывали «базовые» основания для требуемых мероприятий. Они создавали тем самым общий настрой и мотива-ционный фон, который допускал возможность обращения с военнопленными совершенно иначе, чем то предписывал чётко сформулированный приказ сам по себе.

    Основой для всех 4-х приказов послужили «Директивы по специальным зонам к инструкции № 21», то есть к указаниям Гитлера о подготовке нападения на Советский Союз от 18 декабря 1940 г.5

    В дополнение к этим директивам подчинённый генерал-майору Вальтеру Вар-лимонту6 отдел «Ь»6* штаба оперативного руководства вермахта разработал проект плана, - документ не сохранился, - и представил его начальнику этого штаба -генералу артиллерии Альфреду Йодлю7. 3 марта 1941 г. Йодль вернул этот план вместе с новыми указаниями Гитлера. Эти довольно краткие указания Гитлера ста-

    ли основой как для запланированной в то время организации управления завоёванными восточными территориями, так и для планов национал-социалистского руководства по уничтожению людей8. Советский Союз следовало уничтожить, а на его месте создать зависимые от Германии государственные образования. При этом «еврейско-болыпевистскую интеллигенцию, как прежнего «угнетателя» народа, ... следовало устранить». Это, а также создание господствующего положения в новых государственных образованиях - настолько сложная задача, что нельзя «требовать её выполнения от армии».

    На основании этих указаний Гитлера Йодль9 отдал 3 марта 1941 г. распоряжение об изменении проекта плана отдела «L»: прифронтовая зона, то есть зона, в которой армия обладала всей полнотой власти, должна быть настолько мала, насколько это возможно:

    Нужно ли создавать там также органы рейхсфюрера СС наряду с тайной полевой полицией, следует обсудить вместе с рейхсфюрером СС. Необходимость немедленно обезвредить всех большевистских лидеров и комиссаров говорит за это. Военные суды следует изъять из решения всех этих вопросов, они должны вершить судопроизводство только внутри самой армии10.

    Очень ясный язык не мог оставить отдел «L» в неведении относительно характера планируемых мероприятий. Начальник ОКВ генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель11, несомненно знакомый с указаниями Гитлера, и начальник штаба оперативного руководства вермахта Йодль, по-видимому, приняли требования Гитлера без сопротивления, и, хоть и не полностью, как было рекомендовано Йодлю исполнять жёсткие указания Гитлера, но поддержали их. Распоряжения Йодля, которые должны были быть переработаны в виде директив верховного командования вермахта, пусть не на словах, но совершенно ясно поставили руководство сухопутных сил перед альтернативой - или армия в прифронтовой зоне примет участие в акциях истребления, или Гиммлер добьётся нового расширения своих властных полномочий12. Кроме того, Йодль действовал уже через голову главнокомандующего сухопутными силами генерал-фельдмаршала фон Браухича, чьи властные полномочия - полный объём исполнительной власти на оккупированных территориях - он значительно урезал.

    Согласно запискам тогдашнего адъютанта Гитлера при сухопутных силах, майора Герхарда Энгеля, главнокомандующий сухопутными силами в беседе с Гитлером, Кейтелем и генерал-квартирмейстером сухопутных сил, генерал-майором Эдуардом Вагнером13, сделал попытку настоять на введении военно-административного управления на оккупированных территориях, как это было в обыкновении до сих пор, но был «довольно грубо прерван» Гитлером и ретировался14.

    В любом случае руководство сухопутных сил было не готово вступать в конфликт по этому поводу. Кажется даже, что Гальдер и генерал-квартирмейстер Вагнер склонялись к тому, чтобы и дальше отказываться от введения нормального военно-административного управления, чтобы избегать конфликтов, как они делали это в Польше15.

    8 марта Варлимонт предложил Йодлю новый план директив, в котором были учтены «предложения генерал-квартирмейстера»16. После того как Кейтель его подписал 13 марта, - согласно изменениям, которые, однако, не касались введения подчинённого главнокомандующему сухопутными силами военно-административного управления17, - ограничение властных полномочий главнокомандующего сухопутными силами было утверждено на бумаге.

    В этом приказе значилось также важное в последующем решение: В прифронтовой зоне сухопутных сил рейхсфюрер СС получает по поручению фюрера особые задачи по осуществлению политического руководства, которые вытекают из решительной борьбы 2-х противоборствующих политических систем. Рейхсфюрер СС поступает в рамках этих задач самостоятельно и под собственную ответственность. [...] Детали ОКХ оговаривает непосредственно с рейхсфюрером СС18. В результате функции ОКХ были значительно урезаны, причём без какого-либо решительного сопротивления с его стороны.

    1. Порядок действий айнзацгрупп СС

    Переговоры о порядке действий айнзацгрупп СС в прифронтовой зоне сухопутных сил между генерал-квартирмейстером Вагнером и начальником главного управления имперской безопасности, группенфюрером СС Рейнхардом Гейдрихом начались ещё 13 марта19. 17 марта Вагнер в присутствии начальника генерального штаба Гальдера и генерал-майора Хойзингера узнал ещё раз от самого Гитлера, о чём в то время шла речь. Гальдер записал:

    Используемая Сталиным интеллигенция должна быть уничтожена. Управляющий механизм русского государства должен быть сломан. В великорусской зоне необходимо применение грубого насилия. Мировоззренческие узы связывают русский народ воедино ещё недостаточно прочно. Они будут разорваны посредством устранения руководящих кадров20.

    Знаменательно, что Гитлер говорит здесь «только» об уничтожении советской правящей элиты и не упоминает о долгосрочных целях - о расовом уничтожении. Он обращается поэтому к расчётам, которые заставили руководство сухопутных сил смириться с уничтожением польской правящей элиты уже во время польской кампании. В самом деле, если хотели подчинить Восток немецкой власти или немецкой гегемонии на длительный срок, ликвидация политической и духовной элиты советского государства являлась безусловно необходимой. Поскольку руководство сухопутных сил разделяло цели восстановления империи на Востоке, - при любых формах господства, - оно по необходимости должно было согласиться и с уничтожением советской правящей элиты, причём открытым оставался вопрос -насколько это было необходимо и кто должен этим заниматься. Это дало в руки Гитлеру рычаг для привлечения руководства сухопутных сил к своим далеко идущим планам.

    25 и 26 марта Вагнер пришёл с Гейдрихом к соглашению, которое было им письменно зафиксировано 26 марта и 4 апреля направлено Гейдриху и начальнику отдела «L» штаба оперативного руководства вермахта Варлимонту «для оценки и согласования»21. ОКХ не намеревалось затягивать дело, чтобы найти возможность не участвовать в нём. Это видно из того, что уже в «Особых распоряжениях о снабжении [в войне на Востоке]», подписанных Гальдером 4 апреля, были названы полномочия Гиммлера и объявлен приказ о порядке выполнения этих распоряжений22.

    Достигнутое между Вагнером и Гейдрихом соглашение без изменений было подписано 28 апреля главнокомандующим сухопутными силами фельдмаршалом фон Браухичем и тут же направлено в войска23. В нём речь шла преимущественно о порядке действий айнзацгрупп СС, который был установлен для польской кампании. Айнзацгруппы должны были получать специальные указания от Гейдриха, и им предоставлялось право «в рамках своих задач под собственную ответственность осуществлять карательные меры в отношении гражданского населения». В тыловом районе сухопутных сил их действия ограничивались

    работой с намеченными до начала операции объектами (материалами, архивами, карточками враждебных государству организаций, объединений, групп и т. д.), а также с отдельными особо важными лицами (ведущими эмигрантами, диверсантами, террористами и т.д.).

    Кроме того, командующие фронтами имели право не допускать деятельность команд по военным соображениям. Итак, соглашения не давали айнзацгруппам СС «права» осуществлять массовое истребление евреев и коммунистов уже в прифронтовой зоне сухопутных сил, как это позже стало почти правилом24. В целом их задачи для тыловой зоны сухопутных сил, в том числе для тыловых районов отдельных групп армий, были существенно ограничены: «Выявление и борьба с враждебными государству и рейху соединениями, которые не входят в состав вооружённых сил врага»25. Посредством неясной формулировки «враждебные государству и рейху соединения» круг жертв был существенно расширен по сравнению с прежней формулировкой Гитлера и Геринга «еврейско-болыпевистская интеллигенция» или «большевистские вожди». Последняя фраза, кроме того, предполагала уже участие вермахта в работе по уничтожению, - в соответствии с приказом о комиссарах, -ибо невозможно допустить, чтобы «входившие в вооружённые силы врага, враждебные государству и рейху соединения» были оставлены без внимания.

    Не было недостатка в попытках найти объяснение этому быстро заключённому соглашению с Гейдрихом26. Все признаки указывают на то, что Вагнер вовсе не старался совсем устранить айнзацгруппы из прифронтовой зоны сухопутных сил, а хотел лишь уточнить нюансы их деятельности: в какой мере командующие соединениями сухопутных сил должны оказывать влияние на действия айнзацгрупп в прифронтовой зоне и в какой мере части сухопутных сил должны принимать участие в этих акциях. Если даже нельзя предположить, что Вагнер уже в это время знал, какие размеры должно было принять массовое истребление, то всё же он не мог питать никаких иллюзий относительно характера задач айнзацгрупп СС. Вагнер ещё в августе и сентябре 1939 г. разрабатывал с Гейдрихом аналогичное урегулирование для польской кампании27. Гитлер дал тогда понять главнокомандующему сухопутными силами,

    что если вермахт не захочет иметь с этим [с «истреблением народа»] никакого дела,

    то он должен будет смириться с тем, что рядом с ним выступят войска СС и гестапо28.

    Главнокомандующий сухопутными силами принял это во внимание, и Вагнер в согласии с Гальдером занял позицию, согласно которой «чистка должна предприниматься только после ухода армии и передачи власти постоянной гражданской администрации»29. Правда, Вагнер, когда стали известны масштабы убийств в Польше и в армии возникло заметное беспокойство, предлагал объявить чрезвычайное положение и принять меры против войск СС и полиции. Однако он не встретил в этом вопросе поддержки со стороны фон Браухича и Гальдера30. Позиция руководства сухопутных сил осенью 1939 г. ограничивалась тем, «чтобы держать армию в стороне от этих дел, но не выступать против политики планомерного истребления»31. Кроме того, что это ещё больше ослабляло позиции руководства сухопутных сил по отношению к национал-социалистскому руководству, тем самым был создан прецедент, на который могло ссылаться национал-социалистское руководство, а также руководство вермахта.

    Во время своих переговоров в марте 1941 г. Вагнер, вероятно, надеялся благодаря неучастию армии в акциях массового уничтожения «сохранить чистоту мундира»32. Но даже если он и тешил себя иллюзиями о том, что командующие отдельными частями, из которых некоторые яростно возражали против деятельности СС в Польше, широко понимают оставленные им права, то и это выглядит довольно неправдоподобно, ибо руководство сухопутных сил ещё осенью 1939 г. сместило этих командующих и они поэтому явно не рассчитывали найти взаимопонимание со стороны главнокомандующего сухопутными силами или начальника генерального штаба. С другой стороны Вагнер, - не в последнюю очередь благодаря беседе с Гитлером от 17 марта, - уже знал, что «акции» айнзацгрупп должны быть более масштабными, чем в Польше. Его условием на согласие с главнокомандующим сухопутными силами, которое после протестов командующих отдельными частями в Польше стало известно также и Гейдриху, было вероятно то, что эти «акции» должны были иметь место только вне сферы деятельности войсковых соединений33.

    2. Ограничение военного судопроизводства

    Браухичу, Гальдеру и Вагнеру ещё в 1939 г. казалось частичным успехом то, что они смогли помешать прямому участию армии в акциях уничтожения. Для Гитлера же терпимое отношение со стороны ОКХ к этим акциям стало важнейшим прецедентом на пути к достижению цели по превращению вермахта в отряды «политических солдат», то есть безусловно преданных национал-социалистской идеологии «борцов», которые отвергали бы во время войны всякие международные нормы и были бы готовы к проведения «уничтожения народов»34.

    В конце марта 1941 г. для Гитлера наступил благоприятный момент для дальнейшего продвижения по этому пути. Руководство сухопутных сил примирилось с убийствами в Польше, не доводя дело до серьёзных споров. Оно успокоило возникшее в армии брожение и дало Гиммлеру возможность защитить действия айнзацгрупп перед руководством сухопутных сил и добиться его согласия35. Незадолго до того ОКХ согласилось с порядком действий команд СС, которые, - несмотря на весь опыт польской кампании, - приняли гораздо большие масштабы, чем это было предусмотрено в 1939 г. Наконец, - и это, пожалуй, самое важное, -руководство сухопутных сил, соглашаясь на этот новый порядок, в принципе согласилось и на ведение требуемой Гитлером войны на уничтожение. Всё это должно было привести Гитлера к убеждению, что теперь он может попытаться предъявить вермахту ещё более радикальные требования, хотя он и не мог быть полностью уверенным в том, что войсковые командиры преодолели своё возмущение действиями в Польше.

    Готовность войскового командования принять участие в идеологически обоснованной войне на уничтожение Гитлер проверил 30 марта 1941 г., выступив в рейхсканцелярии с длившейся 2,5 часа речью примерно перед 250 высшими офицерами: командующими и начальниками штабов групп армий, командирами корпусов и дивизий, предназначенных для ведения войны на Востоке. Перед предыдущими кампаниями Гитлер также пытался склонить высших войсковых командиров к угодным ему действиям, но ещё никогда не собирал такого большого круга лиц36. Уже перед польской кампанией он заявлял, что война «будет вестись до полного уничтожения Польши, с величайшей жестокостью и беспощадностью»37. Но тогда войсковые командиры не знали о задачах, поставленных перед айнзацгруппами СС. Теперь же, 30 марта 1941 г., в беспримерно откровенной речи перед собравшимся генералитетом он ясно изложил, какие методы в борьбе против Советского Союза он намерен применить38. Начальник генерального штаба Гальдер записал её по пунктам:

    [...] Колониальные задачи!

    Борьба между собой 2-х мировоззрений. Уничтожающий приговор большевизму, как антиобщественному, преступному явлению. Коммунизм - чудовищная опасность для будущего. Мы должны отказаться от понятия солдатского товарищества. Коммунист никогда не был и никогда не будет товарищем. Речь идёт о борьбе на уничтожение. Если мы этого не усвоим, то, хоть мы и разобьём врага, через 30 лет нам опять будет противостоять коммунистический враг. Мы ведём войну не для того, чтобы сохранять врага.

    [...] Борьба против России: Уничтожение большевистских комиссаров и коммунистической интеллигенции. Новые государства должны быть социалистическими государствами, но без собственной интеллигенции. Нельзя допустить образования новой интеллигенции. Нам достаточно и примитивной социалистической интеллигенции.

    Борьба должна вестись против яда разложения. Это не вопрос военных судов. Войсковые командиры должны знать, почему это происходит. Они должны руководить борьбой. Воинская часть должна защищаться теми средствами, с какими на неё нападают. Комиссары и работники ГПУ являются преступниками и с ними надлежит обращаться как с таковыми.

    Поэтому войскам не нужно выходить из рук командира. Командир должен отдавать свои распоряжения в соответствии с настроениями воинской части. [Заметка Гальдера на полях: Война существенно отличается от войны на Западе. На Востоке жестокость оправдывается интересами будущего.]

    Командиры должны потребовать от себя жертвы, преодолеть свои сомнения. [Заметка Гальдера на полях: приказ главнокомандующего сухопутными силами]39.

    С другой стороны Гитлер, судя по отзывам Гальдера, не стал слишком подчёркнуто обращаться к расовой идеологии. Напротив, он приводил для обоснования своих беспримерных требований аргументы, которые были созвучны с менталитетом войсковых командиров. Делая ударение на необходимость уничтожения большевизма, он обращался к цели, которую разделял генералитет. Когда он, сверх того, обращал внимание на то, что это должно быть сделано ради того, чтобы в будущем избавить Германию от «чудовищной опасности», что ради этого следует пойти на жертвы, «преодолеть свои сомнения», то этим он обращался к особенной жертвенности, которая явилась одним из важнейших условий того, что национал-социалистские преступления вообще оказались возможны40. Требуемые карательные акции имели таким образом характер исключительных, разовых акций, «грязных этапов пути», которые следовало преодолеть во имя интересов будущего германского государства. Далее Гитлер взывал к ответственности войсковых командиров за свои подразделения, когда требовал, чтобы воинские части защищались теми средствами, с какими на них нападают. Тем самым были вызваны неясные опасения, которые и так уже имели место в борьбе против гораздо более неизвестного в сравнении с предыдущими противниками и потому в любом случае явного врага.

    В процессе над военными преступниками после войны некоторые из присутствовавших тогда, в том числе главнокомандующий сухопутными силами фон Браухич, заявляли, что после окончания речи Гитлера раздались яростные протесты со стороны командующего по поводу недостойного армии способа ведения войны, после чего Гитлер покинул зал41. Браухич хотел сказать, будто он не издавал соответствующего требованиям Гитлера приказа. Скорее наоборот, он якобы на основании этого велел разработать так называемое «дисциплинарное распоряжение», чтобы воспрепятствовать требуемому Гитлером способу ведения войны. То, что эта картина не соответствует действительности, следует из анализа процесса возникновения плана «Барбаросса» и приказа о комиссарах.

    Штабы ОКВ и ОКХ сразу же после речи Гитлера принялись преобразовывать его требования в приказы, если только они сами не пришли уже к решениям, которые были по меньшей мере очень близки желаниям Гитлера. Разработка этих приказов, после того, как не последовало протестов, явилась решающим шагом на пути вовлечения вермахта в политику уничтожения.

    На следующей после речи Гитлера неделе, 8 апреля, Ульрих фон Хассель вместе с начальником штаба адмирала Канариса полковником Остером был у генерал-полковника Людвига Бека. Хассель записал:

    [...] волосы встают дыбом от того, что документально изложено в приказах, подписанных Гальдером и отданных войскам, по поводу действий в России и от систематического применения военной юстиции по отношению к гражданскому населению в этой издевающейся над законом карикатуре. [...] Подчиняясь приказам Гитлера, Браухич жертвует честью немецкой армии42. Сохранился, по крайней мере один из этих приказов, подписанный Гальдером 3 апреля 1941 г.43 Он содержал в себе рекомендации по обращению с населением: Активное или пассивное сопротивление гражданского населения в зародыше подавлять строгими карательными мерами. Сознательные и беспощадные действия в отношении враждебных Германии элементов будет действенным профилактическим средством.

    Своевременно следует внести ясность относительно того, на какие части населения могут опереться немецкие войска. Враждебное советско-русскому правительству и государственному строю население следует сделать полезным в интересах Германии, конкретно посредством предоставления определённых свобод и материальных выгод.

    Ещё более важная часть приказа касалась организации службы по делам военнопленных44. Из этого, равно как и из приведённого выше отрывка, ясно видно, что в отношении Советского Союза не должны были применяться ни принципы Гаагской конвенции о ведении сухопутной войны 1907 г., ни Женевской конвенции о военнопленных 1929 г. Однако это решение не вытекало напрямую из произнесённой Гитлером четыре дня назад речи45. В нём также нет никаких признаков того, чтобы со стороны ОКХ были запрошены в отделе международного права в управлении разведки и контрразведки в ОКВ сведения о международных обязательствах Германии в военной сфере.

    Способы аргументации в приказе, а также используемые понятия вытекают не столько из национал-социалистского образа мыслей, сколько из традиционных расчётов. Реализация немецких притязаний на господство в советских землях всеми имеющимися средствами считалась само собой разумеющейся. Отличие от политики Гитлера состояло лишь в том, что здесь предусматривалась возможность посредством лучшего обращения использовать часть населения в качестве вспомогательных отрядов - мысль, не имевшая места в расовой идеологии Гитлера46. Всё же это отличие имело место в то время, когда руководство сухопутных сил верило, что Советский Союз можно сокрушить в течение нескольких недель и благодаря этому несомненно поднять собственное значение в национал-социалистском государстве, а потому не было существенным47.

    Между тем в верховном командовании вермахта готовились также ограничения применения военного судопроизводства в отношении преступлений немецких солдат, а значит и применения без судопроизводства «карательных мер» против враждебно настроенного советского населения. Руководство разработкой соответствующего приказа, который позднее стал известен как «план Барбаросса», принадлежало отделу «L», возглавляемому Варлимонтом48.

    Варлимонт и начальник его группы IV/Qu. подполковник Вернер фон Типпель-скирх, начиная с 4 марта, вели переговоры по этой проблеме с начальником правового отдела вермахта, министериаль-диригентом доктором Рудольфом Леманом49.

    Уже упомянутый выше проект отдела «L», представленный Варлимонтом Йодлю 8 марта, ограничивал деятельность военных трибуналов в отношении преступлений советских гражданских лиц против вермахта50, тогда как обычно вермахт располагал на оккупированных территориях неограниченной исполнительной властью. Все прочие уголовные дела должны были быть переданы «учреждениям рейхсфюрера СС».

    Итак, следует констатировать, что уже на этой стадии развития в сфере уголовного правосудия в отношении гражданского населения было установлено состояние правового вакуума, которое имело место в Польше между прекращением военного управления (25 окт. 1939 г.) и введением немецкого уголовного права (6 июня 1940 г.) и которого впоследствии добивались представители НСДАП и РСХА51. Это тем более достойно внимания, что ОКВ, - в уже переработанных Йодлем в начале марта директивах Гитлера, - тем самым изначально дезавуировало для подлежащих завоеванию восточных территорий те силы в вермахте, администрации и юстиции, которые стремились путём введения немецкого уголовного права обеспечить хотя бы минимум «необходимого даже 3-му рейху соблюдения законности в общественной и хозяйственной жизни»52. В ОКВ уже были готовы, несмотря на все эксцессы, имевшие место в Польше, согласиться с новым расширением властных полномочий СС и полиции и законодательно их закрепить, причём без всякого давления со стороны национал-социалистского руководства. При этом следует вспомнить о том, что ввиду будущих планов на Востоке это было чрезвычайно обширным предварительным решением об административном устройстве этих областей, в которых главенствующая роль отводилась СС.

    Во-вторых, при взгляде на дальнейший процесс развития следует отметить, что этот проект Варлимонта существенно ограничивал компетенцию военного судопроизводства. Однако в компетенцию военных судов по-прежнему входило применение карательных мер за преступления советских солдат и гражданских лиц против личного состава вермахта - это всегда характеризовалось именно как «преступления». Войска были ограничены собственно ведением войны.

    Как уже было сказано, Кейтель перед тем, как подписать «Директивы по специальным зонам к инструкции № 21», изъял из этих директив весь комплекс «военного судопроизводства», чтобы переработать его в особом приказе. Кто решил, что предусмотренное Варлимонтом урегулирование недостаточно, точно установить нельзя. Но так как это урегулирование уже было одобрено Гитлером53, следует предположить, что Кейтель, Йодль и Леман были здесь введены в заблуждение ещё более радикальными предложениями. Проект начальника правового отдела вермахта доктора Лемана от 28 апреля явился следующим документальным шагом на пути к ещё большей радикализации. Проект был адресован Варлимонту и Йодлю. Необычайно чёткое изложение ожидаемых от приказа последствий наводит на мысль, что Леман был одного мнения с обоими адресатами, тем более что с Варлимонтом он в начале марта неоднократно совещался54. В этом отношении проект Лемана означал качественное изменение в поэтапном развитии плана «Барбаросса», так как в нём впервые было предусмотрено вовлечение вермахта в войну на уничтожение.

    I. 1. Войскам следует беспощадно убивать партизан в бою или во время бегства. 2. Прочие нападения враждебно настроенных гражданских лиц на вермахт, его личный состав и сопровождающих войска лиц следует решительно и всеми средствами отражать на месте вплоть до уничтожения нападающих.

    II. 1. Военное судопроизводство предназначается в первую очередь для поддержания дисциплины.

    Наказуемые действия, направленные против войск, должны отражаться самими войсками согласно пункту I. Только в тех исключительных случаях, когда этого не произошло, они должны преследоваться в судебном порядке55. 2. В остальном наказуемые действия со стороны враждебно настроенных гражданских лиц только тогда должны подлежать военному судопроизводству, когда это необходимо по политическим мотивам.

    III. 1. Действия личного состава вермахта и сопровождающих его лиц против гражданского населения противника преследованию не подлежат, даже если такие действия являются военным преступлением или правонарушением.

    2. При оценке таких действий следует учитывать, что крах в 1918 г., последующий период страданий немецкого народа и борьба против национал-социализма с бесчисленными кровавыми жертвами среди членов этого движения, были вызваны большевистским влиянием и что ни один немец этого не забыл. 3. Поэтому председатель судебного органа должен разобраться, следует ли в таких случаях применять меры дисциплинарного воздействия или же необходимо назначить судебное разбирательство. Председатель судебного органа назначает разбирательство действий против жителей страны в порядке военного судопроизводства лишь в тех случаях, когда это нужно для поддержания дисциплины или обеспечения безопасности войск.

    [...] 4. При оценке достоверности показаний гражданских лиц из населения противника необходимо проявлять крайнюю осторожность. IV. Войсковые командиры в рамках своих полномочий несут личную ответственность за то, чтобы:

    1. Все офицеры подчинённых им подразделений были своевременно и обстоятельно ознакомлены с принципами пункта I.

    2. Их консультанты по правовым вопросам были своевременно информированы об этих указаниях и устных высказываниях, в которых командующим разъясняются политические намерения руководства.

    3. Утверждались только те приговоры, которые соответствуют политическим намерениям руководства56.

    Здесь впервые была высказана мысль, что войска сами должны «расправляться» с партизанами, что прочих «нападающих», - кто бы ни понимался под ними, ибо партизаны уже были названы, - следует уничтожать, причём ни военные трибуналы, ни военно-полевые суды57 не должны этим заниматься. Компетенция военных трибуналов ограничивалась исключительно наказаниями солдат за уголовные действия. Если Леман во 2-м абзаце пункта 1 раздела II и предусматривал, что военные трибуналы должны были «в виде исключения» судить советских гражданских лиц «исключительно» за уголовные действия против войск, то в одном из примечаний он пояснил, что это для него в смысле планируемой политики нежелательно:

    Поскольку вопреки прежнему предположению учреждений рейхсфюрера СС в требуемом количестве не будет, то остаётся только один выбор: гражданских лиц, чью вину сразу доказать невозможно, следует осуждать трибуналами или расстреливать войсками. Если они преданы суду, суды должны принимать решения о виновности или недоказуемости вины, и в случае недоказуемости - выносить оправдательный приговор. На это я настоятельно обращаю внимание58.

    Более решительным ужесточением по сравнению с предложенным Варлимонтом порядком была заранее предоставленная за преступления против советского гражданского населения амнистия, которая должна была способствовать более жестокому ведению войны в духе национал-социалистского руководства59. Кроме того, новым было то, что войсковые командиры делались лично ответственными за проведение приказа, а также за то, чтобы их консультанты были ознакомлены с распоряжением Гитлера от 30 марта. Проект Лемана имел ещё мало общего с проектом Варлимонта.

    Кроме того, Леман находился в постоянном контакте с генералом для особых поручений при главнокомандующем сухопутными силами генерал-лейтенантом Ойгеном Мюллером60, который занимался правовыми вопросами. Последний после беседы с Леманом и доклада Гальдеру61 направил 6 мая 1941 г. в отдел «L» Варлимонту вместе с проектом «приказа о комиссарах» проект об ограничении военного судопроизводства62. Когда Леман представил 9 мая 1941 г. Йодлю и Варлимонту переработанный в соответствие с предложениями Мюллера проект, то с удовлетворением мог утверждать, что:

    Предложение армии близко нашим предложениям. В нём не хватает только положения о том, что юрисдикция военных судов в отношении населения страны (то есть гражданского населения) вообще не существует63.

    Под «нашими предложениями» следует понимать требования Йодля и Лемана -и, очевидно, также Варлимонта! - о более значительном участии вермахта в «политическом», идеологизированном ведении войны.

    На деле проект Мюллера, который кроме Гальдера должен был рассмотреть также фон Браухич64, не только по содержанию превосходил проект Лемана от 28 апреля. Новым в проекте было идеологическое обоснование, которое опиралось на аргументы Гитлера в его речи от 30 марта и одновременно отвечало требованиям обеспечения безопасности войск. В нём подчёркивалось, что

    кроме подлежащего разгрому обычного противника войскам на этот раз в качестве особо опасного и разлагающего всякий порядок элемента из гражданского населения противостоит носитель еврейско-болыпевистского мировоззрения. Нет никакого сомнения в том, что он везде, где только сможет, коварно и из засады будет использовать своё оружие разложения против ведущего борьбу и освобождающего страну немецкого вермахта. Поэтому войска имеют право и обязанность всесторонне и энергично обеспечивать свою безопасность и от этих разлагающих сил65. В действительности Мюллер высказался значительно более чётко, чем проект Лемана о том, чего следует ожидать от войск:

    Жители страны, которые как партизаны участвуют или желают участвовать в боевых действиях, которые своими действиями представляют непосредственную угрозу войскам или каким-то своим поступком выступают против немецкого вермахта (например, насильственные действия против сопровождающих армию лиц или военного имущества, саботаж, сопротивление), подлежат расстрелу в бою или во время бегства. Там, где такого рода преступные элементы не будут устранены подобным образом, их надлежит тут же представить офицеру, который должен решить - следует ли их расстрелять66.

    Таким образом, ОКХ не только согласилось с требованием прямого участия войск в проведении политики уничтожения, но и изыскало способ практического выполнения этого требования.

    Новым в проекте Мюллера был, кроме того, следующий раздел: В отношении населённых пунктов, из которых предпринимаются коварные и предательские нападения в том или ином виде, необходимо немедленно по распоряжению командира, рангом не ниже батальонного, принимать коллективные меры насилия, в случае, если обстоятельства не позволяют ожидать быстрого обнаружения конкретных виновных.

    Требование самосохранения и долг всех командиров повелевают действовать против трусливых вылазок ослеплённого населения с железной строгостью и без всякого промедления.

    Это положение, которое впоследствии должно было привести к значительно большему количеству жертв, чем пресловутый приказ о комиссарах, основывалось на предложении начальника генерального штаба Гальдера67, который вопреки собственным утверждениям сыграл в этом активную роль68.

    Как было предусмотрено ещё в проекте Лемана от 28 апреля, но теперь с более сильным идеологическим обоснованием указывалось, что

    наказуемые действия личного состава сухопутных сил, которые совершены по злобе, вызванной зверствами противника, или в результате разлагающей деятельности носителей еврейско-большевистской системы, [...] за исключением отдельных случаев, когда этого требуют интересы поддержания дисциплины, преследоваться не будут69. Парадоксально, но характерно для позиции руководства сухопутных сил, - это, правда, уже прозвучало в речи Гитлера, - что вслед за этим сразу же последовал раздел, который можно понимать как ограничение: При всех обстоятельствах остаётся в силе задача начальников всех уровней предотвращать произвольные выступления отдельных военнослужащих и не допускать одичания войск. Отдельный военнослужащий не должен доходить до того, чтобы делать в отношении жителей страны всё, что ему вздумается, но в любом случае связан приказами своих начальников10.

    Итак, в ОКХ видели опасность, что предоставляемые в первой части неограниченные полномочия могут привести к совершенно произвольным действиям в отношении гражданского населения, что хоть и было в духе национал-социалистского руководства, но неизбежно подорвало бы устои армии, основывающиеся на приказах и послушании. Однако там, видимо, считали, что офицерский корпус по своим настроениям настолько однороден, что можно применять беспримерно грубые методы для обеспечения немецкого господства в «восточном пространстве» и в то же время не допустить негативных последствий такой политики для устоев армии.

    Начальник правового отдела вермахта Леман на основе имевшихся проектов и после повторного согласования с генералом Мюллером и начальником генерального штаба авиации Ешонеком, а также с начальниками правовых отделов сухопутных сил и авиации71 разработал другой проект, который вместе с сопроводительной запиской направил 9 мая Йодлю и Варлимонту72. Проект предусматривал новое ужесточение. Речь Лемана в сопроводительной записке опять-таки была слишком откровенной.

    Леману не нравилось, что Гальдер хотел сохранить военное судопроизводство по крайней мере в тех случаях, когда войска не могли выяснить и «оправдать расстрелы».

    Я, напротив, придерживаюсь мнения, которое разделяет также генерал Ешонек. Если мы уже однажды сделали этот шаг, его следует делать и впредь. Иначе существует опасность, что войска будут передавать в суд те дела, которые для них неудобны, и что таким образом [...] произойдёт обратное тому, к чему мы стремимся73. Начальники правовых отделов армии и авиации потребовали, чтобы в духе достижения требуемых мер вскоре опять было введено военное судопроизводство: Меры, которые надлежит выполнять войскам, должны осуществляться войсками в процессе боевых действий и до первого умиротворения. Уже для этого времени вполне вероятно, что офицеры будут гораздо менее строги, чем привыкшие к строгости при вынесении приговоров судьи. После прекращения боевых действий и в более спокойной обстановке войска вообще не должны более привлекаться к таким мероприятиям74.

    Если уже проект Мюллера стремился снабдить первый проект Лемана от 28 апреля «убедительными» для войск аргументами, чтобы обеспечить его выполнение, то во втором проекте Лемана эта тенденция стала ещё более заметна. Сам Леман сформулировал это гораздо лучше, чем написал в сопроводительной записке Йодлю и Варлимонту, сказав, что он «добавил преамбулу, которая должна сделать дело более привлекательным»75. В этой преамбуле были заимствованы некоторые элементы из вступления Мюллера, но весьма характерно, что Леман полностью отказался от использованных Мюллером в качестве нового элемента идеологических оснований, так как он, очевидно, придерживался мнения, что войска должны обращать внимание скорее на «реальные» доводы, чем на типично национал-социалистские лозунги:

    Дальнейшее расширение оперативного пространства на Востоке, форма предложенного для этого ведения войны и специфика противника ставят перед военными судами задачи, которые в процессе боевых действий и вплоть до первого умиротворения завоёванных областей они при их малом личном составе смогут решить только в том случае, если судопроизводство ограничится прежде всего своими главными задачами. А это возможно только тогда, когда войска сами будут безжалостно защищать себя от всякой угрозы со стороны гражданского населения противника76. Явным ужесточением является категорическое запрещение - «новое или только мною добавленное» - «сохранять подозреваемых в преступлениях ради того, чтобы затем предать их суду после восстановления судопроизводства...». Леман, как он писал Йодлю и Варлимонту, хотел этим помешать «попыткам переложить на суды ответственность за сомнительные деяния»77. Это всего лишь оставляло войскам альтернативу - или расстрелять подозреваемого, или позволить ему бежать, и было предусмотрено, что в условиях ожесточения борьбы девиз должен гласить: «В сомнительных случаях действовать против обвиняемого». Здесь, как и в доводах Лемана относительно его преамбулы чётко видно, что в ОКВ всё же предполагали со стороны войск значительное сопротивление такому способу ведения войны и пытались устранить его, с одной стороны, благодаря искусным психологическим доводам, - прежде всего, апеллируя к необходимости защиты войск, - с другой -благодаря чётким формулировкам и запретам. Характерно, что разделительная линия прошла на этот раз уже не между ОКВ и ОКХ, но между ОКВ и ОКХ, с одной стороны, и армией, с другой.

    После выхода этого проекта Лемана Варлимонт велел руководителю группы IV/ Qu. отдела «L», подполковнику фон Типпельскирху разработать для подготовки решения сборник всех имеющихся проектов, в том числе докладную записку. 13 мая он представил эти документы, - вместе с докладной запиской по поводу приказа о комиссарах, - Йодлю в качестве материала для заключительного обсуждения плана «Барбаросса»78, а последний передал их Кейтелю. Наконец, подписанный 13 мая Кейтелем окончательный вариант приказа лишь немногим отличался от последнего проекта Лемана.

    Важнейшие положения выглядели теперь следующим образом79:

    Судопроизводство вермахта служит в первую очередь поддержанию дисциплины. [...] [Этому следует уже приведённая «преамбула» Лемана.] I. Рассмотрение преступлений, совершённых гражданскими лицами противника.

    1. Дела о преступлениях гражданских лиц противника следует изъять из ведения военных трибуналов и военно-полевых судов впредь до особых указаний.

    2. Партизаны должны безжалостно уничтожаться войсками в бою или во время бегства80.

    3. Все прочие нападения гражданских лиц противника на вермахт, его личный состав и сопровождающих лиц также подавлять на месте с помощью войск самыми крайними средствами вплоть до уничтожения нападавшего.

    4. Если эти меры не осуществлены или не могли быть осуществлены сразу, подозреваемые элементы должны быть немедленно доставлены к офицеру. Он решит - следует ли их расстрелять.

    Против населённых пунктов, из которых совершаются коварные, вероломные нападения на вермахт, немедленно по распоряжению офицера в должности не ниже командира батальона применять коллективные меры насилия, если обстоятельства не позволяют быстро выявить конкретных виновных.

    5. Категорически запрещается сохранять подозреваемых в преступлениях ради того, чтобы затем предать их суду после восстановления судопроизводства над местным населением.

    [...] И. Рассмотрение преступлений личного состава вермахта и сопровождающих лиц против жителей страны.

    1. Обязанности преследования за действия [...] совершаемые личным составом вермахта против лиц из гражданского населения противника, не существует, даже если такое действие является одновременно военным преступлением или проступком.

    2. При оценке таких действий в любом случае следует учитывать, что крах в 1918 г., последующий период страданий немецкого народа и борьба против национал-социализма с бесчисленными кровавыми жертвами среди членов этого движения, были вызваны большевистским влиянием и что ни один немец этого не забыл81. [...]

    3. Председатель судебного органа назначает судебное преследование за действия против жителей страны только в том случае, если это нужно для поддержания дисциплины или обеспечения безопасности войск. Это касается, например, тяжких преступлений, связанных с половой распущенностью, побегом из заключения, или проступков, несущих признаки угрозы одичания войск.

    [...] III. Ответственность войсковых командиров.

    Войсковые командиры в рамках своих полномочий несут личную ответственность за то, чтобы:

    1. Все офицеры подчинённых им подразделений были своевременно и обстоятельно ознакомлены с принципами пункта I.

    2. Их консультанты по правовым вопросам были своевременно информированы об этих указаниях и устных высказываниях, в которых командующим разъясняются политические намерения руководства.

    3. Утверждались только те приговоры, которые соответствуют политическим

    намерениям руководства. В целом заметно, что Леман и Варлимонт, исключив военное судопроизводство, придали проекту Мюллера большую жёсткость по содержанию и в смысле более эффективного контроля за исполнением. Необходимость поддержания в войсках дисциплины подчёркивалась значительно меньше по сравнению с проектом Мюллера83.

    Этот приказ также был немедленно направлен в войска после того, как Гальдер в своём приказе от 3 апреля довёл до сведения основные идеи этого урегулирования. На совещании у генерал-квартирмейстера 19 мая, в котором предположительно приняли участие начальники разведывательных отделов833 армий и групп армий, руководитель правового отдела при генерале для особых поручений в ОКХ, старший советник военной юстиции Латман предложил проект нового урегулирования84. На то, что и здесь со стороны ОКХ не было предпринято никаких попыток смягчить приказ так, как это, судя по его собственному высказыванию, с самого начала хотел сделать Гальдер, указывает подпись участника:

    Военное судопроизводство по отношению к жителям страны следует упразднить. Только вооружённая борьба. Каждый партизан должен быть расстрелян. [...] Никакого возвращения к протестам. Коллективные карательные меры, например, против населённых пунктов, из которых стреляют. (Не сжигать, но расстрелять 30 человек)85. [...] Возможны бесполезные жестокости (сначала борьба, затем - покой). [...] Преступления солдат против жителей страны следует наказывать только в том случае, если этого требуют интересы дисциплины. (Решающее значение имеет мотив, а именно, ожесточение против зверств противника)86.

    На основании этих данных в руководстве сухопутных сил должны были ожидать протестов со стороны отдельных войсковых командиров87. Действительно, когда ОКХ передало письменный приказ от 24 мая командирам подразделений, к нему были добавлены пояснения фон Браухича, больше известные, как «дисциплинарный приказ»88. В нём более чётко говорилось об обязанности начальников в интересах дисциплины «препятствовать своевольным выходкам отдельных военнослужащих». Новым было то, что предусматривались меньшие, нежели расстрел наказания, «например, временный арест при скудном содержании, оковы, привлечение к работам». Кроме того, подчёркивалось, что непосредственной задачей войск является война и что «особые сыскные акции и зачистки» в целом не являются делом армии. Итак, следует признать, что намерением ОКХ было не дать предвиденным негативным последствиям сказаться на воинской дисциплине, а тем самым и на структуре самой армии. Приказ Браухича предлагал солдатам, которые чувствовали себя обязанными следовать международным нормам ведения войны, определённую поддержку; однако, его не следует понимать как ограничение, ибо он ни в коем случае не мешал «политическим солдатам», которые больше не были в армии в меньшинстве, вести войну в варварском духе, и от которых национал-социалистское руководство ожидало устранения всех потенциальных противников на завоёванных восточных территориях и, как побочный результат, радикализации и ужесточения ведения войны, последствием чего стало бы вовлечение традиционно мыслящих солдат в войну на уничтожение.

    О принципиальном изменении позиции руководства сухопутных сил нечего и говорить, исходя из «дисциплинарного приказа»: важнейшие отрывки при ближайшем рассмотрении оказываются переработанным вариантом тех положений из проекта Мюллера, от которых отказались Леман и Варлимонт и которые теперь частью дословно опять были приняты, в том числе положение, заявленное в приказе о комиссарах. То, что ограничительное действие «дисциплинарного приказа» зависело в первую очередь от намерений адресатов в войсковом командовании, самым ясным образом показывает официальное разъяснение, которое генерал Мюллер - как генерал для особых поручений при главнокомандующем сухопутными силами и представитель Браухича в этих вопросах - 11 июня 1941 г. дал в Варшаве начальникам разведывательных отделов и членам военных трибуналов отдельных армий:

    Генерал-лейтенант Мюллер после оглашения [плана «Барбаросса»] сделал вывод, что на практике правосознание и прочее должно следовать за военной необходимостью.

    Требуется следующее:

    Возврат к старому военному праву; наше прежнее военное право было установлено только после мировой войны89. Один из врагов должен остаться не у дел; носителей враждебной идеологии следует не сохранять, но уничтожать90. Под понятие «партизан» подпадает любое гражданское лицо, которое или само чинит помехи немецкому вермахту, или призывает к этому других (например, подстрекатель, распространитель листовок, поджигатель, а также такие деяния, как невыполнение немецких распоряжений, разрушение путей сообщения, измена и т. д.) [...] Наказание. Основное правило: немедленно, никакой отсрочки для ответных действий. В лёгких случаях и т. д. отдельные лица могут отделаться всего лишь побоями. Жестокость войны требует суровых наказаний. [...] В сомнительных случаях достаточно одного лишь подозрения в совершении преступных действий. [...]

    Не следует отказываться от коллективных карательных мер посредством поджога, расстрела группы людей или целого отряда, но не нужно и упиваться кровью. Не следует применять ненужные строгости, но только те, которые требуются для безопасности войск и быстрейшего умиротворения страны. Относительно отдельных лиц решение принимает любой офицер, при коллективных карательных мерах - офицер рангом не ниже командующего батальоном. Решения о наказаниях за проступки или преступления отдельных солдат против жителей страны принимает председатель судебной инстанции, а уже судебные или дисциплинарные - следует решать в каждом конкретном случае. Противоречащие его точке зрения предписания91 - подлежат отмене92.

    Здесь также, как в докладе Латмана от 19 мая ограничительное указание на необходимость поддержания дисциплины в войсках отходит на второй план по сравнению с другими точками зрения. Напротив, в целом произошло ещё большее ужесточение, когда понятие «партизан» было столь расширено, что под него подпадал любой советский гражданин, который не подчинялся безусловно немецкой власти93.

    «Дисциплинарный приказ» также не устранил сомнения войсковых командиров в том, что план «Барбаросса» ставит под сомнение дисциплину в войсках, - причём сам этот аргумент мог служить формулой для принципиальных сомнений. Документально засвидетельствованы протест главнокомандующего группой армий «Центр», генерал-фельдмаршала фон Бока94, и предложение изменить приказ со стороны командующего подчинённой Боку 4-й армией генерал-фельдмаршала фон Клюге95. Оба подчёркивали его опасность для дисциплины. Когда Бок ознакомился 4 июня с «дисциплинарным приказом» плана «Барбаросса», то возмущённо писал, что приказ даёт «каждому солдату право... расстрелять каждого русского, которого он примет, - или будет утверждать, что принял, - за партизана, в лицо или в спину». Он поручил начальнику своего штаба, генералу Грейфенбергу, потребовать у Браухича изменения приказа и, наконец, после того, как это ни к чему не привело, посредством повторного личного вмешательства 7 июня добился у главнокомандующего сухопутными силами уступки, чтобы преступления солдат против советских граждан рассматривались, как подлежащие военному трибуналу; при этом «соображения дисциплины должны были играть решающую роль». Приказ, мол, именно так и понимается фон Браухичем96. Главнокомандующий сухопутными силами предоставил фон Боку свободу действий и своим замечанием, будто он понимает приказ точно также, как его хотел толковать фон Бок, по-видимому, пытался дистанцироваться от плана «Барбаросса». То, что это случилось только благодаря критике Бока, которая поставила его в неудобное положение, показывает как раз данное генералом Мюллером через четыре дня в Варшаве разъяснение, не дававшее никаких послаблений. Итак, главнокомандующий сухопутными силами был не готов своей властью предоставить уступку, которую он дал главнокомандующему группой армий «Центр», другим командующим группами армий и армий. Однако процесс вмешательства Бока показывает, каким неуверенным было руководство сухопутных сил в своей политике и чего мог добиться командир отдельного соединения, если он действовал уверенно. Сомнительным, правда, остаётся, какие практические результаты имело вмешательство фон Бока; по крайней мере три подчинённые фон Боку танковые группы, по-видимому, не исполняли соответствующие указания со стороны командования группы армий97.

    3. Приказ о комиссарах

    Во время процесса над военными преступниками, в мемуарах немецких генералов, а также в историографии по странному стечению обстоятельств приказу о комиссарах98 было уделено гораздо больше внимания, чем плану «Барбаросса» или ещё требующим рассмотрения приказам об обращении с советскими военнопленными, хотя последние привели к гораздо большему числу жертв. Тому есть ряд причин. В приказе о комиссарах устранение элементарнейшего положения международного права - «с военнопленными следует обращаться по человечески»99 - выступает гораздо отчетливее, чем в других приказах. Он обрекал определённую группу личного состава вражеской армии100 целиком, ещё до начала боевых действий, на уничтожение без суда и следствия. Приказ о комиссарах, незаконность которого оспаривалась во время процесса над военными преступниками в Нюрнберге и во время процесса по делу ОКВ101, стал символом вовлечения вермахта в национал-социалистскую политику уничтожения. Этот приказ оказался в центре внимания, поскольку даже здесь обвиняемые и их защитники решительно отрицали вовлечение вермахта в политику уничтожения. Последовательно отрицалось как выполнение приказа, так и ответственность руководства вермахта и сухопутных сил в его разработке102.

    Когда Гитлер сначала устно объявил в марте 1941 г. об этом планируемом им приказе, то он сразу же натолкнулся на сильнейшее внутреннее сопротивление со стороны всех присутствовавших генералов в силу их воинских и человеческих настроений. После того как все попытки генералов из ОКХ и ОКВ помешать изданию этого приказа Гитлера потерпели крах и приказ о комиссарах был некоторое время спустя издан в письменной форме, командующие группами армий и армиями либо вовсе не довели его до своих войск, либо своей властью установили порядок обхода этого приказа. Они сделали это с полным сознанием опасности строгого наказания за открытое неподчинение приказу верховного главнокомандующего в военное время. Приказ главнокомандующего сухопутными силами о поддержании дисциплины, изданный в связи с приказом о комиссарах, имел ожидаемый успех. Он дал командующим на фронте возможность поступать согласно их пониманию. Таким образом, военные руководители добились, что приказ о комиссарах в группах армий и в армиях в целом не выполнялся.

    При этом между процессом по делу главных военных преступников и процессом по делу ОКВ выявилось различие, когда на процессе по делу ОКВ ответственность за этот приказ, - не считая, конечно, Гитлера, Гиммлера и Бормана, -была теперь приписана также Йодлю и прежде всего «слабовольному фельдмаршалу» Кейтелю.

    Приказ о комиссарах представляется также непосредственным следствием прежде всего речи Гитлера от 30 марта 1941 г., в которой Гитлер сказал, что «комиссары и работники ГПУ являются преступниками и с ними надлежит обращаться как с таковыми»103. Начальник отдела «L» штаба оперативного руководства вермахта Варлимонт доказывал после войны, что в штабе оперативного руководства вермахта пытались предать намерения Гитлера забвению посредством «заговора молчания»104. Достоверность этих доводов, однако, вызывает сомнение, поскольку Варлимонт применяет их также и в отношении плана «Барбаросса», где они совершенно очевидно не соответствуют истине. Тем не менее в пользу приведённых им доводов говорит тот факт, что в сохранившихся документах никаких доказательств инициативы со стороны отдела «L» не найдено. Итак, следует предположить, что решающая инициатива здесь принадлежала ОКХ, когда генерал Мюллер 6 мая направил Варлимонту в отдел «L» наряду с проектом плана «Барбаросса» проект «Директив об обращении с представителями политической власти»105. Представленный ранее довод Гальдера, будто разработка этого проекта была осуществлена по приказу Кейтеля, не соответствует истине106. Ясно, что Мюллер, даже если он и был «послушным Гитлеру» генералом, не мог действовать по собственной инициативе, но только по указанию Браухича, тем более что в проектах главнокомандующего сухопутными силами он выступает, как отдающая распоряжения инстанция. Ясно также, что после речи Гитлера от 30 марта Гальдер хотел инициировать приказ главнокомандующего сухопутными силами и ознакомился с проектами Мюллера ещё до того, как те были переданы «на согласование» Варлимонту. После доклада Мюллера и Латмана 6 мая Гальдер заметил: а) Приказ войскам в духе последней речи фюрера перед генералами.

    Во время восточной кампании войска должны вести идеологическую борьбу.

    б) Вопросы судопроизводства в зоне ответственности групп армий107.

    Объяснение Гальдера, будто он уже после речи Гитлера от 30 марта хотел побудить фон Браухича издать приказ, который бы помешал выполнению требований Гитлера, не убедительно108. Итак, следует предположить, что под приказом, который Гальдер хотел побудить издать главнокомандующего сухопутными силами, он имел в виду приказ о комиссарах или план «Барбаросса», а то и оба этих приказа.

    Проект, который Мюллер направил 6 мая Варлимонту109, содержал в качестве проекта идеологически обоснованное вступление к плану «Барбаросса», которое в дополнение к речи Гитлера от 30 марта апеллировало прежде всего к потребности обеспечения безопасности войск:

    Носители политической власти и руководители (комиссары) являются при нынешнем положении вещей страшной угрозой для безопасности войск [...], поскольку они всей своей прежней подстрекательской и разрушительной работой чётко и ясно доказали, насколько они чужды всякой европейской культуре, цивилизации, государственному устройству и порядку. Поэтому они должны быть устранены.

    Офицер с помощью 2-х других офицеров или унтер-офицеров должен установить - является ли пленный комиссаром и следует ли его затем расстрелять.

    Политические функции в войсках принадлежат политическим руководителям (комиссарам). Особое значение придаётся своевременному выявлению их среди пленных и уничтожению, ибо они в первую очередь могут продолжать среди пленных пропаганду110. По возможности их следует уничтожать на сборных пунктах военнопленных, самое позднее - в дулагах [пересыльных лагерях]. [...] Они не должны считаться солдатами. Постановления, касающиеся военнопленных, не должны на них распространяться...

    Эвакуация в тыл взятых в плен представителей власти и комиссаров запрещается111.

    В зоне ответственности сухопутных сил гражданских комиссаров следовало передавать айнзацкомандам, а войсковых комиссаров - расстреливать на месте. О проводимых расстрелах требовалось докладывать в то или иное вышестоящее учреждение, чтобы осуществлять тем самым контроль за их исполнением.

    Этим решением руководство сухопутных сил показало себя готовым поручить полевым войскам ликвидацию, - в зоне ответственности армии, - целой категории политических противников, причём не только во вражеской армии, но и в администрации и партийной организации противника. Это была «задача», которая прежде решалась только полицией безопасности Гейдриха и которая по соглашению между Гейдрихом и Вагнером уже и в тыловом районе сухопутных сил была возложена на айнзацгруппы. Основанием для ликвидации должна была служить не их враждебная позиция, но лишь положение комиссаров во вражеской государственной и политической системе. Приказ о комиссарах был таким образом 3-й частью комплекса приказов, которые ставили своей целью устранение всякого оппозиционного движения, могущего угрожать немецкому господству на Востоке. Айнзацгруппы имели задание систематически уничтожать строго определённые группы советского населения: политическую и духовную элиту противника и, - что было провозглашено целью несколько позже, - еврейство, как «биологический корень» большевизма. Цель, которую преследовал план «Барбаросса», состояла в том, чтобы «разгрузить» айнзацгруппы и поручить вермахту устранение сил, которые своим активным или пассивным сопротивлением давали о себе знать, как о врагах немецкой власти.

    Приказ о комиссарах передавал, наконец, вермахту ряд полномочий айнзацгрупп, касающихся части прифронтовой зоны и соответствующей части личного состава вражеской армии. Варлимонт, как он пишет в своих воспоминаниях, был «крайне поражён» тем, что ОКХ желает издать письменный приказ такого рода, и сделал пометку в сопроводительном письме Мюллера, что остаётся, мол, решить - «нужен ли письменный приказ такого рода»112. Варлимонт трактует этот вопрос в свою пользу. Однако его можно понять и так, что Варлимонту просто не хотелось облекать в письменную, а потому доказуемую форму заведомо противозаконный приказ113.

    До 12 мая фон Типпельскирх разработал для Варлимонта докладную записку114, которая смягчила предложения Мюллера только в том смысле, что гражданских комиссаров следовало расстреливать только тогда, когда они «оказывались виновными во враждебных действиях», а остальных оставлять невредимыми и по возможности ставить под контроль команд СД. Кроме того, было указано, что обращение с функционерами, «которые действуют против войск, чего и следует ожидать от радикальной части», уже определено планом «Барбаросса»115. Главное положение Варлимонт, правда, оставил: «Войсковых комиссаров следует доставлять в пересыльные лагеря и ни в коем случае не эвакуировать в тыл»116.

    Варлимонт 13 мая представил эту докладную записку вместе с проектом Мюллера Кейтелю и Йодлю. Решение ещё не было принято. Йодль, который предоставил проект с примечаниями Гитлеру, сделал пометку: «нужно ещё раз представить фюреру». Одновременно он старался также найти для этого приказа убедительное -для войск! - обоснование:

    Мы должны считаться с возмездием против немецких лётчиков, а потому лучше

    предпринять целую акцию, чем возмездие.

    Это примечание Йодля показывает, что он ясно понимал, насколько эта «акция» противоречит международному праву, что он её поддерживал и что видел в ней не ограниченную карательную меру, которая должна побудить противника к изменению своих действий, но планомерную акцию по уничтожению политической элиты противника. Ещё более важно то, что благодаря этому примечанию видно, как Йодль и, конечно, Гитлер, оценивали войсковое командование: ибо они, собственно, не ожидали с его стороны, - в том числе и со стороны руководства сухопутными силами, которое уже продемонстрировало свою готовность к сотрудничеству, - существенного сопротивления. Решающим доказательством этого является то, что Йодль, - возможно, что Кейтель или Гитлер, не суть важно, - искали не пути и средства, могущие заставить выполнять приказ, как то соответствовало бы теории тоталитаризма, но искали аргументы, чтобы представить его выполнение в качестве настоятельной необходимости. Эта ситуация показывает также, насколько неуверенно чувствовало себя национал-социалистское руководство, а также руководство вермахта, в вопросе - до какой степени можно предъявлять требования войсковому командованию.

    Когда было принято окончательное решение, точно установить нельзя. Изменения, которые в итоге были приняты в тексте приказа, указывают на то, что, как и в случае с приказом о военном судопроизводстве, речь шла прежде всего о том, чтобы найти доводы, которые годились бы для устранения человеческих или правовых сомнений в войсках. Йодль лично был занят тем, чтобы найти «самые лучшие» доводы117:

    В борьбе против большевизма не следует считать, что враг будет вести себя в соответствии с принципами человечности и международного права. Особенно ненавистного, жестокого и бесчеловечного отношения с нашими пленными следует ожидать от политических комиссаров всех видов. Поэтому следует сразу и во всём объёме карать тех лиц, которые известны как носители и инициаторы этих известных азиатско-варварских методов, то есть политических комиссаров. Они представляют также ещё большую угрозу для безопасности наших войск и препятствуют умиротворению завоёванных областей. Поэтому они должны быть устранены.

    23 мая, вероятно, фон Типпельскирх представил основанный на предыдущем новый проект118. Этот проект был ещё раз переработан и, наконец, 6 июня направлен Варлимонтом в ОКХ и ОКЛ для препровождения в войска119.

    В окончательном варианте аргументы Йодля были стилистически переработаны и включены в преамбулу:

    В борьбе против большевизма не следует считать, что враг будет вести себя в соответствии с принципами человечности и международного права. Особенно ненавистного, жестокого и бесчеловечного отношения с нашими пленными следует ожидать от политических комиссаров всех видов, как главных инициаторов сопротивления. Войска должны сознавать, что:

    1. В этой борьбе жалость и предупредительность к этим элементам согласно нормам международного права бессмысленны. Они представляют собой угрозу для самой безопасности и быстрого умиротворения завоёванных территорий.

    2. Инициаторами варварских азиатских методов борьбы являются политические комиссары. Поэтому против них тут же и не откладывая следует принимать самые строгие меры. Так, если они будут схвачены во время борьбы или при сопротивлении, их следует принципиально быстро уничтожать при помощи оружия120.

    Деловые распоряжения по сравнению с предыдущим проектом были ужесточены в некоторых пунктах:

    - Теперь следовало расстреливать гражданских комиссаров «всякого ранга и звания», «даже если они были только заподозрены в сопротивлении, саботаже или подстрекательстве».

    - Контроль за ведущими себя лояльно гражданскими комиссарами должно осуществлять СД.

    - Войсковых комиссаров следовало принципиально «быстро, то есть ещё на самом поле битвы выявлять [... и] уничтожать, причём не только на сборных пунктах военнопленных, но и с помощью тех самых войск, которые их захватили.

    - При обращении с гражданскими комиссарами добавилось ещё приглашение к полному произволу, так как при решении вопроса - «виновен или не виновен» -

    5165

    принципиальное значение придавалось личному впечатлению об убеждениях и позиции комиссара, чем, возможно, не особенно убедительным фактам.

    Авторитетным лицам в ОКВ противоправность приказа была ясна с самого начала. Если здесь, в этом изложении Варлимонт и стоит на первом плане, то это не значит, что ему следует приписывать высшую степень ответственности за возникновении приказа о комиссарах. Ответственность в первую очередь ложится на Кейтеля и Йодля в ОКВ и на фон Браухича и Гальдера в ОКХ. Решение было намечено ещё за неделю до речи Гитлера от 30 марта, когда Кейтель и Йодль 3 марта, а Гальдер и Вагнер 17 марта беспрекословно приняли требования Гитлера, и окончательно принято, когда фон Браухич подписал достигнутое между Вагнером и Гейдрихом соглашение, которое передавало полевым войскам «ведение борьбы с антигосударственными и антиимперскими соединениями, входившими в состав вооружённых сил противника». Однако Варлимонт, равно как Леман в правовом отделе вермахта или Мюллер и Латман в ОКХ, был не просто исполнительным органом121. Все они старались так сформулировать приказ, чтобы войсковые командиры сочли его выполнение необходимым и чтобы у них не осталось места для умышленного непонимания. Они представили своим тогдашним начальникам оценки и соображения и тем самым оказали существенное содействие принятию решения.

    Приказ о комиссарах 8 июня был разослан верховным командованием сухопутных сил в группы армий, армии и танковые группы, предназначенные для ведения войны на Востоке, после того, как его огласил 19 мая старший советник военной юстиции Латман122. В соответствии с характером приказа был установлен необычайно строгий порядок сохранения его в тайне: письменные экземпляры поступали только в штабы армий и выше, а на более низком уровне он распространялся лишь устно. Сопроводительная записка фон Браухича не устанавливала никаких существенных ограничений123:

    Предпосылкой для принятия мер против политического [то есть гражданского] комиссара следует считать тот факт, что он своим особо заметным действием или поведением выступает или намеревается выступить против германского вермахта. [...]

    Уничтожать политических комиссаров силами войск необходимо после их изоляции, вне зоны боевых действий, незаметно, по приказу офицера.

    Первый абзац давал войсковым командирам относительную свободу принятия решения относительно того, как поступать с гражданскими комиссарами124. Второй абзац формально шёл навстречу требованиям войсковых командиров о предотвращении подрыва дисциплины: расстрелы можно проводить только «по порядку» и «дисциплинированно»125. Проведением «незаметного уничтожения вне зоны боевых действий своих войск» стремились избежать гласности казней и вытекающих из этого неблагоприятных политических последствий, а также контролируемого одичания армии. Кроме того, имело место стремление создать видимость чистоты мундира. Однако после всего сказанного вовлечение вермахта в национал-социалистскую политику уничтожения стало необратимым. Приказам был дан ход, и их стали выполнять126.

    4. «Директивы о поведении войск в России»

    В качестве последнего приказа в этой связи следует упомянуть «Директивы о поведении войск в России»127. Об их появлении ничего точно не известно, но и они, видимо, были разработаны в отделе «L» штаба оперативного руководства вермахта до 23 мая128. Эти «директивы» в первых 2-х разделах представляют собой дополнение к плану «Барбаросса» и к приказу о комиссарах. Они должны были наставлять войска в том, как следует исполнять эти приказы:

    I. 1. Большевизм является смертельным врагом национал-социалистского немецкого народа. Борьба Германии направлена против этого разлагающего мировоззрения и его носителей.

    2. Эта борьба требует беспощадных и энергичных мер против большевистских подстрекателей, партизан, саботажников, евреев и устранения без остатка всякого активного и пассивного сопротивления. И. 3. По отношению к личному составу Красной Армии, в том числе военнопленным, требуется крайняя сдержанность и высочайшая бдительность, так как есть основания рассчитывать на коварные методы борьбы. Особенно непроницаемыми, не поддающимися расчёту, коварными и бесчувственными являются азиатские солдаты Красной Армии.

    Здесь ОКВ и ОКХ также, - как всегда с готовностью, - встали «на почву национал-социалистского мировоззрения» и создали обстановку «понимания» в отношении «работы» айнзацгрупп. Наиболее ясно это проявилось в том, что евреи здесь впервые в приказе вермахта с такой чёткостью объявлялись преступниками только из-за своей расовой принадлежности. В этом положении «директивы» сделали шаг ещё дальше, чем другие названные приказы.

    5. Причины вовлечения вермахта в политику уничтожения

    Когда читаешь план «Барбаросса» или приказ о комиссарах, то сразу же возникает вопрос, как руководство вермахта и сухопутных сил дошли до того, чтобы разработать такого рода приказ и ввести его в действие. При всей готовности к «военной жестокости» и пренебрежении «нормами гуманности» полное игнорирование принципов международного права всё же никогда не входило в традиции немецкой армии.

    Распространённый тезис о том, будто эти приказы были навязаны Гитлером военному руководству вопреки его явному или тайному сопротивлению129, включает предпосылку, что возможности для переговоров ответственных лиц в ОКВ и ОКХ весной 1941 года были, якобы, настолько ограничены, что попытки добиться отмены этих приказов были заранее обречены на неудачу. В действительности руководство вермахта и сухопутных сил благодаря своему отношению к национал-социалистской программе уничтожения в Польше осенью 1939 г. сознательно согласилось и с дальнейшей политикой национал-социалистского руководства, хотя настоятельной необходимости в дальнейшей интеграции не было. Наряду с уже упомянутым соглашением между Гейдрихом и Вагнером осенью 1939 г., которое урегулировало деятельность айнзацгрупп СС в Польше, существовал и другой прецедент. Совершённые айнзацгруппами и другими соединениями СС убийства рассматривались тогда войсковыми командирами, которые не были информированы о «задачах» айнзацгрупп, как единичные зверства. Некоторые командиры добились предания отдельных преступников военному трибуналу. В ответ на это 4 октября вышел тайный приказ Гитлера о помиловании, согласно которому преследованию не подлежали преступления, совершённые «из ожесточения, вызванного учинёнными поляками зверствами». А 7 октября 1939 г. Браухич издал директивы, согласно которым из амнистии исключались только те преступления, которые были совершены «преимущественно из корысти (напр. грабежи...) или эгоизма (при нарушении дисциплины)»130.

    По плану «Барбаросса» эта амнистия на том же основании распространялась на политически или якобы политически мотивированные преступления. В ОКХ такое урегулирование очевидно сочли нежелательным в сравнении с соответствующей формулой, включённой в проект Мюллера131. Наиболее весомым было в первую очередь намерение упредить возможные требования политического руководства, предоставить доказательства политической лояльности и этим упрочить своё собственное положение в национал-социалистском государстве вопреки конкурирующим группам - СС132 и руководству вермахта133.

    Эти прецеденты важны, но вывод о том, будто непосредственное вовлечение вермахта в политику уничтожения весной 1941 года было всего лишь очередной уступкой руководства сухопутных сил, сделанной под давлением национал-социалистского руководства и добровольно преданных ему генералов Кейтеля и Йодля, игравших ведущую роль в ОКВ, был бы слишком односторонним. Уже в 1939 г. позиция военного руководства ни в коем случае не была только пассивно-оборонительной в вопросе о действиях в Польше. В ОКВ эту политику по-видимому с самого начала поддерживали Кейтель и Йодль. Браухич также без особых возражений согласился с тем, чтобы СС в зоне ответственности сухопутных сил была предоставлена возможность «народного землеустройства», а его собственные права были существенно урезаны134. Руководство сухопутных сил с самого начала пошло на то, чтобы в качестве альтернатив были названы не политика на уничтожение или оккупационная политика с соблюдением международных норм, но либо участие вермахта в истреблении, либо устранение его от этого. Итак, указанный выше вопрос следует ставить не так: «Какие возможности для переговоров ещё оставались у руководства сухопутных сил весной 1941 года?», но: «В какой мере руководство сухопутных сил было готово прекратить дальнейшее сопротивление и какими соображениями оно при этом руководствовалось?». Правильность этого вопроса подтвердится, если рассмотреть позицию Браухича, а также Гальдера в период до весны 1940 года.

    На рубеже 1939-1940 гг. руководство сухопутных сил получило возможность, опираясь на возмущение, которое царило в войсковом командовании из-за обстановки в Польше135, бороться за изменение польской политики и тем самым за расширение в значительной мере своих ограниченных возможностей. Однако вместо того чтобы воспользоваться этим шансом, главнокомандующий сухопутными силами постарался, «лавируя между опасностью высочайшей немилости, с одной стороны, и протестами подчинённых ему командиров, с другой»136, успокоить возмущение. Он не только избежал конфликта с Гиммлером, на котором в первую очередь лежала ответственность за убийства в Польше, хоть и имел, - даже по меркам Гиммлера, - на своей стороне отличные аргументы, но и дал Гиммлеру возможность в речи перед важнейшими военачальниками137 привлечь их к «пониманию» политики уничтожения и «будущих задач» на Востоке. Этим он дезавуировал тех военачальников, которые выступали против политики убийств и дал понять, что подобные настроения не найдут поддержки в руководстве сухопутных сил. Позицию Браухича нельзя объяснить его неоднократно цитированной боязнью столкновения с Гитлером. Речь Гиммлера, посредством которой главнокомандующий сухопутными силами сделал важнейший шаг навстречу СС, - не потребовав ответной услуги! - и существенно сузил свои возможности, состоялась по собственной инициативе Браухича. При этом Браухич заботился не о том, чтобы посредством тактической уступки предоставить армии самостоятельность, но о привлечении тех войсковых командиров, которые выступали против польской политики: «дать высшим офицерам возможность рассмотреть дело также с точки зрения Гиммлера»138.

    Однако это дело интересно и с другой точки зрения. После того как фон Браухич дал знать о своём намерении пригласить Гиммлера выступить с лекцией139, Гиммлер притворился оскорблённым критикой со стороны войсковых командиров и заставил себя просить. И, хотя Браухич имел со своей стороны достаточно поводов к жалобам, он согласился выступить в роли просителя. Однако и в последующем Гиммлер не раз давал ему понять, что он не желает забывать оскорбление. Только в конце июля 1941 г. он решил, что «восточные события прошлых лет должны быть окончательно забыты»140. Ввиду того обстоятельства, что он не сделал фон Браухичу в польской политике никакой уступки и что руководство сухопутных сил для похода на Восток согласилось на такое расширение властных полномочий СС, какое в 1939 г. казалось ещё немыслимым, эта «уступка» Гиммлера выразительно подчеркнула победу, которую он одержал над соперниками в ОКХ.

    На примере начальника генерального штаба Франца Гальдера141 ещё убедительнее, чем в случае с фон Браухичем видно, что тезис, будто позиция руководства сухопутных сил была принята только под давлением национал-социалистского руководства, не соответствует истине, ибо о его мотивах дают содержательную картину дневники Гроскурта. Исходя из них, можно найти исчерпывающее объяснение действиям руководства сухопутных сил относительно требуемого Гитлером идеологического ведения войны.

    Гальдер, который с начала сентября 1939 г. был хорошо информирован о запланированных акциях уничтожения и их выполнении, как и фон Браухич отказался воспользоваться возмущениями по поводу убийств в Польше как поводом добиться изменения польской политики. По словам начальника отдела для особых поручений в ОКХ, майора генерального штаба Хельмута Гроскурта, одного из активистов военной оппозиции, Гальдер 13 января 1940 г. обосновал свою позицию следующим образом142:

    Он подтверждает необходимость борьбы с Англией, к которой мы были вынуждены и которая всё равно неминуема. Он видит ряд крупных возможностей для успеха. После успеха армия станет столь сильной, что сможет одержать верх сама по себе. Однако что происходит при заедании он не говорит чётко. В СС он не видит серьёзной угрозы. Мол, каждый человек в армии тут же будет стрелять в них и попадать. [...] Он не видит оснований для бунта, ибо войска ещё верят в фюрера. [...] Он осуждает всех людей, которые думают о путче, но не едины во мнении, борются друг с другом и, являясь по большей части всего лишь реакционерами, хотят повернуть вспять колесо истории. [...] Он неоднократно подчёркивал, что всё ещё продолжается революция и ничего нельзя уступить из священных для нас традиций143. Затем следует благожелательное наставление о нецелесообразности моей поездки на Запад. Не нужно загружать фронт ненужными проблемами. Первый мотив Гальдер ещё более чётко назвал в начале декабря в разговоре с

    начальником управления военной экономики и вооружения в ОКВ, генералом

    Томасом:

    Нужно дать Гитлеру ещё этот последний шанс освободить немецкий народ из рабских оков английского капитала144.

    Итак, следует заключить, что Гальдер разделял эту внешнеполитическую цель Гитлера и потому заранее примирился с нарушением нейтралитета Бельгии и Нидерландов. Во внутриполитической сфере также заметно было определённое сходство: возврат к «реакционным» отношениям до 1933 г. - то ли к империи, то ли к «системному времени» - не стоял для Гальдера на повестке дня. Внутренняя структура национал-социалистского государства, созданная в результате «революции» 1933 г., - ещё не законченная в полной мере, - в принципе его устраивала. Это, конечно, не относится к «недостаткам»: СС, безусловно, следовало устранить, равно как и пороки партийной системы, - представления, поразительно напоминавшие воззрения Бека в 1938 г.: «за фюрера145, но против СС и власти партийных бонз»146. Принципиальное расхождение между Гальдером и группой Бека, Остера и Хасселя проявилось в оценке убийств в Польше. В то время, как последние видели в них решающее доказательство того, что теперь пришла пора действовать, для Гальдера события в Польше были некрасивым, но лишь побочным явлением всё ещё продолжавшейся «национальной революции». Недовольство не должно было подвергнуть опасности достижение поставленных в ходе войны целей и установление немецкой гегемонии на континенте вместе с инкорпорацией Польши; войска и дальше должны были сплочённо противостоять внешним врагам. Поэтому Гальдер и дальше стремился замалчивать инциденты в Польше. Даже после ознакомления с известной докладной запиской главнокомандующего группой армий «Восток», генерал-полковника Бласковица, и сообщением военного коменданта в Кракове, генерала Улекса, а также «уничтожающим докладом» специально откомандированного от ОКХ для расследования положения вещей офицера Гальдер заявил 13 февраля 1940 г. адмиралу Канарису, что «события в Польше позже забудутся, да и вообще они вовсе не так уж и плохи»147. Крупная военная победа, предстоящая по мысли Гальдера, имела для него решающее значение148. Ибо после неё положение Германии в Европе станет неоспоримым, а заодно и положение армии, которая главным образом и завоевала эту победу. Упрочившееся благодаря этому положение армии позволит консолидировать достигнутое как на внешней арене, так и внутри страны. А затем уже настанет время свести счёты с партией и СС; но до этого времени ни в коем случае нельзя ставить под сомнение положение армии посредством «капповского путча», то есть путча без всякой надежды на успех149. Точно так же положение армии в национал-социалистском государстве не могло умалиться из-за того, что руководство сухопутных сил показало себя «идеологически ненадёжным» и его обошли другие структуры. Уже поэтому руководство сухопутных сил было не готово оказать решительное сопротивление требуемым от него акциям уничтожения.

    Политика руководства сухопутных сил проявила себя как продолжение описанной Клаусом-Юргенрм Мюллером «институционально-охранительной политики»150 согласно изменившимся условиям. Дальнейшее исключение Гитлером в 1937-1938 гг.151 консервативных союзников по 1933 г. и противоречия по поводу объявления войны и похода на Запад, а также связанное с ними растущее недовольство социальной политикой со стороны старой элиты сделали явным «консервативное непонимание» и настолько сузили общественную опору, что для некоторых представителей руководства сухопутными силами на первый план всё отчётливее выступала необходимость корректировки системы152. Речь теперь шла о том, чтобы выждать удобный момент, а до тех пор укреплять собственную позицию и расширять её где только можно - чтобы благодаря этому «переплюнуть» соперников (Клаус-Юрген Мюллер). После блестящих военных побед между весной 1940 и поздней осенью 1941 гг. и связанным с ними новым сближением между Гитлером и генералитетом вопрос о перевороте, правда, отошёл на задний план и снова ожил только после Сталинграда.

    Очевидно, что в основе «институционально-охранительной политики», как и в основе её нового варианта лежала грубейшая ошибка153. Даже если исходить из ошибочного предположения, будто сплочённое групповое согласие в духе руководства сухопутных сил ещё существовало в армии, то эта политика предполагала, что армия в целом осуществит интеграцию в национал-социалистскую идеологию точно в том же масштабе, в каком это совершило руководство сухопутных сил. Это означало, что нужно было узнать и в армии, где это приспособление было тактикой, а где происходило от безграничного убеждения - что таким образом и армия принимала условия, которые ставили перед собой возглавлявшие армию офицеры, хоть и с индивидуальными различиями. Уже последние предвоенные годы показали, что было невозможно

    сохранить сплоченными собственные ряды, и тем самым сберечь силу духовной и структурной однородности, тем более что эта однородность уже стала разрушаться в важнейших своих элементах154.

    Процесс распада группового согласия в армии, - который и так протекал быстрыми темпами из-за раздувания офицерского корпуса в рамках развития власти вермахта, прежде всего по причине принятия руководителей полиции и СА, -подвергся дальнейшему ускорению с началом втягивания вермахта в национал-социалистской политику уничтожения во время польской компании. Отказ руководства сухопутных сил поддержать тех войсковых командиров, которые как раз ссылались на это групповое согласие и протестовали против убийств в Польше, знаменовал собой чрезвычайно важный этап. Войсковые командиры, которые хотели и впредь выступать против программы «народного землеустройства», - это, очевидно, касается лишь небольшой части генералитета, - знали теперь, что могут делать это лишь под собственную ответственность и не найдут при этом поддержки в руководстве сухопутных сил.

    Полудобровольное втягивание руководства сухопутных сил в политику истребления в Польше не мешало к тому же возвышению соперничавших с ними СС. Не только соединение «Мёртвая Голова» и полицейские войска, которые были инструментами этой политики, но и «ваффен-СС», которые в качестве полноценных войск представляли собой образец для «политических солдат» и были таким образом конкурентами действующей армии, повысили темпы своей экспансии. Роль, которую ОКВ и ОКХ уступили теперь СС в войне на Востоке, способствовала ускорению этого процесса.

    В расчётах руководства сухопутных сил это, конечно, не было предусмотрено именно так. Восточная кампания должна была привести к ещё более впечатляющей молниеносной победе, чем предыдущие кампании155. Тем самым следовало переоценить силу армии, которая была в состоянии произвести внутри себя реформы, считавшиеся необходимыми156. До этого момента верили, что, демонстрируя идеологическую лояльность, смогут тем самым если не расширить, то укрепить собственную позицию. Проекты Мюллера относительно плана «Барбаросса» и приказа о комиссарах являются тому чёткими примерами, - при этом возникает вопрос, насколько руководство сухопутных сил считало необходимыми подобные приказы в связи с особым характером этой кампании157. Меры по уничтожению, предусмотренные для войны на Востоке, очевидно, рассматривались как грязная работа, которую приходилось брать на себя ради собственного будущего.

    Возникли ли такие расчёты у руководства сухопутных сил, сомнительно по уже названным причинам, - несмотря даже на то, сыграл ли бы Советский Союз ту роль, которая была ему отведена планировщиками из ОКВ и ОКХ. Намерение доказать значимость собственной позиции в национал-социалистском государстве путём добровольного сотрудничества при планировании «политического» ведения войны на Востоке также заметно по позиции руководства вермахта. Осуществлённая по ряду положений радикализация проектов ОКХ в штабе оперативного руководства вермахта не в последнюю очередь соответствовала намерению штаба перещеголять тем самым своих соперников в ОКХ и выглядеть «более решительными» национал-социалистами. Это проявилось, к примеру, в том, что приказ о комиссарах, который согласно проекту ОКХ должен был отдать главнокомандующий сухопутными силами, был отдан ОКВ от своего имени. В случае с планом «Барбаросса» ОКВ опять аналогичным образом выступило против фон Браухича, который сам хотел отдать этот приказ158.

    Профильные баталии между отдельными ведомствами, как то между руководствами вермахта и сухопутных сил или между руководством сухопутных сил и СС, - достаточно и 2-х примеров, - оказались таким образом очень важным фактором для радикализации ведения войны159. Для всех участников речь шла о том, чтобы обеспечить себе лучшую исходную позицию в борьбе за то, кто будет играть решающую роль при образовании грядущей «Великой Германской Империи».

    То, что руководство сухопутных сил в 1941 г. было готово к существенно большим уступкам, чем в 1939 г., не в последнюю очередь зависело от значительного изменения перспектив на будущее в промежутке между этими годами. То, что

    Гитлер предусмотрел в 1937 г. на период с 1943 до 1945 гг. - создание стратегических предпосылок для решения «проблемы жизненного пространства» - было достигнуто уже летом 1940 г. Впечатляющая молниеносная победа над Францией доказала ошибочность точки зрения тех скептиков, которые в 1939 г. предостерегали от наступления на Западе: не только тогдашнего начальника генерального штаба Бека, доверенные лица которого - адмирал Канарис, Остер и Гроскурт -решительнее всех выступали за государственный переворот, но и фон Браухича и Гальдера160, а также большинства командующих группами армий и армиями161. Если они и так уже находились в заведомо психологически проигрышном положении по отношению к Гитлеру162, то успехи в Югославии, Греции и Северной Африке весной 1941 г., казалось, ещё раз убедительно доказали правильность гитлеровских прогнозов и непобедимость немецкого вермахта. Будущие перспективы на рубеже 1939/1940 гг. для большей части генералитета были отмечены неуверенностью и не исключали возможности нового немецкого поражения. Теперь же казалось, что будущее в любом случае принадлежит Германии. Континентальная Европа под немецкой гегемонией, немецкая колониальная империя на Востоке, новые немецкие победы, возможность сделать карьеру в доблестной армии - таковы были реальные перспективы в 1940/1941 гг., а не капитуляция Германии в 1945 г.163 После неожиданно быстрой победы над Францией ожидалась такая же быстрая победа над Советским Союзом, который считался с военной точки зрения более слабым противником, чем Франция, - в этом у немецкого военного руководства не было никаких сомнений. «Компьеньский поворот» показал также генералам, которые в 1939 г. выступали против польской политики, что будущее, кажется, на стороне национал-социалистского руководства, и по крайней мере некоторые из них стремились теперь доказать свою верность линии партии. В качестве примера этому следует назвать генерал-полковника Кюхлера; так, во время польской кампании Кюхлер, тогда генерал артиллерии и командующий 3-й армией, потребовал от ОКХ использовать в другом месте приданные ему части СС из-за учинённых ими убийств евреев, заявив, что они, мол, являются «позором для армии»164. Однако уже в августе 1940 г. он, став, между тем, генерал-полковником и командующим 18-й армией, отдал приказ, который образцово демонстрирует приспособляемость к изменившимся условиям165:

    Я прошу [...] действовать так, чтобы каждый солдат армии, особенно офицер, воздерживался от критики проводимой в генерал-губернаторстве народной борьбы, например, по поводу обращения с польскими меньшинствами, евреями и церковными деятелями. Народная борьба, уже столетиями бушующая на восточной границе, требует для окончательного народного решения одноразовых, строго проводимых мер. Определённым соединениям партии и государства поручено проведение этой народной борьбы. Поэтому солдат должен держаться в стороне от этих заданий, возложенных на другие соединения. Ему запрещается вмешиваться в эти задания со своей критикой.

    Тезис о важности «институционально-охранительной политики» для вовлечения вермахта в национал-социалистскую политику, связанный с указанием на последствия межведомственной борьбы, предлагает вполне убедительное объяснение политики руководства вермахта и сухопутных сил. Это объяснение недостаточно

    4 165

    само по себе, так как иначе возникло бы впечатление, - ложное! - будто руководство вермахта и сухопутных сил принципиально и решительно отказалось от целей национал-социалистского руководства, и их политику в сущности следует объяснять лишь тактическим отступлением перед требованиями национал-социалистского руководства. Тем самым полностью игнорировался бы действительный масштаб идеологической идентичности интересов политического руководства, военной правящей верхушки и войскового командования. Однако качественный скачок, который начался соучастием (в преступлениях) в случае с Польшей и завершился совместной виной в случае с Советским Союзом, можно понять только в том случае, если принять к сведению также идеологическое совпадение, которое в борьбе с Советским Союзом было несравнимо больше, чем в борьбе с Польшей.

    Это идеологическое совпадение включало в себя ряд компонентов. В связи с упомянутым изменением будущих перспектив нужно помнить о том, что генералитету цель захвата восточных территорий была близка с самого начала166. При этом не следует считать, будто генералитет был склонен к гитлеровским планам уже в 1933 г. Его высказывания по этому поводу представляли собой грубый набросок, в который могли войти различные цели. Устранение «коридора», обретение вновь Верхней Силезии, присоединение других польских областей, аннексия прибалтийских государств, создание немецкой продовольственной базы на Украине, приобретение территорий для поселения в лучших областях СССР: аннексионные цели немецких политиков первой мировой войны, желания пересмотреть её итоги в Веймарскую эпоху167, территории для поселений фанатиков «крови и земли» - всё было поднято в этом наброске. Как раз неопределённость целей способствовала в итоге интеграции генералитета168, причём масштаб военных успехов повышал готовность стремиться ко всё более далеко идущим целям. То, что даже в 1941 г. планы Гитлера еще не были признаны правильными или, что они были переформулированы более правильно в соответствии с собственными «консервативными» целями и предполагаемым в будущем более сильным влиянием руководства сухопутных сил, ясно из цитированного уже приказа Гальдера от 3 апреля 1941г. об осуществлении немецкого господства в Советском Союзе.

    Однако если допускают, что в 1941 г. подавляющая часть генералитета приветствовала цель создания Германской Восточной Империи или воспринимала её только как уже установившуюся данность, - и это можно сделать на мой взгляд169, - то отсюда следует, что для обеспечения этой формы господства нужно было устранить и политические правящие элиты. В каком масштабе это признавалось необходимым, и какие оговорки делались при этом в отношении проведения - не имеет большого значения. Принципиальное решение о том, что «на Востоке ... жестокость будет милосердием для будущего»170, следовало принять в силу необходимости171.

    Это было тем легче, что объединяющие факторы - «жизненное пространство» и «собственное будущее», - которые уже сыграли свою роль в случае с Польшей, в случае с Советским Союзом были усилены с помощью несравненно более сильного фактора - «антибольшевизма». В отличие от польского государства советское было в первую очередь не национальным, но социальным врагом. Привлекательность концепции Гитлера для войны на Востоке в самой решающей части заклю-

    чалось в том, что он, выбрав объектом агрессии «еврейский большевизм», объявил единым врагом те вражеские группы, борьба с которыми с конца эпохи Бисмарка служила в немецкой внутренней политике объединяющим мотивом, - евреев и социалистов172. Уравняв понятия «евреи» и «большевики», можно было побудить, по крайней мере к пассивному участию в истреблении евреев, даже те группы, которые обычно были чужды «вульгарному» антисемитизму Штрейхера. Если принятие «народного землеустройства» и его настойчивая защита со стороны военачальников были возможны уже в случае с Польшей, - которую в офицерском корпусе явно считали европейским культурным государством, в отличие от Советского Союза, - то сколько препятствий устранялось, когда речь шла о борьбе с «заклятым врагом» рейха и всякого буржуазного строя,

    большевизмом и международным еврейством, разлагающее влияние которого мы достаточно ощутили на теле собственного народа173.

    Готовность игнорировать нормы закона в отношении социал-демократов и коммунистов руководство рейхсвера проявляло с самого начала национал-социалистской эпохи. Уже в феврале 1933 г. возглавлявший тогда министерство рейхсвера полковник фон Рейхенау, передавая дела своему преемнику в должности министра фон Бломбергу, распорядился:

    Гниль в государстве должна быть уничтожена, а это возможно только с помощью террора. Партия примет решительные меры против марксизма. Задача вермахта: винтовку к ноге. Никакой поддержки, если преследуемые будут искать убежища в армии174.

    От такого заявления тогда, возможно, ещё считавшегося слишком радикальным офицера до приказа о комиссарах и введения отбора расово и политически «нежелательных лиц» в лагерях для военнопленных, по крайней мере для части военного руководства, был всего один шаг. Мнение о том, что, мол, коммунисты, а также социал-демократы уже сами по себе являются заслуживающими смерти преступниками, было широко распространено в кругах рейхсвера, среди правой буржуазии и в высших кругах общества. Так, когда руководство рейхсвера оказало важную охранную помощь при ликвидации руководства СА в 1934 г.175, то сделало это также потому, что увидело шанс устранить не только грозного конкурента, но и, прежде всего, «большевистский элемент» в национал-социалистском движении176. Эта позиция не ограничивалась периодом консолидации режима против мнимых опасностей слева, целью была ликвидация левых движений вообще. Этому соответствовало то, что в мае 1936 г. согласно отданному по инициативе фон Бломберга приказу Кейтеля о политически ненадёжных солдатах при их увольнении следовало докладывать в гестапо177. Когда в сентябре 1938 г. вермахт вступил в Судетскую область, тайная полевая полиция вермахта (ГФП) спорила с айнзацгруппами СД по поводу того, кто отвечает за «устранение немецких коммунистов в судетско-немецкой области»178.

    Как далеко зашла готовность руководства вермахта и сухопутных сил к активному сотрудничеству в «борьбе с противником» уже в 1940 г., показывает тайный приказ, который был разослан в армии при их вступлении во Францию:

    Пленные немцы рейха (в том числе присоединённых к рейху территорий) и чешские граждане, поскольку они считаются гражданами германского рейха, после уста-

    III. Вовлечение вермахта в нац.-соц. политику.. 4* новления их личности подлежат расстрелу, так как речь идет об эмигрантах. Приведение приговора в исполнение должно осуществляться в пунктах сбора пленных179. Под «эмигрантами» понимались в первую очередь левые противники режима, но в любом случае политические противники. Это был также первый раз, когда части действующей армии, - не тайная военная полиция, - должны были взяться за ликвидацию политических противников. Таким образом этот приказ следует с полным основанием считать предшественником приказа о комиссарах.

    План «Барбаросса» и приказ о комиссарах оказываются таким образом, - конечно не обязательно, - результатом развития вермахта в национал-социалистском государстве. Болезненный страх перед большевиками, который офицерский корпус разделял вместе со средними и высшими слоями, и который сыграл решающую роль в заключении союза между консерваторами и национал-социализмом в 1933 г., привёл теперь руководство вермахта и сухопутных сил к своему конечному результату.

    Анализ причин и развития этого болезненного страха перед большевиками и стереотипа, сложившегося в отношении Советского Союза - тема отдельной работы. Если попытаться дать примерную оценку причин, то сначала следовало бы назвать советскую Октябрьскую революцию, о которой, конечно, в основном было известно из публикаций консервативной и народной прессы. Более конкретным было переживание революционных боёв сразу после первой мировой войны, которые большая часть молодых тогда офицеров, - а это были те, которые заняли в 1939 г. командные и штабные должности180, - пережила в качестве бойцов добровольческих войск. Как раз добровольческие бои, - прежде всего в Прибалтике, но также и в Германии, - оказались во многом примером для войны на Востоке. Тогда возникли не только «политические солдаты»; истребление большевизма, - путём более или менее бессистемной ликвидации всех схваченных коммунистов, в том числе тех, кого только считали коммунистами, - и установление немецкого господства на Востоке также содержалось в программе добровольческого корпуса181. Такие события, как коллективизация советского сельского хозяйства с её варварскими последствиями и сталинские «чистки» 30-х годов, - особенно их пропагандистская обработка в национал-социалистской прессе и литературе, - также оказали большое содействие закреплению маниакального образа кровавого красного комиссара.

    «Комиссары русских хорошо известны; их следует быстро выводить из строя», -заявил офицер абвера181" разведотдела участкового штаба «Восточная Пруссия» (группа армий «Север») 16 июня 1941 г. на совещании с начальниками разведывательных отделов и директорами тайной полевой полиции вермахта тылового района группы армий «Север» в Эльбинге182. Комиссары, конечно, были «хорошо известны» почти только из национал-социалистской прессы и мемуарной литературы добровольцев. Весьма показательно то, что в сохранившихся документах ведомств, которые участвовали в разработке приказа о комиссарах, не сохранилось ни одной заметки, по которой можно было бы сделать вывод, что старались получить достоверный портрет комиссара183. Военное руководство, конечно, было точно также не заинтересовано в этом, как и политическое. Даже если представления руководства сухопутных сил по поводу формы немецкого господства на Востоке и отличались от представлений национал-социалистского руководства в отдельных

    деталях, то по крайней мере в одной цели они были единодушны: результаты революции 1917 г. следовало полностью устранить, а советский коммунизм - уничтожить184. Как национал-социалистское руководство, так и руководство сухопутных сил и вермахта считали устранение войсковых и гражданских комиссаров безусловно необходимым, ибо те без обиняков считались воплощением всего злого в коммунизме185. Боялись, что именно они организуют сопротивление против немецкого господства на Востоке и, - что, возможно, ещё хуже, - агитацию среди немецкого населения, создав тем самым угрозу «народному фронту» и окончательный крах общественного «статус кво»186, - катастрофа ноября 1918 г. была ещё слишком свежа. «Преступные приказы» ни в коем случае не взывали, как рассуждает Мессер-шмидт по поводу плана «Барбаросса», к низменным инстинктам187. Гораздо важнее было то, что они требовали особой самоотверженности и готовности к жертвам, подобно речи Гитлера от 30 марта, которая сделала возможной жертву во имя собственного народа при отбрасывании собственных сомнений, которая признавала «суровость по отношению к себе» добродетелью, если эта «суровость» помогала преодолеть решающие моральные сомнения. Такой самоотверженности и готовности к жертвам уже была присуща возможность злоупотребления, а значит и вовлечения в национал-социалистскую политику уничтожения.

    6. Значение этого комплекса приказов

    Значение этих приказов было совершенно ясно понято уже некоторыми современниками. Ульрих фон Хассель чётко сформулировал их, когда 16 июня 1941 г. - за неделю до вторжения - записал, что во время повторной беседы с Попицем, Гёр-делером, Беком и Остером снова обсуждался вопрос:

    не достаточно ли дошедших ныне до военачальников, но пока ещё не отданных приказов относительно грубого, не контролируемого более образа действий войск против большевизма при вторжении в Россию, чтобы открыть военному руководству глаза о духе режима, за который они сражаются. Но пришли к выводу, что и в этом случае надеяться не на что. Браухич и Гальдер уже поддались на уловку Гитлера переложить на армию вину за массовые убийства, которая до сих пор целиком лежала только на плечах СС. Взяв на себя ответственность, они путём ряда ничуть не отличающихся друг от друга, но кажущихся блестящими доводов (о необходимости поддержания дисциплины и т. д.) вовлекли в это дело себя и других. - Безнадёжные фельдфебели!188.

    Приговор Хасселя очень чётко показывает, какая пропасть отделяла в это время его и группу Бека от Гальдера. При этом следует заметить, что фон Хассель и группа Бека были такими же непримиримыми противниками коммунизма, как и военное руководство, но в отличии от последнего считали себя не готовыми использовать в этой борьбе любые средства.

    После отдачи приказа о комиссарах и прочих приказов этой группы стало уже практически ясно, что их придётся исполнять и дальше. С утверждением Варли-монта, будто отданная им редакция приказа оставляла ещё командирам на фронте достаточную свободу действий189, нельзя согласиться. Пожалуй, можно было бы уклониться от его выполнения, если бы командующие 3-х групп армий отказались от дальнейшей передачи приказа. Но как только приказ был спущен в подчинённые им армии и армейские корпуса, возможность помешать его выполнению миновала. Это было ещё возможно только там, где командир имел тесный контакт с ограниченным кругом подчинённых и был гарантирован от доноса, то есть занимал очень низкий пост. После распространения приказа в полках, как это засвидетельствовано для всех 3-х групп армий190, число соучастников возросло, а тем самым возросли и возможности следить за выполнением приказа фюрера со стороны националистически мыслящих солдат.

    Выдвинутый Варлимонтом, а также Гальдером и другими тезис о том, будто саботаж «преступного приказа» был возможен и в целом осуществлён благодаря молчаливой договорённости офицерского корпуса, основан на предпосылке о существовании в офицерском корпусе нейтрального в отношении национал-социализма группового согласия. О таком групповом согласии, якобы основанном на традиционных представлениях о рыцарском ведении войны, заявляли в Нюрнберге обвиняемые генералы. О нём же постоянно говорилось в послевоенной мемуарной литературе. Существуют убедительные примеры того, что в узких кругах такое согласие действительно существовало191. Однако в целом в офицерском корпусе после 1934 г. такое согласие более не существовало192. Единственным лозунгом «политических солдат», уже не являвшихся в 1941 г. меньшинством, было: «Фюрер приказал, мы выполняем!». Руководство вермахта и сухопутных сил слишком долго воспитывало вермахт в этом духе, чтобы это осталось без последствий193. Руководство сухопутных сил своим отказом воспользоваться недовольством в военной элите по поводу убийств в Польше, чтобы добиться изменения польской политики, само внесло дальнейший вклад в разрушение этой групповой морали, ибо недовольство событиями в Польше как раз и было последним проблеском этой ещё сохранившейся морали.

    Браухич и Гальдер не могли также рассчитывать на то, что преданные старым традициям командиры будут игнорировать эти приказы, ибо они очень хорошо знали, что в войсках даже самые принципиальные члены партии выступали ревнителями идеологической верности убеждениям. Правда, формально членство в партии во время военной службы не имело места и руководство сухопутных сил старалось не допустить здесь введения официальных партийных информационных и кассационных инстанций. Однако оно не могло помешать тому, чтобы фактически возник такой путь, по которому партийная канцелярия могла бы узнавать об уклонениях от нового, национал-социалистского группового согласия194.

    При этом руководство сухопутных сил решительно способствовало тому, чтобы возможности действий войскового руководства, равно как и его собственные возможности и дальше сужались. В ретроспективе это выглядит как дальнейший, очень важный шаг в самоослаблении вермахта. Собственный вклад руководства вермахта и сухопутных сил в этот процесс, который находится в столь удивительном противоречии с внешне возросшим положением вермахта, тем более бросается в глаза, когда во время периода планирования и первого этапа войны на Востоке руководство сухопутных сил и вермахта пользовалось у Гитлера высоким почётом. Весьма сомнительно - рискнул ли бы Гитлер в этот момент настоять на

    идеологизации войны на Востоке таким образом или принудить вермахт к ещё большему участию в преследовании этой цели вопреки воле руководства вермахта и сухопутных сил195.

    Руководство вермахта и сухопутных сил было готово ради сохранения и упрочения собственного положения, а также в расчёте на укрепление будущих позиций принимать всё более и более активное участие в политике истребления. Этим велась рискованная игра в расчёте на будущее, которая должна была уравнять армию и вермахт в целом с СС - если и так уже не произошло слияния вермахта и СС196. В победной уверенности весны 1941 года это хотели рассматривать, как краткий негативный период, через который следовало пройти, ибо верили, что после него можно будет рассчитывать на то, что победоносная армия овладеет ситуацией. Оглядываясь назад, можно утверждать, что руководство сухопутных сил оказалось в положении игрока, который для того, чтобы добиться победы, поставил на последнюю карту всё, даже основной капитал. Неудача немецкого наступления в 1941 г. была равнозначна неудаче этого расчёта - армия до самого краха оказалась связана с национал-социалистской политикой уничтожения.

    Проследив процесс вовлечения вермахта в политику уничтожения на Востоке, следует утверждать, что во время этого процесса вовлечения, между февралём и июлем 1941 г., цели были ещё более радикализированы. Если в начале Гитлер и Геринг говорили «только» о том, что следует устранить «большевистских вождей» и «еврейско-болыневистскую интеллигенцию», то затем, согласно приказу о комиссарах следовало уже уничтожить всех партийных функционеров, а согласно плану «Барбаросса» - всех, которые окажут сопротивление в какой угодно форме. В июле среди советских военнопленных должны были быть уничтожены также все евреи и вся «советская интеллигенция», а также все те, которые с точки зрения немецкого руководства в силу своей расы или образования представляли потенциальную угрозу для немецкого господства197. С февраля круг жертв увеличивался прямо в геометрической прогрессии. Далее следует поставить вопрос - какие последствия имело столь быстрое и непрерывное вовлечение вермахта в политику уничтожения на Востоке198.

    IV. ПЛАНИРОВАНИЕ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ ЗАВОЁВАННЫХ ЗЕМЕЛЬ

    В историографии о войне на Востоке и в мемуарной литературе смерть от голода в первые 12 месяцев войны более 2-х миллионов советских военнопленных, - насколько об этом вообще имеются сведения, - обычно без дальнейшей проверки «плохой организации содержания военнопленных», объясняется невозможностью прокормить такое количество военнопленных и влиянием перебоев со снабжением на русском фронте осенью 1941 г.1 В связи с этим необходимо установить, какие экономические планы существовали для восточных территорий и как вермахт предполагал решить проблему снабжения ожидавшихся военнопленных.

    1. Военно-экономический штаб «Восток»

    Осенью 1940 г. Гитлер поручил Герингу заняться подготовкой планирования экономического использования советских земель. Это была задача в духе Геринга, которую он в последующем осуществил с большой энергией.

    В ноябре 1940 г. он поставил перед начальником управления военной экономики и вооружения в ОКВ, генералом пехоты Георгом Томасом, задачу разработать исследование об экономических результатах военной кампании. Томас уже в августе, - то есть ещё до того, как Гитлер дал Герингу поручение! - по собственной инициативе собрал в управлении военной экономики и вооружения «специалистов по России» для исследования экономических аспектов войны на Востоке и создал из них в начале января 1941 г. рабочий штаб «Россия»2. Начальником штаба, в который с самого начала входили специалисты из частной экономики, был генерал авиации доктор Вильгельм Шуберт, позже возглавивший военно-экономический штаб «Восток» - организацию по использованию ресурсов на Востоке3. Этот рабочий штаб «Россия» подготовил для Томаса материалы для обширного исследования, которое он 13 февраля представил Герингу4. Его первая часть, которая в связи с этим весьма важна для нас, содержит данные о возможных сельскохозяйственных трофеях: излишки зерна на территории европейской части Советского Союза оценивались в 2,5-3 млн. т. Количество зерна на центральных складах на случай неурожая составляло 4,2 млн. т. Кроме того, имелись резервы зерна в отдельных колхозах.

    Томас пришёл к следующим выводам:

    Хоть и неизвестно, удастся ли спасти от уничтожения МТС [машинно-тракторные станции] и большую часть запасов, и если даже в лучшем случае, - из-за превратностей войны, - можно будет надеяться на 70% урожая, то и тогда следует принять во внимание то обстоятельство, что русский человек привык приноравливать свои потребности к плохому урожаю и что при населении в 160 млн. чел. даже небольшое снижение норм выдачи высвободит большие массы зерна. При таких условиях есть возможность покрыть потребность Германии в дополнительных средствах на 1941 г.5 Разработка Томаса была расценена как попытка указанием на недостаточный в долгосрочной перспективе немецкий потенциал повлиять на наступательные планы6. В конкретной ситуации это указание оказало лишь незначительное влияние: в штабе оперативного руководства вермахта, равно как и в генеральном штабе сухопутных сил рассчитывали на молниеносную войну, посредством которой как раз и должна была расшириться немецкая сырьевая база. Более важны были оценки Томаса относительно возможных сельскохозяйственных трофеев, которые годились для того, чтобы безмерно увеличить аппетиты, которые и без того имело национал-социалистское руководство, и укрепить его в намерении напасть на СССР. Это имело тем большее значение, что когда ситуация с продовольствием в Германии летом 1940 г. ухудшилась, это привело к признакам недовольства в рабочей среде7. Однако, несмотря на это, поражает, с каким цинизмом Томас рассуждал о том, что «русский» при более низком (почти на 30%) урожае и уничтожении существенной части припасов будет способен на дальнейшее «небольшое снижение» норм выдачи8.

    Результатом этого исследования было то, что Геринг 26 февраля 1941 г. поручил Томасу представить проект организации экономического использования подлежащих завоеванию территорий. Это привело 29 апреля 1941 г. к созданию военно-экономического штаба особого назначения «Ольденбург», - в последующем он был преобразован в военно-экономический штаб «Восток»9.

    Планы по использованию запасов продовольствия советских земель были составлены только в начале мая, то есть довольно поздно. 2 мая начальник военно-экономического штаба «Ольденбург» генерал доктор Шуберт провёл совещание со статс-секретарями различных министерств по поводу целей, которых следовало достигнуть на советской территории. В результате было записано:

    1. Войну можно продолжать и дальше, если весь вермахт на 3-м году войны [т. е. в 1941/1942 г.] будет обеспечен продовольствием из России.

    2. При этом несомненно, что несколько миллионов людей в России умрёт от голода, если необходимое для нас продовольствие будет вывезено из страны.

    3. Самым важным является уборка и вывоз масличных культур и жмыхов10, и только потом зерна. Имеющиеся сало и мясо будут по-видимому использованы войсками11.

    Следуя этой основной мысли, группа сельского хозяйства военно-экономического штаба «Восток» представила 23 мая «Военно-политические директивы для военно-экономической организации «Восток», группы сельского хозяйства»12. Этот продукт штаба министерских чиновников и национал-социалистских, а также «неполитических» экспертов по сельскому хозяйству тем более замечателен, что высказанные в нём с удивительным откровением требования имеют много общего с разработанным несколько позже расовыми фанатиками Гиммлера генеральным планом «Восток». Они, равно как и принятые 2 мая на совещании статс-секретарей директивы, дополняли основанные на расовой идеологии планы экономическими соображениями, которые наряду со специфически национал-социалистскими мыслями содержали в себе также идеи в духе старых традиций13.

    Здесь также следует отметить радикализацию взглядов по сравнению с прежними планами. Так, на совещании статс-секретарей 2 мая снабжение всего вермахта за счёт России было названо целью, а теперь - всего лишь «минимальной целью»14. Для этого надо было бы реквизировать для вермахта по крайней мере 1 млн. т. зерна, 1,2-1,5 млн. т овса, 475000 т мяса и 100000 т жиров:

    Кроме того, было необходимо обеспечить максимально возможное количество

    поставок в Германию 3-х различных видов продовольствия - масличных культур,

    зерна и мяса15.

    «Ключевым моментом» этих планов было снижение рационов для населения с 250 до 220 кг зерна на человека в год - средние арифметические показатели для всех подлежащих завоеванию земель, которые по большей части, как показывают следующие цитаты, следовало ещё более уменьшены16. Одновременно должны были быть снижены размеры фуража для лошадей на 25%. Подсчитано, что дополнительно добытое таким образом зерно вместе с ранее вывезенным из СССР зерном составило бы 8,7 млн. т. Снижение потребления возможно было на основе территориального разобщения районов с избытком и недостатком сельскохозяйственных продуктов:

    Следствием этого явилось бы прекращение снабжения всей лесной зоны, включая

    крупные промышленные центры - Москву и Петербург11.

    Это привело бы к деурбанизации и деиндустриализации:

    Иными словами: Это означало бы возврат к структуре 1909/1913 гг. или даже

    1900/1902 гг>% [...]

    Из этого положения, которое нашло одобрение высших инстанций, ибо оно было созвучно с их политическими взглядами (сохранение Малороссии, Кавказа, балтийских провинций, Белоруссии за счёт оттеснения Великороссии), можно сделать следующие выводы:

    Заинтересованности Германии в сохранении производительных сил этих областей [то есть лесной зоны], кроме обеспечения снабжения расположенных там войск, не существует.

    Население этих областей, особенно население городов, должно будет испытывать жестокий голод. Речь пойдёт о том, чтобы вытеснить это население на территорию Сибири. Поскольку о железнодорожном транспорте не может быть и речи, то и эту проблему решить будет чрезвычайно сложно19.

    Поголовье скота для вывоза в Германию также следовало учесть прежде, чем население получит возможность забить его для своих нужд. Гитлер потребовал опять увеличить до осени (1941 г.) мясные рационы, что было возможно «только при ещё большем вывозе скота из России»20.

    Страшные последствия этого плана ясно видны исходя из следующего: Многие десятки миллионов людей в этом регионе [то есть в лесной области и промышленных городах Севера] станут лишними и либо умрут, либо будут вынуждены переселиться в Сибирь. Попытки спасти там население от голода путём изъятия излишков из чернозёмной зоны могут быть осуществлены только за счёт ограничения снабжения продовольствием Европы. Однако это ослабило бы военный потенциал Германии, а также способность Германии и Европы противостоять блокаде. В этом должна быть абсолютная ясность.

    Была поставлена задача «опять вовлечь Россию в Европу на основе распределения труда»21.

    Эта аргументация не была «чисто» национал-социалистской, ибо она не нашла своего отражения в расовой теории, но зато мотивировалась в основном насилием. Упоминание о Европе делалось скорее из консервативных ожиданий, что Европа будто бы надеется на освобождение Западной Европы от большевизма и «азиатского нашествия» под гегемонией Германии. Основанная на насилии мысль натравить белорусов и литовцев против великороссов и проявить тем самым «заботливое отношение» к ним, также была несовместима с расовой догмой22. Решающим было то, что составители этих планов соглашались также с тем, что «многие десятки миллионов людей» должны будут умереть от голода.

    Выраженные в этих директивах мысли вошли в «Директивы для экономики на недавно оккупированных восточных территориях», больше известные как «Зелёная карта», которые в большом количестве были розданы 1 июня полевым частям и дивизиям23. Самое жестокое и откровенное выражение они нашли в изданных статс-секретарём имперского министерства продовольствия Баке «12 заповедях относительно поведения немцев на Востоке и об обращении с русским населением», которые стали основными указаниями для руководителей районных управлений сельского хозяйства. 11-я «заповедь» гласила:

    Бедность, голод и недостаток русский человек терпит уже столетиями. Его желудок

    гибок, поэтому никакого ложного сочувствия. Не пытайтесь немецкий уровень

    жизни брать за образец и менять русский образ жизни24.

    2. Ведомство Розенберга

    Важная роль в «преобразованиях» советских земель на этом этапе отводилась гитлеровскому «эксперту по России» Альфреду Розенбергу, хотя вскоре выяснилось, что он намного уступал своим конкурентам25. На этой ранней фазе планирования взгляды Розенберга играли, однако, существенную роль в формировании суждений Гитлера26.

    Если Розенберг в своих докладных записках27 и не занимался детально вопросами экономического использования восточных территорий, то прекрасно известно, что результаты, вытекавшие из планов военно-экономического штаба «Восток», он считал политически желанными. Его целью было «долгосрочное ослабление Великороссии»28 - эвфемистическое выражение для тех планов истребления, которые только приблизительно нашли своё варварское воплощение в жизнь в 1941-1944 гг.

    В речи перед своими ближайшими сотрудниками, - за 2 дня до нападения, -он обобщил основные направления будущей политики29: «На Западе Германия вне опасности, а на Востоке свободна для любых действий и всего, что пожелает фюрер». Советский Союз более не является субъектом европейской политики, но «благодаря силе германского вермахта ... стал объектом немецкой мировой политики». Поэтому стало возможным «принимать принципиальные решения»:

    Задача обеспечения продовольствием немецкого населения в эти годы безусловно стоит во главе германских требований на Востоке. Южные области и Северный Кавказ должны внести свой вклад в дело снабжения немецкого народа. Мы вовсе не обязуемся кормить из этих богатых хлебом областей русский народ. Мы знаем, что это суровая необходимость, стоящая вне всяких чувств. Без сомнения будет необходима очень большая эвакуация, и русским, конечно, предстоит пережить очень тяжёлые годы30.

    Эти высказывания показывают, что Розенберг, который позже благодаря усилиям некоторых сотрудников своего министерства полудобровольно поддерживал менее догматическую политику на Востоке, тогда безусловно выступал за самые крайние целевые установки.

    3. ОКВ и ОКХ

    По аналогии с директивами военно-экономического штаба «Восток» ОКВ и ОКХ после совещания с генералом Томасом также издали директивы, которые предусматривали снабжение войск исключительно за счёт советских территорий, а значит и использование страны для улучшения продовольственного снабжения Германии31. Наиболее чётко долговечная целевая установка находит своё выражение в исследовании, в котором отдел генерал-квартирмейстера сухопутных сил дал обер-квартирмейстерам армий директивы о дальнейшем снабжении вермахта за счёт оккупированных территорий32. Для облегчения снабжения «при проведении операций следовало использовать хозяйственные мощности страны так быстро, как только возможно согласно плану». Необходимо создать «большие продовольственные зоны», где «на самой широкой основе при использовании оборудования, припасов и рабочей силы страны» должны быть конфискованы продукты питания, замена для одежды и другие материалы вплоть до трофейного оружия и амуниции. При этом должен соблюдаться принцип:

    Снабжение операций при беспощадной эксплуатации страны, с сохранением только тех запасов, которые возможны и нужны для последующего хозяйственного использования (напр. посевное зерно, тракторы, молодой скот). При этом «большие продовольственные зоны», которые были уже намечены для территорий вокруг Грозного и Баку на Юге и вокруг Горького и Тамбова к востоку от Москвы33, имели «решающее значение» не только для проведения операций, - с целью разрушить ещё остававшиеся советские промышленные области к востоку от этих территорий, - но и «образовывали существенные источники для последующего снабжения родины».

    О последствиях, которые после осуществления этих целей будут иметь место для мирного населения данных территорий, в этих директивах ничего не говорилось. Однако это было единственным существенным отличием от уже упомянутых планов; эксплуатационные цели и здесь, и там были одинаковы.

    От исследования Томаса относительно «директив» группы сельского хозяйства военно-экономического штаба «Восток» до планов Гитлера, Гиммлера и Розенберга заметна последовательность, которая, правда, уже у Томаса de facto не исключала

    вовлечение в планы уничтожения национал-социалистской верхушки. Из имеющейся в оценке положения Томаса возможности голодной смерти в «директивах» был выведен бесспорный вывод, который был принят из политических соображений. В национал-социалистском руководстве увидели в этом удобный шанс приблизить желанное из расовых и политических соображений сокращение советского населения на несколько десятков миллионов, чтобы, как писал Розенберг34, «на ближайшее столетие освободить немецкий народ от чудовищного давления со стороны 180 млн. человек». Осуществление планов национал-социалистской верхушки по уничтожению выходит на свет благодаря тому, что в управлении 4-хлетним планом Геринга, имперском министерстве продовольствия, военно-экономическом штабе «Восток», а также в управлении военной экономики и вооружения в ОКВ и отделе генерал-квартирмейстера сухопутных сил была подготовлена особая категория чиновников, обязанностью которых было учитывать смерть «многих десятков миллионов человек», - не в последнюю очередь для того, чтобы поддержать «моральный дух» на родине и этим обеспечить также общественное статус кво35.

    Из описанных здесь планов вполне понятно, что на вопрос о причинах массовой смертности советских военнопленных в первые 12 месяцев после начала наступления можно ответить только приняв во внимание планы по эксплуатации и их предвиденные последствия.

    V. ОРГАНИЗАЦИОННЫЕ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ПО ОБРАЩЕНИЮ С ВОЕННОПЛЕННЫМИ СОГЛАСНО ПЛАНУ «БАРБАРОССА»

    Разработанные с июля 1940 г. в ОКВ и ОКХ оперативные планы против советской армии предусматривали молниеносное наступление быстро продвигавшимися танковыми клиньями и последующее окружение крупных частей Красной Армии. Поскольку уже с самого начала операции следовало рассчитывать на огромное число военнопленных, то анализ организационной подготовки обращения с ними приобретает повышенный интерес среди военного руководства.

    Ответственность за вопросы, связанные с военнопленными, была разделена между ОКВ и ОКХ. В прифронтовой зоне сухопутных сил и в зоне ответственности германской военной миссии в Румынии, то есть в так называемой «зоне ответственности ОКХ», ответственность за эти вопросы нёс военно-административный отдел генерал-квартирмейстера сухопутных сил. В деловом отношении ему подчинялись окружные коменданты по делам военнопленных, находившиеся в подчинении командующих тыловыми районами отдельных армий, в основном старшие офицеры в чине полковника. Им, в свою очередь, в деловом отношении подчинялись коменданты пересыльных лагерей военнопленных («дулагов») и армейских пунктов сбора военнопленных («AGSSt»), - в служебном отношении последние подчинялись охранным дивизиям в тыловых районах сухопутных сил и командующим армиями1.

    В так называемой «зоне ответственности ОКВ», которая охватывала территорию рейха с присоединёнными областями, генерал-губернаторство и районы командующих войсками «Остланда», «Украины» и «Норвегии», ответственность лежала на отделе по делам военнопленных - с 1 января 1942 г. - на начальнике службы по делам военнопленных - в общем управлении ОКВ. «Стационарные лагеря для рядовых военнопленных» («шталаги») в отдельных корпусных округах13 подчинялись соответствующему «начальнику службы содержания военнопленных в корпусном округе...» Он, а также кадровый состав лагеря и используемые в качестве охраны стрелковые батальоны охраны тылов в служебном, административно-техническом и дисциплинарном отношении подчинялись начальнику вооружения сухопутных сил и командующему армией резерва, генерал-полковнику Фридриху Фромму. Однако специальные указания по делам военнопленных исходили исключительно из отдела по делам военнопленных в ОКВ и, соответственно, от начальника службы по делам военнопленных в ОКВ2.

    Насколько отдел по делам военнопленных в ОКВ имел формальное право давать указания генерал-квартирмейстеру сухопутных сил по прифронтовой зоне, неясно; фактически же генерал-квартирмейстер сухопутных сил принимал директи-

    вы, а начальник общего управления вермахта, генерал-лейтенант Рейнеке проводил совещания с представителями органов службы по делам военнопленных в зоне ответственности ОКХ и давал им указания3.

    1. Приготовления в ОКВ

    а) Отдел по делам военнопленных в общем управлении ОКВ

    Начальником отдела по делам военнопленных в общем управлении ОКВ с 1939 по 31 декабря 1941 г. был подполковник Ганс-Йоахим Брейер4. Его полномочия в этой должности были сравнительно невелики; компетенция Брейера была в сущности ограничена пленными из западных государств, на которых распространялись условия «нормальной войны» и обращение с которыми в целом регулировалось соответствующей служебной инструкцией (HDv 38/2), а тем самым соответствовало нормам Женевской конвенции о военнопленных 1929 г. Приказы по всем важным случаям, касавшимся советских военнопленных, а это были по большей части отклонения от норм международного военного права, как правило, подписывались начальником общего управления, генерал-лейтенантом Германом Рейнеке5. Это не изменилось и тогда, когда 1 января 1942 г. отдел по делам военнопленных был преобразован в учреждение под названием «начальник службы по делам военнопленных в ОКВ», получившее нового начальника в лице полковника Ганса фон Греве-ница6. И даже когда Гревениц был замещён 1 апреля 1944 г. полковником Адольфом Вестгофом7, всё осталось по прежнему. Только когда после 20 июля 1944 г. Гиммлер в рамках перестановки кадров в вермахте получил в сентябре 1944 г. контроль над важнейшими отделами службы по делам военнопленных, Рейнеке лишился большей части своих полномочий в этой сфере8. Однако на протяжении большей части войны он являлся в военном руководстве ключевой фигурой по обращению с военнопленными9. Генерал Рейнеке наряду с Кейтелем, Йодлем, шеф-адъютантом вермахта при Гитлере, генерал-лейтенантом Рудольфом Шмунд-том, начальником военно-исторического отдела в ОКВ, генерал-майором Вальтером Шерфом и начальником управления кадров, генералом пехоты Вильгельмом Бургдорфом, принадлежал к «послушным орудиям Гитлера» в ОКВ10. «Маленький Кейтель», как его прозвали противники в ОКВ11, олицетворял собой тип «партийного генерала». Самое позднее с 1938 г. он ратовал за воспитание вермахта в духе национал-социализма и за создание «политического солдата», то есть солдата, который должен воплощать в жизнь принципы национал-социализма, который благодаря воинской присяге был бы связан не только с личностью фюрера, но также с его делами и убеждениями, от которого требовалось безусловное одобрение национал-социализма и безусловное подчинение всем установкам и мероприятиям внешней и внутренней политики12. То, что среди высказанных установок не была исключена также «борьба против еврейства», показывают изданные отделом имперских территорий общего управления «Курсы по обучению основам национал-социалистского мировоззрения и национал-социалистских целей», которые уже в 1939 г. пропагандировали «2 большие и важные цели» и готовили время, когда последний еврей покинет территорию Германии:

    1. Искоренение всех проявлений еврейского влияния, прежде всего в экономике и духовной жизни.

    2. Борьба против мирового еврейства, которое пытается натравить на Германию все народы мира13.

    Следующий этим установкам солдат являлся тем самым типом солдата, в котором нуждался Гитлер для идеологической войны на Востоке. После этого не вызывает удивления тот факт, что Рейнеке ратовал также за тесное сотрудничество между вермахтом и СС14, следствием чего было то, что 22 декабря 1943 г. его назначили начальником новообразованного национал-социалистского руководящего штаба в ОКВ, которому принадлежало руководство работой национал-социалистских высших офицеров (НСФО)15, а также то обстоятельство, что он присутствовал на открытом процессе против участников восстания 20 июля в качестве заседателя со стороны Фрайслера16.

    б) Проникновение национал-социалистской идеологии в ведомство по делам военнопленных до 1941 г.

    Избранная высшим военным руководством политика в отношении советских военнопленных, если её рассматривать изолированно от политики ОКВ в отношении пленных других национальностей, во многом должна казаться результатом того, что Гитлер и его помощники - Геринг, Гиммлер и Борман - будто бы застигли армию врасплох. До сих пор не принималось во внимание, что именно при содействии ОКВ и ОКХ среди военнопленных различных вражеских государств с самого начала войны была установлена чёткая иерархия различных прав и гарантий17. Это не могло произойти только под влиянием постоянного давления со стороны Гитлера, так как уже поверхностный взгляд показывает постоянный, проходящий ряд ступеней процесс дифференциации, который был бы невозможен при отсутствии заинтересованности со стороны задействованных ведомств.

    При этом решающими критериями для расположения пленных внутри созданной шкалы рангов было, с одной стороны, их место в национал-социалистской расовой иерархии, с другой - расчёт на возможные репрессии против немецких пленных в тюрьмах соответствующих вражеских государств при ограниченных возможностях контроля со стороны Международного Комитета Красного Креста или представителей государств-гарантов. В отношении советских военнопленных эти расчёты изначально исключались немецким руководством18. Обстоятельное исследование этой всё более сегментированной в военные годы и постоянно изменявшейся иерархии было бы очень интересно, но здесь придётся ограничиться лишь несколькими штрихами.

    Во главе иерархии стояли англичане, а позже наряду с ними также американцы. Важным при этом было то, что Гитлер долгое время питал надежду привлечь на свою сторону Англию, которую рассматривал, как естественного союзника Германии. К этому добавлялось ещё то, что в Англии находилось большое количество немецких пленных, прежде всего пилотов и моряков, что при плохом обращении с английскими пленными, - а это стало бы известно благодаря контролю со стороны представителей Международного Комитета Красного Креста, - привело бы в отношении их к репрессиям. Вследствие этого положения Женевской конвенции по отношению к ним по крайней мере в первые годы войны соблюдались, как правило, довольно чётко, причём лагеря регулярно инспектировались представителями Международного Комитета Красного Креста19.

    Меньшими правами пользовались пленные тех государств, которые оказались под властью нацистской Германии. Что касается пленных из западноевропейских государств и Норвегии, то здесь ещё были возможны инспекции Международного Комитета Красного Креста и представителей государств-гарантов согласно Женевской конвенции о военнопленных20. Однако это не было эффективным средством давления на нацистскую Германию в отношении репрессий. Среди бельгийских пленных по политическим причинам лучше обращались с фламандцами. Они могли оставаться в Бельгии и отчасти довольно быстро освобождались из плена, тогда как валлонов отправляли на работу в Германию21. Для французов была ограничена деятельность вспомогательных обществ22, а бельгийских и французских унтер-офицеров насильно заставляли в 1942 г. работать23, что в соответствии с Женевской конвенцией о военнопленных можно было делать только на добровольной основе.

    Ниже их в шкале пленных находились пленные из Юго-Восточной Европы. Они также были разделены на этнические группы, чтобы можно было натравливать эти группы друг на друга. Уже несколько дней спустя после нападения на Югославию и Грецию, вышел приказ ОКВ, в котором, - согласно пожеланию Гитлера, -указывалось, что «с греческой армией ... следует обращаться исключительно хорошо, а с сербскими офицерами - исключительно плохо»24. Кроме того, югославские пленные должны были использоваться в военной промышленности и на «вспомогательных службах для наших войск», что было строго запрещено не только Женевской конвенцией о военнопленных, но и её предшественницей - Гаагской конвенцией о ведении сухопутной войны 1909 г.25 Греки, сербы и хорваты, равно как и поляки, стоявшие к этому времени на самой низшей ступени иерархии, получали лишь около 2/3 заработной платы западных пленных, которая соответствовала требованиям Женевской конвенции26. Сербы подвергались ещё большей дискриминации: Они не могли быть представлены государством-гарантом27 и, когда позднее медицинский персонал среди военнопленных других национальностей получил льготы, - а англичане даже право получать посылки в неограниченном количестве, - сербы и советские военнопленные были лишены и этих льгот28.

    На самой низшей ступени иерархии до нападения на Советский Союз находились польские военнопленные. По мнению ведомства иностранных дел, Польша после своего поражения перестала существовать как субъект международного права. Поэтому мандат Швеции, как государства-гаранта, был признан утратившим силу29. Далее, из этого делался вывод, что в отношении поляков можно применять только отдельные части Женевской конвенции о военнопленных, которые не являются условием существования государства, что привело к ликвидации важнейших прав пленных. Так, например, установленные Женевской конвенцией о военнопленных военные суды по делам о преступлениях пленных были заменены чрезвычайными судами. Пленные по большей части были освобождены, - из-за чего согласно Женевской конвенции они лишались всякой защиты, - и были вынуждены подписывать трудовые договоры, после чего становились бесправными рабами30 и подвергались гиммлеровскому «обращению с иноземцами»31. Среди польских военнопленных особой дискриминации с самого начала подвергались евреи. Унтер-офицеры и рядовые формально были освобождены из плена и доставлены в Польшу в гетто, где они вскоре в ходе «окончательного решения» были уничтожены. Офицеров поместили в офицерских лагерях в гетто32. Позднее относительно советских военнопленных между отделом по делам военнопленных в ОКВ и РСХА было заключено соглашение, согласно которому военнопленных по заявке полиции безопасности формально освобождали из отдела по делам военнопленных и передавали для ликвидации в гестапо33.

    Всё это было явным нарушением Женевской конвенции о военнопленных, причём не только отдельных её положений: статья 4-я Женевской конвенции запрещает какие-либо различия в обращении с военнопленными за исключением чётко определённых льгот. Здесь особенно чётко бросается в глаза тот факт, что полномочные лица в ОКВ и ОКХ совершенно не заботились о соблюдении международных правовых обязательств даже тогда, которые те, в отличие от обязательств в отношении Советского Союза, были совершенно ясны. То, что Польша и Югославия подписали и ратифицировали Женевскую конвенцию, было нелицеприятным фактом. Пока был возможен контроль со стороны третьих лиц, с ними обращались терпимо34. В остальном же, представляется, не было никаких препятствий для проведения национал-социалистской расовой политики. То, что евреи среди английских и американских пленных испытывали сравнительно меньшие тяготы35, объясняется тем, что очень явно сознавалась опасность ответных репрессий. Это ясно видно из приказа отдела по делам военнопленных от декабря 1941 г., в котором указывалось, что к военнопленным в соответствии с Женевской конвенцией о военнопленных следует применять только армейский военно-процессуальный кодекс, после того, как в отдельных лагерях были применены отличные от него наказания. Они, согласно приказу,

    являются рискованными ввиду возможных ответных действий в отношении немецких пленных во вражеских странах и, если только речь не идёт о советских и польских военнопленных, не должны более применяться36. Для вермахта в проводимой им политике данное исключение означало ещё один шаг на пути к политике уничтожения советских военнопленных. Пренебрежение нормами Женевской конвенции, которое проявилось в готовности «отпускать» пленных еврейской национальности в СС и создавать в подконтрольных вермахту лагерях гетто для пленных польских и французских евреев, подготовило отбор «политически нежелательных» советских пленных и их передачу для уничтожения айнзацкомандам полиции безопасности37.

    Военное руководство в ОКВ и ОКХ своим добровольным сотрудничеством при разработке иерархии военнопленных само себя поставило в положение, логическим следствием которого являлось активное участие в нацистской политике уничтожения на Востоке, совершенно игнорируя тот факт, что в этом случае готовность к такому сотрудничеству и так была существенно выше.

    в) Организационные приготовления

    В то время, как для описания развития комплекса «преступных приказов» имеются довольно хорошие источники, материалов для анализа планирования

    Геринг J

    —1 Гитлер""]—

    ■парт, канцелярия! " I Борман I рейхсфюрер СС Гиммлер

    абвер «загра-

    П/Ш ница»

    VI отд.

    упр. 4-хлет. пл. нмп. м-во труда ими. м-во пищевой пром-ти нач. ОКВ ген.-фел. Кейтель

    раб. гр. по исп. V главы, отдел

    1 1 1 1

    управл. воен. экон. и вооруж. ген. пех. Томас управл. разведки и конрразведки адм. Канарис правовой отдел вермахта мин.-дир. Леман штаб опер. рук. вермахта ген. артил. Йодль общее Г управление ген. Г Рейнеке Г

    отдел «L» Варлимонт

    и: жж жж ——к» ■ юс •

    Компетенция и влияния на процесс обращения с советскими военнопленными в зоне ответственности ОКВ

    I I - влиятельные ведомства ———— - подчинение

    ^ - деловые указания

    -юг— _ соглашения об отборах

    х —- - сотрудн ичество при отборах ———— - - контроль за выполнением важных решений

    отдел по делам военнопленных

    .^.JjBP|eP

    крм. воор. сил в «Остл.» и «Укр.»

    I ♦

    к-ЖЖ —»x«-J

    главн. сух. сил фон Браухич

    нач. воор. сух. сил и ком. арм. резер-ва ген.-полк. Фромм

    гауляйтер

    1_

    PC Гей; ХА

    фИХ

    IV уп Мкм равл. илер

    команд, корпус округом

    ТТ

    АО I

    гл. упр. СС «адм. и экон.» Поль

    инспекция конц. лагерей Глюке

    - органы гестапо

    нач. службы содерж. военнопл.

    крайсляйтер

    7,

    — айнзацгруппы

    и —.

    инспекторы полиции и СС на Востоке

    айнзацкоманды

    айнзацкоманды

    нач. сл. сод. в-х при ком. в. сил

    I

    }

    х—х—х —х—х-

    I

    I

    *-х —х —к-«—« — «-

    -я— я—X — К — X—X-

    «концлагеря для пленных»

    обращения с советскими военнопленными по вопросам эвакуации, размещения, использования на работах, питания, обращения в узком смысле слова, в период с января по июнь 1941 г. сохранилось очень мало38. Но и те немногие сохранившиеся источники дают возможность представить картину в общих чертах.

    На процессе по делу ОКВ генерал Рейнеке утверждал, будто начальник ОКВ Кейтель сообщил ему примерно в мае 1941 г. о возможной войне против Советского Союза и в соответствии с этим обязал его дать распоряжение об обучении штабов лагерей военнопленных и о подготовке лагерей на востоке Германии. При этом Кейтель запретил возводить какие-то постройки; подготовительные мероприятия должны были проводиться только на учебных полигонах. Впрочем, о самом факте нападения Рейнеке якобы узнал только 22 июня 1941 г.39

    Напротив, из других источников видно, что подготовка к строительству лагерей военнопленных началась по меньшей мере в середине апреля 1941 г. и что в среднем звене в это время уже было известно, что с советскими военнопленными следовало обращаться гораздо хуже, чем с другими пленными. В военном дневнике VI инспекции по вооружению в Мюнстере под 30 мая было записано, что администрация VI корпусного округа в середине апреля обратилась с просьбой к инспекции по вооружению об оказании помощи необходимыми материалами для постройки новых лагерей для военнопленных.

    Судя по высказываниям сотрудников администрации VI корпусного округа, можно сделать вывод, что военнопленные, предназначенные для этих лагерей, должны были сами строить себе жилые помещения и размещаться на огороженном, но неподготовленном для жилья месте. Предположение близко к тому, что речь идёт о военнопленных, с которыми будут обращаться без обычного внимания. (Как позже выяснилось, с русскими.)40

    Эти распоряжения могли быть отданы только отделом по делам военнопленных, а значит соответствующее планирование должно было начаться не позже марта 1941 г., то есть в то же время, что и рассмотрение планов41.

    Сохранившиеся документы отдела «L» штаба оперативного руководства вермахта позволяют заключить, что и этот отдел в значительной мере был вовлечён в подготовку вопроса о военнопленных. 18 мая 1941 г. были разработаны директивы о привлечении на работы советских пленных в запланированных рейхскомисса-риатах, 21 мая были готовы «Докладная записка с проектом положений об обращении с военнопленными» и проект (?) «Об организации службы содержания военнопленных по плану «Барбаросса». О содержании и последствиях этих документов трудно судить, поскольку сами документы не сохранились42.

    Таким образом, следует заключить, что изданный 16 июня 1941 г. отделом по делам военнопленных приказ «О службе содержания военнопленных по плану «Барбаросса» в важных своих частях поступал на предварительную разработку к Варлимонту в отдел «L»43. Этот приказ регулировал полномочия службы содержания военнопленных на Востоке и принципы, по которым следовало обращаться с советскими пленными. Как уже говорилось, ответственность в вопросах, связанных с военнопленными, была разделена между ОКВ и ОКХ; за прифронтовую зону ответственность несло ОКХ, а за территорию рейха и генерал-губернаторство, а также за районы командующих войсками в будущих рейхскомиссариатах - отдел по делам военнопленных в ОКВ. При этом в зоне ответственности ОКВ было предусмотрено тройное деление: Для передачи пленных из зоны ответственности ОКХ на восточной границе I корпусного округа (Восточная Пруссия) и генерал-губернаторства следовало создать «приёмные пункты военнопленных»; внутри этих территорий нужно было подготовить приёмные лагеря, в то время как для всей остальной территории рейха было предусмотрено создание 19 «стационарных лагерей для рядовых военнопленных» (т. н. «шталаги») и «лагерей для офицеров-военнопленных» (т. н. «офлаги») на 30000-50000 мест и общей вместимостью до 790000 пленных. Одновременно было приказано, чтобы лагеря в Восточной Пруссии и в генерал-губернаторстве заполнялись пленными «до максимального предела» и «лишь по особому приказу ОКВ» пленные могли быть эвакуированы на территорию рейха44.

    Обширный раздел был посвящен обращению с советскими военнопленными. Как и в «преступных приказах», здесь имелось «обоснование», наполненное элементами национал-социалистской идеологии. Оно почти дословно согласуется с «директивами о поведении войск в России» и было направлено на то, чтобы развеять сомнения войск, ссылаясь и апеллируя к расовым предрассудкам45:

    Большевизм является смертельным врагом национал-социалистской Германии! Поэтому по отношению к военнопленным Красной Армии рекомендуется крайняя осторожность и повышенная бдительность. Следует считаться с коварным поведением, особенно со стороны военнопленных азиатского происхождения. Исходя из этого, следует применять решительные и энергичные действия при малейших признаках неповиновения, особенно против большевистских подстрекателей. Полное устранение всякого активного и пассивного сопротивления! Всякое общение военнопленных с гражданским населением или с охраной следует решительно пресекать.

    Противник не признал Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными от 27 июля 1929 г. И несмотря на это, её требования составляют основу для обращения с военнопленными*6.

    Это последнее предложение звучит весьма цинично ввиду последующих ограничений, которые отбросили не только основное содержание Женевской конвенции о военнопленных, но и важнейшие положения Гаагских конвенций о ведении сухопутной войны от 1907 и 1899 гг. Это предложение было, пожалуй, весьма характерно для тех немногих сведений, которыми располагали разрабатывавшие приказ офицеры о духе и содержании Женевской конвенции; однако важнее было то, что это предложение развеяло их сомнение в том, что, несмотря на исключения, они действуют в соответствии с международным правом47. В частности, было приказано48:

    1. Военнопленных к работам в экономике не привлекать, но «использовать только для непосредственных потребностей войск». - По 3-м вышеназванным конвенциям пленных нельзя было использовать для работ на военных предприятиях49.

    2. Эти работы не оплачиваются; офицеры и медицинский персонал жалованья не получают50.

    4. «Нет надобности» посылать сведения в центральное бюро по учёту военнопленных, - обычно оно регистрировало всех пленных и сообщало их фамилии в Международный Комитет Красного Креста51. Это может быть понято как указание на то, что в ОКВ к этому времени уже рассчитывали на значительную смертность среди пленных. Не зарегистрированные пленные «официально» вообще не числились.

    6. «Предметы одежды и снаряжения, особенно котелки [...], столовые приборы, палатки и т. д.» следует оставлять военнопленным и «при перевозке в лагеря на территорию рейха разрешать брать с собой». Это говорит о том, что пленных предполагалось размещать с минимально возможными материальными издержками; палатки, между прочим, должны были служить пленным укрытием до тех пор, пока они сами не построят себе бараки. При этом, конечно, не считались с тем, что пленные при окружении или во время последующих затем длительных изнурительных маршей только в самых редких случаях могли сохранить предметы своего снаряжения52.

    7. О питании пленных был издан особый приказ53.

    8. Пленным не разрешались никакие связи с государством-гарантом или с обществами помощи54. Тем самым исключался всякий контроль и возможная помощь, в том числе гуманитарного порядка.

    9. Доверенные лица, которые должны были представлять интересы пленных перед государством, в чьей власти они оказались, не должны допускаться к военнопленным55.

    10. Уголовное преследование военнопленных не ограничивать наказаниями, предусмотренными Женевской конвенцией о военнопленных56.

    Таким образом, от сущности конвенции ничего не осталось. Содержание позволяет видеть, что основная мысль 3-х конвенций, а именно, что с пленными «в любое время должны обращаться по-человечески», была устранена. Следующие, изданные после 22 июня приказы об обращении и питании военнопленных достаточно это подтверждают.

    Особо следует обратить внимание на 2 момента в приказе:

    1. «Руководящий состав» (офицеры и унтер-офицеры) должен отделяться и увозиться «в первую очередь»51.

    На первый взгляд кажется удивительным, что для обращения с комиссарами не было дано никаких распоряжений. Но при более точном рассмотрении становится ясно, что это означает не что иное, как то, что приказ о комиссарах был уже известен и предполагалось его выполнение. Касающийся «руководящего состава» абзац практически дословно заимствован из неоднократно упоминавшегося приказа Гальдера от 3 апреля58; там, правда, значится: «Офицеры, политические комиссары, унтер-офицеры»59.

    2. Далее в лагерях, входивших в зону ответственности ОКВ, было приказано производить «отбор [военнопленных] по их национальной принадлежности», причём «прежде всего» следовало обращать внимание на немцев, украинцев, белорусов, поляков, литовцев, латышей, эстонцев, румын и финнов. Это соответствовало проводившейся уже на Западе и Юго-востоке политике разделять пленных по этническим группам, чтобы с некоторыми из них обращаться лучше и натравливать их всех друг на друга. Однако удивительно, что и здесь не были упомянуты ни комиссары, ни евреи. Национал-социалистская расовая политика, как уже говорилось, нашла своё отражение и в вопросах, касающихся военнопленных. Так, 16 июня 1941 г., когда вышел рассматриваемый здесь приказ, отдел по делам военнопленных приказал евреев среди французских военнослужащих размещать отдельно, то есть создать в «шталагах» и «офлагах» гетто60. Поэтому трудно представить, чтобы считавшиеся особенно «неполноценными» восточные евреи не привлекли к себе никакого внимания; напротив, следует предположить, что их судьбу определял не сохранившийся особый приказ61.

    На вопрос, в какой мере на самом деле была проведена подготовительная работа по приёму ожидавшихся пленных на территории рейха и в генерал-губернаторстве62, ответить довольно сложно. Позднейшая обстановка в лагерях на территории рейха заставляет предположить, что начатые в соответствие с отданными в апреле распоряжениями подготовительные работы ограничились заготовкой «огороженных, но совершенно неподготовленных для жилья» мест. Лучшую информацию источники дают о приготовлениях в генерал-губернаторстве. Однако и здесь видно, как между маем и июлем концепция содержания военнопленных была радикализирована по ряду положений. Начальник службы содержания военнопленных особого назначения в генерал-губернаторстве, генерал-лейтенант Гергот63 получил в начале мая задание оборудовать 4 пересыльных лагеря для военнопленных, «которые время от времени, в зависимости от имеющихся транспортных средств, должны освобождаться от военнопленных путём их эвакуации на территорию рейха»64. Приказ ОКВ от 16 июня предусматривал создание уже 6 лагерей, в которых следовало разместить военнопленных «до максимального предела их вместимости»65. 2 июля Гергот получил от отдела по делам военнопленных в ОКВ приказ переоборудовать эти лагеря на зимний период для длительного пребывания в них 1 млн. военнопленных. То, что это значительно превышало плановые задания и материальные возможности генерал-губернаторства, ясно из того, что командующий войсками генерал-губернаторства уже в тот же день заявил по телеграфу протест ОКВ66.

    В генерал-губернаторстве для подготовки лагерей также было сделано лишь самое необходимое. Были подготовлены только «летние лагеря», в которых военнопленные должны были находиться большей частью под открытым небом в норах и землянках67. Резюмируя ряд последовательных планов, становится ясно, что сначала, как и в случае с пленными других национальностей, большую часть советских пленных предполагалось доставить на территорию рейха, где их наряду с другими пленными надлежало использовать для работ в промышленности и сельском хозяйстве. На 2-м этапе планирования решено было в зависимости от численности пленных по возможности удалить их с территории рейха. На 3-м этапе ясно прослеживается тенденция любой ценой и невзирая ни на какие последствия для военнопленных вывезти их с территории рейха68.

    В связи с проблемой подготовки лагерей возникает вопрос, на какое количество военнопленных рассчитывало или должно было рассчитывать военное руководство. В сохранившихся документах на этот счёт нет конкретных указаний, однако выводы о приблизительном количестве сделать можно. Неоднократно упоминавшийся организационный приказ отдела по делам военнопленных от 16 июня 1941 г. предусматривал создание на территории рейха, - причём все на учебных полигонах69, - 19 лагерей общей вместимостью на 790000 человек. Для генерал-губернаторства и I корпусного округа (Восточная Пруссия) были предусмотрены 6 или 8 комендатур стационарных лагерей, что при средней величине лагеря на территории рейха (40000 чел.), позволило бы разместить 560000 человек. При этом для определения вместимости указывались критерии - «возможность предотвращения массовых побегов и бунтов, а также возможность достаточного медицинского обслуживания (против угрозы эпидемии)». Это указывает на то, что в этих лагерях планировалось создать ещё более примитивные условия, чем в таких же на территории рейха, и разместить в них возможно большее количество пленных. Если принять в расчёт ещё и тех пленных, которых следовало использовать на работах в прифронтовой зоне и в рейхскомиссариатах, - а это большая их часть, - то можно предположить, что расчёт делался по меньшей мере на 2-3 млн. пленных. К такому же количеству можно прийти на основании предполагаемого весной 1941 г. со стороны ОКВ и ОКХ боевого состава Красной Армии в 227-247 соединений70. Это тем более верно, если учесть, что исходили из того, что сопротивление Красной Армии будет сломлено уже в первые 4 недели войны и что основные её силы могут быть «окружены и уничтожены» в первых пограничных сражениях71. Следовательно, при планировании надо было исходить из того, что в течение 6-8 недель нужно будет обеспечить снабжение по меньшей мере 1-2 млн. военнопленных.

    2. Планирование в ОКХ и в высшем войсковом командовании

    По сообщению сотрудника генерал-квартирмейстера Вагнера, чьё ведомство в ОКХ несло ответственность за военнопленных, вопросы, касающиеся военнопленных, «разрабатывались с перспективой и в кропотливом труде»72. Об этих приготовлениях можно в основном судить также на основе сохранившихся приказов.

    ОКХ на основании уже упомянутого приказа Гальдера от 3 апреля издало основополагающие директивы, которые были изменены в июне в отдельных своих пунктах73. Уже говорилось о том, что положения этих директив отменяли важнейшие части Женевской и Гаагской конвенций, причём это делалось, вероятно, не на основании речи Гитлера от 30 марта74. В частности, было дано указание:

    1. Пленные уже в дивизиях должны использоваться в прифронтовой зоне в качестве «ценной рабочей силы»75.

    2. В тыл должны отправляться только те пленные, которые не нужны на работах; пленных, взятых в самых первых боях, следует включить в «тыловую организацию», то есть отправить на территорию рейха и в генерал-губернаторство.

    3. «Руководящий состав (офицеров, политических комиссаров, унтер-офицеров) следует отделить в первую очередь и направить в тыловую организацию».

    4. Для эвакуации следует использовать порожний транспорт (то есть возвращающиеся грузовые автомашины), чтобы избегать нарушения дорожного движения марширующими колоннами пленных.

    5. С самого начала строго пресекать неповиновение пленных и в то же время награждать прилежную работу достаточным питанием и хорошим обеспечением.

    Этот последний пункт также является выражением уже упомянутых «консервативных расчётов», представителями которых были Гальдер и фон Браухич. В этом проявляется политика «кнута и пряника» и своего рода патриархальная мораль колонизаторов, причём особенно чётко в дополнении, которое сделал обер-

    начальник ОКВ Кейтель

    общее управл. ген. Рейнеке

    ген. для особых по-руч. при главн. сух. сил ген.-лейт. Мюллер

    —п—

    И

    главноком. сух. сил ген.-фел. фон Браухич

    ген. штаб сух. сил ген.-полк. Гальдер

    отдел по делам военнопл. Брейер

    _._L..

    генерал-квартирм. ген.-майор Вагнер

    военно-админ. отд майор ген. штаба фон Альтенштадт

    рейхсфюрер СС Гиммлер

    РСХА Гейдрих

    IV упра MKV 1вление шер

    Компетенция и влияния на процесс обращения с советскими военнопленными в зоне ответственности ОКХ

    -юс ■

    - подчинение

    - деловые указания

    - соглашения об отборах

    - сотрудничество при отборах

    - контроль за выполнением важных решений

    группа армий

    V

    АО I X

    I

    команд, тыловым районом гр. армий

    охранные дивизии

    7

    АС!

    I

    пересыльные лагеря

    I

    X

    , Н

    AO X

    1с/ X / 1

    -Х-

    •X —X 1

    •х —

    окружной комендант по делам военнопленных

    командующие армиями

    1с/

    АО I X

    I

    коменданты тыловых районов _армий_

    армейские пункты сбора военнопл.

    1_х-X—-X-X-X—X —-X— X —

    1

    7 j

    7

    -X—Xi

    айнзацгруппы

    айнзацкоманды и

    зондеркоманды

    участковые команды

    X-X—X—х-

    квартирмейстер 4-й армии (командующий генерал-фельдмаршал.фон Клюге) при передаче этого приказа: «Пресекать всякую фамильярность, германский солдат выступает как господин на оккупированных территориях»76. Сравнение этой цитаты с приказом отдела по делам военнопленных от 16 июня 1941 г. ясно показывает разницу, а также сходство со специфически национал-социалистской концепцией.

    На отдельных примерах, - из-за отсутствия достаточного количества документов, - можно показать, что планирование мер по обращению с военнопленными и их эвакуации началось своевременно как в отдельных армиях, так и в тыловых районах групп армий77. При этом в ведомствах как ОКВ, так и ОКХ главное внимание уделялось отнюдь не вопросу, каким образом следует решить назревшую проблему ожидаемой массы военнопленных и тем самым сохранить жизнь сотням тысяч, а то и миллионам пленных. Решающим было соображение, что нужно сделать, чтобы эти пленные не помешали ведению боевых действий, и каким образом можно быстрее всего использовать в интересах собственных подразделений эту, находящуюся в их распоряжении рабочую силу. Так, например, во время совещания в отделе обер-квартирмейстера 9-й армии (командующий генерал-полковник Штраус) ещё 28 марта 1941 г. было принято решение свести военнопленных в строительные, дорожно-строительные батальоны и батальоны связи уже в прифронтовой зоне и использовать на соответствующих работах, а также принять меры для того, чтобы их эвакуация не сказалась отрицательно на войсках и их снабжении и не поставила под угрозу тыловые коммуникации78. Это распоряжение, отданное ещё до речи Гитлера от 30 марта и до приказа ОКХ от 3 апреля, являлось явным нарушением как Гаагской конвенции о ведении сухопутной войны, так и Женевской конвенции о военнопленных, что свидетельствует об изначальном намерении высшего войскового командования игнорировать в войне против Советского Союза нормы международного права ведения войны79. При этом стремление к достижению военной эффективности совпадало с желанием национал-социалистского руководства, - разделяемым к тому же войсковым командованием, - держать «опасных большевиков» по возможности подальше от Германии.

    Тех пленных, которых не смогли использовать в прифронтовой зоне, необходимо было эвакуировать согласно системе, которая основывалась в основном на опыте предыдущих войн: При дивизиях были созданы пункты сбора военнопленных, откуда пленные должны были направляться в пункты сбора военнопленных при армиях. Командующим тыловых районов групп армий подчинялись пересыльные лагеря, охрану которых обеспечивали охранные дивизии, состоящие из стрелковых батальонов охраны тылов и пехотных полков. Из этих пересыльных лагерей («дулагов») пленные должны были направляться в «пункты приёма» на границе с генерал-губернаторством, а оттуда - в стационарные лагеря («шталаги») на территории генерал-губернаторства и рейха80.

    Если бы большая часть военнопленных была оставлена в прифронтовой зоне, возник бы вопрос, каким образом прокормить такую массу пленных на разорённой войной территории. Из цитированного выше приказа ОКХ от 3 апреля вытекает, что уже в этот момент не рассчитывали на «достаточное обеспечение продуктами питания» огромной массы пленных81. Это утверждение, кажущееся довольно резким, подтверждается также полученными от армейского командования распоряжениями. Итак, следует признать, что генерал-квартирмейстер Вагнер отдал в мае соответствующие распоряжения на основании целей военно-экономического штаба «Ольденбург», с которыми он ознакомился во время совещания у начальника управления военной экономики и вооружения в ОКВ, генерала пехоты Георга Томаса. Уже 29-30 мая 1941 г. обер-квартирмейстер 17-й армии (командующий генерал пехоты Карл-Генрих Штюльпнагель) объявил квартирмейстерам и офицерам отделений тыла подчинённых корпусов и дивизий о том, что советские военнопленные могут получать только самые необходимые продукты питания, в то время как 9 июня командование 4-й армии постановило:

    Кормить военнопленных самыми простыми продуктами питания (например, кониной). Запрещается выдавать им высокосортные и дефицитные продукты питания и изделия пищевой промышленности82.

    В приказе пр снабжению командования 11-й армии от 29 июня были указаны конкретные рационы. Согласно им военнопленные должны получать продовольствие «в зависимости от его наличия», а пищевая ценность продовольствия «при полной затрате труда» должна составлять 1300 калорий в день. То есть рационы были значительно ниже абсолютного прожиточного минимума83. Затем последовало ещё одно крайне важное решение, которое, судя по всему, было принято в самом ОКХ84.

    В целом относительно организационных приготовлений в ОКВ, ОКХ и в высшем войсковом командовании складывается следующая картина: О «перспективной» разработке вопросов, касающихся военнопленных, «в кропотливом труде» не может быть и речи. По сравнению с оперативным планированием этому вопросу было уделено крайне незначительное внимание. Исходя из имеющихся источников, размещение и питание военнопленных рассматривались не как первоочередная организационная задача, но как побочная проблема. Гораздо более высоким приоритетом по сравнению с этим считалось обеспечение германского господства на Востоке и использование продовольственных и сырьевых ресурсов в интересах германского рейха. С самого начала заметно стремление использовать для поддержания жизни этих пленных лишь минимальные средства и энергию85. Поэтому, после ознакомления с планами военно-экономического штаба «Ольденбург» в ОКВ и ОКХ, не может быть никаких сомнений в том, что большая часть пленных, а также гражданского населения была обречена на голодную смерть. В этот момент ещё не существовало заинтересованности в сохранении жизни этих пленных для использования их в немецкой экономике в качестве рабочей силы86. Потребность в рабочей силе на подлежащих завоеванию территориях, казалось, легко можно будет удовлетворить за счёт огромного количества ожидаемых пленных и гражданского населения.

    3. Значение победных ожиданий немецкого руководства

    В действительности нельзя установить, имелась ли в политическом и военном руководстве на этапе приготовлений к войне на Востоке вообще какая-либо конкретная концепция относительно судьбы советских военнопленных после ожидаемой победы. Первоочередной задачей было установление и обеспечение германского господства «на восточных территориях» посредством завоёванной с крайней беспощадностью молниеносной победы. Чрезмерная убеждённость в том, что такая победа достижима в течение нескольких недель, имела в политическом и военном руководстве такое значение для общего планирования войны на Востоке, что многое останется просто непонятным, если не будет учтён этот момент87.

    В отличие от сомнений, которые осенью 1939 г. существовали в руководстве сухопутных сил и войсковом командовании в отношении наступления на Западе, при планировании войны на Востоке ни в руководстве вермахта, ни в руководстве отдельных подразделений, ни в высшем войсковом командовании не возникло никаких опасений относительно того, что предприятие может не удаться88. То, что в середине 20-х годов Гитлер постулировал в «Майн Кампф», постоянно всплывало теперь в оценке шансов на успех, даваемых Гитлером и верхушкой военного руководства: «Гигантская империя на Востоке созрела для краха»89 Насколько уверенным было военное руководство в своей оценке Красной Армии, видно из того, что расположение немецких сил между декабрём 1940 г. и июнем 1941 г. осталось почти неизменным, хотя по оценке отдела иностранных армий «Восток» соотношение сил между вермахтом и Красной Армией постоянно изменялось не в пользу вермахта. Главнокомандующий сухопутными силами фон Браухич в похожей форме повторил 30 апреля уже неоднократно даваемую оценку шансов на успех: «Вероятны ожесточённые пограничные сражения продолжительностью до 4-х недель. Однако в дальнейшем следует рассчитывать лишь на незначительное сопротивление»90. Эта уверенность основывалась на предположении, что Красная Армия будет втянута в решающие сражения на границе страны, ибо Прибалтика и Украина являются, якобы, «жизненно необходимыми» для Советского Союза91. Даже у начальника генерального штаба, генерал-полковника Гальдера эта убеждённость в победе была настолько сильна, что уже 5 мая он мог размышлять о «задачах военно-исторической работы осенью 1941 г. после окончания наших европейских задач»92. Кажется, что уверенность в победе со стороны военного руководства в этом случае превосходила даже уверенность Гитлера, который в самом узком кругу приближённых позволил себе выразить некоторую неуверенность93.

    Наиболее яркое выражение эта уверенность в победе нашла в планах относительно периода после осуществления плана «Барбаросса». В проекте отдела «L» для Гитлера «директива № 32: Подготовка к периоду после осуществления плана «Барбаросса» от 11 июня было предусмотрено перенести центр тяжести в области вооружения с сухопутных сил на военно-морской флот и авиацию, ибо «после разгрома советско-русских вооружённых сил... какой-либо серьёзной опасности для европейского пространства со стороны суши ... более не существует»94. После этого перед вермахтом на позднюю осень 1941 г. и зиму 1941/1942 гг. были поставлены следующие стратегические задачи:

    1. Недавно обретённое пространство на Востоке должно быть приведено в порядок, обеспечено и экономически освоено при активном содействии вермахта. [...]

    2. Продолжение борьбы против британского присутствия в Средиземном море и Передней Азии посредством концентрированного наступления, которое предусматривалось осуществить из Ливии через Египет, из Болгарии через Турцию и, если позволят обстоятельства, из Закавказья через Иран95.

    Это были не просто намерения, которые возникли в окружении Гитлера и были откорректированы Варлимонтом в отделе «L». В том же направлении шли и намерения генерального штаба сухопутных сил. Уже через 2 недели после нападения на Советский Союз, 3 июля, Гальдер, полагая, что поход «займёт всего 14 дней», размышлял о возможностях продолжения войны с Англией, которая вновь выступала на передний план. Он занимался также планированием операций на Ближнем Востоке96.

    Дополнение к этим стратегическим замыслам образует планирование потребностей в силах для обеспечения немецкого господства на Востоке. Начальник оперативного отдела генерального штаба сухопутных сил, генерал-майор Хойзингер разработал к 15 июля докладную записку, которая отразила уверенность в предстоящей победе так же, как и названные ранее планы97. Для оккупации и обеспечения порядка на завоёванных территориях Хойзингер выделял 56 дивизий, включая «оперативную группу для проведения операции Кавказ - Иран»; остальные 78 дивизий должны были вернуться в рейх.

    Неотложные дела, которые призывают на родину возвращавшиеся соединения ещё до наступления зимы, а также ограниченные возможности снабжения требуют ограничения сил для дальнейшего проведения операций, насколько то позволяет положение. Как только находившееся ещё к востоку от линии Днепр - Двина русские силы будут в основном разбиты, операции по возможности следует продолжать только моторизованными соединениями и теми соединениями пехоты, которые окончательно должны остаться на русской территории. Основная масса соединений пехоты, как только достигнет линии Крым - Москва - Ленинград, должна в начале августа выступить в обратный путь пешком, если, - что вполне вероятно, - она не сможет отправиться домой по железной дороге; оставшиеся дальше к западу части - соответственно позже. Занятые связанными с оккупацией боевыми действиями силы, которые должны вернуться домой гораздо позже, отправятся в обратный путь только зимой. [•••]

    Возвращение моторизованных соединений, которые не должны оставаться там в дальнейшем, должно последовать где-то в начале сентября, насколько то позволит для отдельных частей железнодорожный транспорт98.

    Такая чудовищная недооценка противника, которая, как можно предположить, оказала влияние на отношение военного руководства к Красной Армии и к советским военнопленным в первые недели войны, объясняется прежде всего надменным чувством превосходства над восточными народами, которые считались неполноценными в расовом и культурном отношении, оценкой внутренней ситуации в Советском Союзе, которая вытекала из постулатов консервативной и национал-социалистской идеологии, но не из реалистических суждений, и упованием на то, что ликвидация Сталиным значительной части советского офицерского корпуса в 1937-1938 гг. сделала из Красной Армии «глиняного колосса без головы»99.

    Быстро достигнутая согласно этим ожиданиям победа должна была создать «чистую доску», на которой можно будет построить «новый порядок». Если, подоб-

    но Гальдеру и Хойзингеру исходить из того, что крупные сражения, которые могли дать большое количество пленных, закончатся уже в августе, то дальнейшие размышления об их судьбе можно отнести на оставшееся до зимы время. Поскольку таким образом ничем не ограниченная военная победа не вызывала никаких сомнений, то считалось возможным действовать в деле достижения главной цели без политической осторожности. Полная победа в силу собственного превосходства делала излишним поиск союзников среди восточных народов, а до её достижения главной целью как политического, так и военного руководства оставалось устранение всех потенциальных противников. Когда в военном руководстве ещё только составлялись планы для территорий на Востоке на ближайшее будущее, то определённую роль при этом играло то, что от этой быстрой победы ожидалось решительное укрепление позиций вермахта и осуществление иллюзорных устремлений укротить консервативных партнёров Гитлера по 1933 г.; в военном руководстве полагали, что тогда они смогут оказать решающее влияние на «переустройство восточного пространства» в духе собственных «реалистических» военных целей.

    Кроме того, установка на молниеносную победу привела к тому, что имеющаяся наверное в каждом военном руководстве скрытая тенденция подчинять принципы международного военного права так называемой «военной необходимости» трансформировалась в самоуправство. То, что международные военно-правовые обязательства относительно Советского Союза были неясны, при этом не играет в качестве аргумента никакой роли, ибо в источниках нигде не делается акцент на этом неясном правовом положении. С убеждением в том, что международные военно-правовые нормы, предписывающие при ведении войны уважительное отношение к гражданскому населению и военнопленным, являются всего лишь неприятной помехой для требуемого быстрого проведения операций и обеспечения безопасности войск, военное руководство, - не говоря уже о сложившемся идеологическом согласии по этому вопросу, - поддержало направленные на уничтожение цели национал-социалистского руководства100.

    Если сделать вывод из решений, принятых на подготовительном этапе разработки операции «Барбаросса», то можно установить, что тем самым были созданы основы для массового истребления айнзацгруппами гражданского населения на оккупированных территориях Советского Союза и массовой смертности советских пленных. Но даже и в этот период такой результат не был абсолютно неизбежен. Всё в решающей степени зависело от того, как высшее, среднее и низшее войсковое командование воспользуется оставшимися у него возможностями.

    VI. «УНИЧТОЖЕНИЕ МИРОВОЗЗРЕНИЯ»

    В связи с быстрым продвижением вперёд германских войск и упорной обороной советского руководства, которая давала возможность вермахту окружить крупные соединения войск противника, в первые месяцы войны советские войска массами попадали в плен к немцам. По прошествии 3-х недель войны к 11 июля насчитывалось уже 360000 пленных1, а к середине декабря их было уже 3,35 млн. человек2. Чтобы дать картину распределения по времени и месту поступления этих масс пленных, назовём важнейшие битвы, завершившиеся окружением3:

    Дата Группа армий «Север» Группа армий «Центр» Группа армий «Юг» Места окружений

    9.07.41 323000 Белосток - Минск

    Начало августа 103000 Умань

    5.08.41 348000 Смоленск - Рославль

    20.08.41 50000 Гомель

    23.08.41 18000 оз. Ильмень

    Конец августа 30000 Великие Луки

    4.09.41 11000 Эстония

    Середина сентября 35000 Демянск

    26.09.41 • 665000 Киев

    Конец сентября 20000 Луга - Ленинград

    10.10.41 100000 Мелитоцоль - Бердянск

    14.10.41 662000 Вязьма - Брянск

    16.11.41 100000 Керчь

    Итого 84000 1413000 968000 Всего 2 465 000

    Обращение с пленными с первого дня нападения осуществлялось в соответствии с отданными приказами. Выполнение плана «Барбаросса», приказа о комиссарах и «директив о поведении войск в России» привело к тому, что сопротивление советских войск с самого начала до предела усилилось, а в национал-социалистском руководстве появилось ожесточение, что опять-таки повысило готовность германских солдат к выполнению «преступных приказов», ибо, казалось, подтверждается то, что с самого начала утверждала германская пропаганда4.

    1. Выполнение приказа о комиссарах

    Уже говорилось, что после войны приказ о комиссарах привлёк к себе гораздо большее внимание, чем другие аналогичные приказы, отданные во время войны на истребление и исполнявшиеся вермахтом. Во время процесса над ОКВ все обвиняемые военные руководители оспаривали тот факт, что комиссары расстреливались на основании отданного ими приказа о комиссарах. После того как на процессе было опровергнуто утверждение, будто приказ вообще не передавался в войска, они прибегли к заявлению, что имеющиеся сообщения о расстрелах были якобы вымышлены для того, чтобы имитировать выполнение приказа5. По словам обвиняемых генералов, командующие армиями и группами армий вопреки указаниям ОКХ якобы уклонялись от выполнения приказа.

    Этот довод защиты преобладал в военно-исторической литературе или ограничивался лишь в незначительной степени6. Вслед за Гансом-Адольфом Якобсеном, который так же, как и Улих в ещё большей степени ограничил это довод защиты, можно с уверенностью предположить,

    что определённая часть действующей армии последовательно выполняла приказ.

    Однако некоторые пытались его обходить, а некоторые вообще его не выполняли,

    как то доказывают последующие отборы комиссаров в лагерях для военнопленных7.

    Правда, при более тщательном анализе доводы, приводимые им и Улихом о невыполнении приказа, оказываются не столь убедительными8. Так что следует предположить, что приказ всё-таки исполнялся в большинстве дивизий Восточного фронта, что, конечно, не означает, будто те дивизии, которые давали рапорт о его выполнении, последовательно исполняли его вплоть до последней кампании9. Несомненным является невыполнение приказа только в 17-й танковой дивизии, находившейся в распоряжении генерал-лейтенанта Ганса-Юргена фон Арнима10. Интерес войскового командования к выполнению приказа настолько вырос, что штаб одной из групп армий сделал в ОКХ запрос,

    следует ли рассматривать политических помощников (политруков) в качестве политических комиссаров в смысле «директивы об обращении с политическими комиссарами» и обращаться с ними соответственно.

    Доктор Латман, старший советник военной юстиции при генерале для особых поручений при главнокомандующем сухопутных сил, передал 16 августа этот запрос в отдел «L» Варлимонту с просьбой «как можно скорее разъяснить этот вопрос»11. Руководство вермахта в подписанном Йодлем документе постановило, что политруков следует рассматривать «как политических комиссаров... и обращаться с ними соответственно»12.

    Этот случай весьма показателен. Так, в приказе о комиссарах политруки вообще не были упомянуты. А теперь соответствующая группа армий, равно как и руководство сухопутных сил сами содействовали тому, чтобы группа политруков, которая была гораздо многочисленнее группы комиссаров, также была включена в акции, направленные на уничтожение. Ответственность за это решение была переложена на верх, хотя в той ситуации от руководства вермахта не могли ждать иного решения. Если бы войсковые командиры были настолько заинтересованы

    в невыполнении приказа, как они это утверждали после войны, то они молчали бы в этом случае. Этот случай является примером того, что до радикализации дело дошло благодаря тому, что подчинённые ведомства поставили руководство перед необходимостью выбора, причём постоянно принимались самые радикальные из представленных к решению вариантов. В данном случае, правда, решение руководства вермахта лишь санкционировало задним числом то, что часть войск и так осуществляла по собственной инициативе: по крайней мере в 3-й танковой группе (командующий генерал-полковник Герман Гот) расстрелы политруков, -в которых принимал участие также штаб группы13, - изначально считались решённым делом14.

    Запрос со стороны ОКХ в штаб оперативного руководства вермахта доказывает, что руководство сухопутных сил было отнюдь не так равнодушно к выполнению приказа о комиссарах, как это утверждали после войны фон Браухич и начальник генерального штаба Гальдер. Напротив, это совершенно очевидно доказывает обратное, а именно, что руководство сухопутных сил проявляло в этом вопросе очень активную заинтересованность. Уже в своём докладе перед начальниками разведывательных отделов армий и армейскими судьями в Варшаве 10 июня генерал для особых поручений при главнокомандующем сухопутными силами, генерал-лейтенант Мюллер требовал выполнения приказа о комиссарах: «Носителей вражеской идеологии следует не сохранять, но уничтожать»15. В беседе с начальником разведотдела группы армий «Север» и офицером абвера разведотдела тылового района группы армий «Север» 10 июля Мюллер вновь сослался на приказ о комиссарах и «по поручению господина главнокомандующего сухопутными силами» обратил внимание на то, что из-за быстрого продвижения линии фронта «ряд политических комиссаров Красной Армии после снятия своих знаков отличия могут не узнанными оказаться в лагерях для военнопленных»; по этой, мол, причине лагеря следует постоянно проверять16. Опасения фон Браухича, что комиссары могут не узнанными попасть в лагеря для военнопленных, а тем самым, возможно, и на территорию рейха, отразились и в приказе генерал-квартирмейстера от 24 июля 1941 г., который также отдал принципиальные директивы об обращении с национальными и расовыми меньшинствами, ранеными пленными, об эвакуации и использовании труда советских пленных17. Согласно этим директивам в лагерях прифронтовой зоны следовало «срочно [...] «отобрать» политически нежелательные и подозрительные элементы, комиссаров и подстрекателей»:

    После решения со стороны коменданта лагеря с ними следует поступать согласно отданным особым распоряжениям [то есть согласно приказу о комиссарах и плану «Барбаросса»]. Участие айнзацкоманд полиции безопасности и СД в лагерях для военнопленных прифронтовой зоны при этом не предусматривается. Это означало, что даже тогда, когда комиссары оставались не узнанными или войска их просто пожалели, - а это, как уже говорилось, было возможно только там, где в узком кругу существовало единодушие или где у войск из-за большого количества пленных не оставалось времени на розыски, - то и тогда у них не оставалось шансов на выживание. В лагерях для военнопленных их благодаря шпионам вскоре выявляли «и поступали с ними согласно особому распоряжению» [то есть согласно приказу о комиссарах]18, а иногда «передавали службе безопасности

    для дальнейшего разбирательства»19, - вопреки приказу ОКХ от 24 июля, который это категорически запрещал! Комиссары, взятые в плен немецкими союзниками, также не были в безопасности. По приказу 11-й армии румынские войска передавали немцам «политических комиссаров, подстрекателей и нежелательные элементы»20.

    Между тем с самого начала войны на Востоке руководство вермахта старалось посредством соответствующих ухищрений в области пропаганды добиться от войск выполнения «преступных приказов»21. Изданные отделом пропаганды ОКВ рекомендации к войскам мало чем отличались по своей антисемитской и антибольшевистской агитации от прессы Геббельса. Постоянно внушалось, что с нападением на Советский Союз напрямую связано спасение Германии от ада, от самого страшного на земле варварства, еврейско-русского большевизма, «позора всех культур». С помощью аргумента о том, что, мол, в результате этого крестового похода будут уничтожены «красные безбожники», не преминули привлечь к войне также консервативных и религиозных солдат, которые иначе могли бы дистанцироваться от режима. В рекомендациях к войскам говорилось, что большевик - это нигилист; у него нет ценностей, убеждений, он ни во что не верит, он бесхарактерен: «Русско-еврейский большевизм основывает своё господство на терроре и на разрушении всех духовных ценностей»22. Стремлению «доказать» связь большевизма с еврейством соответствует картина, изображавшая комиссаров следующим образом:

    То, что они большевики, поймёт каждый, кто хотя бы раз глянул в лицо красного комиссара. Здесь более не нужны теоретические дискуссии. Назвать черты этого по большей части еврейского отребья звериными, значило бы оскорбить зверя. Они - воплощение всего адского, олицетворение бессмысленной ненависти против всего благородного человечества. В образе этих комиссаров мы видим мятеж недочеловеков против благородной крови. Массы, которые они всеми средствами холодного террора и бессмысленного подстрекательства гонят на смерть, принесли бы конец всей осмысленной жизни, если бы этому в последний момент не помешало наше вторжение23.

    Метод был прост: противник объявлялся не только в расовом, но и в моральном плане неполноценным преступником. С другой стороны, каждому солдату внушалось, что он - представитель «благородной крови» и прямая обязанность, моральный долг этой благородной крови заключается в том, чтобы отвратить эту угрозу путём уничтожения комиссаров.

    Как эта пропаганда отражалась в фронтовых газетах, точно установить нельзя. Однако те листовки, которые войска направляли советским солдатам, полностью соответствовали этой линии:

    Бейте еврейских комиссаров, их морда требует кирпича!

    Бейте евреев! Бейте их, палачей, комиссаров, не верьте лжецам, политическим руководителям! [...] Переходите к нам!

    Убивайте всех комиссаров и евреев! Они - ваше несчастье, ваша погибель!24.

    В пропагандистских листовках к Красной Армии и к гражданскому населению неоднократно обращались с призывами уничтожать комиссаров, - с идеологически обоснованным ожиданием, что советские солдаты, «которых якобы только комиссары заставляют сражаться», будут приветствовать вермахт как своего рыцаря-освободителя и перебегать на его сторону. Так, призыв 11-го армейского корпуса

    к украинцам начать сбор урожая, включал в себя такое дополнение: «Виновные в вашей нищете комиссары устранены»25. Однако эта идеологически обоснованная надежда была обманчивой. По мере того, как становилось известно о расстреле комиссаров и ужасающем обращении с советскими военнопленными, сопротивление Красной Армии росло:

    Особое обращение26 войск с политическими комиссарами вскоре стало известно русской стороне и привело к усилению воли к сопротивлению. Чтобы избежать утечки информации, «особое обращение» можно было бы осуществлять в лагерях, расположенных глубоко в тылу. Большинство пленных красноармейцев и офицеров верило в это «особое обращение», о котором они узнавали из служебных приказов и от сбежавших политических комиссаров. [...]

    Указывалось, что политические комиссары были волевыми носителями большевистской идеи. Духовное влияние охваченных ими войск было огромно. Упорное сопротивление большевистских войск, видимо, следует объяснить в первую очередь их подстрекательством, ибо огромное множество солдат верит, что им остаётся только один выбор - или пасть в бою, или быть замученными в плену немцами. В первые недели войны политические комиссары и офицеры попадали в плен лишь в очень малом количестве. До начала августа во всей зоне ответственности группы всего 170 политических комиссаров (в войсках) были взяты в плен и, согласно донесениям армейских корпусов, устранены27, как особо опасные. Выполнение приказа не является проблемой для войск28.

    Усиление советского сопротивления вследствие выполнения приказа о комиссарах привело к тому, что войсковое командование по мере того, как таяли надежды на молниеносную победу, стало требовать отмены приказа о комиссарах29. По этому поводу генерал для особых поручений при главнокомандующем сухопутными силами, генерал-лейтенант Мюллер направил 23 сентября в ОКВ соответствующее предложение:

    Прошу проверить необходимость выполнения приказа о комиссарах в прежней редакции ввиду изменения ситуации. От командующих, командиров и отдельных частей поступают сообщения, что ослабление боевого духа русской стороны можно было бы добиться, если бы комиссарам, которые несомненно являются главными носителями ожесточённого и озлобленного сопротивления, облегчили путь к прекращению борьбы, сдаче или переходу на нашу сторону. Тогда как в настоящее время ситуация такова, что комиссар знает, что его в любом случае ожидает смерть; поэтому подавляющее большинство их сражается до последнего и принуждает к ожесточённому сопротивлению с использованием самых грубых средств также красноармейцев.

    Именно при нынешнем положении дел, когда вследствие высоких потерь, истощения притока духовных и материальных сил и смешения соединений с русской стороны повсеместно начинает проявляться неуверенность в управлении войсками, ослабление общего духа борьбы путём ломки сопротивления комиссаров могло бы принести значительные успехи и при определённых обстоятельствах сберечь много крови. [...]

    VI. «Уничтожение мировоззрения» 6*

    Главнокомандующий сухопутными силами также полагает, что соображения, которые ему лично были представлены во всех группах войск, с военной точки зрения заслуживают внимания и представляют целесообразность пересмотра прежней практики обращения с комиссарами30.

    Это предложение было представлено Варлимонтом Йодлю, а тот в свою очередь представил его 26 сентября Гитлеру, после чего заметил: «Фюрер отказался от каких-либо изменений уже существующей редакции приказа об обращении с политическими комиссарами»31. Приказ о комиссарах по-прежнему оставался в силе и был отменён только весной 1942 года, когда изменившаяся военная обстановка заставила отказаться от «политического» ведения войны. До тех пор он и дальше выполнялся в войсках, хоть, как кажется, и не в таких масштабах, как прежде32.

    2. Расширение акций по «уничтожению противника»

    В самой тесной связи с приказом о комиссарах стоит следующее решение руководства вермахта, которое под лозунгом «уничтожения мировоззрения» привело к очередной радикализации приказов об истреблении. 17 июля начальник РСХА, группенфюрер СС Рейнхард Гейдрих издал «особый приказ № 8» с «директивами относительно чистки лагерей военнопленных, в которых содержались русские»33. Согласно этому приказу «айнзацкоманды полиции безопасности и СД»34 должны были «отбирать» и ликвидировать большие, строго определённые группы военнопленных. Сначала эта акция должна была ограничиться лишь лагерями военнопленных на территории I корпусного округа (Восточная Пруссия) и генерал-губернаторства, ибо советские военнопленные должны были размещаться только там. К начальникам служб содержания военнопленных в I корпусном округе и генерал-губернаторстве были направлены особые «чиновники связи», которые должны были обеспечить выполнение директив и «надлежащую связь с учреждениями вермахта». Это служит доказательством того, сколь сильно в то время Гейдрих стремился избежать осложнений с вермахтом и обеспечить их совместные действия в деле «уничтожения противника»35.

    Сотрудничество с задействованными учреждениями вермахта, то есть с начальниками служб содержания военнопленных и комендантами лагерей, осуществлялось на основании приказа отдела по делам военнопленных в ОКБ36, который был добавлен к «особому приказу» в качестве 1-го приложения. Этот приказ, дававший задействованным учреждениям вермахта указания относительно их образа действий при намеченном «отборе», был выдержан целиком в духе «политической солдатчины» и ещё более, чем план «Барбаросса» и приказ о комиссарах, показывает, в какой мере руководство вермахта было готово сделать вермахт послушным инструментом в идеологической войне на уничтожение.

    Во вступлении было указано намерение руководства вермахта: Вермахт должен срочно освободиться от всех тех элементов среди военнопленных, которые признаны движущими силами большевизма. Особое положение войны на Востоке требует и особых мер, которые с полным осознанием ответственности должны быть проведены независимо от бюрократических и административных влия-

    ний37. В то время, как прежние предписания и приказы службы по делам военнопленных исходили исключительно из военных соображений, теперь должна быть достигнута политическая цель - защитить немецкий народ от большевистских подстрекателей и как можно прочнее удержать в наших руках оккупированные территории38. Ради достижения этой цели персоналу вермахта в лагерях военнопленных надлежало произвести «грубое деление» пленных на 5 категорий:

    1. Гражданские лица;

    2. Солдаты (также те, которые переоделись в гражданскую одежду);

    3. Политически нежелательные элементы из 1-й и 2-й категорий;

    4. Лица из 1-й и 2-й категорий, которые кажутся достойными доверия и потому могут быть использованы на оккупированных территориях;

    5. Этнические группы среди гражданских лиц и солдат.

    Дальнейший «отбор» среди лиц 3-й и 4-й категорий осуществляли «специально обученные» карательные команды, которые находились «в распоряжении рейхсфю-рера СС...» и получали указания от Гейдриха. Комендантам лагерей не предоставлялось большой свободы в принятии решений:

    Комендантам, особенно офицерам абвера, вменялось в обязанность самое тесное

    сотрудничество с карательными командами.

    Решение о «подозрительных», - к которым «зачастую» относили также офицеров, - должна принимать айнзацкоманда, которой по её «просьбе» должны были передаваться и другие лица. Отказать в такой «просьбе» можно было лишь в том случае, если к таким лицам проявлял интерес абвер39. К этническим группам, которые должны были быть отделены друг от друга, относились украинцы, белорусы, поволжские немцы и другие. Пленные евреи вообще не были упомянуты. Но, так как помимо этого «азиаты» и военнопленные, говорящие на немецком языке, считались нежелательными для эвакуации на территорию рейха, то из этого можно сделать вывод о том, что относительно их судьбы уже поступили другие указания40. Особенно ясно это вытекает из добавленных в качестве 2-го приложения директив Гейдриха для айнзацкоманд, «о которых было поставлено в известность ОКВ, а через него также командующие и коменданты лагерей»41.

    В этих директивах Гейдрих обращал внимание команд на самое тесное сотрудничество с комендантами лагерей, поскольку в журналах разыскиваемых лиц регистрируется, мол, «лишь очень незначительная часть признанных опасными русских», а коменданты могут собрать полезные сведения «в ходе слежки и допросов пленных». Особое внимание обращалось на использование шпионов, даже из коммунистов, чтобы «шаг за шагом выявлять среди пленных все подлежащие исключению элементы». Такими подлежащими исключению элементами признавались:

    - все значительные государственные и партийные деятели, в особенности профессиональные революционеры;

    - деятели Коминтерна;

    - все авторитетные деятели ВКП(б) и её дочерних организаций в ЦК, обкомах и райкомах;

    - все народные комиссары и их представители;

    - все бывшие политические комиссары Красной Армии;

    - руководящий состав центральных и местных органов власти;

    Следующее собрание доказательств выполнения приказа о комиссарах не является результатом систематического, интенсивного поиска - здесь использована лишь малая часть Нюрнбергских обвинительных документов серии NOKW, а также лишь небольшая часть имеющихся в ВА/МА документов разведывательных отделов действовавших на Восточном фронте соединений.

    Зона ответственности Соединение Период Содержание источника Источник

    1. Группа армий «Север»

    Группа армий «Север» 2.07.1941 Начальник штаба группы армий «Север» призвал 4-ю танковую группу, 16-ю и 18-ю армии, а также командующего 101-м тыловым районом (= тыловым районом группы армий «Север») не расстреливать комиссаров задним числом из уже выстроенных подразделений NOKW-3136

    До сих пор был расстрелян 101 комиссар, в том числе:

    4-я танковая группа 41-й танк, корпус (Рейнхард) 8.07.1941 97 NOKW-1674

    56-й танк, корпус (фон Манштейн) 4

    4-я танковая группа 19.07.1941 Расстрелян ещё 71 комиссар Trials, XI, 597

    18-я армия 1-й арм. корпус 21.07.1941 Расстрелян 1 комиссар NOKW-1328

    16-я армия 28-й арм. корпус 2-й арм. корпус 22.06.1941 26.07-2.08.1941 Первое сообщение по 16-й армии о расстреле одного комиссара Расстреляны 6 комиссаров Trials, X, 128 NOKW-2148

    16-я армия 1-й арм. корпус 2-й арм. корпус 39-й арм. корпус 12.10-15.11.1941 1.11 1.11 2.11 Расстреляно 20 комиссаров и политруков

    2

    2

    7 NOKW-1349 NOKW-2288 NOKW-2148 NOKW-2148

    16-я армия 1-й арм. корпус 227-я пех. див. 16.11-15.12.1941 17.11.1941 31.12.1941 3 1

    1 политрук NOKW-1325 NOKW-2148 NOKW-1346

    Тыловой район группы армий «Север» 281-я охр. див. 19.12.1941 Расстреляно 2 комиссара NOKW-2154

    2. Группа армий «Центр»

    2-я армия 53-й арм. корпус 167-я пех, див. 9-й арм. корпус до 5.07.1941 до 8.07.1941 30.06-8.07 Расстреляно 14 комиссаров Расстрелян 1 партийный секретарь Расстреляно 6 комиссаров NOKW-2263

    2-я армия 25.07-4.08.1941 Расстреляно 99 комиссаров NOKW-2396

    4-я армия 29.06.1941 Начальник разведывательного отдела 4-й армии потребовал по радио ориентировочных сведений к 1 июля 1941 г. «по делу политических комиссаров». Разведывательный отдел 13-го армейского корпуса сообщил 30 июня, что подчинённые ему подразделения не брали в плен комиссаров NOKW-2479 ВА/ MA XIII. АК/ 18225/3

    9-я армия 582-й тыловой

    район 582-й тыловой

    район

    35-я пех. див. сент. 1941 июнь (?) 1941

    июнь/ноябрь 1941 В район OK 1/593 расстреляно несколько комиссаров

    В приложении к приказу коменданта 582-го тылового района № 82 предписано расстреливать комиссаров после допроса Опытный отчёт разведывательного отдела дивизии: О расстрелах комиссаров узнал враг, в том числе благодаря пропагандистским листовкам немецких войск; более целесообразно NOKW-1326

    BA/MA RH 23/v. 236

    NOKW-2356

    было бы производить расстрелы в специальном лагере при [5-м] корпусе

    6-й арм. корпус март 1942 1 политрук Отчёт о деятельности 580-го батальона полевой

    жандармерии, 1.01-31.03. 1942,

    АОК 9/18989/6

    3-я танк, группа 20-я танк, див., в составе 39-го арм. корп. до начала августа 1942 Расстреляно 170 комиссаров Отчёт разведывательного отдела 3-й танк, группы, янв. - июль 1941, PzAOK 3/13119/1

    (= NOKW-1904)

    17 июля 1941

    22/23 июня 1941 5-18.07.1941 2 комиссара задержаны штабом 3-й танковой

    группы и расстреляны

    2

    20 NOKW-2283 Trials, XI, 582

    Тыловой район группы армий «Центр» август 1941 г. и далее Выявленные в лагерях для пленных комиссары были подвергнуты «соответствующему обращению» RH 22/v. 205

    230-й пересыл.

    лагерь 127-й пересыл. лагерь в Орше 155-й пересыл.

    лагерь январь 1942 сент. 1941 21.08.1941 Со времени существования лагеря в СД были переданы 200 евреев и 50-60 комиссаров 15 комиссаров переданы в СД

    По меньшей мере 125 комиссаров подвергнуты «предписанному обращению» RH 22/y. 220

    3. Группа армий «Юг»

    Гр. армий «Юг» 99-я лёгкая див. (в непосредств. подчинении гр. армий) 27.06.1941 30.06.1941 Расстрелян 1 комиссар

    Командир дивизии приказал расстреливать всех пленных за исключением украинцев NOKW-1294

    6-я армия 17-й арм. корпус (62-я и 298-я пех. див.) 25/26.09.1941 Расстреляны 13 комиссаров NOKW-1302

    62-я пех. див. [10.110.1941 Приказ о комиссарах подкреплён ссылкой на приказ командующего 6-й армией фон Рейхе-нау от 10 октября 1941 г. NOKW-1318

    Тыловой район группы армий «Юг» 62-я пех. див. 24.11.1941 Расстреляны 2 комиссара и 24 еврея NOKW-1291

    11-я армия лето 1941 Листовка с призывом к украинцам начинать сбор урожая: «Виновные в вашей бедности комиссары устранены» BA/MA RH 19 VI/ 405

    3,08.1941 Обер-квартирмейстер 11-й армии в приказе №472/41 распорядился, чтобы союзные войска передавали немцам политических комиссаров, подстрекателей и «нежелательные элементы» указ. соч.

    553-й тыловой район лето 1941 В тыловом районе армии комиссары после допроса были расстреляны (донесение гарнизонной комендатуры) RH 23/v. 66

    17-я армия 182-й пересыл. лагерь в Умани 13/15.08.1941 30-40 комиссаров были «устранены» AOK 17/ChdSt. v. 13.08.1941. AOK

    17/OQu. v.

    15.08.1941

    17-я армия ноябрь 1941 Приказ разведывательного отдела 17-й армии №4055/41 секр. от 25 ноября 1941 г.: в возведённом армией концлагере комиссары подлежали «особому обращению» AOK 17/14499/18. AOK 17/14499/51

    Тыловой район группы армий «Юг» 454-я охр, див. 14.10.1941 Комиссары были расстреляны после допроса Отчёт 454-й охр.

    див. от 14.10.1941, RH 22/v. 7

    - руководящий состав экономической жизни;

    - советско-русская интеллигенция;

    - все евреи;

    - все лица, относительно которых установлено, что они подстрекатели или фанатичные коммунисты42.

    Руководители айнзацкоманд должны еженедельно представлять отчёт в РСХА, причём сообщать как о количестве «лиц, признанных явно подозрительными», так и о «лицах, находящихся вне подозрений». Это осуществлялось, очевидно, для того, чтобы посредством средних показателей иметь возможность контролировать работающие «небрежно» команды. Затем от РСХА поступали распоряжения о расстреле отобранных пленных, причём Гейдрих настаивал на их тайном осуществлении:

    Казни нельзя проводить в лагере или в непосредственной близости от лагеря. Если лагеря находятся в непосредственной близости от границы, то проведение особого обращения с пленными следует проводить по возможности на бывшей советско-русской территории43.

    Последний абзац директив опять-таки содержал ссылку на намерение Гейдриха свести к минимуму разногласия с вермахтом, чтобы из-за критики со стороны вермахта не поставить под сомнение запланированные акции:

    Безупречное поведение на службе и вне её, отличное взаимопонимание с комендантами лагерей, тщательная проверочная работа вменяются в обязанность руководителей айнзацкоманд и всего личного состава44.

    Как появились эти решения, согласно которым в руки расстрельных команд должны были попасть сотни тысяч военнопленных, нельзя выяснить в точности. Начальник общего управления ОКВ, генерал-лейтенант Рейнеке, заключивший соглашение с Гейдрихом45, заявил во время процесса над ОКВ, что до сентября 1941 г., когда приказы были переработаны во всех отношениях, он якобы ничего не знал ни о приказе о комиссарах, ни об «отборе» и связанных с ним расправах. Более того, он будто бы вынужден был перенять эту практику из зоны ответственности ОКХ, где она применялась уже с июля 1941 г.46 Такое заявление переворачивает ход событий с ног на голову. Из сохранившегося проекта директив Гейдриха для айнзацкоманд от 28 июня 1941 г., который уже содержал все важнейшие положения, вытекает, что РСХА в это время уже вело переговоры с отделом по делам военнопленных в ОКВ и что между ними уже тогда существовало принципиальное согласие47. Вступившие в силу 17 июля директивы Гейдриха были изменены всего в нескольких пунктах. По сравнению с проектом более сильно подчёркивалась обязанность команд поддерживать самый тесный контакт с задействованными учреждениями вермахта. Наряду с этим было отмечено, что команды должны выявлять «казавшиеся надёжными элементы» для «восстановления оккупированных территорий» и для диверсионной работы. Новым был следующий тезис:

    Если проведения казней требуют интересы лагерной дисциплины, руководитель айнзацкоманды должен обратиться по этому поводу к коменданту лагеря48.

    Наконец, новым был уже приведённый выше тезис о том, что командам вменяется в обязанность «безупречное поведение» и «отличное взаимопонимание с комендантами лагерей».

    Эти изменения были выторгованы предположительно на заключительном совещании в середине июля, которое состоялось вероятно 16 июля и в котором наряду с Рейнеке приняли участие также начальник IV управления РСХА, бригаден-фюрер СС Генрих Мюллер («Гестапо-Мюллер»), начальник отдела по делам военнопленных, подполковник Брейер и в качестве представителя управления разведки и контрразведки полковник Эрвин Лахузен49. Лахузен сообщил Нюрнбергскому трибуналу, что Рейнеке на этом совещании в сущности поддержал точку зрения Мюллера и Кейтеля и заявил, что казни - справедливы и необходимы, ибо речь идёт о борьбе 2-х типов мировоззрения; эту позицию, мол, следует разъяснить вермахту и офицерскому корпусу, «которым, по-видимому, до сих пор присущи идеалы ледникового периода, но никак не национал-социалистской современности»50. Сохранившиеся источники не дают повода усомниться в этом заявлении Лахузена. Рейнеке определённо принимал самое активное участие в разработке директив отдела по делам военнопленных от 17 июля51. Заявление Лахузена подтверждается к тому же ещё одним источником, который позволяет объяснить согласие Рейнеке с позицией РСХА. После многонедельной инспекционной поездки по недавно оккупированным территориям, - в том числе по непосредственно подчинённой ОКХ прифронтовой зоне! 52- Рейнеке провёл 4 сентября 1941 г. в Варшаве совещание с начальниками служб содержания военнопленных, окружными комендантами по делам военнопленных, - в том числе в зоне ответственности ОКХ, - и комендантами лагерей. При этом Рейнеке объявил среди прочего следующее53:

    Совместную работу [с айнзацкомандами] в целом следует признать успешной. А если местами и случались конфликты, то это в порядке вещей. Принципиально, чтобы СД следовала предписанным ей директивам [курсив мой]. Целесообразно, чтобы там, где могут возникнуть расхождения во мнениях, коменданты пересыльных лагерей вступали в контакт с СД.

    После этого Рейнеке рассматривал своё положение относительно РСХА как целиком равноправное, если не более весомое.

    Приказом от 17 июля была достигнута последняя степень радикализации приказов об уничтожении противника по мотивам мировоззрения, совершенствуемых с марта 1941 г. Отсутствие сопротивления предыдущим приказам по уничтожению позволило Гитлеру постоянно выдвигать всё новые и новые требования. При этом не исключена возможность того, что Гитлер в данном случае вообще не оказывал никакого влияния и что приказ появился по чьей-то инициативе из общего управления ОКВ и РСХА, где задействованные офицеры «под свою ответственность» работали над усовершенствованием методов «уничтожения противника».

    Гейдрих и Рейнеке могли быть уверены в том, что запланированные меры в принципе с пониманием будут встречены в других политических кругах. Другой вопрос, будут ли одобрены также и методы их проведения. После обсуждения всеми заинтересованными сторонами вопроса об использовании труда советских военнопленных на территории рейха 4 июля 1941 г., будущий начальник отдела «Кавказ» имперского министерства по делам оккупированных восточных территорий профессор фон Менде обобщил условия ведомства Розенберга относительно использования труда пленных следующим образом: «Не будет никаких возражений, если это использование будет осуществляться в закрытых, то есть находящихся под строгим контролем колоннах и если все политические комиссары и руководящие партийные, а также комсомольские деятели54 будут устранены»55. Ещё более чётко связь с перспективами на будущее, которые существовали в ведомстве Розенберга, прослеживается в другом отчёте, а именно в отчёте чиновника связи министра иностранных дел Риббентропа при Розенберге, полномочного советника посольства Гроскопфа о совещании, состоявшемся в середине июле в ведомстве Розенберга. На нём были изложены результаты проверки стационарного лагеря для советских пленных в Хаммерштейне (Померания). При этом было критически замечено, что вера пленных в СССР поколеблена лишь частично и что «активисты» держат пленных под контролем и запугивают:

    Устранение этих советских «активистов», которые представлены во всех званиях, [...] могло бы способствовать отрыву пленных от советизма, а также тому, чтобы сделать из них полезный, нетребовательный в материальном и податливый в духовном отношении рабочий инструмент. При этом, кроме более менее удовлетворительного питания и при всей необходимой строгости, следует применять к ним такое обращение, которое воспринималось бы как справедливое и достойное человека56.

    При этом в национал-социалистском руководстве большую роль играла не только мысль сделать советское население безэлитным и легко манипулируемым народом рабов, но и мысль предотвратить посредством ликвидации всех «фанатичных коммунистов» любую коммунистическую агитацию среди немецкого населения и соответственно опасность сеяния «настроений». Во время другого совещания по вопросу «отбора» в начале сентября Рейнеке вновь подчеркнул необходимость этих мероприятий. Перед этим Геринг настойчиво заявлял ему: «Нам не хватает ещё, чтобы теперь во время войны немецкие рабочие благодаря соприкосновению с военнопленными оказались заражены большевизмом»57.

    Выполнение приказов осуществлялось с уничтожающей эффективностью. Вслед за «особым приказом № 8» от 17 июля начальник гестапо Мюллер издал 21 июля «особый приказ № 9», согласно которому в лагеря для советских военнопленных, расположенные в отдельных районах территории рейха, в Восточной Пруссии и генерал-губернаторстве откомандировывались команды58. Так как вскоре после этого советские военнопленные в постоянно возрастающем количестве перемещались в лагеря по всей территории рейха, то Мюллер издал 27 августа распоряжение всем бюро гестапо на территории рейха постоянно следить за тем, не имеются ли в зоне их компетенции такие пленные и, если имеются, тут же «посылать туда айнзацкоманды для чистки лагерей»59. С тех пор транспорты, в которых «нежелательные» пленные доставлялись в концентрационные лагеря для уничтожения, не прекращались до конца войны.

    Формально процесс «отбора» осуществлялся следующим образом: После того как айнзацкоманды отбирали «нежелательные элементы», - на основании общего перечня «врагов» и при крайнем произволе, - они через соответствующее бюро гестапо направляли в отдел IV А 1 с РСХА список с фамилиями в качестве «заявки на проведение казни». Управляющий делами отдела60 представлял затем соответствующий приказ о проведении казни на подпись начальнику гестапо Мюллеру. Один экземпляр этого приказа направлялся в лагерь для пленных, который формально, согласно договорённости между Гейдрихом и Рейнеке должен быть освободить намеченных лиц из плена и перевести в концлагерь, где их должны были казнить, и второй экземпляр - в собственно концентрационный лагерь. Концлагерь докладывал об исполнении приговора в отдел IV А 1 с РСХА и инспектору концентрационных лагерей в Ораниенбурге61. Предписанное «особое обращение», то есть убийство отобранных осуществлялось не по единому стандарту. Так, на территории рейха они, как правило, доставлялись в ближайший концентрационный лагерь62. В Дахау их расстреливала на стрельбище особая команда, в Заксенхаузене и Бухенвальде -убивали в приспособленных якобы для научных исследований помещениях выстрелом в затылок; в Маутхаузене умерщвление осуществлялось особенно жестокими способами: в каменоломне лагеря «посредством работы» с помощью инъекций фенола и других химикалий, путём удушения с помощью хлората магния, изнурения голодом, а позднее путём расстрелов. О числе убитых таким образом советских военнопленных нет даже приблизительных данных. Оно составляет примерно 50000 человек, но это минимальная цифра63.

    Об «отборах» в Восточной Пруссии, генерал-губернаторстве и районах командующих войсками «Остланда» и «Украины», где ликвидация пленных осуществлялась иным способом, ввиду неудовлетворительного состояния источников также сохранилось очень мало сведений. В этих районах казни осуществлялись, как правило, самими айзацкомандами или мобильными расстрельными командами СС и полиции. Так, 1-я рота 13-го запасного батальона полиции расстреляла утром 3 октября 1941 г. 141 пленного [56-й лагерь для офицеров] в Просткене (Восточная Пруссия), во второй половине того же дня - 51 пленного [331-й стационарный лагерь] в Фишборне (Восточная Пруссия) и 30 октября - 166 пленных лагеря к западу от Белостока64. В другом, ставшем известном случае служащие 306-го батальона полиции расстреляли между 21 и 28 сентября 1941 г. от 5000 до 6000 советских пленных из лагеря Калилов близ Бяла-Подляска в генерал-губернаторстве65. Эти цифры свидетельствуют, что в этих районах расстрелы военнопленных были гораздо более массовыми, чем на территории рейха66.

    О том, что айнзацкоманды осознавали свои действия, говорит запись доклада, в котором 2 служащих гестапо из Веймара сообщали в начале октября 1941 г. функционерам НСДАП о своих задачах:

    Судя по поступившим приказам и директивам, мы должны сделать большую часть недавно завоёванных нами территорий пригодной для немецкой колонизации. Как ясно каждому, для завоёванных территорий нам нужны люди, которые, во-первых, потребуются для восстановления, во-вторых, для введения в действие предприятий и угодий. В настоящее время мы пока ещё не располагаем большим количеством соотечественников для решения этих задач. Поэтому мы вынуждены обращаться к русским людям. Вполне понятно, что не каждого советского русского можно использовать для этих работ, ибо с начала 20-х годов и до сих пор русские систематически обучались и подстрекались в большевистском духе. Поэтому следует выявлять и устранять все нежелательные элементы, которые находятся среди военнопленных и использование которых на оккупированной территории весьма сомнительно.

    После перечисления различных категорий «врагов», доклад продолжает:

    Нет оснований испытывать по отношению к русским сентиментальные или иные чувства. Поэтому советские русские, признанные айнзацкомандами «подозрительными», должны быть немедленно расстреляны после подачи об этом рапорта согласно отданным РСХА директивам от 17 июля 1941 г. и получения разрешения на казнь. [...]

    Первая проверка производится в прифронтовом стационарном лагере, где уже происходит контроль и отбор по каждому из направлений. В первом и последующих лагерях на территории рейха та же работа повторно проводится действующими рабочими командами. Это можно объяснить тем, что поступившие здесь для проверки советские русские в основной массе уже освобождены от подозрительных элементов67. Верховное командование вермахта только в последние дни отдало соответствующие распоряжения об обращении с советско-русскими военнопленными во всех лагерях для военнопленных заинтересованным в этом вопросе учреждениям вермахта...68 Они подчёркивают важность политической и иной проверки советско-русских военнопленных и понимают, что в случае с русскими пленными речь идёт не о военнопленных в обычном смысле, но, как подчеркнул фюрер в своей последней речи перед открытием зимней кампании 1941-1942 гг.69, о врагах, которые сплошь состоят из зверей и скотов. Так с ними в первую очередь и следует поступать70.

    С каким ожесточением айнзацкоманды настаивали на казни своих произвольно выявленных жертв даже тогда, когда против этого были чисто деловые, правдоподобные для убеждённого национал-социалиста доводы, показывает событие, случайно отражённое в документах. Этот случай, а именно, длившаяся несколько месяцев тяжба между бюро гестапо в Мюнхене и начальником службы содержания военнопленных в VII корпусном округе (Мюнхен), в которую оказались вовлечены также РСХА, отдел по делам военнопленных в ОКВ, биржа труда Баварии и, наконец, управление 4-хлетним планом, во многих отношениях настолько показателен, что на нём, вероятно, следует остановится более подробно. Этот случай проливает яркий свет на позицию задействованных органов гестапо. Ещё важнее то, что он со всей очевидностью показывает, какие возможности предоставлялись самим подчинённым военным органам организовать, - в известных рамках, - сопротивление выполнению приказов о расстрелах, и как руководство вермахта содействовало тому, чтобы свести эти возможности на нет71.

    В середине сентября в стационарный лагерь VII А Моосбург были доставлены 5238 советских военнопленных. Поскольку эти пленные ещё не были «проверены», бюро гестапо Мюнхена откомандировало туда в конце сентября айнзацкоманду с соответствующим заданием. В ноябре начальник службы содержания военнопленных в VII корпусном округе, генерал-майор Заур72 заявил протест в отдел по делам военнопленных в ОКВ против «поверхностного», то есть слишком общего «отбора» со стороны команды. Этот протест, переданный отделом по делам военнопленных в РСХА, вызвал в бюро гестапо Мюнхена кипучую деятельность. Там старались доказать, что каждый отдельный пленный был по праву отобран для «особого обращения». До 26 ноября это были: 3 «функционера и офицера», 25 евреев, 69 «интеллигентов», 146 «фанатичных коммунистов», 85 «подстрекателей, провокаторов и воров», 35 беглецов и 47 «неизлечимо больных»73. Они составили, как выразился представитель гестапо в докладной записке, «всего» 13% от общего числа (3788) проверенных пленных, в то время как бюро гестапо в Нюрнберге-Фюрте и Реген-сбурге в среднем «отбирали» 15-17%74; команды якобы строго придерживались буквы директив, и выявляли пленных за «малейшее нарушение лагерной дисциплины», несмотря на протесты офицеров и охранников стационарного лагеря, не оставив в лагере также немецкоязычных евреев, которых руководство лагеря хотело сохранить в качестве переводчиков. У офицеров стационарного лагеря VII А якобы сплошь существовали намерения

    облегчить положение русских путём милосердия, больных русских опять поставить на ноги75 и тем самым прикрыть себя личиной гуманности. Но опыт якобы показывает, что русских можно было заставить работать только посредством крайней строгости и с применением телесных наказаний76.

    Ни у начальника службы содержания военнопленных, ни у коменданта лагеря, «старого, опытного офицера», они не нашли поддержки. При этом особенно «нежелательным» выглядит офицер по использованию труда пленных при начальнике службы содержания военнопленных, майор Мейнель, увольнения которого потребовал в РСХА мюнхенский инспектор полиции и СС, обер-группенфюрер СС фон Эберштейн77. В ходе беседы с управляющим делами мюнхенского гестапо Мейнель дал о себе знать,

    что он считает нашу манеру обращения с советскими военнопленными никуда не годной. Он - старый солдат и с солдатской точки зрения не одобряет такие действия. Если вражеский солдат взят в плен, то он именно взят в плен и не может быть просто так расстрелян. Второй причиной того, что он против такого образа действий, является то, что ситуация с рабочей силой в VII корпусном округе сложилась катастрофическая, а потому необходимой считается любая сила. Русские - хорошие работники, а кроме того, существует опасность, что Советский Союз будет обращаться точно так же с немецкими пленными, «ибо общественность постепенно узнает обо всём». Сначала нужно накопить опыт и соответственно обращаться с пленными; следует также дать интеллигенции возможность ознакомиться с немецкими условиями и уже тогда вести среди их товарищей разъяснительную работу78. В другой беседе Мейнель обратил внимание на то, что 560 «отобранных» пленных означают ежедневную потерю 5600 рабочих часов и что предназначенные к уничтожению пленные-интеллигенты будут нужны в качестве высококвалифицированных рабочих-специалистов79. Вместо того чтобы позволить запугать себя постоянным вмешательством гестапо, Мейнель при поддержке фон Заура запретил в середине января 1942 г. передавать гестапо 173 пленных, которые были уже «отобраны», но ещё не доставлены в концентрационный лагерь Дахау. 15 января фон Заур объяснил это в бюро гестапо в Мюнхене тем, что эти пленные прошли проверку до того, как Гитлер отдал приказ о широком использовании труда советских пленных. Положение с рабочей силой в корпусном округе является «крайне напряжённым, и ценность представляет любая рабочая единица»; поэтому он просит о повторной проверке военнопленных с тем, чтобы «использовать их, если среди них окажутся пригодные для выполнения работ»80. Несмотря на то, что задействованные чиновники гестапо, - согласно их письменным показаниям, -очевидно, серьёзно были убеждены в «опасности» советских военнопленных,

    данный вопрос стал уже к этому времени для Эберштейна и бюро гестапо в Мюнхене вопросом престижа. Инспектор полиции и СС отклонил 23 января предложение фон Заура произвести повторную проверку военнопленных, и, когда пленные всё ещё не были переданы, направил 28 января в РСХА телеграмму-молнию, в которой потребовал немедленного вмешательства в это дело генерала Рейнеке, ибо «использование этих фанатичных большевиков на внешних работах... означает страшную угрозу для безопасности народа и государства»81. В главном управлении имперской безопасности, где уже были информированы о необходимости широкого использования труда советских военнопленных в военной экономике82, были склонны пойти на компромисс, тем более что в это вмешалась рабочая группа по использованию рабочей силы в управлении четырёхлетним планом83-84. После беседы с Рейнеке 9 февраля представитель Мюллера и руководитель группы IV А, обер-фюрер СС Фридрих Панцингер решил вновь подвергнуть проверке тех уже «обобранных» военнопленных, которые были включены в рабочие команды, а остальных85 немедленно передать гестапо. При этом он «доверительно» указал на то,

    что численность военнопленных по разным причинам является значительно меньшей, чем предполагалось, а потому в интересах внутренней безопасности и военной экономики необходим тщательный отбор86.

    Бюро гестапо в Мюнхене не было склонно соглашаться на этот компромисс и потребовало, чтобы все пленные были переданы ему без повторной проверки. Рейнеке заявил, что после повторной беседы с Панцингером он согласился с тем, чтобы все пленные были доставлены в концентрационный лагерь Бухенвальд и там проверены ещё раз87. Точку в этом деле поставило сообщение начальника тайной полиции Мюллера в бюро гестапо Мюнхена о том, что, мол, фон Заур и Мейнель под давлением РСХА сняты со своих постов. Было заявлено, что 120 из 188 доставленных в Бухенвальд пленных не будут подвергнуты «особому обращению». Однако вопреки первоначальному соглашению с Рейнеке было сказано, что их вернут только в том случае, «если вермахт ещё раз вернётся к этой теме»88, - чего не случилось.

    В системе начальника службы содержания военнопленных в VII корпусном округе групповое согласие в отношении традиционного ведения войны было ещё сравнительно сильно89. Поэтому Мейнель смог, прикрываясь фон Зауром, использовать предоставленные возможности и противопоставить себя мерам мюнхенского гестапо. Но это сразу же потерпело неудачу, как только Рейнеке в ОКВ не оказал ему поддержки. Нехватка рабочей силы и возникшие в результате этого осложнения в экономике давали ему возможность поддержать фон Заура. Это не значило противопоставить себя режиму. Но Рейнеке не согласился на это. Казалось, что и у него взяли верх идеологические сомнения. Ему хотелось оправдать свою позицию ещё и тем, что в других корпусных округах такие конфликты не имели места90. А бюро гестапо могло в своих отчётах ссылаться на то, что в соседнем XIII корпусном округе (Нюрнберг) до 24 января было «отобрано и подвергнуто особому обращению» 2009 советских пленных и что сотрудничество с тамошним начальником службы содержания военнопленных Николаусом Шеммелем было «превосходным»: «Трудности того или иного вида до сих пор не имели места»91.

    Хотя, насколько известно, принципиального сопротивления активным действиям айнзацкоманд, - несмотря на описанный выше случай, - не произошло, всё же это показало в начале сентября 1941 г. необходимость определённой модификации директив Гейдриха. Во второй неделе сентября с Рейнеке вновь встретились представители РСХА, управления разведки и контрразведки и на этот раз также имперского министерства по делам оккупированных восточных территорий92. Результатом этого совещания стало подписание Гейдрихом «дополнения» к директивам для айнзацкоманд, которое вступило в силу 12 сентября 1941 г.93 Прежде всего представитель министерства восточных территорий, генеральный консул доктор Отто Бройтигам добился в нескольких пунктах более чёткого определения категории «врагов» и тем самым некоторого послабления. Во вступлении к этому «дополнению» Гейдрих подчёркнуто указал на то, что задача выявления «надёжных элементов... для восстановления территорий на Востоке» является не менее важной, чем отбор «нежелательных» пленных, - задача, которой айнзацкоманды к досаде министерства по делам оккупированных восточных территорий до сих пор пренебрегали. Далее указывалось на то, что следует обращать больше внимания на «этническую принадлежность» пленных. Украинцев, азербайджанцев, белорусов, армян, кавказцев и представителей тюркских народов

    только в том случае следует считать окончательно подозрительными и обращаться с ними в дальнейшем согласно директивам, если в речь идёт о действительно фанатически убеждённом большевике, политическом комиссаре или об иных опас^ ных комиссарах. Следует иметь в виду, что тюркские народы в особенности часто имеют еврейскую внешность и что одно обрезание не может быть доказательством еврейского происхождения (например мусульмане)94.

    На этом пункте Бройтигам настаивал особо. Как представитель «консервативной» линии, он настаивал на вербовке союзников среди национальных меньшинств Советского Союза, особенно на Кавказе, который он хорошо знал. Поскольку он знал, что эти народы благодаря сталинской политике относительно национальных меньшинств весьма чувствительны к антибольшевистской пропаганде, то для него было очевидно, что большой политической глупостью было особенно плохое обращение именно с этими народами соответственно национал-социалистской расовой теории. А именно это и делалось до сих пор: айнзацкоманды уничтожали всех «азиатов», тысячи пленных мусульман были расстреляны как «евреи» потому, что были обрезаны95. Но не только среди айнзацкоманд господствовало убеждение,

    что чем дальше идёшь на Восток, тем более неполноценны живущие там народы.

    Если уже поляков подвергали суровому обращению, то согласно этому мнению,

    украинцев, белорусов, русских и, наконец, «азиатов» следовало подвергать ещё

    более суровому обращению96.

    Было также определено понятие «интеллигенция». После того как прежде все пленные, которые имели более менее приличное образование, были, очевидно, в большинстве случаев расстреляны, Гейдрих подчеркнул, что «самый простой, безграмотный советско-русский невежа... в своём политическом фанатизме» может быть опаснее, чем советский инженер. В первую очередь следовало ликвидировать «профессиональных революционеров, писателей, редакторов, служащих Коминтерна и т. д.». Это также, вероятно, было конкретизировано под влиянием министерства восточных территорий, где знали о том, что для использования инфраструктуры советских территорий необходим хотя бы минимум «советской интеллигенции».

    Для процедуры ликвидации также были даны новые указания, которые явились ответом на жалобы. Гейдрих неоднократно подчёркивал, что казни должны производиться «немедленно». Их также «ни в коем случае не следует проводить в лагере или в непосредственной близости от него; категорически запрещается присутствие свидетелей97. Здесь Бройтигам также заявил протест: Во многих лагерях «отобранных» неделями без пищи мурыжили в забоях за колючей проволокой поблизости от лагеря, ибо расстрельные команды не успевали справляться с требуемыми казнями98. Поскольку остальные пленные становились таким образом свидетелями подобного обращения, то в некоторых командах дополнительно появилась тенденция проводить ликвидации открыто в качестве пропагандистских «карательных акций»99. Всё это, конечно, не способствовало тому, чтобы облегчить усилия министерства по делам оккупированных восточных территорий по «пропагандистскому охвату» пленных.

    Тот факт, что в «дополнениях» Гейдриха в 4-й раз в течение короткого времени повторялось указание о том, чтобы акции проводились немедленно и без свидетелей, говорит о чётко организованной работе по уничтожению. То, что система приказов и повиновения100, якобы безупречно действовавшая в системе СС, оказалась не такой совершенной, как это хотели доказать защитники, говоря о требованиях «преступных приказов», показывает подробно описанный уже конфликт в VII корпусном округе, когда бюро гестапо одержало верх над готовым к компромиссу РСХА101. В дело были пущены также другие механизмы, вытекавшие из самих же карательных акций. Вытекавший из деятельности айнзацкоманд огрубляющий эффект приводил их к убеждению, что если уж проводить «чистку», то нужно делать это основательно102; личный состав айнзацкоманд по собственной инициативе усовершенствовал технику массового убийства103, и принятые РСХА по политико-тактическим основаниям меры по соблюдению тайны казались им лишь досадной помехой. Наряду с этим в качестве психологического момента выступает стремление воззвать к общественности по поводу убийств, чтобы получить одобрение выполнению «сурового» долга, а также чтобы поставить в известность «об этих делах» и привлечь к их осуществлению хотя бы в качестве соучастников более широкий круг лиц104.

    Директивы отдела по делам военнопленных в ОКВ от 17 июля 1941 г. распространялись также на прифронтовую зону, отдавать распоряжения по которой имело право только ОКХ. В своём «особом приказе № 8» о проверке пересыльных лагерей на недавно оккупированных территориях Гейдрих дал ряд указаний начальникам айнзацгрупп. В дополнении он просил начальников айнзацгрупп «позаботиться о том, чтобы проводить чистку пересыльных лагерей по возможности собственными силами»105. В этом случае, однако, руководство сухопутных сил оказалось не готово повторно расширять полномочия айнзацгрупп, которые были закреплены по соглашению с Гейдрихом в марте 1941 г. Уже упомянутым приказом от 24 июля 1941 г.106 генерал-квартирмейстер Вагнер категорически запретил деятельность айнзацкоманд в лагерях прифронтовой зоны. Одновременно был приказано, как и в приказе отдела по делам военнопленных от 17 июля, осуществить «разбивку» пленных на различные группы. Группа подлежащих ликвидации врагов была меньше, чем в директивах Гейдриха: «Политически нежелательные и подозрительные элементы, комиссары и подстрекатели» подлежат обращению «согласно отданным особым распоряжениям», то есть должны быть расстреляны согласно плану «Барбаросса» и приказу о комиссарах. «Азиатов (в зависимости от их расы), евреев и русских, говорящих по-немецки»107, следовало изолировать, но в отличие от предусмотренного в директивах Гейдриха «особого обращения», использовать на работах в прифронтовой зоне и в любом случае держать вдали от Германии. Отличие от директив Гейдриха означает также отличие политики руководства сухопутных сил от «сугубо национал-социалистского»: Приказ Вагнера требовал уничтожения «только» «истинных», то есть политических противников. Директивы Гейдриха, напротив, следуя постулатам чисто национал-социалистского учения, требовали уничтожения евреев, как «биологического корня» большевизма, а заодно всех тех, которые принадлежали к «интеллигенции» в общем смысле слова и могли в последующем образовать потенциально опасную для Германии элиту.

    Этим приказом руководство сухопутных сил ещё раз с особым ударением и особой настойчивостью в основном повторило уже существующие предписания относительно военнопленных, а именно, план «Барбаросса» и приказ о комиссарах, причём сделало это по инициативе главнокомандующего сухопутными силами108. К более эффективной форме идеологической войны ещё не были готовы. Правда, события должны были показать, что войска на фронте и в тыловых районах часто не считались с этим различием и вопреки приказу Вагнера предоставляли айнзац-командам широкое поле деятельности. По некоторым примерам можно заключить, в каком широком объёме части вермахта и айнзацкоманды сотрудничали на фронте при «тщательном отборе» пленных уже в первые недели войны. Составленные РСХА по сообщениям айнзацгрупп «Донесения о событиях в СССР»109 содержат достаточно тому доказательств.

    В середине июля офицер связи Гейдриха при армии «Норвегия» сообщил, что его команда войдёт в Мурманск по возможности вместе с 20-м горнострелковым корпусом (генерал горно-стрелковых войск Дитль). «Практическая работа состоит в отборе комиссаров и руководящих коммунистов»110. Здесь, как и в других воинских частях существовала тенденция предоставлять исключительно айнзацкоман-дам выявление и ликвидацию комиссаров. 24 августа 1941 г. командующий тыловым районом группы армий «Юг», генерал пехоты Карл фон Рок также приказал СД «присутствовать при сортировке военнопленных, чтобы отобрать соответствующие элементы»111. При этом некоторые отряды самостоятельно расширяли круг жертв: После того как в айнзацгруппе «Ц» один советский полковник заявил, что все офицеры от старшего лейтенанта и выше являются членами партии, в айнзацгруппе сделали вывод: «Значит этих офицеров следует считать политическими работниками»112, - что могло означать только одно - все они будут расстреляны.

    В зоне ответственности всех 3-х групп армий айнзацкомандам уже в первые недели войны был предоставлен доступ в лагеря для военнопленных или по крайней мере «передавались» пленные, «отобранные» вермахтом для ликвидации. Из группы армий «Юг» (главнокомандующий генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт), где сотрудничество с айнзацгруппой «Ц» (командир бригаденфюрер СС доктор Отто

    Раш) было особенно тесным, 9 августа команды докладывали о том, что наряду с «акциями» против евреев планомерно осуществляется «чистка лагерей военнопленных»113. В начале ноября айнзацгруппа докладывала:

    Число казней, проведённых зондеркомандой 4 а, возросло между тем до 55432. В общее число расстрелянных зондеркомандой 4 а во второй половине октября и до дня донесения лиц, наряду с относительно небольшим количеством политработников, активных коммунистов, саботажников и др., входят в первую очередь евреи, причём большую часть евреев опять-таки составляют переданные вермахтом военнопленные. В Борисполе по требованию коменданта тамошнего лагеря для военнопленных взвод зондеркоманды 4 b расстрелял 14 октября 1941 г. - 752 и 18 октября 1941 г. - 357 военнопленных еврейской национальности, среди которых было несколько комиссаров и 78 раненых евреев, переданных лагерным врачом. [...] К этому следует заметить, что не все акции в Борисполе осуществлялись при активной поддержке местных учреждений вермахта. Другой взвод зондеркоманды 4 а действовал в Лубнах и беспрепятственно казнил 1865 евреев, коммунистов и партизан, среди которых было 53 военнопленных и несколько женщин еврейской национальности114.

    В группах армий «Центр» и «Север» такое систематическое и тесное сотрудничество, кажется, не было правилом в первые недели войны. Однако, действовавшая в зоне ответственности группы армий «Север» айнзацгруппа «А» докладывала в начале сентября под рубрикой «Проверка военнопленных», - по-видимому, регулярно применявшейся, но обычно не всплывавшей в Донесениях о событиях, -о проверке 2-х лагерей:

    Успех удовлетворителен в той мере, в какой установлена численность членов коммунистической партии, партийных деятелей и руководящих деятелей колхозных и совхозных предприятий. С ними поступили согласно данных особым указаниям115.

    Из другого отчёта айнзацгруппы «А» следует, что «систематическое прочёсывание и чистка лагерей военнопленных» уже стала обычным делом116.

    Было бы, конечно, ошибочно делать из приведённых здесь случаев вывод, будто использование отрядов СС в лагерях прифронтовой зоны являлось общей практикой ещё до того, как на это была получена санкция со стороны ОКХ. Однако в Донесениях о событиях до начала ноября имеется только одно донесение из зоны ответственности айнзацгруппы «Ц», из которого следует, что при «передаче» военнопленных еврейской национальности из лагерей прифронтовой зоны дело дошло «до открытого конфликта с комендантом лагеря»:

    Только по еврейскому вопросу вплоть до недавнего времени в нижестоящих инстанциях вермахта нельзя было найти безусловного понимания. Это сказалось прежде всего на чистке лагерей военнопленных. В качестве особо яркого примера следует назвать действия одного коменданта лагеря в Виннице, который через своего представителя категорически запретил проводившуюся выдачу 362 военнопленных евреев и даже возбудил против этих и ещё 2-х других офицеров уголовное дело. Слишком часто айнзацкомандам приходилось терпеливо сносить более или менее скрытые формы упрёков по поводу их твёрдой позиции в еврейском вопросе. К этому в последующем добавился ещё один неприятный момент, когда по приказу ОКХ доступ в пересыльные лагеря для СД вообще был закрыт. Только благодаря недавнему приказу ОКВ117 эти препятствия были устранены, ибо отныне в этом приказе чётко указано, что вермахт также должен вносить свою долю в решение данной проблемы и стараться, чтобы СД были предоставлены все возможные полномочия. Правда, именно в последние дни следует констатировать, что этот основной приказ всё ещё не достиг нижестоящих инстанций. Но в будущем, по крайней мере если речь идёт о зоне ответственности 6-й армии, от учреждений вермахта следует ожидать дальнейшей поддержки и готовности прийти на помощь. Так, генерал-фельдмаршал фон Рейхенау ещё 10 октября 1941 г. издал приказ118, в котором было чётко указано, что вермахт должен рассматривать русского солдата как представителя большевизма и подвергать соответствующему обращению119.

    При этом показательно, что конфликты возникали только из-за пленных евреев, в то время, как взаимодействие, по-видимому, проходило успешно, пока речь шла только о коммунистах и подстрекателях. «Разногласия» не могли быть слишком серьёзными, ибо прежде айнзацгруппа докладывала о «планомерной чистке» лагерей военнопленных, не упоминая о сопротивлении.

    Другой конфликт произошёл в группе армий «Центр». Там в начале ноября оберштурмфюрер СС 8-й айнзацкоманды жаловался инспектору полиции и СС «Центральной России», обер-группенфюреру СС Бах-Зелевскому на «недостойное» поведение коменданта 185-го пересыльного лагеря в Могилёве майора Витмера. Эта жалоба является настолько поучительной, что её следует привести целиком. Из неё следует, что комендант лагеря со своей позицией якобы одинок среди многих других офицеров вермахта и полиции120 и что его возражения против убийства евреев не согласуются с «суровой» позицией в отношении военнопленных. Кроме того, этот источник даёт необычайно чёткое представление о менталитете командиров айнзацкоманд:

    3 ноября 1941 г. [...] в 191-й полевой комендатуре под председательством коменданта, подполковника фон Ягвица, состоялось совещание, в котором также приняли участие начальники тайной полевой полиции, полевой жандармерии, советник Рот, начальник гарнизона майор Мост, комендант лагеря майор Витмер и капитан Нёльс из полицейского полка «Центр».

    После произнесённой мною по поручению коменданта полевой комендатуры речи о необходимости радикальных мер для окончательного решения еврейского вопроса, майор Витмер высказался об этом в общих чертах и на вопрос, поставленный в связи с этим комендантом полевой комендатуры, как следует поступать с сомнительными элементами в лагерях гражданских пленных в плане более целесообразного с ними обращения, ответил почти дословно следующее:

    «У меня в лагере тоже имеется какое-то число пленных евреев, но я и не подумаю выдавать их для «особого обращения», ибо на это нет приказа со стороны полномочных учреждений вермахта, а это для меня очень важно».

    По поводу борьбы с партизанским движением майор Витмер также занимает противоречащую мнению полиции безопасности, совершенно ложную и непонятную позицию, которая станет ясна в ходе этого дела благодаря его последовательно переданным возражениям.

    Так, комендантом полевой комендатуры был задан вопрос, как целесообразнее всего можно бороться с бродяжничеством на просёлочных дорогах. Когда от меня потребовали высказать своё мнение по этому вопросу, я заявил, что всех мужчин призывного возраста, которые, проходя через немецкую воинскую часть в период после оккупации новых территорий на Востоке, не могут удостоверить свою личность, следует непременно считать партизанами и ликвидировать как антиобщественные элементы из-за потенциальной угрозы, которую они представляют для общественной безопасности. А майор Витмер, протестуя, заявил:

    «Ну, ну, не так рьяно, можно ведь не совершать явных убийств».

    Эти высказывания, за истинность которых я ручаюсь, доказывают, что майор Витмер:

    а) не только не поддерживает то решение еврейского вопроса, которое защищает и предлагает имперское правительство, но проводит свою собственную, совершенно ложную политику путём мелочного толкования чисто военных положений и предписаний;

    б) в борьбе с партизанским движением и бродяжничеством занимает позицию, которая с точки зрения полиции безопасности не согласуется с его задачами и обязанностями коменданта лагеря для военнопленных.

    В заключение я могу подчеркнуть, что объявление подобной точки зрения перед определённым и занятым этим делом кругом лиц способно вызвать препятствия и оказать довольно неблагоприятное влияние на практическое решение этих вопросов, особенно тогда, когда тот или иной из участвующих в этом идеологически не достаточно подкован или крепок. Наконец, остаётся подчеркнуть, что майор Витмер ещё и добавил к слову, что при существенных промахах со стороны подчинённых ему пленных он и сам умеет управляться с ними, не привлекая СД. (Он привёл случай, когда один из пленных угрожал через переводчика часовому, и он тут же распорядился расстрелять виновного)121.

    Этот случай, кажется, ещё раз подтверждает то, что и так ясно из Донесений о событшис, а именно, что солдаты, которые выступали против уничтожения евреев и во исполнение отданных им приказов запрещали айнзацкомандам доступ в лагеря для военнопленных, уже находились в меньшинстве. Несомненно, что в зоне ответственности группы армий «Юг», особенно 6-й армии, это сопротивление осуществлялось только нижестоящими учреждениями вермахта и не находило никакой поддержки на высшем уровне122. В самом деле, фронтовым частям должно было казаться бессмысленным пачкать свои руки и расстреливать пленных, когда айнзацкоманды сами стремились к этому, желая этими действиями предоставить своему начальнику Гейдриху доказательства образцового служебного рвения. Кроме того, комендантам лагерей должно было казаться нелепым стремлением вести довольно рискованную борьбу за жизнь нескольких дюжин пленных в то время, как в их лагерях ежедневно умирало от голода по 50 или 100 пленных123. И почему было айнзацкомандам не воспользоваться представившимся шансом и не улучшить существенно позицию полиции безопасности в сравнении с позицией вермахта согласно желанию Гейдриха, в то время, как они оказались той самой силой, которая одна только и была в состоянии радикально и окончательно решить «восточный вопрос»?

    7 октября 1941 г. руководство сухопутных сил отменило запрет на доступ отрядов СД в лагеря и приняло распространённую в зоне ответственности ОКВ, начиная с июля месяца, практику:

    [••■]

    б) Использование зондеркоманд по договорённости с командующими тыловых районов (окружными комендантами по делам военнопленных) следует урегулировать таким образом, чтобы отбор проводился по возможности незаметно, а ликвидация - немедленно и вдали от пересыльных лагерей и населённых пунктов, чтобы об этом не знали ни прочие военнопленные, ни гражданское население, с) Главнокомандующие группами армий и командующие тыловыми районами согласно соглашению от 28 апреля могут не разрешить деятельность зондеркоманд в части тыловых районов в интересах проведения операций, д) В тех пересыльных лагерях тыловых районов, в которых зондеркоманды ещё не смогли произвести «отбор», следовало действовать под ответственность комендантов согласно действующим положениям. По прибытии зондеркоманд «отбор» нежелательных элементов становился исключительно их задачей. Совместного проведения «отбора» следует избегать.

    3. Следует избегать передавать этот приказ в письменной форме, а также делать из него выписки. Окружным комендантам по делам военнопленных и комендантам пересыльных лагерей он должен сообщаться устно124.

    Прецеденты, которые имелись на практике в прифронтовой зоне, наводят на мысль о том, что руководство сухопутных сил только теперь сделало из них соответствующие выводы. Однако весьма вероятно, что это произошло не без нажима со стороны руководства вермахта. На это указывает ряд признаков. Процитированный здесь проект ОКХ, кажется, не был обнародован в такой форме. Заметное в нём намерение руководства сухопутных сил как можно больше дистанцироваться от команд, - так, было запрещено «проводить совместные отборы», - в окончательном варианте приказа сошло на нет. Согласно сложившейся в зоне ответственности ОКВ практике комендантам лагерей было теперь приказано осуществлять «тесное сотрудничество» с командами125. О соучастии ОКВ можно заключить хотя бы из того, что айнзацкоманды получили теперь вместо директив Гейдриха от 17 июля новые директивы, в которые, - отчасти дословно, - были включены значительные отрывки из приказов Рейнеке, то есть приказов отдела по делам военнопленных от 17 июля и 8 сентября. При этом речь шла об идеологически разработанном обосновании этих «особых мер», которое, пожалуй, в первую очередь должно было служить аргументацией в переговорах с учреждениями сухопутных сил на фронте, а заодно укреплять оперативную готовность команд126.

    Что касается реакции войсковых командиров на решение ОКХ, то сохранилась только реакция фельдмаршала фон Бока. Его позиция в отличие от позиции фон Браухича начиналась словами о признании ответственности армии за «жизнь и безопасность её военнопленных», которая «как любая ответственность» неразделима: не годится, «чтобы служащие полиции принимали решения о жизни и смерти военнопленных в военных лагерях». Однако это принципиальное утверждение имело своим намерением лишь обеспечение алиби, ибо на деле фон Бок почти полностью уступил по всем пунктам: Если «отбор определённых лиц... необходим по политическим причинам», то это может происходить в согласии с комендантами лагерей, причём «в отдельных случаях», а именно, в случае возражений коменданта лагеря, решение, «заслушав доводы начальника полиции», должен принять командующий тыловым районом. С отобранными «вне зоны ответственности армии ... можно поступать так, как того требуют политическая необходимость и безопасность государства»127.

    Таким образом политика руководства сухопутных сил принять лишь частичное, -хоть и довольно существенное, - исходящее из собственных целей участие в акциях по уничтожению на Востоке, потерпела крах. Это произошло не только потому, что «мировоззренчески» гораздо сильнее интегрированное руководство вермахта навязало изменения, но также и потому, что предположения руководства сухопутных сил, будто оно может твёрдо управлять действиями войск, оказались ошибочными128.

    Сколько советских военнопленных стало жертвами расстрелов со стороны отрядов СД, можно, судя по состоянию источников, указать лишь приблизительно. Для территории рейха (исключая Восточную Пруссию) уже была названа минимальная цифра 50 ООО человек, из которых большая часть была уничтожена в 1941 г. Представляется, что на территории рейха до февраля 1942 г. в качестве «нежелательных» было ликвидировано в среднем от 10 до 20% пленных129. На остальной, подчинённой ОКВ территории, а именно, в Восточной Пруссии, генерал-губернаторстве и рейхскомиссариатах «Остланд» и «Украина» общие цифры, несомненно, были существенно выше, что среди прочего следует из того, что акции на территории рейха в большинстве случаев означали второе или третье «просеивание» пленных130. Более точное количество жертв определить невозможно потому, что, кажется, только в декабре 1941 г., - когда по ещё требующим выяснения причинам уже был достигнут апогей массовых расстрелов и массовой смертности, - начался точный и постоянный учёт советских военнопленных131. Во всяком случае весной 1942 года в зоне ответственности ОКВ еврейская проблема была разрешена: во всей зоне ответственности ОКВ к 1 апреля 1942 года ещё проживало всего 68 советских военнопленных еврейской национальности132.

    Сколько пленных стало жертвами «отборов», с трудом можно установить даже приблизительно. Очень грубый подсчёт можно сделать на основании отчёта, составленного в отделе по делам военнопленных в ОКВ в мае 1944 г.133 Опираясь на него, я подсчитал, что по меньшей мере от 580000 до 600000 пленных были переданы и казнены СД134. Вопреки этому Иоахим Гофман заявляет, что «передача СД» не означала якобы автоматической казни, что вспомогательные полицейские отряды на оккупированных территориях, которые уже в 1942 г. насчитывали около 300000 человек, были набраны именно из этих пленных135. Возражение имеет определённый резон, но предположение Гофмана, будто эти отряды набирались по большей части из переданных СД пленных и можно якобы просто отнять это число из общего количества переданных СД пленных, не верно136. Альфред Штрайм на основании обширных сведений из Центрального архива в Людвигсбурге высчитал, что минимальным количеством убитых пленных является 140000, но добавил, что действительное число может быть «значительно выше»137. Последнее следует особенно подчеркнуть. Поздней осенью 1941 г. в РСХА даже страшная цифра от 10 до 20% «отобранных» и казнённых не считалась слишком высокой. Из общего сопоставления источников кажется невероятным, что РСХА в это время приняло норму отбора «всего» в 2 или 3%138.

    Апогей акций массового уничтожения пришёлся на период между августом и декабрём 1941 г. Причём они проводились в основном на оккупированных восточных территориях. После краха концепции блицкрига в декабре 1941 г., снижения числа пленных и необходимости ради устранения нехватки рабочей силы в немецкой военной промышленности в большом объёме использовать там труд советских военнопленных, массовые казни уменьшились. Весной 1942 года они продолжились при значительно изменившихся условиях, но до самого конца войны никогда более не достигали объёмов 1941 г.138а В немецком руководстве появилось убеждение в том, что «основную массу людей... следует ценить как сырьё, как рабочую силу» и обращаться с ней более бережно1386.

    3. Массовые расстрелы советских пленных подразделениями вермахта

    Расстрелы советских военнопленных не ограничиваются действиями команд СС. Политическая цель «защитить немецкий народ от большевистских подстрекателей и прочно удерживать занятую территорию», неоднократно повторявшиеся требования принять для достижения этой цели «решительные и энергичные меры» в отношении пленных и «полное устранение любого активного и пассивного сопротивления»139 вместе с жестокостью, вызванной этими приказами, привели к тому, что и цифра расстрелянных войсками вермахта советских военнопленных была пяти-, а то и шестизначной.

    Для войск порядок обращения с советскими военнопленными определялся приказом Гальдера от 3 апреля и «директивами о поведении войск в России», изданными штабом оперативного руководства вермахта140. Вскоре после начала войны эти суровые указания оказались с точки зрения руководства сухопутных сил недостаточными. 25 июля генерал для особых поручений при главнокомандующем сухопутными силами, генерал-лейтенант Мюллер отдал по поручению фон Браухича следующее распоряжение, которое опять-таки означало новую радикализацию141. После введения, которое чуть ли не дословно было взято из проекта ОКХ для плана «Барбаросса», Мюллер заявлял, что, мол, «известно, что не во всех местах меры проводятся с надлежащей суровостью». Поэтому главнокомандующий сухопутными силами распорядился «ещё раз со всей ясностью обратить внимание» на позицию некоторых людей.

    Первая часть приказа посвящена обращению с гражданским населением и содержит в основном настоятельное повторение плана «Барбаросса». Под девизом «Русский издавна привык к твёрдой и безжалостной власти» и со ссылкой на. объявленную Сталиным партизанскую войну, было приказано при малейших признаках сопротивления принимать самые суровые меры. Брать заложников в качестве превентивной меры не требуется, ибо «население и без специального уведомления... отвечает за спокойствие в своём районе».

    Суровые меры были предусмотрены также и против красноармейцев, которые избежали плена и теперь пытались добраться до родных мест или соединиться со своими войсками. Поскольку они «в отдельности или шайками» могут представлять опасность, то следует потребовать, чтобы они явились к властям. В противном случае их «с чётко установленного срока следует рассматривать в качестве партизан и поступать с ними соответственно», то есть расстреливать. Любую помощь им со стороны населения «также следует расценивать как партизанство».

    Вторая часть, посвященная обращению с военнопленными, также превосходила по своей суровости отданные прежде директивы:

    С трудолюбивыми и послушными военнопленными следует хорошо обращаться.

    А тот, кто поступает вопреки правилам, должен наказываться соответственно

    своему проступку.

    Престиж и достоинство немецкой армии требуют, чтобы каждый немецкий солдат соблюдал в отношении русских военнопленных дистанцию и позицию, которая была бы ответом на жестокость и бесчеловечную грубость русских во время войны. Любое снисхождение или даже сочувствие следует карать самым суровым образом. В любое время должно оставаться заметным чувство гордости и превосходства.

    Положения об употреблении оружия в вермахте от 1936 г. были ещё более усилены. При «неподчинении, сопротивлении и т. д.» следовало «тотчас же применять оружие». В особенности, это касалось бегущих пленных. Их следовало немедленно расстреливать, даже без предварительного окрика:

    Любое запоздание в применении оружия может означать опасность. С другой стороны, всякий произвол недопустим. Главнокомандующий сухопутными силами надеется, что этих указаний достаточно, чтобы самым настоятельным образом показать всем значение этих задач142.

    В этом приказе ещё более чётко, чем в цитированных прежде распоряжениях проявляется противоречивость в отдании приказов руководства сухопутных сил относительно касающихся идеологии вещей. Какой следовало ожидать позиции, которая бы соответствовала «престижу и достоинству немецкой армии» и одновременно «была бы ответом на жестокость и бесчеловечную грубость русских во время войны»? Возможно, фон Браухич и Мюллер имели в виду тип господина, который бы с холодным презрением выносил над русскими суровый приговор. Но ещё более вероятно, что эти положения были восприняты в качестве призывов к произвольной мести. Если в них, кроме того, утверждалось, что «любое снисхождение и мягкость ... являются слабостью» и означают опасность, если было приказано немедленно и без окрика стрелять в «оказывавших неповиновение» и обратившихся в бегство пленных и рядом замечено, что «всякий произвол не допускается», то противоречие налицо. Правда, солдаты, которые чувствовали своим долгом вести войну в традиционном духе, могли использовать эти ограничения по своему разумению. Но источники производят впечатление, что приказ понимался прежде всего как охранная грамота для произвольного обращения с пленными. Это с особенной ясностью проявилось при эвакуации военнопленных143.

    Указание расстреливать в установленный срок как «партизан» отставших солдат или совершивших побег и опять пойманных военнопленных привело к пяти-, а то и к шестизначному количеству жертв, особенно в тех районах, где после ожесточённых боёв в окружении в лесах прятались тысячи красноармейцев. После выхода

    приказа Мюллера в тыловых районах к советским солдатам были немедленно направлены требования сдаваться в плен144. Выполнение приказа не везде осуществлялось одинаково радикально. Если в некоторых районах с задержанными и отставшими в большинстве случаев обращались как с пленными145, то в других они почти все без исключения были расстреляны. Наряду с соединениями «ваффен СС»146, действовавшими в тыловом районе группы армий «Центр», особенно решительные акции проводили войска командующего вооружёнными силами в Белоруссии. Последний подчёркивал в отчёте, что бежавшие пленные представляют собой большую опасность из-за их связи с партизанскими группами, а потому необходимо «принимать самые строгие меры против каждого военнопленного, задержанного на данной территории». Что это означало, поясняет прилагаемое донесение о количестве «боёв с партизанами»: за один месяц из 10940 пленных было расстреляно 10431. То, что о партизанах здесь не могло быть и речи, следует из того факта, что немецкие войска потеряли убитыми всего 2-х и ранеными 5 человек. В качестве трофеев было захвачено 89 единиц пехотного оружия147.

    Также и после того, как немецкое руководство в интересах получения рабочей силы для германской военной промышленности решило перейти к другой политике в отношении военнопленных, эти приказы оставались в силе. 6 января 1942 г. командир 281-й охранной дивизии подтвердил, что красноармейцев следует немедленно «расстреливать как подозреваемых в причастности к партизанам» в тех случаях, когда они были задержаны патрулями или когда являлись сами, но в ходе допроса выяснялось, что они «долгое время находились в пределах тыловой зоны»148.

    Из сказанного уже становится ясным, что также и против бежавших во время транспортировки и из лагерей пленных надлежало действовать «с крайней жестокостью». Попытки к побегу пресекались путём драконовских мер149; пленным в большинстве случаев сообщалось, что «если их опять схватят после неудачного побега, то тут же расстреляют»150. При этом число попыток к побегу из отчаяния от дурного обращения и явной перспективой голодной смерти было особенно высоко на оккупированных советских территориях151.

    Если принятие мер против бежавших пленных в зоне ответственности ОКХ было, насколько известно, поручено в основном комендантам лагерей и тем самым давалась возможность поступать с ним более мягко, то в зоне ответственности ОКВ эта возможность отсутствовала. Когда произошли первые случаи бегства на территории рейха, где генерал Рейнеке провозгласил «защиту немецкого народа от вторжения русских» первой заповедью152, отдел по делам военнопленных, кажется, от случая к случаю объединялся с РСХА, чтобы «немедленно казнить проникших на территорию рейха советских русских»153. 22 ноября 1941 г. Рейнеке распорядился, чтобы на всей подчинённой ОКВ территории повторно схваченные советские пленные «в любом случае передавались полномочному органу государственной тайной полиции» для казни154.

    В виду того, что и в зоне ответственности ОКХ проводились систематические массовые расстрелы, кажется противоречивым, что руководство сухопутных сил отменило расстрелы советских пленных в качестве «репрессий». Относительно небольшое количество155 ставших известными случаев, когда советские войска плохо обращались с немецкими пленными или даже убивали их, было умело использовано немецкой пропагандой и привело к тому, что вскоре после нападения отдельные войсковые командиры стали требовать расстреливать советских пленных в качестве возмездия. Главнокомандующий сухопутными силами отменил это в начале июля 1941 г., так как «даже от расстрелов очень большого числа русских военнопленных он никакого успеха для себя не ожидал», - иначе, чем в случае с западными державами; напротив, он опасался растущего ожесточения борьбы156. Всё же в начале борьбы это решение было принято; позднейшее развитие сделало формальные приказы излишними. Позднее отданные приказы оставляли достаточно полномочий тем войсковым командирам, которые хотели отомстить за дурное обращение или убийство немецких солдат157.

    Способ ведения войны на Востоке не имел ничего общего с традиционным ведением войны; вместо репрессий, - оспариваемых международным военным правом, - которые должны были вынудить противника прекратить нарушать нормы международного военного права, у немецкого руководства созрела идея тотального уничтожения сопротивления противника158.

    4. Обращение с военнопленными еврейской национальности

    Из описания акций по уничтожению, проводимых айнзацкомандами, уже стало ясно, что судьба евреев среди советских пленных в зоне ответственности ОКХ также решалась в соответствии с приказом Гейдриха № 14 от 29 октября 1941 г.159 Однако именно по вопросам обращения с пленными евреями состояние источников крайне неудовлетворительное. Всё же сохранившиеся источники позволяют сделать вывод о том, что и вермахт обращался с евреями гораздо хуже, чем с другими советскими пленными160.

    Приказы ОКВ или ОКХ, которые бы касались обращения с собственно пленными евреями, не обнаружены161. Приказ от 24 июля 1941 г., который был подписан генерал-квартирмейстером Вагнером и требовал «отбора» и ликвидации «политически нежелательных и подозрительных элементов, комиссаров и подстрекателей», предписывал только, чтобы «азиатов (в зависимости от их расовой принадлежности), евреев и говорящих по-немецки русских» не вывозили на территорию рейха, а использовали на работах в прифронтовой зоне162. Поскольку в этом случае участь евреев резко отличалась от участи «политически нежелательных» пленных, можно предположить, что по меньшей мере к началу боевых действий в распоряжении ОКХ не было приказа, который бы требовал ликвидации этих пленных. А если многие коменданты лагерей и передавали по своему усмотрению пленных еврейской национальности айнзацкомандам или позволяли последним производить в лагерях отборы, то это следует объяснить тем, что эти коменданты, так же как и большинство командующих группами армий и армиями, делали свои собственные выводы из противоречивой политики руководства сухопутных сил: если айнзацкомандам уже дозволено действовать в прифронтовой зоне, то они и должны осуществлять всю работу по уничтожению, тем более что многие офицеры были готовы отнести всех евреев целиком к «политически нежелательным и подозрительным элементам».

    5. Взаимодействие вермахта и айнзацгрупп СС

    Чтобы выяснить позицию в этом вопросе действующей армии, в особенности высшего войскового командования, необходимо вкратце остановиться на отношениях, сложившихся между действующей армией и айнзацгруппами163. Выяснение этого вопроса, даже если оно и не может быть исчерпывающим, поможет сделать более понятной позицию вермахта в отношении советских военнопленных. Здесь со всей чёткостью проявляется, в каком масштабе значительная часть вермахта была вовлечена в национал-социалистскую идеологию и как мало могли рассчитывать на поддержку те солдаты, которые руководствовались групповой моралью, о существовании которой так много говорили после войны.

    В западногерманской историографии до середины 60-х годов почти догмой считалось положение о том, что вермахт не имел ничего общего с преступлениями национал-социалистов, которые в основном сводились к истреблению евреев. Возникли «2 исторических типа солдат..: тип противника национал-социализма и тип жестокого, но честного солдата, стоящего в стороне от политики»164. Было проведено различие между боями на Восточном фронте, где якобы имела место так называемая «чистая» война, убийствами, которые совершали айнзацкоманды СС, и угнетением и грабежом оккупированных территорий, проводимыми партийными органами «далеко за линией фронта».

    Такой традиционный тезис содержится и в биографии Гитлера, написанной Иоахимом К.Фестом:

    В то время, как войска вермахта стремительно наступали вперёд, айнзацгруппы насаждали террор в завоёванных областях, прочёсывали города и населённые пункты, преследовали евреев, коммунистических деятелей, интеллигенцию и вообще всех, кто мог принадлежать к руководящим кадрам, и ликвидировали их165.

    Такое изображение можно считать довольно верным для периода, наступившего после достижения немцами на Востоке наивысших успехов, когда часть руководства сухопутными силами и войскового командования из соображений военной необходимости выступала за «более благоразумную» восточную политику, что приводило к постоянным разногласиям с партийными органами. Однако в 1941 г. ситуация выглядела иначе.

    Соглашение, достигнутое в марте 1941 г. между генерал-квартирмейстером Вагнером и начальником РСХА Гейдрихом, предусматривало, что основная тяжесть «работы полиции безопасности» придётся на тыловой район сухопутных сил. Здесь следует вспомнить о том, что задачи зондеркоманд в тыловых районах армий ограничивались «сохранением перед началом операции установленных объектов (материалов, архива, карт и т. д.) и, что особенно важно, отдельных лиц (ведущих эмигрантов, саботажников, террористов и т. д.)»166. Соответственно этому генерал-квартирмейстер объявил 14 июня, что в каждом из тыловых районов 3-х групп армий должны действовать по 2 айнзацкоманды, а в тыловых районах армий - по одной зондеркоманде; четыре танковые группы силами полиции не обеспечивались167. Однако в скором времени эти решения были пересмотрены168: айнзацкоманды по большей части шли в первом эшелоне вместе с армией, а части команд в соединении с танковыми группами, отчасти по настоятельному желанию командиров'69. Расстрелы евреев и коммунистов сразу после занятия населённого пункта начинали немецкие войска. «Донесения о событиях в СССР», составленные в РСХА на основании ежедневных отчётов айнзацгрупп, - сначала только для информирования Гиммлера, начальников управлений и отдельных ведомств РСХА, а затем также руководства вермахта и партийной канцелярии, - дают тому достаточно доказательств.

    27 июня 1941 г., через 5 дней после нападения, Донесения о событиях получили первое сообщение айнзацкоманды: зондеркоманда 1а (штандартенфюрер СС Мартин Зандбергер) соединилась в Приколе (к востоку от Либавы) с 291-й пехотной дивизией, наступавшей в авангарде 18-й армии. Уже на следующий день поступило сообщение о проведении в Шкоудасе первой «карательной акции против евреев»170. Начальник айнзацгруппы «А», бригаденфюрер СС доктор Франц Шталекер, которому подчинялась эта команда, в середине июля в беседе с командующим 4-й танковой группой генерал-полковником Эрихом Хёпнером, а также начальниками его штаба и разведотдела добился их согласия в том,

    чтобы передовым частям дивизии, [предназначенным для вступления в Ленинград], согласно детально разработанному плану были приданы команды полиции безопасности171.

    Аналогичное сообщение поступило в это время и от айнзацгруппы «Ц», которая действовала в зоне ответственности группы армий «Юг» генерал-фельдмаршала фон Рундштедта:

    После переговоров с группой армий «Юг» было также достигнуто соглашение в том, чтобы все айнзацкоманды и штаб группы по возможности двигались поблизости от действующих войск. Это необходимо для того, чтобы передовые, а также и головные отряды во время предстоящего взятия Киева как можно скорее вошли туда [...] вместе со штабом группы172.

    Оглядываясь назад, айнзацгруппа сообщала в начале ноября: С первого дня айнзацгруппе удалось найти полное взаимопонимание со всеми учреждениями вермахта. Благодаря этому оказалось возможным то, что айнзацгруппа с самого начала своей деятельности ни разу не находилась на территории тылового района армии. Напротив, от вермахта постоянно звучали просьбы, чтобы айнзацкоманды по возможности двигались в первом эшелоне173. То, что и в зоне ответственности группы армий «Центр» команды продвигались совместно с передовыми частями, свидетельствуют названные в Донесениях о событиях места дислокации174. Сотрудничество там также было очень тесным:

    В период, указанный в донесении, сотрудничество с полицейскими и военными руководящими инстанциями протекало весьма удовлетворительно и бесконфликтно.

    Среди учреждений вермахта полиция безопасности пользуется большой известностью. Они охотно используют нашу помощь, наши опыт и инициативу. При проведении отдельных крупных акций нашему руководству предоставлялись воинские соединения. Хозяйственные учреждения, как и вся военная администрация в целом, обращались к нам за советом и охотно пользовались нашими предложениями. Как уже неоднократно упоминалось, взаимный обмен информацией между айнзацгруппами, с одной стороны, и группой армий, командующим тыловым районом, командованием армий, полевыми и гарнизонными комендатурами, с другой, осуществлялся весьма плодотворно. Все наши желания до сих пор выполнялись175.

    Уже 29 июня начальник айнзацгруппы «Б», бригаденфюрер СС Артур Небе, в «основополагающей беседе» с директором военно-административного отдела тылового района группы армий «Центр» Тесмером, которого он прежде знал как чиновника в управлении гестапо, добился «полного взаимопонимания»176.

    Другие начальники айнзацгрупп и команд также, как и Небе, выражали удовлетворение тем, как мало проблем у них возникает в ходе сотрудничества с вермахтом.

    4 июля айнзацкоманда 2 сообщала: «Сотрудничество с [16-й?] армией отличное... количество погромов растёт»177. Зондеркоманда 4 Ь, наступавшая вместе с 17-й армией (командующий генерал пехоты Карл-Генрих фон Штюльпнагель), сообщала: «Вермахт занимает хорошую позицию против евреев»178. Айнзацкоманда 8, которая базировалась в Барановичах, в тыловом районе группы армий «Центр», сообщала об «особенно успешном» сотрудничестве с полномочными учреждениями вермахта179. Начальник айнзацгруппы «Ц» бригаденфюрер СС доктор Отто Раш дал в начале ноября 1941 г. особенно подробную оценку отношений с вермахтом: Что касается отношений айнзацгруппы [«Ц»] и её команд с другими инстанциями, то отношения с вермахтом заслуживают особого внимания. С первого дня айнзац-группе удалось добиться полного взаимного согласия со всеми учреждениями вермахта. [...] Неоднократно даже случалось, что войскам, ведущим бой, требовалась поддержка со стороны айнзацкоманд. В каждой крупной военной акции постоянно участвовали также передовые отряды айнзацгруппы, которые вступали в захваченный населённый пункт вместе с сражавшимися войсками. При этом во всех случаях оказывалась максимальная поддержка. В этой связи, например, следует упомянуть поддержку при взятии Житомира, где непосредственно за первыми танками в город вступили 3 машины айнзацкоманды 4 а. Успешная деятельность айнзацгруппы привела к тому, что полиция безопасности получила высокую оценку прежде всего в штабах вермахта. Офицеры связи при штабах армий были проинструктированы самым тщательным образом; им, кроме того, была оказана самая широкая поддержка. Командующий 6-й армией генерал-фельдмаршал фон Рейхе-нау неоднократно с похвалой отзывался о работе айнзацкоманд и соответствующим образом защищал интересы СД перед своими штабами180. С такой же похвалой высказывался начальник айнзацгруппы «А» бригаденфюрер СС доктор Франц Шталекер:

    С самого начала можно было утверждать, что сотрудничество с вермахтом протекает в целом хорошо, а в отдельных случаях, как например с 4-й танковой группой генерал-полковника Хёпнера, очень хорошо, чуть ли не сердечно. Разногласия, которые возникли с некоторыми ведомствами в первые дни, были в Основном улажены в ходе личных переговоров181.

    Начальник айнзацгруппы «Д», которая наступала в южной части Восточного фронта вместе с 11-й армией (генерал-полковник Риттер фон Шоберт), сообщал об «отличных» отношениях с учреждениями вермахта182.

    Значение столь позитивного отношения вермахта к айнзацгруппам с точки зрения самих айнзацгрупп, распространённое Гейдрихом в предназначенных для информирования национал-социалистского руководства Донесениях о событиях, следует особо отметить именно потому, что ни Гейдрих, ни Гиммлер не были расположены к преувеличенному восхвалению вермахта183. Кроме того, из этого описания отношений видно, что любезность армии ни в коей мере не была вынужденной. Шталекер, а также Раш и Небе старались изобразить дело так, будто именно благодаря их умению, рвению и выдающемуся поведению удалось достигнуть столь многого в учреждениях вермахта.

    Командиры айнзацгрупп и айнзацкоманд имели для своей удовлетворённости веские основания. Гейдрих и командиры айнзацгрупп заботились о том, чтобы «при проведении особо жестоких акций, которые могли привлечь внимание даже некоторых кругов в Германии», проявлять осторожность и по возможности оставаться на заднем плане184. Гейдрих и командиры айнзацгрупп надеялись на возможность проведения погромов в оккупированных областях. В основе их расово-идео-логической ограниченности лежало убеждение в том, что местное население якобы само по себе склонно к «самоочищению» от «проклятых» евреев и коммунистов.

    Уже 17 июня Гейдрих объявил начальникам айнзацгрупп, чтобы они «не мешали... стремлениям антикоммунистических и антиеврейских кругов самоочиститься».

    Они, напротив, если потребуется, должны инспирировать погромы, сами, правда, оставаясь в стороне, и направлять в нужном направлении. [...] Так как подобные действия по понятным причинам возможны только в первый период оккупации, айнзацгруппы и команды полиции безопасности и СД должны стремиться при взаимодействии с военными учреждениями по возможности вступать в захваченные районы по крайней мере вместе с передовыми командами. Это указание185 также было занесено начальниками айнзацгрупп в приказ186. Однако айнзацкоманды уже очень скоро должны были признать, что успехи, достигнутые с помощью этих методов, были крайне незначительны:

    Предпринятые в своё время попытки тайно инспирировать еврейские погромы не привели, к сожалению, к желаемым результатам187.

    Процент евреев, которые стали жертвами таких погромов, был сравнительно низким188.

    Алиби, которое эти погромы должны были создать для айнзацгрупп перед вермахтом, оказалось явно излишним. Учреждения вермахта оказались готовы к сотрудничеству совсем иного рода, чем то, на которое мог надеяться Гейдрих, исходя из полученного в Польше опыта. Между отдельными армиями и прежде всего в нижнем звене самих армий существовало значительное расхождение в отношении масштабов сотрудничества. Отдельные части, находившиеся также и в тыловых районах, ограничивались необходимым минимумом контактов или даже старались саботировать «мероприятия» команд; некоторые смелые офицеры в полной мере использовали свободу действий, предоставленную руководством сухопутных сил189. Однако готовность к сотрудничеству, кажется, являлась правилом.

    Соглашение между Гейдрихом и Вагнером обязывало армии брать команды на довольствие: снабжать их продовольствием, топливом, боеприпасами и т. д. Кроме этого минимума снабжения, вскоре появилась система помощи, которая только и позволила малочисленным командам за несколько месяцев «справиться» с расстрелами десятков тысяч людей190.

    К важнейшим проявлениям такой поддержки относятся приказы командующих армиями, которые издавались сразу после вступления в захваченные районы и обязывали евреев отмечаться и регистрироваться по месту жительства. Вероятно, по всему Восточному фронту командующие армиями обращались к гражданскому населению со следующими требованиями, которые печатались на больших плакатах:

    Немецкий солдат пришёл не как завоеватель, но как освободитель от преступной системы правления, которая эксплуатировала и угнетала трудящихся крестьян и рабочих. После жестокой борьбы, хаоса и опустошения вместе с немецкими солдатами пришли порядок и безопасность. Можно начинать новую жизнь\

    До окончательного урегулирования требуется следующее:

    Все коммунистические и еврейские органы управления немедленно упраздняются. [...] Все евреи обоего пола должны носить на руках в качестве знака отличия белые повязки со звездой Давида.

    Все евреи обоего пола должны срочно сообщить старосте общины о своём местожительстве.

    Право свободного передвижения для евреев отменяется. Евреи, которые покидают населённые пункты без письменного разрешения старосты общины или немецкой инстанции, подлежат суровому наказанию.

    Все евреи обоего пола от 16 до 50 лет находятся в распоряжении старосты общины для привлечения к работам.

    Все евреи должны сдать старосте общины все принадлежащие им радиоприёмники.

    Главнокомандующий немецкой армией191.

    Если таким образом уже были созданы предпосылки к тому, чтобы командам оставалось всего лишь собрать зарегистрированных192 и отмеченных знаком жертв, то в отдельных районах войска ещё и помогали им в этом. Приказ командования 17-й армии от 7 сентября 1941 г., согласно которому «евреев обоего пола и любого возраста» при прохождении по мостам через Днепр следовало задерживать как «подозреваемых в контрразведывательных действиях», далеко не единичен193.

    Особенно интенсивно сотрудничество между вермахтом и айнзацкомандами протекало в зоне ответственности группы армий «Юг» (главнокомандующий генерал-фельдмаршал Герд фон Рундштедт), причём следует оставить открытым вопрос, зависело ли это от личности командующих тамошними частями или было «суровой необходимостью», то есть было следствием того, что на Украине проживала наибольшая часть еврейского населения194. В районе этой группы армий действовала айнзацгруппа «Ц», команды которой взаимодействовали с 6-й армией (генерал-фельдмаршал фон Рейхенау), 17-й армией (генерал пехоты фон Штюльпна-гель) и 1-й танковой группой (генерал-полковник Эвальд фон Клейст), а также айнзацгруппа «Д», которая взаимодействовала непосредственно с 11-й армией (генерал-полковник Риттер фон Шоберт), наступавшей с территории Румынии.

    Уже отмечалась особая похвала, содержавшаяся в донесении айнзацгруппы «Ц» относительно готовности к сотрудничеству со стороны фон Рейхенау195. В свою очередь Рейхенау «неоднократно с похвалой отзывался о работе айнзацкоманд и соответствующим образом защищал интересы СД перед своими штабами»196. Командир айнзацкоманды 4 а, штандартенфюрер СС Пауль Блобель отдал должное требованиям Рейхенау, когда в начале декабря смог сообщить о расстреле почти 60000 евреев и коммунистов197. В ряде крупных «акций», предпринятых командой Блобеля, заметна активная поддержка со стороны армии. Так, в июле 1941 г. в районе Житомира было расстреляно 2000 мужчин, женщин и детей еврейской национальности, после того, как комендант города оказал содействие при «прочёсывании» населённого пункта198. Ещё значительнее была помощь, оказанная при взятии украинской столицы Киева, где вообще состоялась одна из самых кровавых акций айнзацкоманд. Передовые части айнзацкоманды 4 а уже 19 сентября вошли в город вместе с первыми частями 6-й армии. 24 сентября туда прибыл штаб айнзацгруппы «Ц» и несколько позже сообщил:

    Предусмотрена казнь по меньшей мере 50000 евреев. Вермахт приветствует эти меры и требует решительных действий. Комендант города лично выступил за публичную казнь 20 евреев199.

    29 и 30 сентября в урочище Бабий Яр зондеркомандой 4 а, штабом группы и командами полицейского полка «Юг» было расстреляно 33 771 евреев. Айнзацгруппа «Ц» подготавливала эту «акцию» в ходе ежедневных совещаний с учреждениями вермахта. Так, евреям было объявлено, что они будут переселены200.

    Поддержка, которая была предоставлена Блобелю, не ограничивалась вспомогательными мерами, как, скажем, поддержка во время «акций по прочёсыванию населённых пунктов», задержание евреев в сельской местности, заготовка автомобилей и создание оцеплений во время самих «акций». По крайней мере в этом случае солдатам было приказано принять участие в акции: Когда в середине июля войска 6-й армии обнаружили в яме изуродованные трупы 10 немецких солдат, зондеркомандой 4а «в качестве возмездия ... при содействии полка полиции и полка пехоты было расстреляно 1160 евреев»201. Согласно общепризнанному мнению, Рейхенау в это время якобы верил в то, что евреи являются «носителями большевизма» и, соответственно, партизанского движения, а значит должны отвечать за все акции сопротивления. Однако это мало правдоподобно, поскольку сообщения айнзацкоманд и айнзацгрупп поступали также к офицерам абвера разведывательных отделов тех соединений, которым они были подчинены. То есть последние с самого начала обо всём знали202. Самое позднее в августе 1941 г. Рейхенау должен был знать, что речь идёт не о проводимых с большей «строгостью» наказаниях за отдельные преступления, а об истреблении целого народа203.

    Знание этих причин необходимо, чтобы правильно оценить значение приказа, который был отдан фон Рейхенау 10 октября 1941 г. Конкретным поводом для этого приказа явилось то, что в армии Рейхенау, несмотря на поддержку, которая была оказана со стороны командования армии, это часто приводило к недоразумениям в нижнем звене204. Поэтому Рейхенау счёл необходимым занять принципиальную позицию:

    Поведение войск по отношению к большевистской системе ещё чётко не определено.

    Важнейшей целью кампании против еврейско-большевистской системы является полное уничтожение органов власти и истребление азиатского влияния на европейскую культуру.

    В связи с этим перед войсками возникают задачи, которые выходят за чисто военные рамки. Солдат на Востоке не только сражается по правилам военного искусства, но и несёт в себе неумолимую народную идею и мстит за все зверства, причинённые немецкому народу и родственным с ним народам. Поэтому солдат должен иметь полное представление о необходимости сурового, но справедливого возмездия по отношению к еврейской низшей расе. Его дальнейшей целью является подавление в зародыше беспорядков в тылу вермахта, которые постоянно организуются евреями205.

    Затем Рейхенау взялся за борьбу с партизанами, которые воспринимались ещё недостаточно серьёзно. Он категорически запретил брать в плен партизан и потребовал применения «драконовских мер», чтобы отвратить гражданское население от поддержки партизан206. В заключение он приказал:

    Далёкий от всех политических соображений будущего солдат должен выполнить 2 задачи:

    1. Полное уничтожение большевистского лжеучения, советского государства и его вооружённых сил;

    2. Безжалостное истребление чуждого нам вероломства и жестокости и тем самым обеспечение жизни немецких солдат в России.

    Только так мы решим наши исторические задачи и раз и навсегда освободим немецкий народ от азиатско-еврейской опасности201.

    Этот приказ фон Рейхенау вскоре стал известен по всему Восточному фронту. Уже через неделю после его подписания фельдмаршал фон Рундштедт направил его в 11-ю и 17-ю армии, 1-ю танковую группу и командующему тыловым районом группы армий для передачи подчинённым частям208. До сих пор неясно каким путём, но явно с согласия Рейхенау, этот приказ был опубликован также в ставке фюрера; Гитлер охарактеризовал его как «отличный», после чего фон Браухич поручил генерал-квартирмейстеру Вагнеру направить этот приказ всем подразделениям на Востоке «с просьбой, - если это ещё не сделано, - отдать соответствующие этому приказу распоряжения». В последующем это приняло широкий размах209.

    Командующие 11-й и 17-й армиями издали 20 и 25 ноября собственные версии приказа Рейхенау, которые при всей разнице в расстановке акцентов также представляют большой интерес. Генерал пехоты Эрих фон Манштейн, с 17 сентября командующий 11-й армией210, передал существенную часть из приказа Рейхенау с небольшими изменениями:

    С 22 июня немецкий народ находится в состоянии войны не на жизнь, а на смерть против большевистской системы. Эта борьба ведётся не только против советских вооружённых сил согласно обычной форме и европейским правилам ведения войны.

    Борьба идёт также за линией фронта. [...]

    Еврейство является посредником между врагами в тылу и ещё ведущими борьбу остатками Красной Армии и Красного руководства. Оно сильнее, чем в Европе занимает все ключевые пункты политического руководства и администрации, торговли и промышленности и является источником всяких смут и всевозможных беспорядков211.

    Еврейско-болыпевистская система должна быть раз и навсегда уничтожена. Нельзя более допускать её в нашу европейскую жизнь.

    Поэтому немецкий солдат имеет не одну задачу - сокрушить военные органы власти этой системы. Он выступает также носителем народной идеи и мстителем за все жестокости, причинённые ему и немецкому народу. [...]

    Солдат должен знать о необходимости сурового возмездия по отношению к еврейству, духовному носителю большевистского террора. Необходимо также, чтобы все беспорядки, которые по большей части организуются евреями, подавлялись в зародыше212.

    Наряду с этим суровым выступлением против евреев и коммунистов, которое мало чем отличалось от выступления Рейхенау, фон Манштейн расставил также свои собственные акценты. Сознавая, что «добровольная помощь [населения] в восстановлении оккупированных территорий абсолютно необходима для достижения наших экономических и политических целей», он потребовал «справедливого обращения со всеми небольшевистскими слоями населения»213. В заключение он «со всей суровостью» выступил

    против произвола и корысти,

    против одичания и нарушения дисциплины,

    против всякого повреждения солдатской чести214.

    Приказ командующего 17-й армии генерал-полковника Германа Гота215 также в основном соответствовал приказу фон Рейхенау. Всё же версия Гота интересна тем, что здесь приведено существенно более подробное обоснование важных выводов относительно факторов, которые благоприятствовали вовлечению войсковых командиров в политику уничтожения216. Во вступлении Гот утверждал, что приобрёл на фронте впечатление, будто не существует ясных представлений о немецких задачах на территориях Востока и о требуемой позиции солдат. Однако борьба против Советского Союза требует иного метода ведения войны, чем предыдущие кампании: Этим летом нам становилось всё более ясно, что здесь на Востоке друг с другом борются внутренне непреодолимые взгляды: с одной стороны - немецкое чувство чести и расы, столетиями сложившийся долг солдата, с другой - азиатское мышление, а также примитивные, натравливаемые небольшой кучкой еврейской интеллигенции инстинкты: страх перед кнутом, неуважение к нормам морали, нивелирование и пренебрежение собственной, ничего не стоящей жизнью. Всё же тем сильнее в нас мысль о том времени, когда к немецкому народу в силу превосходства его расы и его трудолюбию перейдёт господство над Европой. Мы ясно осознаём наше призвание спасти европейскую культуру от проникновения азиатского варварства. Мы знаем теперь, что должны бороться против ожесточённого и упорного противника. Эта борьба может окончиться только гибелью одного из нас. Третьего не дано.

    Советское население должно быть убеждено в бессилии прежних хозяев и в неумолимой воле немцев уничтожить носителей большевизма. «Сочувствию и мягкос-

    ти» по отношению к населению не должно быть места, и солдату следует особенно чётко понять «необходимость суровых мер против чуждых народу и расе элементов»: Россия - не европейское, но азиатское государство. Каждый шаг по этой враждебной, рабской стране говорит об этой разнице. Европа и в особенности Германия должны быть избавлены от этого давления и разрушительных сил большевизма217. Манфред Мессершмидт отстаивает мнение, будто Манштейн и Рейхенау рассматривали идеологические штампы не более, чем вид психологического приёма, испытанное средство для укрепления «моральной» и боевой готовности войск, а вовсе не как неизбежные догмы, из которых обязательно должно было следовать определённое поведение в отношении «неполноценных» рас. Командующим, пожалуй, было не совсем ясно, почему Гитлер находил приказы такого рода «отличными». Однако из-за «духовной ограниченности» этих командующих готовность «ставить военную необходимость над требованиями права» резко возросла218. Справедливо также, что эти приказы должны были одновременно служить укреплению боевого духа. Однако это значит, что идеологическую основу следует понимать только как побочный продукт и упускать из виду конкретную историческую ситуацию, в которой возникли эти приказы. Так, в отношении фон Рейхенау уже ясно, что обращения против еврейского населения были сформулированы им совершенно сознательно. Наиболее чётко это нашло своё выражение в высокой оценке, которую начальник айнзацгруппы «Ц», - на основании ясного представления о позиции фон Рейхенау, сложившегося в результате личного контакта, - дал этому приказу; Раш оценил этот приказ как чёткое вспомогательное средство по проведению его задачи219. Несмотря на это, приказ Рейхенау вместе с последующими приказами других командующих является примером того, как радикализация национал-социалистской политики уничтожения опережала сама себя: в стремлении отличиться фон Рейхенау существенно вышел за рамки существовавших к тому времени в армии приказов. Этим он поставил других командующих перед необходимостью следовать за ним, если они не хотели отстать от показанного им примера. Одновременно он провёл грань, переступив которую, армия в своей совокупности уже не могла более выйти из политики уничтожения. Он дал знать Гитлеру, что армия созрела для дальнейших требований.

    Уже упоминалось, что подобно 6-й армии 11-я и 17-я армии также очень тесно сотрудничали с айнзацгруппой «Д» (штандартенфюрер СС Отто Олендорф) и зондеркомандой 4 b (штурмбанфюрер СС Гюнтер Херман), причём ещё при фон Шоберте и фон Штюльпнагеле, которые возглавляли эти армии до фон Манштейна и Гота.

    Для 11-й армии богатый материал по этой проблеме дают прежде всего сохранившиеся документы коменданта 553-го тылового района 11-й армии220. Позицию задействованных в этом районе полевых комендантов разъясняет к примеру сообщение от 27 июля 1941 г.:

    Еврейское население грубо и поэтому с ним следует обращаться с величайшим недоверием. Румынские войска обращаются с евреями отчасти с нехарактерными для немецких чувств средствами и поступают с ними с надлежащей суровостью221. О расстрелах еврейского населения, проводившихся командами айнзацгруппы «Д» совместно с украинской милицией, дают чёткую картину донесения гарнизонных и полевых комендатур222. Здесь также показано, что евреи регулярно задерживались патрулями и передавались СД «для дальнейших распоряжений»223. Коменданты гарнизона заботились о регистрации евреев и тем самым о подготовке «акций», армейские инстанции постоянно информировались о предстоящих расстрелах.

    Регистрация проживающего в Керчи еврейского населения ещё не завершена. Ликвидация евреев должна быть проведена как можно скорее из-за угрожающей ситуации со снабжением города224.

    Если расстрелы евреев воспринимались как само собой разумеющиеся, то не стоит удивляться, что и подразделения вермахта отнимали у команд СД их работу: Для защиты от происков партизан и ради обеспечения безопасности расположенных здесь соединений оказалось крайне необходимым обезвредить 14 проживавших здесь евреев (мужчин и женщин). Приведено в исполнение [836-м стрелковым батальоном охраны тыла] 26 ноября 1941 г.225

    Случалось также, что гарнизонные коменданты сами привлекали айнзацкоманды к проведению расстрельных акций226. - Так, командование 11-й армии привлекло зондеркоманду 11 b к акции «по регистрации нежелательных элементов (партизан, саботажников, различных вражеских групп, шпионов, евреев, руководящих коммунистов и т. д.)»227.

    Когда историки ознакомились после войны с приказом Манштейна, то закономерно возник вопрос, знал ли он о расстрелах евреев. Сам Манштейн категорически это отрицает228. Такая постановка вопроса некорректна, так как она предусматривает, что один Манштейн несёт за это ответственность. Однако, не принимая во внимание его личную позицию, сохранившиеся источники свидетельствуют очень чётко, что взаимодействие между армейскими инстанциями и командами СД зависело в значительной мере от отдельных решений, которые были приняты подчинёнными инстанциями229. Что касается самого Манштейна, то возникает вопрос, что конкретно имел в виду командующий армией, который к примеру слушал речь Гитлера от 30 марта и не мог на протяжении полугода войны на Востоке стоять в стороне от явлений этой войны, когда говорил о «суровом возмездии по отношению к еврейству, духовному носителю большевистского террора», которое немецкий солдат должен быть «осознать»230.

    В случае с 17-й армией готовность к сотрудничеству при истреблении евреев шла ещё дальше. Уже в первые дни кампании верховное командование думало о том, как наиболее целесообразно должны действовать айнзацкоманды и предложило РСХА

    использовать в акциях по самоочищению антикоммунистически и антиеврейски настроенных поляков, проживавших на недавно оккупированных территориях231. Когда в занятом войсками Кременчуге было отмечено 3 случая повреждения кабеля, «зондеркоманде 4Ь было предложено предпринять репрессии против кременчугских евреев»232. То, что речь идёт не только о самоуправстве офицера абвера разведотдела армии, видно из характерного приказа, подписанного командующим армией, генералом пехоты Карлом-Генрихом фон Штюльпнагелем 30 июля 1941 г.: «Если в случае саботажа или нападения на военнослужащих нельзя найти конкретных виновных, то в качестве возмездия должны быть расстреляны евреи или коммунисты, особенно еврейские комсомольцы»233. Что же могло побудить фон Штюльпнагеля, который в 1939-1940 гг., будучи первым обер-квартирмейстером в генеральном штабе сухопутных сил, оказывал содействие военной оппозиции и поддерживал борьбу против преступлений СС в Польше234, сотрудничать таким образом с приданной ему командой в деле ликвидации евреев и большевиков? Очень часто повторяемый аргумент, что, мол, готовность к борьбе с коммунизмом всеми имеющимися средствами заставляла забывать о последствиях, которые это имело для евреев, к Штюльпнагелю не относится. То, что он полностью принял гитлеровское отождествление еврейства и коммунизма, доказывает не только упомянутый выше приказ от 30 июля 1941 г., но ещё более явственно письмо, которое он направил 21 августа 1941 г. в отдел пропаганды вермахта в ОКВ. В нём Штюльпнагель ставил следующие «требования к немецкой пропаганде: Ожесточённая борьба против еврейства... самое убедительное разъяснение сути еврейства»235.

    Если даже на основании этих примеров вопрос о сотрудничестве между армией и айнзацгруппами и не раскрыт в полной мере, то всё же из этого становится ясно, что нет почти никакого смысла в общепринятой классификации генералитета: «исключительно консервативный» фон Рундштедт, узкий специалист фон Манштейн, национал-социалист фон Рейхенау, консервативный оппозиционер фон Штюльпнагель236: в их отношении к карательным командам существуют лишь незначительные различия.

    Сопротивление акциям команд документально засвидетельствовано только в нескольких случаях. То, что командующие армиями не разрешали критиковать действия команд, не в последнюю очередь видно из приказов фон Рейхенау, фон Манштейна и Гота, направленных против недостаточного «понимания». Там, где доходило до серьёзных конфликтов, речь шла о протестах отдельных смельчаков, желавших воспользоваться свободой действий, которую ещё оставляли отданные ОКВ и ОКХ приказы. Однако только в очень редких случаях они находили поддержку у войсковых командиров. Это со всей убедительностью показывает следующий факт, случайно получивший отражение в документах237.

    Начальник оперативного отдела 295-й пехотной дивизии, подполковник генерального штаба Хельмут Гроскурт238 узнал в августе 1941 г. в Белой Церкви (Украина) о том, что 90 грудных и малолетних детей еврейской национальности, долгое время в жалком состоянии страдавшие без пищи и воды, - их родители уже были расстреляны, - должны быть убиты частями зондеркоманды 4а (штандартенфюрер СС Блобель). Гроскурт пытался добиться у главнокомандующего группой армий «Юг» решения об отмене проведения расстрелов, но был направлен начальником оперативного отдела группы армий в 6-ю армию, - ответственную за акцию. На следующий день Гроскурт узнал от начальника разведотдела 6-й армии, что «господин командующий [фон Рейхенау] признаёт необходимость устранения детей и хотел бы, чтобы эти меры были выполнены в любом случае»239, после чего дети были расстреляны.

    Во время переговоров с Блобелем возник конфликт между Гроскуртом и его адъютантом, с одной стороны, и Блобелем, офицером абвера разведотдела 6-й армии, неким капитаном и подполковником, исполнявшим обязанности полевого коменданта, с другой. Полевой комендант, который, как полагал Гроскурт, был

    инициатором расстрела, пытался при этом

    перевести дело в идеологическое русло и вызвать спор по принципиальным вопросам. Он заявил, что считает уничтожение женщин и детей еврейской национальности настоятельно необходимым, и не имеет значения - в каких формах оно протекает240.

    Так как Блобель угрожал донести об этом Гиммлеру и Гроскурт опасался «осложнений с политическими инстанциями», которые действительно могли возникнуть, ибо Блобель имел основательное прикрытие в лице Рейхенау, он сообщил об этом инциденте начальнику штаба группы армий «Юг» фон Зоденштерну. В качестве обоснования своего вмешательства он привёл довод, что это, мол, имело лучшие шансы на успех при необходимости поддерживать дисциплину, причём он также со всей открытостью критиковал практику расстрелов. В заключение, однако, он занял очень ясную позицию:

    Войска должны воспитываться своими командирами в чисто солдатском образе мыслей, призывая избегать насилия и грубости в отношении безоружного населения. Они должны иметь самое полное представление о суровых мерах против партизан. Однако в данном случае против женщин и детей приняты такие меры, которые ничем не лучше тех зверств со стороны противника, с которыми войска уже ознакомились по ходу дела [...] Войска ожидают каких-то действий со стороны своих офицеров241.

    С этим докладом фон Зоденштерну Гроскурт ознакомил также фон Рейхенау. В резком письме к дивизии Гроскурта последний выразил ему своё неодобрение242. Через начальника разведотдела группы армий «Юг», с которым он был довольно близок, Гроскурт ещё раз обратился к фон Зоденштерну, причём взывал к его долгу по отношению к прусским традициям.

    Начальник разведотдела группы армий «Юг», который как постоянный участник переговоров с начальником айнзацгруппы «Ц» в целом был информирован об этом деле гораздо лучше, чем сам Гроскурт, сообщил последнему, что считает дело закрытым после того, как фон Рейхенау признал его решённым:

    По сути дела тут не получится ничего, кроме неприятностей, ибо от вмешательства высших инстанций в столь деликатное дело я на основании своего опыта не ожидаю для подчинённых слишком многого, если таковое вообще произойдёт в этом деле. Так что давайте думать о своих делах и забудем про этот случай!243. Групповое согласие, к которому апеллировал Гроскурт, ещё существовало в его дивизии, - её командир одобрил его действия, - но его уже не было в штабах группы армий «Юг» и 6-й армии; в свою очередь полевой комендант представлял новое, национал-социалистское групповое согласие.

    Правда, и в других штабах прозвучала критика; так, офицер абвера разведотдела группы армий «Центр», майор генерального штаба фон Герсдорф в декабре 1941 г. в связи с объездом линии фронта сообщал, что «расстрелы евреев, пленных и комиссаров почти везде в офицерском корпусе вызывают осуждение» и рассматриваются «как урон для чести немецкой армии»244. Фон Хассель в Берлине в начале ноября 1941 г. также констатировал перелом в настроениях; в качестве определяющих факторов он среди прочего назвал:

    [...] 4. Гневное осуждение со стороны всех порядочных людей гнусных действий на Востоке против евреев и пленных. [...]

    5. Медленно нараставшая «склонность» военного руководства к отстранению от всего этого гнусного свинства245.

    Однако ни в руководстве сухопутных сил, ни в высшем войсковом командовании осознание этого не привело ни к каким последствиям. Командующие группами армий и армиями не были готовы рисковать своей карьерой из-за расстрелов евреев и пленных. Их столкновения с Гитлером и ОКВ, равно как и конфликты с ними фон Браухича и Гальдера касались исключительно проведения военных операций246. Те же, которые пытались что-то изменить, были тогда совсем молодыми штабными офицерами, которые только после поражения под Сталинградом занялись организацией военного сопротивления, правда, вовсе не из-за морального возмущения политикой истребления. Конечно, неверным было бы утверждение, что, мол, сотрудничество с айнзацкомандами во всех армиях было таким же интенсивным, как в зоне ответственности группы армий «Юг».

    Правда, в группах армий «Север» и «Центр» сотрудничество тоже было достаточно тесным. «Донесения о событиях» для этих зон также содержат только похвалу в адрес вермахта247. Причём для зоны ответственности группы армий «Центр» источники позволяют получить более полное представление о позиции командующих и о мотивах, которые способствовали дальнейшей такого рода интеграции.

    Главнокомандующий группой армий «Центр», генерал-фельдмаршал Федор фон Бок записал 4 августа 1941 г. в своём дневнике:

    На основании представленных мне, оказавшихся позднее преувеличенными слухов, я велел просить ответственного за мой тыловой район, но не подчинённого мне начальника полиции Небеля [то есть Небе] дать указания, чтобы казни в зоне ответственности моего непосредственного командования проводились только в том случае, если речь идёт о вооружённых бандитах и преступниках. Герсдорф248 сообщает, что Небель дал на это своё согласие249.

    Эта запись интересна во многих отношениях. Она со всей желаемой ясностью раскрывает точку зрения большей части офицерского корпуса: нежелание быть связанными с убийствами, совершёнными айнзацкомандами, и «сохранить чистоту мундира». При этом фон Боку удалось, однако, оставить нетронутой «непосредственно подчинённую ему зону» командования. К тому же его ограничение приняло весьма относительный характер, поскольку он особо исключил из него «вооружённых бандитов и преступников» - для команд СД весьма растяжимое понятие.

    Далее из записи следует, что по всей вероятности, лица из числа подчинённых обратили внимание Бока на масштаб расстрелов евреев. Однако он или не проявил большого интереса к выяснению этих дел, или был неверно информирован о масштабе казней своим штабом или командующим тыловым районом группы армий «Центр» генералом пехоты Максом фон Шенкендорфом. «Слухи» были отнюдь не преувеличенными: уже 22 июля из штаба группы армий «Центр» сообщалось в военно-экономический штаб «Восток»:

    В огромном количестве, доходящем до нескольких тысяч, расстреляны евреи, заподозренные в призыве к неповиновению. В результате этого еврейство запугано и готово к работам250.

    В тыловом районе группы армий «Центр» начальник айнзацгруппы «Б» Небе с самого начала установил хорошие отношения с командующим251. В этом районе вскоре возникли крупные партизанские отряды. Они пополнялись в основном за счёт отставших войсковых частей, которые избежали плена во время боёв в окружении. Кроме того, очень скоро сказалось действие неслыханно жестоких «чисток» в тыловых районах, в процессе которых особо выделилась прежде всего кавалерийская бригада СС252. Развернувшееся партизанское движение дало возможность начальнику айнзацгруппы «Б» Небе и инспектору полиции и СС в «Центральной России» фон Бах-Зелевскому воспользоваться потерями, нанесёнными войскам со стороны партизан, и провести уничтожение евреев под видом «борьбы с партизанами». Небе и Бах-Зелевский использовали готовность войск к принятию суровых мер. Совместно с Шенкендорфом они организовали курс обучения необходимым методам борьбы с партизанами. Будучи последовательным, Небе выступил с докладом на тему «Еврейский вопрос с учётом партизанского движения»253. И здесь войска были вполне готовы к отождествлению евреев, большевиков и партизан.

    Интенсивное сотрудничество вермахта с айнзацгруппами, доходившее во многих отдельных случаях до совместно производимых расстрелов, привело в течение первых месяцев к таким явлениям в войсках, которые даже с точки зрения сторонников более тесного сотрудничества зашли слишком далеко.

    22 июля 1941 г. начальник штаба 11-й армии полковник Вёлер выступил против того, чтобы солдаты фотографировались во время массовых расстрелов и погромов и сообщали об этом на родину: «Нездоровый интерес к таким акциям - не достоин звания немецкого солдата». Вёлер резко высказался о «гнусных бесчинствах», которые «глубоко противоречат чувству собственного достоинства немцев»254. Правда, имелись в виду массовые убийства, совершаемые румынской армией; с айнзацгруп-пой «Д», которая, как и её начальник Олендорф, проводила казни «в военной форме», Вёлер сотрудничал весьма активно.

    Жадные до сенсаций зрители долгое время создавали проблему, с которой приходилось бороться соединениям вермахта, в зоне ответственности которых проводились расстрелы евреев. Об этом свидетельствуют многочисленные приказы, посредством которых войсковые командиры выступали против «присутствия любопытных или фотографирования во время проведения мероприятий зондеркоман-дами»255. Более серьёзным, однако, было то, что «солдаты и даже офицеры брались за расстрелы евреев и принимали в них активное участие»256, причём не только в единичных случаях. Это зашло так далеко, что в одном случае айнзацгруппа «Ц» жаловалась на то, что одной из её акций помешали, в таких словах:

    Вопреки запланированному мероприятию в Умани уже 21 сентября 1941 г. дело дошло до эксцессов против евреев со стороны личного состава милиции и при активном участии очень многих немецких военнослужащих257. Здесь если и не во всеобщем, то всё же в ужасающе широком масштабе наступило предвиденное уже последствие вовлечения вермахта в политику уничтожения, а именно: ожесточение войск, направленное равным образом против евреев, коммунистов и военнопленных. Неоднократно повторявшиеся приказы против самовольного участия солдат в расстрелах евреев, боязнь, что в противном случае

    «власть выскользнет из рук командиров и войска превратятся в толпу», ясно показывают в какой мере одичание войск прогрессировало осенью 1941 г.258 Указанные в приказе Манштейна обращения «против произвола и своекорыстия, одичания и недисциплинированности, всякого нарушения воинской чести», также следует рассматривать именно как выступления против данных явлений, а не как скрытую критику совершённых айнзацкомандами карательных акций259.

    Хоть руководство сухопутных сил и видело этот огрубляющий эффект, как возможное следствие «преступных приказов», но надеялось на то, что офицерский корпус по прежнему привержен своей в высшей степени оппозиционной позиции и будет в состоянии помешать негативным последствиям приказов. Оно исходило из того, что офицерский корпус вполне способен увидеть разницу между мерами террора, проводимыми в рамках дисциплины, и «произволом». Допускаемые и поддерживаемые войсковыми командирами убийства, которые со всей открытостью проводились айнзацкомандами в первые месяцы; откомандирование частей для оказания помощи в «акциях прочёсывания», в оцеплении мест расстрела и в самих казнях; безжалостные меры воздействия на население, как то расстрелы заложников, выставление напоказ на несколько дней повешенных коммунистов, «саботажников», «террористов», сжигание дотла деревень и массовые расстрелы их жителей; именно воспринятая армией пропаганда в отношении представителей низшей расы260 и «преступные приказы» прежде всего и привели к тому, что многие солдаты вообще не знали об этом различии. Однако часто случалось и так, что солдаты, хоть и видели разницу, но считали её признаком недостаточной последовательности руководства сухопутных сил. Эти солдаты были готовы вести войну так, как этого желало национал-социалистское руководство и как это уже отработали айнзацгруппы и «ваффен СС».

    Во всяком случае войсковое командование оказалось беспомощным перед лицом идеологически мотивированных «эксцессов» со стороны отдельных солдат. Это видно, например, из распоряжения командующего тыловым районом группы армий «Юг» генерала пехоты Карла фон Рока от 1 сентября 1941 г. После того как он - в повторение приказа от 29 июля - резко выступил против самовольных расстрелов евреев или участия в казнях, он распорядился:

    Любые самовольные расстрелы местных жителей, в том числе евреев, отдельными солдатами, а также любое участие в карательных мероприятиях, проводимых органами СС и силами полиции, следует рассматривать по меньшей мере как нарушение дисциплины, но привлекать к судебной ответственности за это не нужно261. Из-за противоречивой позиции руководства сухопутных сил и значительных уступок, сделанных в отношении ведения войны по идеологическому принципу, дела приняли такой оборот, что командующие войсками были уже в значительной степени не властны повернуть ход событий вспять даже тогда, когда негативные последствия такого ведения войны стали для всех очевидны. Если командующий хотел принять меры против такого рода индивидуальных «эксцессов», - если вообще о них знал, - то это было возможно только там, где военный судья был одного с ним мнения в понимании сути плана «Барбаросса»262.

    Во всех звеньях армии проявились теперь последствия развития вермахта в национал-социалистском государстве. Ибо дальнейшее вовлечение вермахта в политику истребления на Востоке было не только непосредственным следствием «преступных приказов» и давления высших командных инстанций, но и результатом «приобщения» армии к национал-социализму при фон Фриче и в ещё большей степени при фон Браухиче. Не случайно в приказах фон Рейхенау, фон Манштейна и Гота говорилось о том, что войска на Востоке имеют такие задачи, которые выходят «за рамки традиционной солдатской морали», и что солдат должен выступать здесь «носителем народной идеи», иными словами, необходим был борец за такое мировоззрение, которое фон Браухич, следуя примеру СС, пропагандировал в армии с 1938 г.263

    «Идеологическая ориентация» вермахта в национал-социалистском государстве была, конечно, необходимым, но не достаточным условием для достигнутых в 1941 г. масштабов вовлечения вермахта в национал-социалистскую политику истребления. Этим, конечно, ещё нельзя объяснить вовлечение в это многих солдат, которые прежде придерживались «консервативной линии». Дальнейшее объяснение предполагает анализ механизмов оправдания и самоуспокоения, с помощью которых как айнзацкоманды, так и войска, сознававшие своё участие в истреблении евреев, справлялись со своими переживаниями. Первой исходной установкой был широко распространённый воинствующий антибольшевизм, который привёл к тому, что они слепо поверили всему, что отечественная пропаганда говорила об идеологических врагах. Отождествление понятий «еврейство» и «большевизм» позволило привлечь к уничтожению евреев представителей этой линии, хотя обычно они держались весьма отстранённо по отношению к «вульгарному» антисемитизму в духе Штрейхера. Этот элемент ясно виден в приказах фон Рейхенау и фон Манштейна и преобладает в рапортах айнзацгрупп, где политические основания в убийстве евреев имели гораздо больший вес, чем расовые. Следующей исходной установкой были увечья, нанесённые войскам со стороны партизан, которые ещё деятелям в ОКВ и ОКХ позволили найти убедительные объяснения для «преступных приказов». Когда войска разрешили айнзацкомандам наступать в первом эшелоне вместе с передовыми частями, - команды сами просили об этом, - то сделали это потому, что предпочитали передать этим командам расстрелы комиссаров и коммунистических деятелей, как того требовали «преступные приказы»264, и надеялись благодаря им в зародыше подавить ожидавшееся партизанское движение, тем самым «защитив войска от каких бы то ни было беспорядков»265. Предоставив айнзацкомандам неприятное дело - борьбу с первоначально незначительными партизанскими группами, они одновременно дали им возможность преподнести борьбу с партизанами как истребление евреев. Команды без содействия со своей стороны получили монополию на получение сведений о «бесчинствах партизан». Это позволило им манипулировать действиями войскового командования там, где и без того имелась готовность к бесцеремонному «решению еврейской проблемы». Почти везде командующие войсками были, видимо, готовы поверить в сфабрикованный айнзацкомандами или даже уверо-ванный ими вымысел о том, что за партизанами якобы скрываются евреи. Это подтверждают следующие примеры.

    Когда 6 июля 4-я танковая группа (генерал-полковник Хёпнер) обратилась в ОКХ с просьбой выступить в защиту «хорошего и справедливого обращения с лояльно настроенным населением», было добавлено, что в «довольно редких случаях саботажа ... следует обвинять отдельные коммунистические элементы, прежде всего евреев»266. В штабе 17-й армии были также убеждены в том, что за случаи саботажа ответственность должны нести именно евреи267. Эта убеждённость особенно ясно выражена в приказах фон Рейхенау и фон Манштейна, в которых говорится, что «беспорядки [в тылу армии] организуются в большинстве случаев евреями» и что «еврейство ... является посредником» между противником и партизанами. В конце концов, было безразлично, были ли сами упомянутые лица воинствующими антисемитами и использовали это утверждение как средство для достижения цели, отнеслись ли они доверчиво к вымыслу айнзацкоманд или же они тем самым просто успокаивали свою совесть268.

    Эти объяснения с самого начала были привычны для айнзацгрупп и команд. Они сознавали, что для массовых убийств необходимо «убедительное» обоснование, не только для того, чтобы убедить в необходимости их действий такие непосвящённые инстанции, как учреждения вермахта, но и отдельных членов команд, которые сновали от одной братской могилы к другой. Уже первое массовое убийство евреев, о котором было заявлено, характеризовалось как «карательная акция»269. В других случаях евреи расстреливались «в качестве возмездия», - или для этого находили действительные причины, как то нападение партизан, саботаж, мнимый или действительный поджог, или речь шла просто «о возмездии за зверства Советов»270. В других случаях говорили о расстрелах «по праву войны» или «согласно обычаям военного времени», о расстрелах за «распространение слухов» и по причине «угрозы возникновения эпидемии» или за «нарушение прав». Эти вымыслы часто обнаруживаются в донесениях айнзацгрупп. Так, когда айнзацгруппа «А» сообщала в донесении, что она, мол, казнила в Белоруссии 41 ООО евреев, то сюда следует причислить также «около 19000 партизан и преступников, то есть также в большинстве своём евреев, расстрелянных вермахтом [!] к декабрю 1941 г.»271. Приказы фон Рейхенау и его последователей важны по той причине, что они скрепляли печатью своего военного авторитета вымысел айнзацкоманд.

    6. Последствия сотрудничества

    Политика руководства сухопутных сил, направленная на то, чтобы в самом широком масштабе содействовать уничтожению большевизма, но избегать участия в акциях массового истребления и «сохранить чистоту мундира», потерпела крах. Эта концепция, согласно которой такого рода интенсивное сотрудничество не могло возникнуть уже потому, что завоёванные территории очень быстро должны были перейти из-под ответственности военных в ведение рейхскомиссаров, потерпела поражение не только потому, что не получилось быстрой победы. Она не удалась уже в силу противоречивой политики руководства сухопутных сил в отдании приказов, которая содействовала радикализации этих самых приказов, а также в силу широкой готовности войск к дальнейшей интеграции.

    Ускоренный самой армией процесс вовлечения её в политику истребления на Востоке имел далеко идущие последствия. До этого существовало не подлежащее отмене особое положение армии, как относительно самостоятельного носителя власти в национал-социалистском государстве. Это особое положение могло сохраняться только до тех пор, пока армия сохраняла чёткую внешнюю и внутреннюю дистанцию в отношении сугубо национал-социалистских принципов ведения войны. Политика руководства сухопутных сил отнюдь не способствовала укреплению позиций армии в национал-социалистском государстве, даже если так могло казаться летом 1941 г. В выигрыше оказались только Гиммлер и Гейдрих, чей вес возрос за счёт потери веса руководства сухопутных сил и внутреннего упадка армии. Масштаб сотрудничества между армией и айнзацкомандами был таким образом индикатором «падения престижа армии»272. После всего сказанного возникает вопрос, какое значение это вовлечение в политику истребления имело для «решения еврейского вопроса».

    До последнего времени в науке преобладала концепция, согласно которой Гитлер отдал приказ об истреблении евреев весной 1941 года в самой тесной связи с приказом о комиссарах273. Уве Дитрих Адам убедительно доказал, что такой приказ не мог быть издан до осени 1941 г. и что Гитлер «с большой долей вероятности... не стремился изначально к «окончательному решению» в той форме, в какой оно было осуществлено позже, как к политической цели»274. Этот тезис Адама, исходя из анализа процесса вовлечения, следует поддержать и дополнить.

    Не полежит сомнению, что в начале 1941 г. Гитлеру мерещилась общая цель -устранение единых «еврейства и большевизма». Синхронно с процессом вовлечения вермахта в политику уничтожения была принята более радикальная формулировка и дифференциация этой направленной на уничтожение цели. В начале марта 1941 г. Гитлер ещё не верил, что советские земли можно подчинить немецкой власти в той мере, в какой он решил это сделать в июле 1941 г. В его директивах, которые 3 марта Йодль передал в отдел «L» штаба оперативного руководства вермахта, ещё говорилось о том, что Советский Союз должен быть «расчленён на государства с собственными правительствами, с которыми мы можем заключить мир». Если «еврейско-большевистская интеллигенция и должна быть устранена, то условия, созданные в результате русской революции, устранить не удастся.

    Несомненно, что ещё в марте Гитлер считал нереальным устранение результатов большевистской революции, однако в июле это стало уже его главной целью. На смену планам расчленения СССР на подчинённые немецкой гегемонии национальные государства, пришёл план низвести статус советских территорий по эту сторону Урала до уровня эксплуатируемых колоний с населением готовых к работе рабов. Однако это было возможно только в том случае, если бы была истреблена не только «еврейско-большевистская интеллигенция», но и всякий потенциальный источник сопротивления, если бы, как выразился Гитлер на одном из решающих совещаний с руководящими кадрами, «расстреливали каждого, кто косо посмотрит»275. Однако это означает, что для Гитлера с марта месяца оценка результатов, достижимых посредством имеющихся сил, решительно изменилась. Условием этого было согласие военного командования на значительно большее участие вермахта в политике уничтожения.

    Тезис о том, что сама готовность к участию в политике истребления радикализировала эту политику, по моему мнению подтверждают имеющиеся источники о начале карательных акций, совершённых айнзацгруппами.

    Начальник РСХА, группенфюрер СС Рейнхард Гейдрих настойчиво указывал в письменных директивах, которые он направил 2 июля 4-м предусмотренным для оккупированных советских территорий инспекторам полиции и СС «в целях избежания возможных неясностей при взгляде на организационное использование и фактический круг задач айнзацгрупп», на достигнутое с ОКХ соглашение от 26 марта276. В «инструкции для командира айнзацгруппы и айнзацкоманды» об этом говорилось следующее:

    Отношениям с вермахтом посвящен приказ ОКХ от 26 марта 1941 г., который следует чётко исполнять. На основании этого приказа следует поддерживать самое лояльное сотрудничество с вермахтом. Отданные в рамках этого приказа указания вермахта следует чётко соблюдать277.

    Как уже упоминалось, это соглашение было сформулировано открыто, но дело было главным образом в том, какую интерпретацию примут заинтересованные инстанции. Формулировки, которая допускала бы общую казнь всех евреев, причём в армейской зоне ответственности, в нём явно не было. Поэтому интересно, как Гейдрих в директивах для инспекторов полиции и СС, которые должны были играть в предусмотренных рейхскомиссариатах ту же роль, что играли айнзацгруппы в зоне ответственности ОКХ, определил круг жертв. При этом его требования по сути не выходили за рамки плана «Барбаросса» и приказа о комиссарах. Следовало ликвидировать всех высших, средних и «радикально настроенных низших» партийных деятелей, все «прочие радикальные элементы», а также всех «евреев в государственных и партийных органах»278.

    То, что в момент, когда вышли директивы Гейдриха, массовые казни евреев уже шли полным ходом, не противоречит моему тезису279. Согласно детальному сообщению начальника айнзацгруппы «А» бригаденфюрера СС доктора Франца Шталекера, с октября 1941 г. «посвященная чистке работа полиции безопасности согласно принципиальным приказам имела своей целью как можно более масштабное устранение евреев»280. Из этого же сообщения следует, что к началу восточной кампании, принимая во внимание вермахт, действовали очень осторожно:

    [...] уже в первые часы после вторжения, хоть и среди существенных трудностей, местные антисемитские силы побуждались к погромам против евреев. Согласно приказу полиция безопасности принялась за разрешение еврейского вопроса всеми средствами и со всей решительностью. Причём было желательно, чтобы необычайно суровые меры, могущие вызвать возмущение даже в немецких кругах, применялись ими далеко не сразу. Внешне следовало представить дело так, будто эти меры были инициированы местным населением и являлись его естественной реакцией на многолетнее угнетение со стороны евреев и террор со стороны коммунистов в предыдущие годы281.

    Погромы, которые должны были инициировать айнзацкоманды, - сами, правда, по распоряжению Гейдриха, «оставаясь в стороне»2*2, - должны были с одной стороны устранить имеющиеся со стороны вермахта сомнения, а с другой - сохра-

    нить для айнзацкоманд путь к отступлению, который был возможен путём указания на то, что речь, мол, идёт об эксцессах со стороны местного населения283.

    Сверх ожиданий лёгкая работа айнзацгрупп на Востоке привела не только к тому, что Гиммлер и Гейдрих приблизились к цели «как можно более масштабного устранения евреев» в советских землях гораздо быстрее, чем они сами могли на это надеяться. Широкий масштаб сотрудничества со стороны вермахта дал национал-социалистскому руководству понять, что эта властная структура не будет противиться последующему суровому обращению с немецкими евреями и евреями на остальных, контролируемых немцами территориях284. Следствием этого процесса было также то, что осенью 1941 г. произошло полное формальное лишение прав немецких евреев и начата их депортация на Восток285. Благодаря предупредительности вермахта национал-социалистское руководство смогло довести цель уничтожения к её конечному результату. Речь шла уже не о «как можно более масштабном устранении евреев» на Востоке, но о ликвидации всех евреев на контролируемых немцами территориях.

    VII. МАССОВАЯ СМЕРТНОСТЬ СОВЕТСКИХ ВОЕННОПЛЕННЫХ В 1941-1942 гг.

    19 февраля 1942 г. руководитель рабочей группы по использованию рабочей силы в управлении 4-хлетним планом, министериаль-директор Мансфельд1 выступил в имперской экономической палате с докладом по «общим вопросам использования рабочей силы». Касаясь постоянно обостряющейся нехватки рабочей силы, Мансфельд заявил:

    Нынешние трудности с использованием рабочей силы не возникли бы, если бы своевременно было принято решение о широком использовании труда русских военнопленных. В нашем распоряжении находилось 3,9 млн. русских2, из которых осталось лишь 1,1 млн. Только с ноября 1941 г.3 по январь 1942 г. умерло 500000 русских. Число русских военнопленных, в настоящее время используемых на работах (400000), едва ли может быть увеличено. Если устранить тифозные заболевания, то, пожалуй, появится возможность задействовать в экономике ещё дополнительно 100000-150000 русских4.

    Итак, из советских военнопленных, находившихся в немецких руках, к этому времени умерло или было убито 2 млн. человек5. Уже было показано, как стало возможным уничтожение айнзацгруппами в районе ОКВ и прифронтовой зоне примерно 600 000 военнопленных, большая часть которых была ликвидирована до весны 1942 г. Как же произошло, что между началом похода на Восток и концом января 1942 г. ежедневно погибало около 6000 пленных?

    Военное командование уже ранее было озабочено тем, чтобы найти извинительное объяснение для массового вымирания пленных, ибо бедствия пленных вызывали беспокойство среди гражданского населения оккупированных территорий и, естественно, среди самих пленных. Отдел пропаганды штаба оперативного руководства вермахта издал 10 ноября директиву о том, как следует вести пропаганду в прифронтовых районах:

    Поскольку настроения в лагерях военнопленных не являются тайной для гражданского населения и партизан, а тем самым известны также противнику, следует провести тщательно спланированную контрпропаганду. [...] Недостаточное питание военнопленных и задержка с использованием их на работах не входят в намерение немецкого вермахта. Ответственность за войну и, соответственно, за лишения, которые должны переносить военнопленные, несут московские правители. Сталин отдал преступный приказ об уничтожении запасов продовольствия, средств производства и транспорта. Соотечественники пленных сами принимали участие в осуществлении этого дьявольского приказа. [...] Немецкий вермахт обеспечен регулярным снабжением и снабжён всем необходимым. Однако никто не вправе ожидать, что военные смогут сверх этого осуществлять ещё значительные доставки продовольствия для пленных в то время, как ведутся боевые действия. Напряжённая ситуация со снабжением и скудное размещение характерны прежде всего для пересыльных лагерей вблизи фронта. По мере эвакуации пленных на Запад положение улучшается6.

    К версии, что, мол, главным виновником страданий пленных является Сталин, ибо в оккупированных вермахтом областях были уничтожены запасы продовольствия, примыкает другая версия, которая объясняет смерть советских военнопленных возникновением эпидемий, борьба с которыми была якобы безуспешной7, -то есть естественной катастрофой. Изданный начальником службы по делам военнопленных в марте 1942 г. секретный приказ о содержании советских военнопленных возлагает всю ответственность за плохое состояние их здоровья на «многолетнее недоедание», «трудности с питанием в Советской Армии» и «военные действия»8. Наконец, наиболее частым является объяснение, которое высказали в Нюрнберге также представители обвиняемого военного командования: массовая смертность советских пленных осенью 1941 г. явилась следствием того, что огромное количество пленных, прежде всего после больших окружений под Вязьмой и Брянском (середина октября 1941 г.; 662000 пленных) невозможно было прокормить. Так, начальник штаба оперативного руководства вермахта, генерал-полковник Йодль заявил:

    Окружённые русские армии оказывали фанатичное сопротивление, хотя последние 8-10 дней были лишены какого-либо снабжения. Они питались буквально древесной корой и корнями, ибо отошли в непроходимые лесные дебри и попали затем в наши руки в таком состоянии, что едва были способны ещё передвигаться. Вывезти их было невозможно. В том напряжённом положении со снабжением, в котором мы очутились из-за разрушения путей сообщения, было невозможно их всех эвакуировать. Поблизости не было мест для их размещения. Большую часть можно было бы спасти только в результате немедленного и заботливого лечения в условиях госпиталя. Очень скоро начались дожди, а позднее - холода; это и есть причина того, что большинство пленных из-под Вязьмы умерло9. Все эти объяснения содержат в себе долю правды; однако то, что они в такой категорической форме являются предвзятой попыткой защитить себя, ясно уже из поверхностного изучения источников. Чтобы выяснить причины массовой смертности советских военнопленных в 1941-1941 гг., представляется необходимым восстановить сначала сам процесс этой массовой смертности.

    Подобная попытка наталкивается на существенные трудности. Ибо несмотря на то, что количество источников по первым месяцам войны на Востоке в целом относительно велико, статистические данные о советских военнопленных для периода до начала 1942 г. весьма незначительны. Напрашивающееся поначалу объяснение, что это, мол, произошло из-за случайной утери документов, при ближайщем рассмотрении оказывается несоответствующим действительности. Давать точные статистические отчёты о местопребывании советских военнопленных для зоны ответственности ОКХ стало обязательным только с 1 января 1942 г., когда пик массовой смертности был уже позади10. В зоне ответственности ОКВ с самого начала не было никакого интереса к созданию статистической базы данных. Если даже предположить, что отдел по делам военнопленных вёл учёт пленных в зоне ответственности ОКВ, то представляется, что это делалось поверхностным образом и что цифры не передавались в другие ведомства11. Организационный приказ отдела по делам военнопленных от 16 июня счёл «необязательными» донесения о военнопленных в справочное бюро вермахта12. 2 июля 1942 г. отдел по делам военнопленных в ОКВ, напротив, потребовал во изменение этого приказа направлять донесения в справочное бюро вермахта, ибо советское правительство заявило о своей готовности сообщать имена немецких военнопленных. Соответствующие картотеки следовало, однако, создать только в «лагерях, расположенных на территории рейха»13. Этот приказ был повторно отдан 30 сентября, ибо от комендантов лагерей на Востоке были потребованы картотеки для регистрации пленных. При этом было подчёркнуто, что «приказ об учёте советских военнопленных в генерал-губернаторстве [...] будет отдан только после завершения операций на Восточном фронте» и что в справочное бюро вермахта следует сообщать только о тех военнопленных, которые после «отборов», проведённых айнзацкомандами, «окончательно остаются в лагере или используются на работах»14. Совершенно очевидным было намерение изъять из документов справочного бюро ожидаемые потери по пути из прифронтовой зоны в лагеря на территории рейха, а также потери за счёт карательных акций, проведённых айнзацкомандами15. В донесениях, которые отдел по делам военнопленных в ОКВ, - только для зоны ответственности ОКВ, - предоставлял Международному Комитету Красного Креста, советские военнопленные учитывались только с февраля 1942 г.16 - после того как было принято принципиальное решение об использовании этих пленных на работах в немецкой военной экономике и тем самым доказана необходимость сохранения им жизни.

    Это объясняет отсутствие статистических данных для первого полугодия войны на Востоке. Одновременно следует отметить, что военное командование принимало в расчёт высокие потери и с самого начала стремилось их скрыть. Таким образом, для воссоздания масштабов и динамики смертности пленных в распоряжении имеются лишь очень немногие разрозненные источники, которые позволяют изобразить её весьма приблизительно. При этом сравнительно хорошо представлены источники по генерал-губернаторству и тыловому району группы армий «Центр». Немногие сохранившиеся источники по другим областям позволяют сделать вывод о схожести происходивших там процессов. При этом особенно прискорбно то, что почти целиком утеряна источниковая база для зоны рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина», где осенью 1941 г. находилась большая часть пленных.

    1. Процесс массовой смертности

    а) Прифронтовая зона

    В качестве объяснения массовой смертности пленных чаще всего указывают на то, что огромное количество пленных, прежде всего после окружений под Вязьмой и Брянском, а также под Киевом (середина сентября 1941 г; 665000 пленных), сделало невозможным их снабжение и что советские солдаты очутились в немецком плену уже будучи истощены. Не вызывает сомнения, что именно эти два окружения поставили войска перед сложной проблемой эвакуации и снабжения пленных17. Однако массовая смертность началась значительно раньше, предпосылки для этого были созданы уже в первые недели кампании.

    Уже указывалось на то, что согласно всей концепции войны на Востоке изначально, - то есть ещё до того, как было совершено нападение, - должны были рассчитывать на принятие большого количества пленных в течение самого короткого времени. По крайней мере огромное количество пленных из первых 2-х окружений, осуществлённых группой армий «Центр» (Белосток - Минск, начало июля, 323000 пленных и Смоленск - Рославль, начало августа, 348000 пленных), в организационном плане не могло представлять собой никакой проблемы, тем более, что вермахт уже не в первый раз имел дело с большим количеством пленных, -следствие тактики молниеносных нападений с окружением больших воинских соединений мобильными подразделениями18.

    Если же, как уже было сказано, масштаб смертности пленных в первые недели не подлежит точному учёту, то имеющиеся в распоряжении источники не оставляют сомнения в том, что уже в то время потери были очень велики.

    Хельмут Джеймс, граф фон Мольтке, который, как сотрудник отдела международного права в управлении разведки и контрразведки в ОКВ, всегда был хорошо осведомлён о положении дел, писал в августе своей жене:

    Новости с Востока опять ужасающи. Мы явно несём очень и очень большие потери. Но это было бы ещё терпимо, если бы на наших плечах не лежали горы трупов. Постоянно слышны вести, что из транспортов пленных и евреев живыми доходят лишь 20%, что в лагерях для военнопленных царит голод, распространяется тиф и все прочие опасные эпидемии. [...]19.

    Сохранившиеся по зоне ответственности группы армий «Центр» источники позволяют сделать вывод, что известия, которые получал Мольтке, не преувеличены. Уже 10 июля министерский советник Ксавьер Дорш из организации Тодта обратил внимание будущего имперского министра по делам оккупированных восточных территорий Розенберга на опасность эпидемий вследствие голода и катастрофических санитарных условий в Минске. Войска 4-й армии (генерал-фельдмаршал фон Клюге) оборудовали там «на территории, величиной примерно с [Берлинскую] Вильгельм-плац» лагерь для почти 100000 военнопленных и 40000 гражданских лиц - почти всё мужское население Минска:

    Пленные, которые были загнаны на эту площадь, едва могли двигаться и были вынуждены справлять свои естественные надобности прямо на том месте, где стояли. Лагерь охраняется командой кадровых солдат в составе роты. Охрана лагеря при малой численности охранной команды возможно только путём применения самого грубого насилия.

    Военнопленные, проблему питания которых решить практически невозможно, частично от 6 до 8 дней вообще не получают пищи и в результате вызванной голодом звериной апатии знают только одну страсть: как бы добыть что-нибудь съестное. [...]

    Единственно возможным языком небольшой охранной команды, которая бессменно, день и ночь несёт свою службу, является стрелковое оружие, которое применяется самым беспощадным образом20.

    То, что смертность, по крайней мере в зоне ответственности группы армий «Центр», вскоре перешагнула «нормальные» размеры, явилось следствием норм питания, которые полагались для пленных. Пленные, которые были эвакуированы через зону ответственности коменданта по делам военнопленных округа «J», полковника Маршалла, в зоне ответственности группы армий «Центр»21 получали ежедневные рационы в размере «20 г пшена и 100 г хлеба без мяса», «100 г пшена без хлеба», «в зависимости от использования рабочей силы, до 50 г пшена и 200 г хлеба, а в случае наличия - свежее мясо»22, - рационы, которые, имея максимальную питательность от 300 до 700 калорий, составляли менее половины жизненно необходимого минимума, и это в то время, когда о проблеме военнопленных ещё не могло быть и речи23. Последствия этих голодных рационов известны. Офицер службы снабжения одной из участвовавших в эвакуации охранных дивизий обратил внимание на то,

    что нормы питания (20-30 г пшена, 100-200 г хлеба) слишком малы даже для пешего перехода в 30-40 км, а потому следует считать, что большая часть людей не достигала цели из-за истощения24.

    Насколько быстро наступили эти последствия - неизвестно25. В отчётах квартирмейстера тылового района группы армий «Центр» за июль нет никаких данных о состоянии здоровья военнопленных; в августе оно оценивается, как «в целом удовлетворительное», в сентябре - как «нормальное, частично [...] хорошее»26. Эти данные ни о чём не говорят, так как не был указан используемый критерий. Однако уже в сентябре в 112-м пересыльном лагере в Молодечно «был отмечен высокий уровень смертности, который объяснялся явлениями истощения и дизентерийными заболеваниями»27. При этом, по крайней мере временами, ежедневный показатель смертности уже превышал 1 %. Из позднейшего донесения квартирмейстера следует, что ещё до притока пленных после сражения под Брянском (середина октября) показатель смертности составлял «в среднем 0,3%» в день - то есть почти 10% в месяц, - крайне высокий показатель:

    После поступлений пленных, взятых в плен под Брянском, показатель смертности поднялся «в среднем до 1% в день». В конце ноября - до 2%. В начале декабря, с наступлением сильных холодов, он поднялся ещё выше, так что в отдельных лагерях (Вязьма, Смоленск, Гомель) ежедневно умирало до 350 военнопленных29. В декабре «процент смертности по прежнему оставался очень высоким, до 2% в день»30.

    В целом, для зоны ответственности группы армий «Центр» получается следующая картина: смертность на протяжении первых 3-х месяцев возрастала относительно постоянно и предположительно в сентябре достигла среднего показателя 0,3% в день или около 10% в месяц. В связи с притоком пленных из окружения под Вязьмой и Брянском она в середине октября резко возросла до 1 % в день, так что ежемесячная смертность достигла 15-20%. В ноябре смертность поднялась ещё выше, достигнув 1,3% в день, а значит 40% в месяц31. В декабре эти цифры несколько снизились; согласно донесению генерал-квартирмейстера в этом месяце во всей зоне ответственности группы армий «Центр», - то есть включая зоны ответственности подчинённых армий, - умерло 64165 пленных, четверть имеющейся к началу месяца численности32. В январе 1942 г. смертность снизилась весьма незначительно - до 23% в месяц (44752 пленных), в феврале заметнее - до 15% (19117 пленных), в марте - до 10,3% (11582 пленных)33; в апреле она сократилась до 6,2% (8476 пленных)34. В течение всего этого времени показатели смертности в тыловом районе группы армий «Центр» были значительно выше35.

    Для зоны ответственности групп армий «Север» и «Юг» данных о летних месяцах нет. Однако из сохранившихся источников следует, что в зоне ответственности группы армий «Север» смертность в октябре резко выросла и продолжала расти до января. При этом, как абсолютные, так и относительные цифры были ниже тех, что наблюдались в районе группы армий «Центр», ибо группа армий «Север» захватила значительно меньшее количество пленных. В тыловой зоне, подчинённой коменданту по делам военнопленных округа «Ц», с 16 по 30 ноября умерло 4612 пленных, то есть 5-6,5% имевшихся в наличии пленных36. В зоне ответственности всей группы армий «Север» в декабре умерло 12802 пленных (12,3%), в январе смертность выросла до 17,4% (16051 пленный), а в феврале сократилась до 11,8% (10197 пленных), в марте - до 9,45% (7636 пленных) и в апреле - до 6,3% (4852 пленных)37.

    В зоне ответственности группы армий «Юг» смертность только после окружения под Киевом приняла чудовищные размеры. Согласно донесению обер-квартир-мейстера 17-й армии, которая в этой битве захватила большую часть пленных, ежедневная смертность этих пленных достигла при эвакуации 1%38, так что здесь уже в октябре - ноябре впервые был достигнут пик массовой смертности. В декабре наступило заметное снижение смертности до 7,1% (11306 пленных), ибо из-за эвакуации и смерти численность пленных сократилась. Однако в январе цифра ещё раз выросла более, чем вдвое - до 16,8% (24861 пленный), в феврале снизилась до 12,2% (15543 пленных), в марте - до 9,4% (11812 пленных), в апреле - до 5,3% (6132 пленных)39. Для всей прифронтовой зоны40 получаются следующие цифры:

    Период Количество смертных случаев Процент

    Декабрь 1941 г. 89693 15,4%

    Январь 1942 г. 87451 19,4%

    Февраль 1942 г. 46579 13,2%

    Март 1942 г. 31703 9,4%

    Апрель 1942 г. 19537 5,8 %41

    6) Рейхскомиссариаты «Остланд» и «Украина», и генерал-губернаторство

    Гораздо сложнее оценить процесс вымирания в рейхскомиссариатах «Остланд» и «Украина». В качестве достоверных данных можно рассматривать только данные о масштабах смертности в декабре 1941 г. В телеграмме в имперское министерство труда от 5 декабря 1941 г. отдел по использованию рабочей силы рейхскомисса-риата «Остланд» сообщал о трудностях транспортировки советских пленных из «Остланда» на территорию рейха для использования на работах. Тифозные заболевания в большинстве лагерей и транспортные проблемы препятствуют этому и в то же время заставляют действовать с «чрезвычайной быстротой. [...] По слухам, в зоне ответственности начальника службы содержания военнопленных в «Остланде» ежедневно умирает от истощения около 2000 пленных»42. Достоверность этих данных подтверждает сообщение Мансфельда от февраля 1942 г.; в последующем, в рейхскомиссариате «Остланд» с (конца) ноября 1941 г. по 1 января 1942 г. умерло 68000 пленных - 29,4%; то есть в день умирало в среднем по 2190 пленных43.

    Для зоны ответственности рейхскомиссариата «Украина» инспектор по вооружению Украины представил 2 декабря 1941 г. доклад, в котором обращалось внимание на очень высокую смертность пленных: «Следует рассчитывать на гибель десятков, а то и сотен тысяч в течение этой зимы»44. 14 декабря 1941 г. имперский министр по делам оккупированных восточных территорий Розенберг доложил Гитлеру, что командующий вооружёнными силами на Украине, генерал-лейтенант Китцингер сообщил ему, «что в результате истощения в лагерях его зоны ежедневно умирает около 2500 пленных»45. В этой зоне смертность в течение декабря поднялась, видимо, ещё выше, ибо, согласно данным Мансфельда, в феврале умерло 134000 пленных - 46,4%; то есть в день умирало по 4300 пленных46.

    В обоих рейхскомиссариатах смертность в январе существенно снизилась; численность пленных в рейхскомиссариате «Украина» сократилась на 15 000 человек (9,7%), в рейхскомиссариате «Остланд» - на 13000 (8%); однако смертность, видимо, была всё же значительно выше, так как в это самое время из прифронтовой зоны было доставлено 26426 пленных, которые, однако, ни в генерал-губернаторство, ни на территорию рейха эвакуированы не были47. До апреля численность пленных в этих областях также продолжала сокращаться, хотя источники не позволяют узнать, какая часть их была отправлена на Запад.

    Вопрос о том, какое развитие приняла смертность в этих районах между сентябрём48 и ноябрём 1941 г., следует оставить открытым. Но можно предположить, что смертность в этих областях уже в сентябре была относительно высока, - так же, как смертность в тыловом районе группы армий «Центр», - и резко возросла затем в октябре - ноябре. Это предположение основано на том, что пленные, которые прибыли в эти области, в значительной степени уже были истощены недельными пешими маршами из прифронтовой зоны, а затем, при абсолютно недостаточном питании, тем быстрее пали жертвами начавшихся холодов и инфекционных болезней49. Об этом говорит также большое количество нетрудоспособных пленных: в целом в начале декабря таковыми были две трети всех пленных, а в рейхскомиссариате «Остланд» - даже 90 %50. Это предположение подтверждают также процессы смертности в лагерях оккупированной Польши, где царили те же самые условия.

    Генерал-губернаторство - единственная область, для которой имеются более менее точные цифры51. В документах обер-квартирмейстера при командующем войсками генерал-губернаторства начиная с 27 ноября 1941 г. содержатся данные о «положении военнопленных», в которых приводится также количество пленных, умерших до указанного срока52. Благодаря этому возможно проследить динамику смертности до 20 октября53. Из этих данных следует, что между июнем 1941 г. и 15 апреля 1942 г. в лагерях генерал-губернаторства умерло 292560 пленных54. Но и здесь процесс остаётся невыясненным до конца сентября. Генерал Рейнеке заявил в октябре 1941 г. во время одной из «застольных бесед» у Гитлера, что в сентябре в генерал-губернаторстве умерло 9000 советских пленных, но и эта цифра кажется чересчур заниженной55. С уверенностью можно говорить, что в конце сентября смертность резко возросла. До 20 октября было отмечено уже 54000 смертных случаев и кривая смертности резко поползла вверх: с 21 по 30 октября умерло 45 690 пленных, что составило 17,3% от общего их количества, в день в среднем умирало почти 4600 пленных. Эта высокая смертность ничуть не сократилась в ноябре: умерло 83 000 пленных, что составило 38,2% от имевшегося к началу месяца количества. В декабре абсолютные цифры были меньшими, но показатель смертности опять пополз вверх: умерло 65000 пленных, что составило 45,8%. В январе число смертных случаев заметно сократилось: умерло 10 000 пленных (13%)56. В феврале смертность вновь поднялась до 20,1% (13 678 случаев смерти) и только в марте упала до 10% (5470 случаев смерти = 9,3%). На том же уровне оставались показатели и в первой половине апреля (1772 смертных случая = 8% в месяц). К 15 апреля из 361612 пленных, которые осенью 1941 г. были доставлены в генерал-губернаторство57, в живых осталось всего 44235; 7559 пленных сбежало, 292560 - умерло, а об оставшихся 17256 было заявлено, как о «переданных в СД», то есть они были расстреляны58; таким образом, более чем 85,7% пленных в этой зоне или погибло, или было убито.

    в) Территория рейха

    Для территории рейха также, как и для рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина» имеется сравнительно мало надежной информации59. Отдельные данные позволяют думать, что и здесь динамика смертности была примерно такой же, как в генерал-губернаторстве. Согласно докладу земского отдела труда Саксонии от 15 августа, находившиеся в этом районе советские пленные на протяжении указанного периода времени всюду были истощены, а потому нетрудоспособны60. Доклад окружного управления в Фалькенберге (Верхняя Силезия) от 11 сентября 1941 г. даёт очень чёткое представление о судьбах советских военнопленных в 318-м стационарном лагере в Ламсдорфе. Пленные, находящиеся в лагере с конца июля, рыли ложками и руками ямы в земле, в которых укрывались ночью. Содержание [...] хоть и скудное, но всё же вполне достаточное. На завтрак регулярно подают горячий кофе, а на обед - суп. На ужин следует выдача холодного пайка, состоящего из солдатского хлеба (1 буханка на 5 человек) и мармелада. Этого, однако, слишком мало для этих вечно голодных людей; так что в первые недели можно было наблюдать, как они, словно звери, пожирали траву, цветы и сырой картофель. После того как на территории лагеря не осталось больше ничего съестного, они обратились к людоедству608.

    Насколько серьёзной была ситуация в лагерях на территории рейха уже в начале сентября, ясно из распоряжения командующего армией резерва от 6 сентября. В соответствие с ним советским военнопленным в течение 3-х недель можно было выдавать рацион «несоветских военнопленных», «если полномочный врач сочтёт это необходимым для предотвращения эпидемии и восстановления трудоспособности»61 . Значение этой уступки можно понять только зная размер рационов советских военнопленных и связанных с этим внутриполитических расчётов62.

    На территории рейха, как показывают различные источники, смертность самое позднее к началу ноября также достигла высокого уровня и продолжала расти в дальнейшем. Начальник гестапо Мюллер потребовал 9 ноября от органов гестапо в дальнейшем прекратить доставку для уничтожения в концентрационные лагеря

    «находящихся при смерти» пленных:

    Коменданты концентрационных лагерей жалуются на то, что от 5 до 10% приговорённых к казни советских пленных прибывают в лагеря мёртвыми или полумёртвыми. [...]

    Особенно следует отметить, что при пеших переходах, например с вокзала до лагеря, не малое число военнопленных или умирает по пути от истощения, или падает полумёртвыми и их должны подбирать следующие за ними автомашины. Невозможно сохранить это в тайне от немецкого населения63. Другой пример даёт стационарный лагерь Берген-Бельзен. Этот лагерь, позднее известный как «лагерь временного пребывания» СС, был в 1941 г. «нормальным» лагерем для советских военнопленных. В начале ноября там проживало в шалашах около 14000 пленных; если в начале месяца там ежедневно умирало по 80 пленных (0,6%), то в конце месяца - уже по 150 (1,1 %); к концу зимы лагерь почти полностью вымер64.

    Точные данные о смертности на территории рейха имеются только для декабря 1941 г.; в этом месяце из 390000 пленных умерло 72000 (18,5%)65. Так что смертность здесь была значительно ниже, чем в остальной зоне ответственности ОКВ, но выше соответствующих показателей в прифронтовой зоне. Как процесс смертности развивался в дальнейшем, а именно, в начале 1942 г., установить невозможно. Однако, как утверждал представитель генерал-квартирмейстера Вагнера подполковник Шмидт фон Альтенштадт на совещании обер-квартирмейстеров армий и групп армий 17-18 апреля, «из русских военнопленных в Германии к началу апреля 1942 г. от голода и тифозных заболеваний умерло около 47 %»66.

    На основании имеющихся данных развитие смертности до конца марта 1942 г. по отдельным районам зоны ответственности ОКВ, - за исключением генерал-губернаторства, - проследить невозможно. Однако для зоны ответственности ОКВ в целом необходимые данные имеются67. Согласно им, в зоне ответственности ОКВ, - то есть на территории рейха, в генерал-губернаторстве и рейхскомисса-риатах «Остланд» и «Украина», - в январе умерло 68400 пленных (9,6% от бывших в наличии на 1 января 1942 г.); в феврале как абсолютная, так и относительная смертность снизилась до 33244 человек (5%), а в марте опять существенно возросла: умерло 54184 пленных (8,3%). В декабре месячный уровень смертности в зоне ответственности ОКВ составлял в среднем 32,3%.

    Итого, из 3 350000 пленных 1941 г. до 1 февраля 1942 г. почти 60% умерло или было уничтожено, в том числе, - как показывают данные смертности по отдельным частям подвластной немцам территории, - свыше 600000 с начала декабря 1941 г. Исходя их этих расчётов, можно ещё раз провести оценку смертности в предыдущие месяцы. К началу декабря умерло около 1400000 пленных, что является ясным указанием на то, что смертность уже в октябре достигла очень высокого уровня, а в ноябре была выше, чем в декабре. Достигнув ужасающих размеров уже в предыдущие месяцы, она, очевидно, продолжала оставаться в тех же пределах, причём это не вызывало никакого беспокойства в немецком руководстве, ибо вплоть до конца октября у него ещё не было ясного представления о том, что вообще следует делать с такой массой пленных68. Когда в начале ноября национал-социалистское руководство вдруг оказалось готово принять меры по сохранению жизни этих пленных, то дело было не столько в том, что массовая смертность в этот период достигла своего апогея и это вызвало беспокойство даже у национал-социалистского руководства, но скорее в том, что планы национал-социалистского руководства изменились по причинам, которые будут изложены ниже. Если до сих пор оно наотрез отказывалось от использования труда этих пленных в немецкой военной экономике, то теперь, напротив, самым причудливым образом настаивало на том, чтобы большая часть этих пленных была как можно быстрее доставлена в Германию и включена в процесс производства. Когда 7 ноября 1941 г. Геринг указывал принципы, которым национал-социалистское руководство намеревалось следовать при использовании советских военнопленных, он подчеркнул, что «нужно [...] спешить, ибо количество рабочей силы ежедневно сокращается из-за потерь (вызванных нехваткой питания и жилья)»69.

    Представляется, что пик смертности по времени перемещался с запада на восток и впервые достиг апогея в генерал-губернаторстве в середине октября, когда пленные, взятые в ходе окружений в июле и августе, из-за длительного недоедания и трудностей изнурительных маршей, совершенно обессилили. Ещё не было никаких серьёзных «массовых проблем», когда консультант обер-квартирмейстера при командующем войсками генерал-губернаторства сделал 19 октября запись:

    ОКВ знает о том, что массовую смертность среди советских военнопленных предотвратить невозможно, ибо последние совершенно лишились сил. Невозможно ни предоставить им усиленное питание, ни выдать одеяла70. Количество советских военнопленных в генерал-губернаторстве до этого времени ни разу не достигало предусмотренного в июне 1941 г. для этой зоны уровня, и в генерал-губернаторстве до сих пор не было ни пленных из битвы под Киевом, ни пленных из сражений под Вязьмой и Брянском. Массовая смертность пленных, достигшая ужасающих размеров в конце сентября - начале октября, имела другие, причём гораздо более важные причины, нежели неоднократно упоминавшиеся и, конечно, вполне осознанные трудности со снабжением большой массы пленных.

    2. Причины массовой смертности

    Уже поверхностное изучение источников даёт возможность выделить 3 фактора, которые, тесно переплетаясь, определяли масштабы и динамику смертности и которые в последующем, по практическим причинам, будут рассмотрены по отдельности. Это: 1) голод; 2) проводимая самыми грубыми методами эвакуация пленных в тыл; 3) абсолютно неудовлетворительное размещение пленных.

    а) Питание

    Уже при анализе сложившихся до 22 июня 1941 г. условий для участи советских военнопленных указывалось на то, что вопрос питания советских пленных может быть решён только при учёте последствий, которые вытекали из мотивированных внутренней политикой целей немецкого руководства и расово обусловленной цели частичного уничтожения советского населения для ведения войны против Советского Союза.

    ОКХ к началу войны на Востоке кроме общего указания о питании пленных, -использовать как можно меньшее количество продовольствия, - не дало никаких конкретных распоряжений. Насколько удалось установить, до середины августа командующие армиями регулировали снабжение пленных по своему усмотрению. При этом размеры рационов были различны; однако, сохранившиеся примеры позволяют предположить, что общая цель - давать советским пленным «только самое необходимое питание» - непременно осуществлялась73. Примеры по тыловому району группы армий «Центр» уже были приведены. Эти рационы, максимальная калорийность которых составляла 700 калорий и которые в течение нескольких недель неминуемо должны были привести пленных к смерти от голода, отнюдь не были вызваны недостатком продовольствия. Полномочный квартирмейстер в своём отчёте за июль записал, что

    вследствие больших запасов в стране пшена, гречихи и муки [...] питание [пленных], несмотря на неравномерный подвоз продовольствия не [вызывало] особых трудностей74.

    В других войсковых тылах пленным полагались более высокие рационы. Так, в зоне 11-й армии пленные «в зависимости от наличия продовольствия» должны были получать в неделю до 300 г мяса, 3000 г хлеба, 300 г бобов и 100 г мармелада, а при «полной занятости на работах» - несколько больше; во время переходов продолжительностью более 8 часов им следовало выдавать до 500 г хлеба и 100 г сыра, колбасы или сала73. Но даже и эти рационы, содержащие в лучшем случае 1300 калорий - при использовании на работах - и 2035 калорий76 - при совершении пеших маршей - были существенно ниже необходимого для существования минимума. В этой зоне снабжение пленных также «не представляло трудностей»; правда, здесь оно зависело «от оперативности служб», так как занимавшиеся снабжением пленных инстанции полагались лишь на трофейные склады77. Армейские склады ничего им не выдавали, - вопреки приказу 11-й армии, согласно которому «заявки службы сбора военнопленных на продовольствие во всех случаях должны удовлетворяться из армейских складов»78. Здесь проявляется ещё один важный фактор, на который уже указывалось в другой связи и о котором ещё часто будет идти речь, а именно: приказ и послушание там, где речь шла об обращении с советскими военнопленными, более не считались неограниченными; подчинённые инстанции уклонялись от выполнения приказов, если те не соответствовали вытекавшим из национал-социалистского расового учения выводам; и вышестоящие инстанции в таких случаях проявляли мало склонности к тому, чтобы заставить их выполнять эти приказы.

    На территории рейха, как показывает пример от июля 1941 г., рационы были не выше: в стационарном лагере II В Хаммерштейн (Померания) пленные в середине июля получали в день 200 г хлеба, эрзац-кофе и овощной суп79, - рацион, питательность которого якобы составляла 1000 калорий.

    6 августа 1941 г. по приказу военно-административного отдела ОКХ, подчинявшегося начальнику вооружения сухопутных сил и командующему армией резерва, питание советских военнопленных было впервые единообразно урегулировано во всей зоне ответственности ОКВ и ОКХ80. При этом определяющее значение имела цель, к которой стремилось как политическое, так и военное руководство, а именно - предоставить пленным «только самое необходимое питание», чтобы не «перегрузить немецкий продовольственный баланс» и не поставить под угрозу «моральный дух» немецкого населения. Одной из основных целей войны на Востоке являлось как раз расширение немецкой продовольственной базы, и при планировании экономического использования оккупированных восточных территорий с самого начала было решено, что оно должно осуществляться за счёт покорённого населения.

    Во введении к приказу в качестве обоснования было указано, что «Советский Союз [...] не присоединился к соглашению об обращении с военнопленными от 27 июля 1929 г.»:

    Вследствие этого не существует обязательств обеспечивать советских военнопленных количеством и качеством продовольствия, соответствующим этому договору81. Пленные получали «с учётом общего положения со снабжением82 по оценке врачей достаточные рационы питания» - рационы, которые для узников «в лагерях для военнопленных (без определённой работы)» по питательности соответствовали 2040 калориям, а для пленных, «занятых на работах», - примерно 2200 калориям83. Эти размеры, правда, были выше размеров, названных по примерам из зоны ответственности ОКВ и прифронтовой зоны, но и они, в случае их применения на практике, должны были привести к истощению. Прежде чем перейти к вопросу, насколько это имело место в действительности, необходимо сначала показать дальнейшее развитие рационов питания, установленных немецким руководством.

    Цель - в интересах немецкого населения использовать для питания советских пленных лишь самые минимальные средства - оставалась и далее определяющей. Сначала даже существовала тенденция к дальнейшему сокращению рационов, несмотря на то, что обозначилась возрастающая смертность среди пленных и от учреждений, занимавшихся военнопленными, поступили заявки на повышение рационов84. В начале сентября считалось необходимым «во избежание эпидемий и с целью восстановления работоспособности» разрешить добавки к рационам85. Однако 21 октября 1941 г. в прифронтовой зоне, а также зоне ответственности ОКВ, за исключением территории рейха, рационы для пленных были резко сокращены86, хотя самое позднее к этому времени стало известно, что «массовую смертность среди военнопленных уже нельзя остановить»87. Хотя хлебный рацион оставался равен 1500 г, «неработающие» пленные теперь вообще не получали никакого мяса; рацион жира был снижен на 36%, картофеля - на 44%. К тому же картофель должен был в возможно большей мере заменяться брюквой, а хлеб «при всех обстоятельствах» - на пшено и гречиху. Питательная ценность рациона была тем самым снижена до 1490 калорий (на 27%), содержание белков - на 46%, животные белки отсутствовали почти полностью88. Рационы работающих пленных были снижены незначительно (до 2175 калорий)89. Эти рационы получали теперь также лагерные ремесленники (сапожники, портные) и санитары. Кроме того, для пленных, занятых на тяжёлых работах, была предусмотрена добавка (236 калорий в день), однако на её разрешение налагались «особо строгие требования»:

    Начальники подразделений должны сознавать, что любой продукт питания, который выдаётся военнопленному не по праву или в слишком больших количествах, должен быть отнят у их родственников на родине или у немецких солдат90.

    То, что эти рационы даже по мнению ОКХ представляли абсолютный минимум, следует из распоряжения о том, чтобы в случае отсутствия предписанных продуктов они заменялись другими продуктами, имеющими одинаковую питательность. Однако продукты питания следовало принципиально добывать «на месте»; только в исключительных случаях можно было получать продукты «самого низкого качества» от учреждений, ведавших снабжением сухопутных сил, а из армейских запасов - только с разрешения соответствующей армии. Однако «в каждом отдельном случае следовало докладывать об этом через штаб армии генерал-квартирмейстеру генерального штаба сухопутных сил»91. Следует констатировать, что ОКВ здесь настойчиво защищало важнейшее положение национал-социалистов о том, что выдача советским пленным рационов больших, чем эти из захваченных на оккупированных советских территориях запасов, является воровством у собственного народа и предприняло меры по контролю путём введения обязательного доклада о таких случаях.

    Размер рационов опять-таки обосновывался тем, что в отношении Советского Союза, мол, не существует никаких международно-правовых обязательств:

    Рационы питания представляют собой максимум того, что может быть отдано в виде долгосрочного снабжения исходя из ситуации с продовольствием в рейхе и восточных областях. Они даже частично перекрывают нормы снабжения, которые могут быть выданы работающему русскому гражданскому населению. Предусмотренные ОКВ добавки для восстановления работоспособности военнопленных в прифронтовой зоне рейха также не могут быть предоставлены92.

    Принципиальное решение об этом снижении рационов было принято уже месяц назад 16 сентября 1941 г. на заседании под председательством Геринга, в котором наряду с Баке, бывшим фактически министром продовольствия, приняли участие также представители генерал-квартирмейстера93.

    Референт Геринга записал:

    1. Господин рейхсмаршал приказал, чтобы рационы на родине нигде и ни при каких обстоятельствах не снижались.

    2. Он никогда этого не потерпит, так как настроение родины во время войны является существенным фактором обороны рейха. Противник знает совершенно точно, что в военном отношении разбить немецкий народ он не может. У него есть только одна надежда, а именно: ему, возможно, удастся разрушить фронт родины, нанеся удар по её моральному духу. Это следует из всех его мероприятий. Он пытается путём длительного воздействия авианалётов вызвать неуверенность и беспокойство; далее, он, отступая, пытается подстрекать население оккупированных территорий к тому, чтобы оно требовало всё большего и большего, особенно в области продовольственного снабжения, чтобы тем самым создать соответствующие трудности. Кроме того, он пытается оказывать на родину чисто пропагандистское воздействие. Поэтому следует сделать всё, чтобы этому помешать и нельзя допустить ничего, что хотя бы в малейшей степени способствовало этим устремлениям. Фронт родины держится потому, что по сравнению с мировой войной следует отметить:

    1) Небольшие потери;

    2) Постоянный уровень жизни.

    Приказ 11-й OKH/Az.62 f. Приказ ген.-кварт.

    Питатель- армии от VA ... v. 6.08.41 Приказ ген.-кварт. ОКХ №1/36760/41

    ность 29.06 .1941 (в BAV обер-кв. ОКХ №1/26738/41 секр. от 26.11 .41 (в

    Рационы советских (ВА/МА RH 11-й арм. №25 секр . от 21.10.41 BAV ком. тыл. р-

    19 V1/398) от 19. 08.41, (RH 22/v. 263) ном гр. арм. «Юг»

    военнопленных в ук.соч.) №96, RH 22/v . 263)

    1941-1944 гг. (в неделю,

    в граммах) 8 Я « 8 | 8 J ЕС и |

    IS Q

    £а а

    IS я О 1С Н Л й &

    л Б

    йй >Х 8, J

    1 3 белков |1 S зан. ш la X

    i зан. ] ра( § а

    ч ю SS

    1. Мясо (конина, низко- 95 14,2 300 350 100 150 _ 100 + 100 200 150

    сортное мясо) и колбас-

    ные изделия

    2. Жиры (маргарин) 760 - - 100 по 130 70 100 +50 130

    3. Творог 88 17 _ _ 47,5 47,5 _ _ _

    4. Обезжир. молоко 35 4 - - - - - - -

    5. Обезжир. сыр 192 37 - - 46,25 46,25 62,5 62,5 - 31,25

    6. Яичный порошок 260 19,4 - - 33,75 33,75 30 - -

    7. Треска, рыба 238 51 - - - - - - - 50

    8. (Ржаной) хлеб 263 6 3000 2250 1500 2250 1500 2000 +500 2250 600

    9. «Русский хлеб» 245» 6 - - - - - _ -

    10. Ржаная мука 359 11,6 - - - - - - -

    11. Кукуруза 375 9,2 - - - - - - -

    12. Пшено 382 10,6 - - - - _ _ _

    13. Гречиха 364 9,8 - - - - - _ _

    14. Бобы 350 22 300 300 - - - - _

    15. Рис 371 7,4 - - - - - - -

    16, Крупяные и макарон- 370 10 - - 100 112,5 100 150 - 150

    ные изделия (лапша, пер- 150

    ловая крупа)

    17. Сахар 394 - - 200 150 225 150 150 - 225

    18. Мармелад 200 - 100 150 1125 150 150 175 - 175

    19. Овощи (капуста, кор- 30 1 - - 1125 1125 1125 - 1125

    мовая свёкла)

    20. Квашеная капуста, су- 26 2 - - 137,5 137,5 137,9 225 - 275

    шёная капуста 359 14 - - 12,5 12,5 - - -

    21. Картофель (без кожу- 85 2 - - 9000 7500 5000 8500 - 8500

    ры) или или или или

    22. Брюква 29 1 - - 4750 г 5500 г 2500 г 4250 г - 3500

    карт. + карт. + карт. карт.

    12500 г 5600 г + +

    бр. или бр. или 7500 г 12750 г

    6875 г 6500 г брюк- брюк-

    карт. карт. вы вы

    + 6250г + 2800 г

    брюквы брюквы

    23. Искусств, мёд 301 - - - - - - - - 100

    24. Эрзац-чай, эрзац-кофе - - 60 100 28 28 28 28 - 28

    25. Суповой набор 350 - - - - - - - -

    26. Дрожжи (богатые ви- 344 48 - - - - - - -

    таминами)

    27. Соль (жизненно необ- - - 50 100 105 105 105 105 - 175

    ходимая)

    Калорий в неделю 9125 8923 14280 15400 10407 15228 всего 16347 + 1435 + 1661

    16878 в нед. в нед.

    Калорий в день 1304 1275 2040 2200 1487 2175 2411 2335 всего всего

    2540 2573

    Белков в день 37,2 31,8 61 52 33 50 57 54 82 62

    5 ё

    £2

    о •

    IS

    REM/I/1 - 7092 v. 17.04.42 (ВА/МА Wi/IF. 5.2717)

    I

    REM/I/1 - 10477 v. 6.10.42 (BAR 43 I/ 614)

    I

    Рационы для остарб. и советских военнопленных в заводских и лагерных

    столовых на 60-й прод. период (5.03-2.04.44)

    REM/I/1 - 7460 v.

    27.10.44. Уравнивание сов. военнопл. с пленными др. стран и тем самым дальн. уравнивание с гражд.

    населением (ARG,

    1944, № 1225/1944)

    200

    130 31,25 31,25

    2250

    150

    225 175 1125

    275

    8500

    400

    350гвд-солн.

    2250

    280 600

    450

    110

    250

    130

    400

    200

    600

    300

    250

    130

    500

    200

    600

    300

    200

    130

    400

    200

    600

    400

    2750

    3750

    4400

    250

    218 62,5

    2225б>

    480

    280 62,5

    3150*)

    650

    460 62,5

    38256>

    26001>

    34001>

    4400й

    2600

    3400

    4400

    150

    ПО

    5250

    150

    ПО

    5250

    150

    ПО

    5250

    150

    ПО

    7000

    150

    ПО

    7000

    150

    ПО

    7000

    150

    ПО

    5000

    150

    ПО

    5000

    150

    ПО

    5000

    150

    175 175

    150

    175 175

    150

    175 175

    «по мере поступления»

    как немецкое гражд. население (принятие: 3500)

    овоши и брюква «по мере поступления» (принятие: 5000 г в неделю) вместо 500 г хлеба можно использовать 380 г ржаной муки «для приготовления супа»

    овощи и брюква «по мере поступления» (принятие: 5000 г в неделю) вместо 500 г хлеба 380 г ржаной муки

    28

    175

    28

    105

    14

    14

    14

    14

    14

    25

    14

    14

    14

    37,5

    140

    37,5

    140

    37,5

    140

    16382

    11477

    14496

    17131

    20531

    15983

    18713

    22018

    12108

    16625

    19980

    9148

    14879

    18416

    2340

    1640

    2070

    2447

    2933

    2283

    2673

    3145

    1730

    2375

    2854

    13077>

    21257)

    26307>

    58,9 55 47 51 61 74 57 68 79 40 57 66 38 50 60

    Сравнительные нормы8) Питательность Несоветские военнопленные Гражданское население Немецк. войска

    REM/I/1 - 10477 v. 6.10.42 (BAR 43 I/ 614, л. 154 и сл.) Рационы ... 5.03-2.04.44

    (R 10 VI/134a,

    л. 11) Рационы для заводских и лагерных столовых на 60-й прод. период (ВА R 10 VI/ 134а, л. 11) Расчёт потребностей

    для немецких

    войск и

    X

    кг КС КС А х КС cd 1 ген.-губ.

    со

    О © s g к А >< Ю g- А К 16.09.41

    !§ * о ° о КС ° Ё> ed ю ° О Л ю Л о КС Ю 1! (RH 53-

    5 сз 2 КС ё а зан. н ра 8* зан. н ра зан. н ра КС си зан. ] тяж. Си 23/v. 68)

    1. Мясо 234 16 250 600 850 400 1320

    2. Конина/низкосортное мясо 45 14,2 350 580 750 200

    3. Колбаса 324 11

    4. Жиры (маргарин) 760 - 206 270 450 219 50 87,5 168,75 219 240

    5. Масло 777 1 93,75 93,75 93,75

    6. Растительное масло 930 - 12,5 12,5 12,5

    7. Свиное сало 770 2 31,25 31,25 31,25

    8. Творог 88 17 31,25 31,25 31,25 31,5 31,5 31,5 31,5 31,5 ?

    9. Обезжир. молоко 35 4 «по прибытию» 400

    10. Обезжир. сыр, сыр 192 37 31,25 31,25 31,25 31,5 31,5 31,5 31,5 31,5 200

    11. Рыбий жир 238 51 100

    12. Рыбные консервы 268 17 100

    13. Ржаной хлеб 253 6 22506> 3180 3850 2425 1675 3075 4075 2596 4200

    14. Пшеничный хлеб 260 8 750 750 750 750

    15. Крупяные и макаронные 370 10 150 150 150 150 150 150 150 315 580

    изделия

    16. Ржаная мука 360 11,6 210

    17. Пшеничная мука 370 10,6 30

    18. Бобы 350 22

    19. Сахар 394 - 175 175 175 175 225 225 225 225 ?

    20. Мармелад 200 - 175 175 175 175 175 175 175 175 150

    21. Искусств, мёд 301 - 150

    22. Овощи, кормовая свёкла 30 1 «по мере поступления» (принятие: 5000 г в неделю) «по мере поступления» 580

    23. Картофель

    24. Яйца

    25. Суповой набор

    26. Эрзац-чай, эрзац-кофе

    27. Соль 85 51,97 350 2 7 5250 5250 5250 3500 «по мере поступления» (принятие: 7500 г) 3500 5250

    ?

    ? ?

    «по мере поступления» «по прибытию»

    62,5 62,5 62,5 80 62,5

    Калорий в неделю 15184 18188 21468 12646 13091 18220 23390 19012 24203

    Калорий в день 2169 2598 3067 1806 1870 2603 3341 2716 3458 +

    Белков в день 53 60 75 39 43 63 78 59 100+

    Примечания:

    1. Полноценный ржаной хлеб имеет питательность 253 калории на 100 г. Приведённая же для «русского хлеба» пищевая ценность явно завышена.

    2. Желательным считалось, чтобы 1 г белков приходился на 1 кг веса человека, минимальный размер соответствовал 30-40 г в день, причём половина белков должна была быть животного происхождения.

    3. Не имеющиеся в наличии продукты следовало «в широкой мере» заменять другими, в особенности мукой, для восстановления работоспособности рекомендовалось готовить мучной суп.

    4. Питательность здесь, как и в тех рационах, где был предусмотрен «русский хлеб», была гораздо ниже указанной пищевой ценности.

    5. Хлебный рацион был ниже соответствующего рациона для гражданского населения.

    6. Из-за лучшего состава продуктов питательность предположительно была несколько выше.

    7. Сравнение этих рационов с рационами советских военнопленных возможно лишь очень условное. Во-первых, следует учесть, что здесь собраны более питательные и разнообразные продукты питания. Далее следует исходить из того, что в распоряжении были именно полноценные продукты питания, а значит была достигнута приведённая калорийность, и что выдавались предписанные продовольственные нормы или им создавалась равноценная замена, по крайней мере до начала 1944 года. Всё это не относится к советским военнопленным. Напротив, можно предположить, что в очень многих случаях рационы даже отдалённо не соответствовали предписанным, см. текст.

    8. Эти нормы неполные и могут дать лишь общее представление.

    Подсчёт калорийности бсуществлён по: Hermann Rein - Max Schneider, Einfiihrung in die Physiologie des Menschen, Berlin13161960. Hermann Schall - Hermann Schall jun., Nahrungsmitteltabelle, Leipzig15 1949.

    Kleine Nahrwerttabelle der deutschen Gesellschaft fur Erndhrung е. V., zusammengestellt von Prof. Dr. W. Wirths, Frankfurt22 1972.

    Если бы нам удалось ещё и улучшить этот уровень жизни, то помимо эффекта на родине это оказало бы колоссальное воздействие на противника. Поэтому при всех обстоятельствах следует стремиться к тому, чтобы в обозримом будущем произошло повышение рационов на масло, жиры и мясо, а также норм отпуска тканей. 3. Если ввиду нынешнего продовольственного положения требуются какие-либо ограничения, то во всех без исключения случаях они должны осуществляться за счёт побеждённых нами наций94.

    В соответствии с этим Геринг определил порядок, согласно которому следовало распределять продовольствие:

    Сначала идут действующие войска, затем прочие войска на территории противника, а потом войска на территории родины. В соответствии с этим должны устанавливаться рационы. Затем снабжается немецкое мирное население. И только после этого идёт население на оккупированных территориях. В оккупированных землях соответствующим питанием принципиально должны обеспечиваться те люди, которые работают на нас. Но если бы даже хотелось [!] прокормить всех остальных жителей, то это всё равно нельзя было бы сделать во вновь завоёванных областях на Востоке.

    В обеспечении питанием большевистских пленных мы, в противоположность снабжению пленных других стран, не связаны никакими международными обязательствами. Поэтому их снабжение может осуществляться только согласно результатам работы на нас95.

    Здесь со всей отчётливостью находит своё выражение внутриполитическая мотивация решения о сокращении рационов пленных. При этом речь идёт не только о том, чтобы помешать сокращению рационов немецкого населения и тем самым предотвратить «падение морального духа»96, но и о том, чтобы путём улучшения уровня жизни за счёт покорённых народов, - будто в предвосхищении плодов окончательной победы, - укрепить основы режима, который даже в момент величайшего военного триумфа своего дела не чувствовал себя достаточно уверенно97. При этом обеспечение «морального духа» стало удобным поводом для устранения политических противников внутри государства и для ликвидации коммунистов среди советских военнопленных с помощью айнзацкоманд98. Несмотря на то, что тут видно, в какой мере катастрофа ноября 1918 г. определяла действия национал-социалистского руководства, становится также очевидно, что бонапартистско-на-родный компонент в этот момент всё ещё являлся важной характерной чертой национал-социалистского режима. Характеристика национал-социалистского государства как «тоталитарного и террористического режима» недопустимо ограничивает его анализ, сводя его лишь к крайне важному, но не полностью охватывающему характер режима аспекту.

    Принятое генерал-квартирмейстером согласно с министром продовольствия и рабочей группой по питанию в управлении 4-хлетним планом 21 октября 1941 г. решение о питании пленных следует рассматривать в его связи с долгосрочными целевыми представлениями о проводимой на Востоке политике. В самом деле, это решение могло быть одним из последних решений, принятых исходя из ненарушенных ещё предпосылок в отношении целей и ведения войны на Востоке весны 1941 года. Решение было ещё отмечено уверенностью в том, что по крайней мере большая часть пленных - лишняя и что сознательные усилия по сохранению жизни необходимы только для тех пленных, которые могут принести пользу экономике Германского Рейха. Это находит довольно отчётливое выражение в докладе начальника военно-экономического штаба «Восток» генерал-лейтенанта доктора Шуберта от 20 октября 1941 г." Поскольку, мол, численность пленных существенно возросла, возникли трудности с питанием этих пленных. Поэтому требуются «меры по сохранению работоспособности» тех пленных, «чья рабочая сила для военной экономики представляет особенную ценность». Следует, мол, осуществить «профессиональный отбор», причём следует учитывать не только потребности военной экономики, но и «возрастающие задачи в восточных землях после войны». Насколько малую роль при этом играли актуальные оборонно-экономические потребности по сравнению с «послевоенными задачами», видно из того, что наряду с квалифицированными рабочими металлургической и горной промышленности следовало отбирать только строителей и каменщиков. Картины нового немецкого Востока с городами в духе национал-социалистского монументального стиля являлись ещё определяющими для мышления многих ответственных лиц.

    При этом из данного и следующего докладов военно-экономического штаба «Восток» чётко следует, что так называемые трудности в деле снабжения пленных были вызваны отнюдь не недостатком продуктов питания в завоёванных областях. Такая ситуация могла сложиться в отдельных областях. Но в целом военно-экономический штаб «Восток» сделал всё для того, чтобы выполнить поставленные весной 1941 года и подтверждённые Герингом 16 сентября цели100. Правда, ситуация с транспортом не позволяла доставить на территорию рейха запланированное количество продовольствия101; тем не менее, захваченные продукты питания, - слова Геринга 16 сентября 1941 года102, - не должны были «быть сожраны бродящим поблизости населением» или выданы военнопленным. Их следовало «собрать в определённых, охраняемых пунктах по лагерям в качестве имперского резерва»103.

    Всего несколько дней спустя после того, как генерал-квартирмейстер распорядился провести резкое сокращение рационов для пленных, начальник ОКВ Кейтель подписал 31 октября 1941 года приказ фюрера, который при его последовательном исполнении поставил бы под сомнение некоторые из важнейших предпосылок проводившейся до сих пор политики в отношении советских пленных104. Этим приказом вводилось «массовое использование» советских пленных в немецкой военной экономике. Причины возникновения этого приказа будут проанализированы в другом месте105. Забегая вперёд, скажем, что это решение стало необходимым потому, что нехватка рабочей силы в немецкой военной экономике давно уже перешагнула допустимые рамки, а положение на Востоке всё яснее показывало, что в 1941 г. война там ещё не будет окончена и надежда на рабочую силу, которая могла бы высвободиться при расформировании восточных дивизий, исчезла. Таким образом, это решение было вызвано суровой необходимостью.

    Нас, однако, интересовали пока лишь последствия, которые из-за этого имели место для питания советских военнопленных. В приказе Кейтеля по этому поводу было сказано: «Исходным условием производительности труда является соразмерное питание». Кроме того, ограничение использования рабочей силы происходит из-за необходимости «обеспечить достаточное питание»106. Итак, впервые был

    проявлен принципиальный интерес к сохранению жизни как можно большего числа пленных с целью использования их рабочей силы. Объём использования труда пленных поставили в зависимость от того, можно ли получить дополнительные ресурсы за счёт усиления эксплуатации оккупированных областей и без ухудшения снабжения немецкого населения101. Поскольку внутриполитические приоритеты как и прежде преобладали над настоятельными военно-экономическими потребностями.

    Это находит своё выражение также в директивах по использованию труда советских военнопленных, которые Геринг как уполномоченный по 4-хлетнему плану отдал в своём выступлении 7 ноября 1941 г. Относительно питания пленных в этих, подготовленных управлением 4-хлетнего плана директивах Геринга говорилось следующее:

    Русский непритязателен, поэтому его легко прокормить без серьёзного ущерба для нашего продовольственного баланса. Его не следует баловать или приучать к немецкой пище, но следует кормить и поддерживать в работоспособном состоянии согласно выполняемой им работе108.

    На заседании Геринг высказался ещё более определённо. Представитель управления военной экономики и вооружения записал:

    Питание - дело управления 4-хлетним планом. Установление самообеспечения (кошки, лошади и т. д.). Одежда, размещение, снабжение - несколько лучше, чем дома, где люди отчасти живут в землянках109.

    То, что Геринг говорил об этом совершенно серьёзно, доказывает протокол совещания в имперском министерстве продовольствия, на котором статс-секретарь Баке и министериаль-директор Мориц (имперское министерство продовольствия) вместе с генерал-лейтенантом Рейнеке, министериаль-директором Мансфельдом и другими представителями заинтересованных ведомств обсуждали проблему питания советских пленных и гражданских рабочих110. Как результат совещания представитель управления 4-хлетним планом записал следующее:

    /. Вид продуктов питания

    Испытания специально изготовленного «русского хлеба» показали, что наилучшей смесью для него является: 50% ржаной муки, 20% отходов сахарной свеклы111, 20% целлюлозной муки и 10% соломенной муки или листвы. Потребность в мясе обычно не может быть покрыта в сколько-нибудь существенном объёме за счёт несъедобных животных. Поэтому для питания русских следует использовать конину и низкосортное мясо, которое сегодня выдаётся в двойном размере по продовольственным карточкам. При современном состоянии техники производства жиров выпускать обеднённые жиры не представляется возможным. Поэтому русские должны будут получать нормальные пищевые жиры.

    //. Рационы

    Поскольку присутствовавшие специалисты имперского руководства здравоохранением, имперского управления здравоохранением и санитарной инспекции сухопутных сил представили слишком различные данные о необходимом количестве калорий, окончательное утверждение рационов будет осуществлено в более узком кругу специалистов в течение недели112.

    На основании этих переговоров в конце ноября для территории рейха было предписано, что все пленные должны получать рационы для «пленных, занятых на работах», и дополнительно в течение недели мучной суп113. 4 декабря были установлены, - только для территории рейха, - новые рационы: хлебный рацион, - в виде «русского хлеба»114, - был увеличен до 2850 г; рацион картофеля уменьшен, но зато повышен рацион брюквы до 16500 г в неделю и рацион мяса (низкосортное мясо и конина) - на 250 г; была предусмотрена также выдача 2,3 литра обезжиренного молока. В целом приведённый рацион оценивается в 2540 калорий115.

    Эти рационы оставались в силе всю зиму. 17 апреля 1942 г. согласно новому приказу имперского министерства продовольствия они вновь были снижены116.

    Наряду с общим повышением рационов предполагалось провести также другие мероприятия для «ускоренного приведения военнопленных в состояние работоспособности», «после того, как господин рейхсмаршал распорядился в широком объёме использовать труд советских военнопленных»117. Это было началом «акции восстановления сил», которую генерал Рейнеке позднее приписал себе и объявил «быстрым и крупным успехом»118. Здесь, правда, он, как всегда, существенно приукрасил действительность.

    26 ноября 1941 г. отдел по делам военнопленных ОКВ приказал провести в лагерях «предварительную сортировку [советских пленных...] по состоянию здоровья [...] и по профессиональной пригодности»119. Среди узников лагеря лагерные врачи должны были выбрать и отобрать:

    а) полностью работоспособных;

    б) военнопленных, которые по их нынешнему состоянию здоровья в данный момент не являются полностью работоспособными, но от которых можно ожидать, что они станут работоспособными;

    в) военнопленных, которые, предположительно, больше не будут работоспособными.

    Военнопленные второй категории должны были поддерживаться в состоянии «восстановления сил»; кроме того, следовало

    в усиленном размере использовать возможности их перевода в отапливаемые бараки, а в подающих надежду случаях для вывода из состояния истощённости применять под наблюдением врачей постельный режим и абсолютный покой.

    О том, что следовало делать «в безнадёжных случаях», ничего определённого сказано не было, но логика событий не оставляет никаких сомнений в том, что пленные предоставлялись своей судьбе.

    Ответственность за тех пленных, которых следовало использовать в качестве специалистов в оборонной промышленности, 3 декабря взял на себя министр вооружения Тодт120. Тодт распорядился, чтобы здоровье обессиленных пленных

    сначала укрепили путём подходящего питания, общего ухода и постепенно возрастающего использования на строительстве имперских автострад, тем самым восстановив их работоспособность.

    Министр вооружения «тут же» предоставил помещения для 30000 пленных121. Однако большого успеха это мероприятие не принесло, так как состояние большинства неработоспособных пленных было настолько плохое, что они «умирали, так

    и не достигнув предписанной готовности к работам». Поэтому 19 февраля отдел по делам военнопленных распорядился передать этих пленных «сельскохозяйственным предпринимателям», чтобы «постепенно укрепить их здоровье и вернуть им работоспособность»122. Сельскохозяйственный предприниматель должен был, в особенности в первое время, не требовать от них работы, близкой к полноценной, но ограничиваться поначалу кормёжкой этих военнопленных. В течение 2-х месяцев предприниматель обязан был безвозмездно давать им кров и пищу; зато ему в это время не нужно было перечислять плату в лагерь и платить пленным зарплату123. Но важнее, пожалуй, было уверение в том, что после восстановления сил он сможет использовать труд этих пленных. Тем самым создали систему «восстановления сил», которая продолжала существовать до самого окончания войны. Представляется, что из всех предписанных мероприятий это раньше всего могло благоприятно сказаться на положении пленных. Даже если в приказе отдела по делам военнопленных и отмечалась необходимость придерживаться «принципа использования рабочей силы в колоннах», то есть под строгим контролем и в колоннах, численностью по меньшей мере в 20 пленных124, то пленные всё же имели здесь шанс избежать массовой участи и получить больше пищи в селе, где ситуация с продовольствием была гораздо лучше. При этом следует допустить, что шансы пленных в небольших крестьянских хозяйствах были, как правило, лучше, чем в крупных имениях, где многочисленных пленных можно было использовать только «в колоннах». Правда, в первую очередь это зависело от личной позиции предпринимателя. Во всяком случае пример человечного отношения показал померанский землевладелец Ганс-Йоахим фон Pop125.

    В последующие годы получил развитие настоящий цикл: обессиленные пленные направлялись для «восстановления сил» в сельское хозяйство и, как только силы восстанавливались, их возвращали обратно в оборонную или горную промышленность, причём часто случалось, что из-за беспощадной эксплуатации, которой их там подвергали, они вскоре опять нуждались в «восстановлении сил». Уже в первом квартале 1942 г. в зоне ответственности команды по вооружению в Дюссельдорфе «убыль» советских пленных, - из-за смерти и истощения, - была почти столь же велика, как приток новых пленных, которые поступали «по большей части из сельского хозяйства»126.

    После того как было принято принципиальное решение об использовании труда советских пленных, ОКХ также стало принимать меры по спасению жизни пленных. 16 ноября 1941 г. было «загодя» предписано в течение 6 недель выдавать пленным «для восстановления работоспособности» еженедельную добавку в виде 50 г рыбы и 3500 г картофеля или брюквы127. 26 ноября были утверждены временные размеры рационов, которые 2 декабря были объявлены долгосрочными. Здесь также отменяется категория «без достойной упоминания работы», все пленные теперь опять должны были получать мясо, рационы жиров и хлеба были повышены на 50%, а картофеля - на 70%. Нормальный рацион составлял теперь 2335 калорий, а рацион пленных* занятых на тяжёлых работах, - 2570 калорий. Кроме того, были предусмотрены добавки для «восстановления работоспособности», которые примерно соответствовали добавкам занятых на тяжёлых работах пленных128. Изменение позиции было очевидно также из-за того, что теперь продукты питания, которые нельзя было добыть «на селе», следовало «как можно шире заменять другими [...] в особенности мукой»: «Для восстановления работоспособности следует как можно шире практиковать приготовление мучного супа». Ещё 21 октября было выдвинуто требование стараться «при всех обстоятельствах» заменять хлеб пшеном и гречихой, чтобы тем самым сэкономить зерно. В зоне ответственности ОКХ также самое позднее с мая 1942 г. «русский хлеб» изготавливался с «применением 15% низкосортной муки»129.

    Итак, рационы советских военнопленных снижались до октября 1941 г. в пользу снабжения продовольствием немецкого населения. Только под влиянием военно-экономической необходимости в широком объёме использовать этих пленных для работ в немецкой военной экономике, решились на то, что в два этапа улучшить их питание и тем самым сделать их работоспособными. Но и в этом случае были приняты явно недостаточные меры. Хотя вследствие длительного недоедания и по прежнему явно недостаточных рационов работоспособность пленных оставалась значительно ниже среднего уровня и оборонные ведомства постоянно хлопотали о повышении рационов, снабжение продовольствием немецкого населения и далее считалось абсолютным приоритетом130. Когда 6 апреля 1942 г. размеры рационов для немецкого населения были сокращены131, то несмотря на эти требования и продолжавшееся истощение советских пленных, размеры их рационов, пусть и не очень сильно, но также были уменьшены. В этом плане ничего не изменил и тот факт, что вновь назначенный имперский министр вооружения и боеприпасов Альберт Шпеер получил от Гитлера обещание улучшить рационы для советских пленных и «восточных рабочих»:

    Фюрер в довольно длинной речи заявил совершенно определённо, что он не согласен с плохим питанием русских. Русские должны получать абсолютно достаточное питание и Заукель132 должен позаботиться о том, чтобы Баке обеспечил такое питание133.

    Об этом деле ещё раз докладывали Гитлеру Баке и Борман, и следует полагать, что они опять подчеркнули необходимость поддержания «морального духа» населения, по возможности не ограничивая его снабжения. До октября 1942 г. рационы оставались на несколько более низком уровне, чем зимой 1941-1942 гг.

    Понятно, однако, что официально установленные для пленных рационы ничего не значат, пока не будет проверено, в каком объёме они выдавались в действительности. Ответить на этот вопрос возможно, конечно, только в отношении тех районов, по которым имеется достаточное количество источников.

    Для территории рейха таких источников крайне мало. В соответствующих документах речь в большинстве случаев идёт о «недостаточном» питании пленных, которое зачастую делало невозможным использование их на работах. Можно лишь предполагать, что при наличии хороших условий в плане организации и распределения можно было бы обеспечить упорядоченное снабжение пленных; немногие примеры, в которых речь идёт конкретно о питании, указывают на то, что во многих случаях не выдавались даже эти, и без того недостаточные рационы. В докладе команды по вооружению в Дюссельдорфе от 6 декабря 1941 г. приводится письмо из «Машиненфабрик Гревенбройх АГ», в котором администрация жалуется на то, что работающим на фабрике советским пленным выдаётся в день всего по фунту картофеля на человека и что все усилия по улучшению их питания остались безуспешными134. В том же VI корпусном округе, Дюссельдорфе, который охватывает Рурскую область, 19 декабря рацион картофеля был сокращён с 3000 до 2500 г в неделю без какой-либо компенсации135. Некоторые примеры из концерна Круппа свидетельствуют о том, что обстановка там была особенно тяжёлой. Представитель машиностроительного завода № 8 жаловался 14 марта 1942 г. на то, что пища русских настолько скудна, что у них не хватает сил даже для того, чтобы закрепить токарный резец136. В другом месте эта пища описывается так:

    Совершенно пустой и чуть ли не водянистый суп; по сути это вода с пригоршней брюквы, да и выглядит он как помои,

    и

    водянистый суп с листьями капусты и несколькими кусочками брюквы137.

    Предположение о том, что рационы зачастую оставались ниже установленных норм, подтверждается также тем, что имперское министерство продовольствия при установлении новых рационов 6 октября 1942 г. потребовало среди прочего следующее:

    В любом случае необходимо следить за тем, чтобы ниже установленные нормы питания для советских военнопленных и восточных рабочих в полном объёме предоставлялись в распоряжение администрации лагеря138.

    Немного спустя в одном из приказов отдела по делам военнопленных ОКВ значилось, что якобы установлено,

    будто в некоторых местах советским военнопленным не выдавались или выдавались не в полной мере установленные для них рационы питания. Причиной этого является, с одной стороны, нехватка продовольствия, например, картофеля, или неправильная организация выдачи пищи (обед в 20.00). Следствием этого было падение работоспособности, которое местами воспринималось как злонамеренный отказ от работы и наказывалось соответственно.

    Комендантам лагерей было ещё раз указано на то, чтобы они обращали пристальное внимание на питание советских военнопленных и незамедлительно устраняли возникающие местами трудности. Если предприятие не в состоянии обеспечить требуемый уровень питания, то ради сохранения столь ценной для Третьего Рейха рабочей силы военнопленных следует у него забрать прежде, чем они станут неработоспособными139.

    В то время, как для территории рейха имеется лишь небольшое количество источников, а для всей зоны ответственности ОКВ их вообще нет140, положение с источниками для прифронтовой зоны относительно хорошее.

    О голодных рационах, которые были установлены для пленных в июле в тыловом районе группы армий «Центр», уже говорилось141. Как ситуация с питанием развивалась в дальнейшем, то есть летом, точно установить невозможно. Согласно отчётам о деятельности квартирмейстера тылового района группы армий «Центр», снабжение пленных в июле «не встречало особых трудностей», в августе оно было «в целом достаточным и хорошим»; оно было якобы даже выше установленных генерал-квартирмейстером сухопутных сил рационов [от 6.08.1941 г.] ввиду маршрутов, которые военнопленным нужно было пройти142. Очевидно, что так было не везде в тыловом районе группы армий «Центр». Во время беседы между комендантом по делам военнопленных округа «J» полковником Маршаллом и начальником службы содержания военнопленных в рейхскомиссариате «Остланд» генерал-лейтенантом Гайсертом было установлено, что часто ни та дивизия, которая отправляла пленных, ни те ведомства, которые должны были их принять, не чувствовали себя ответственными за их питание143. Вполне понятно, что наладить снабжение пленных соединениями действующей армии было гораздо труднее, но войска изначально были готовы к тому, чтобы не рассматривать в этом случае трудности как непреодолимые. Обер-квартирмейстер 9-й армии заметил 17 июля 1941 г. в военном дневнике, что снабжение пленных с самого начала было сложной проблемой, поскольку трофейных полевых кухонь не хватало, а у пленных посуды с собой не было144. В середине августа он заметил, что трудности со снабжением до сих пор постоянно можно было бы преодолеть, но затем возникли новые проблемы, численность пленных на армейских пунктах сбора и в пересыльных лагерях возросла с 5000 до 6000 человек, из-за чего эвакуация пленных в тыл стала крайне необходимой. Имелись трудности и с обеспечением лагерей полевыми кухнями и варочными котлами, так что в больших лагерях почти непрерывно нужно было готовить пищу:

    В качестве пищи пленные получали из трофейных запасов главным образом пшено, перловую крупу или суп из гречихи, а там, где возможно, отходы от забоя скота и конину. Хлеб, конечно, не выдавался. Однако при напряжённом положении со снабжением обеспечение пленных питанием (один-два раза в день - горячий суп) представляется довольно приличным145.

    Но и в этом вопросе по крайней мере в первые недели ситуация была такова, что армейские пункты сбора военнопленных должны были полагаться на собственный организаторский талант, поскольку армейские склады ничего им не выдавали. Так, 7-й армейский пункт сбора военнопленных конфисковал на одной мельнице муку, а на одной из боен - потроха и отходы; так же добывались колючая проволока и инструменты146.

    Другой пример из зоны ответственности группы армий «Юг» показывает, как вследствие организационных ошибок и без того сложная ситуация с пленными могла обостриться ещё больше. В ходе боёв на окружение в районе Умани (начало августа 1941 г.) 17-я армия оборудовала два армейских пункта сбора военнопленных, создав ограниченные запасы продуктов «за счёт сбора трофейных запасов и выдачи малоценного продовольствия с армейских складов». 1-я танковая группа и дивизии направляли теперь без предварительного уведомления большую массу пленных в Умань на 16-й пункт сбора, где к 10 августа 1941 г. скопилось 50 000, а к 12 августа - 60000-70000 пленных. И, хотя продовольствие на пункте имелось, пищу готовить не могли из-за отсутствия полевых кухонь; воды также не было. Поскольку материалы следовало экономить, был отдан общий приказ, чтобы армейские пункты сбора пленных и пересыльные лагеря работали только с трофейными кухнями; здесь, как и в большинстве других случаев пленные «прибыли в лагерь не то что без полевой кухни, но и почти исключительно без какой-либо посуды». Соответствующие приказы войскам направлять пленных обязательно с этими предметами «войска опять-таки оставляли без внимания»147. 13 августа пленные впервые получили питание, после того как был подавлен бунт путём расстрела «зачинщиков»148.

    В сентябре ситуация обострилась во всей прифронтовой зоне. Это следует объяснить не только тем, что численность пленных и далее неуклонно возрастала, но также тем, что у пленных, которые уже давно находились в плену, теперь по нарастающей начали проявляться последствия лишений. Правда, и теперь ещё в описании квартирмейстера тылового района группы армий «Юг» не звучало тревожных ноток: питание пленных было якобы «в целом удовлетворительным»; для пересыльных лагерей, правда, большую проблему составляет транспортировка пленных на большие расстояния, но и с этим, мол, справляются. Мясо в целом выдаётся в достаточной мере благодаря конским заводам, «но отсутствуют жиры и овощи». В целом можно сказать, что нормы рационов, установленные ОКХ для находившихся в лагере и ограниченно привлекавшихся к работам военнопленных, были достаточны, но они были недостаточны для рабочих команд, на которые в течение длительного времени ложилась значительная рабочая нагрузка. О дополнительном питании можно говорить только в зимнее время149.

    Если физическое истощение пленных в прифронтовой зоне в это время и было менее заметно, чем в лагерях рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина», а также в генерал-губернаторстве и на территории рейха, то это объясняется тем, что здесь пленным не приходилось совершать изнурительные пешие марши через многие сотни километров. Однако в отдельных лагерях уже появились симптомы того, что должно было произойти. В 112-м пересыльном лагере в Молодечно в начале сентября было размещено 20000 пленных. Пленные прибыли с фронта уже «полностью обессиленными», так как прошли к этому времени более 400 км. И, хотя эти пленные получали «предписанные рационы», смертность достигла уже 1% в день, в лагере появились случаи людоедства150. В 314-м пересыльном лагере в Бобруйске некоторое время спустя комендант по делам военнопленных округа «J» нашёл питание вполне достаточным; пленные, однако, жаловались на недостаток хлеба, а лагерный врач заявил, что они не смогут «длительное время обходиться положенными им нормами питания без риска заболевания и физического истощения»151. В это же время 403-я охранная дивизия, которая занималась эвакуацией пленных в пространстве Полоцк - Витебск (тыловой район группы армий «Центр»), сослалась в особом приказе на безусловную необходимость давать пленным во время пеших маршей достаточное питание. При этом, само население, мол, предлагает давать пищу на отдельных участках маршрута: «Было бы глупо охране мешать вооружённой силой в случае, если население само предоставляет продовольствие»152.

    Из отчётов квартирмейстера тылового района группы армий «Центр» не видно, какие конкретные последствия оказал приток пленных из сражений под Вязьмой и Брянском в середине октября153. Речь идёт лишь о том, что это привело к «большим осложнениям», которые, однако, были «преодолены путём принятия всех возможных мер». Мяса «в целом было ещё достаточно» благодаря использованию убитых лошадей, а пшена и гречихи временами не хватало. Создание запасов на зиму в лагере было невозможно, «поскольку из-за недостатка транспортных средств даже необходимое текущее снабжение продовольствием огромного числа военнопленных осуществлялось с большим трудом». Состояние здоровья тех советских пленных, которые уже долгое время находились в лагерях, было хорошим, а «военнопленные, прибывшие из недавних сражений, находились, как правило, в состоянии полного истощения, что зачастую приводило к смерти»154.

    Существенно более ясную картину о конкретных условиях питания, предоставленного пленным, дают источники из зоны ответственности группы армий «Юг». Военно-экономический штаб «Восток» докладывал:

    Особые трудности в зоне ответственности военно-экономической инспекции «Юг»155 возникли в связи с питанием огромного количества пленных. В качестве пищи им в сыром виде давали сахарную свеклу, не пошедшую на производство сахара. Речь идёт о большом количестве свеклы, которая из-за разрушения сахарных заводов не могла быть переработана. Однако и этой массы сахарной свеклы не хватало для обеспечения даже самого скудного питания пленных. На всех дорогах, по которым передвигались военнопленные, можно было видеть, как они с дикой жадностью хватали и пожирали листья и брошенную на полях свекольную ботву. Эти колонны пленных вызывали у местного населения глубокое сострадание. В деревнях жители собирались и бросали пленным свеклу, картофель, дольки арбузов. С приближением такой колонны пленных женщины на полях бросали на дорогу свеклу, которая немедленно подбиралась пленными. Можно предположить, что при виде этих обессиленных пленных, в чьих глазах читался голод, настроение местного населения складывалось не в пользу немцев.

    Аналогичные трудности существуют также в зоне ответственности военно-экономической инспекции «Центр»156.

    Представитель немецкой сталелитейной промышленности, который в середине октября побывал на Украине, чтобы организовать принятие захваченных советских сталелитейных заводов в районе Кривой Рог - Днепропетровск, так описывал встречу с пленными:

    Бесконечные колонны пленных проходили мимо. Однажды проследовало 12500 человек под охраной всего 30 немецких солдат. Тех, кто не в состоянии был идти дальше, расстреливали. Мы провели ночь в небольшой деревне, где наша машина застряла в грязи. Там находился пересыльный лагерь, где мы стали свидетелями того, как пленные ночью жарили и поедали своих собственных товарищей157, которые этой же ночью были застрелены нашими патрульными за нарушение дисциплины. Питание пленных состояло из картофеля, взятого у населения этой деревни. Каждый получал самое большее по 2 картофелины в день158.

    Пленные, о которых шла речь в обоих докладах, по большей части поступили из-под Киевского «котла», где во второй половине сентября в плену оказалось более 600000 советских солдат. Поскольку источников вполне достаточно, судьбу этих пленных следует описать более подробно, причём особое внимание уделить факторам, которые определяли массовую смертность - эвакуации и размещению.

    Уже до окончания операции по окружению советских войск к востоку от Киева стало ясно, «что следует рассчитывать на приток большой массы пленных»159. 22 сентября 1941 г. штаб 17-й армии, в зоне действия которой в плен сдалось 200000 солдат, приказал создать 6 армейских пунктов сбора военнопленных с расчётом на 10000-40000 чел. каждый, то есть в целом - на 185 000 чел. Доставку продовольствия с трофейных складов должен был взять на себя комендант 550-го тылового района, в чьё распоряжение были переданы 2 колонны грузовиков общей грузоподъёмностью 60 т. Кроме того, тотчас же должна была начаться акция по обеспечению лагерей варочными котлами и полевыми кухнями из трофейных запасов. Следовало немедленно начать эвакуацию пленных со станции Кременчуг, причём до железнодорожных станций они должны были двигаться пешим порядком или доставляться порожним транспортом 1-й танковой группы160. Помимо того, 23 сентября командование 17-й армии ввиду чрезвычайно высокого количества пленных запросило у генарал-квартирмейстера разрешение на использование для эвакуации пленных не только открытых, но и закрытых товарных вагонов, а в противном случае - разрешение на использование для эвакуации поездов местного сообщения161. 26 сентября командование группы армий «Юг» сообщило, что эвакуация поездом в тыловые районы группы армий и на территорию вновь созданного рейхскомиссариата «Украина» возможна162, но эта возможность не может рассматриваться как реальная, поскольку пленные всё ещё находятся к востоку от Днепра. Обстановка там уже приняла угрожающий характер. 25 сентября командование 24-й пехотной дивизии, которой поручили охрану 200000 пленных, настоятельно запросило у армии помощи, после того, как в Лубнах, куда были доставлены 33000 пленных, дошло до волнений, поскольку не было ни воды, ни продовольствия, ни помещений163. По данным обер-квартирмейстера армии положение со снабжением армии продовольствием также было крайне напряжённым, так как с родины больше ожидать было нечего. Это, правда, нужно понимать относительно, поскольку он добавил: «Захваченные трофеи следует рассматривать уже не как дополнительный источник питания, но как основной и расходовать как таковой»164. В последующем 24-я пехотная дивизия должна была взять на себя также эвакуацию и питание 200000 пленных. При этом, однако, у коменданта 550-го тылового района были отобраны находившиеся в его распоряжении грузовики, «так как они срочно требовались для обеспечения снабжения войск»; 24-я пехотная дивизия должна была решать проблему питания пленных с помощью собственных автомобилей, -однако таковых не было165. Эвакуация этих 200000 пленных из района Лубны - Хо-рол в Умань осуществлялась пешим порядком; это расстояние длиной более 400 км пленные прошли до 24 октября166. При каких обстоятельствах это произошло, отчасти ясно из уже цитированных докладов. Вскоре после начала марша, 15 октября, 24-я пехотная дивизия сообщила командующему тыловым районом группы армий «Юг», которому она была подчинена, что эвакуация из-за сопротивления и крайней слабости пленных проходит очень тяжело, и «вследствие расстрелов и истощения» уже насчитывается свыше 1000 трупов167.

    Сколько пленных из 200000 человек пережило этот переход, установить невозможно. Всё же доклад обер-квартирмейстера 17-й армии от 25 ноября даёт некоторое представление об их судьбе. Он сообщил, что армия с начала операции «взяла в плен и эвакуировала в целом 366540 военнопленных»:

    О выдаче предписанных [ОКХ 21 октября 1941 г.] рационов168 пленным, конечно, не могло быть и речи. Жиры, сыр, соевая мука, мармелад и чай не всегда могли выдаваться даже нашим собственным войскам. Эти продукты питания частично заменялись пшеном, кукурузой, зёрнами подсолнуха, гречихой, чечевицей и горохом, а также частично - хлебом.

    Полная или частичная выдача предписанных рационов была попросту невозможна, потому что такие рационы негде было взять. Питание пленных можно было осуществлять только за счёт найденных в сельской местности запасов. Приготовление пищи создавало дополнительные трудности, потому что пленные только в исключительных случаях имели с собой полевые кухни169. Даже наши войска из-за трудностей со снабжением вынуждены были выживать за счёт села. [...]

    При существующей нехватке жиров и белков смертность [среди пленных] в зимние месяцы должна была возрасти. Участились случаи воспаления лёгких и тяжёлых кишечных заболеваний. При эвакуации огромного количества пленных, захваченных в сражении к востоку от Киева, когда в условиях плохой погоды только часть их можно было разместить в сараях, каждый день умирало до 1 % пленных170.

    Итак, можно предположить, что когда 24-я пехотная дивизия начала эвакуацию пленных, уже умерло от 10000 до 20000 пленных. Здоровье этих пленных уже в начале перехода было сильно подорвано в результате голодания до и после их взятия в плен, - переход по дорогам в осеннюю распутицу также должен был оказать на пленных более губительное воздействие, чем переход в «нормальных» условиях. На одном из совещаний, на которых рассматривался вопрос о том, как избежать в будущем ошибок, в результате которых [в 1941/42 гг.] погибло 2 миллиона военнопленных, представитель генерал-квартирмейстера заявил:

    В ходе боёв на окружение под Киевом для эвакуации 600000 военнопленных были задействованы 2 дивизии. Поскольку о достаточном продовольствии не позаботились, военнопленные вынуждены были неделями двигаться в тыл, не получая достаточного питания. 10000 человек умерли171, не дойдя до пересыльного лагеря172. Несмотря на резкое ухудшение состояния здоровья пленных, которое должно было вызвать беспокойство даже в том случае, если в учёт брались только немецкие интересы173, для повышения рационов пленных не было принято никаких мер174. Решение проблемы видели скорее в ещё большей эксплуатации села, хотя при этом речь могла идти лишь о том, кому придётся голодать - гражданскому населению или пленным. Снабжение городов в зоне ответственности группы армий «Юг» и «Центр» уже в это время давало повод «к серьёзному беспокойству»; с сельским населением дело обстояло несколько лучше, но оно «всеми силами пыталось создавать запасы, из-за чего резко снизились поставки продовольствия»175. Чтобы эти запасы, которые сельское население создало с целью пережить зиму, по прежнему шли к городскому населению, - которое «уже теперь [...] не получает установленные для городов довольно высокие рационы», - а также к немецкой администрации, которая наряду с военным испытывало также психологическое давление, населению было объявлено, что

    русские участники войны, то есть их отцы и сыновья, будут голодать, если продовольствия будет сдано меньше, чем это возможно176.

    Хоть ситуация с пленными в прифронтовой зоне в октябре резко ухудшилась, источники производят впечатление, будто ответственные ведомства ещё не осознали всей серьёзности положения и не были готовы к резкому скачку смертности в конце месяца. Открытым остаётся вопрос - какую роль при этом играла идеологическая установка, согласно которой «примитивный русский» способен якобы к выживанию даже в самых экстремальных условиях177.

    В донесениях квартирмейстера в тыловом районе группы армий «Центр» за ноябрь заметен поворот к значительно более пессимистической оценке положения: Проблема снабжения размещённой в пределах тылового района группы армий «Центр» массы пленных как и прежде является одной из самых острых. Снабжение только через учреждения вермахта - невозможно. Сами пересыльные лагеря не располагают ни оборудованием, ни административным аппаратом, чтобы прокормить такое огромное количество. Так, пересыльный лагерь на 20000 военнопленных вынужден ежедневно варить до 10 т картофеля. Но это невозможно уже из-за нехватки необходимого кухонного оборудования. Саму доставку необходимых каждый день продуктов питания пересыльный лагерь не может осуществлять из-за нехватки транспортных средств. Требования к войскам насчёт транспортных колонн не могут быть удовлетворены, поскольку каждый имеющийся в распоряжении грузовик необходим для пополнения зимнего запаса войск. По этой причине пополнения зимнего запаса пересыльного лагеря также осуществляется лишь в самой незначительной степени. В какой мере тут может оказать помощь привлечение гражданского населения, пока что трудно судить; видимо, в каждом случае следует поступать по разному. Используя все возможности (пекарни, мельницы для пленных, трофейные лагеря и т. д.) следует, конечно, попытаться обеспечить в дальнейшем питание пленных. Вмешательства в процесс текущего снабжения войск как и прежде следует избегать. Следует по пытаться обеспечить снабжение военнопленных за счёт добровольных пожертвований и услуг деревенских общин. Новым было бы включение пленных в трудовой процесс. Иногда от крестьянских собраний поступают предложения о найме, которые, правда, следует держать под контролем178. Состояние здоровья пленных, которые поступили теперь с фронта, - из сражений под Вязьмой и Брянском, - было гораздо хуже, чем у пленных несколькими месяцами раньше:

    Военнопленные из-за длительного голодания во время борьбы и поначалу только крайне ограниченного питания после взятия в плен физически чрезвычайно сильно истощены. [...] Смертность поэтому довольно высока. Бросилось в глаза, что многие пленные даже при наличии достаточного питания физически были не в состоянии взять и воспользоваться соответствующей пищей. Почти из всех пересыльных лагерей докладывают, что после первого же приёма пищи пленные падали и оставались лежать уже мёртвыми179. [-.]

    Ещё до крупных сражений на окружение в отдельных русских воинских частях питание и без того было плохим. Затем, уже во время окружения питание стало ещё хуже. Отчасти пленные в течение 6-8 дней во время битвы вообще не получали никакой пищи и питались лесными ягодами и древесной корой. По окончании этих событий последовал переход в немецкий лагерь для пленных, где также возникли проблемы с питанием. Сопротивляемость этих людей из-за длительных лишений и начавшихся между тем холодов до того ослабла, что их организм не смог бороться с инфекцией. Правда, особо следует подчеркнуть, что при высокой смертности процент пленных, умерших от эпидемий, болезней в узком смысле слова и ранений был крайне незначителен.

    Со стороны врачей была предпринята попытка предоставить этим ослабевшим людям как можно более целесообразное питание и тепло в более спокойной обстановке180. Но успех был невелик.

    В созданных из пленных рабочих командах и рабочих ротах производительность труда постоянно падала; особенно из-за наступивших холодов часто доходило до того, что пленные падали во время работы; повышение рационов настоятельно необходимо181. Питание пленных зависит от имеющихся кое-где запасов:

    Благодаря самодельной муке, пекарням, а частично также мясным лавкам удалось обеспечить снабжение хлебом и насколько можно мясом. Уже не хватает пшена, гречихи, перловой крупы и т. д. В качестве замены использованы картофель и мучной суп. Указанные согласно распоряжению ОКХ от 21 октября 1941 г. размеры пайков могут быть предоставлены только по калорийной ценности, но не по названным там сортам. Жиры, творог, мармелад и чай в селе раздобыть было нельзя. Ответственные за снабжение лица также не смогли выдать эти продукты питания. Для обеспечения питания пленных зимой в лагерь завезено как можно больше картофеля, добыта рожь и т. д. Брюкву и капусту не смогли привезти в лагерь, так как они не были выращены в достаточном количестве182. Донесения коменданта по делам военнопленных округа «J» о проведённой им инспекции дают чёткое представление об ужасающем состоянии лагерей. После посещения 142-го пересыльного лагеря в Брянске он сообщил, что там ничего не было сделано для проживания пленных в зимних условиях; нет воды для умывания, не сколочены нары, а запасы продовольствия недостаточны. Голод довёл пленных до людоедства, шесть «людоедов» уже расстреляны, а ещё пять - схвачены и «утром также будут расстреляны»183. Доклад от середины ноября 1941 г., который особенно наглядно характеризует обстановку в лагерях, а также те трудности, с которыми сталкивались коменданты лагерей, следует процитировать более подробно. 22 ноября 1941 г. полковник Маршалл сообщал:

    1. 203-й пересыльный лагерь в Кричеве, 17.11.1941 г.

    Пленные спят в 2-х деревянных бараках, один из которых побелен известью. Дров и соломы нет. [...] В лагере следует оставить 6000 человек, которым, правда, всё равно придётся спать ночью на голых досках, а остальных - эвакуировать, чтобы тем самым хоть как-то снизить смертность. Пересыльный лагерь имеет возможность получить значительное количество хорошей ржи, пригодной для выпечки хлеба. [...] При осмотре лагеря пленные хором требовали хлеба.

    2. 785-й пересыльный лагерь в Могилёве, [18.11.1941 г.] [•■•]

    За последние 4 недели смертность при общем количестве пленных в 30000 чел. составила 5% или 15 000 чел. Случаев людоедства не наблюдалось. Питание пленных, не занятых на работах, составляет 1400 калорий, а тех, кто привлекался к труду - 1600 калорий. Уже в течение 3-х недель не поступают предназначенные на убой лошади. Питание состоит из картофеля, пшена, картофельной муки и соли. Комендант по делам военнопленных округа «J» распорядился, чтобы войсковым командирам в «особых указаниях» было разъяснено, что требовать пленных из лагерей для работы можно только в безусловно необходимом количестве. У начальника ветеринарной службы он попытался добиться, чтобы в Могилёв было доставлено гораздо большее количество лошадей. [...] В указанное время пленные получают всего около 10 г конины в течение 3-х дней. Создание зимних запасов продовольствия протекает хорошо и в настоящее время их вполне достаточно на один месяц для 35000 человек (= 3,5 месяца для 10000 чел.). Продовольствия (гречихи, пшена и т. д.) для 35000 человек хватит на 50 дней. В настоящее время пленные получают 340 г хлеба в день. Комендант по делам военнопленных округа «J» требует, чтобы по крайней мере было достигнуто соответствие предписанным калорийным нормам. Запасов дров (для кухни и отопления) хватит примерно на 10-14 дней. [...] Лагерь находится в образцовом состоянии. Особой похвалы заслуживают прекрасно оборудованные сторожевые вышки и чрезвычайно чистый лазарет. [...] В ближайшие дни в строй войдёт дезинсекционная камера. Она сможет пропускать ежедневно по 360, а то и по 480 человек184.

    В последующем пленные должны получать:

    Картофель Овощи Хлеб

    Не привлекаемые к работе (в день, в граммах) 700 70 333

    Привлекаемые к работе (в день, в граммах) 1200 120 333

    При таких нормах запасов картофеля, хлеба и других продуктов хватит для 35 000 человек на один месяц. Руководитель счётной палаты Менц (185-й пересыльный лагерь) считает, что для доставки необходимого продовольствия до 15 апреля 1942 г. потребуется ежедневно использовать 100-120 повозок. [...] Лейтенант Долихкайт заявил, что снабжение хлебом в предписанном количестве невозможно. Однако он обещал доставить до 1 декабря 1941 г. из Шклова 100 т зерна. Картофель можно регулярно доставлять в любом количестве на станцию Могилёв. [...] Число пленных должно быть, однако, сокращено до 20000 человек. [•••]

    3. 131-й пересыльный лагерь в Бобруйске, [20/21.11.1941 г.] [...] 11 ноября руководство 131-го пересыльного лагеря направило коменданту по делам военнопленных округа «J» донесение относительно случаев людоедства. Численность пленных в 60000 человек, а также их эвакуация превышают возможности лагеря.

    [...] По существующим нормам пленные ежедневно получали питание в 1039 калорий. Имеющиеся запасы таковы, что согласно самым последним нормам работающим пленным можно выдавать в день пищу, равную 2000 калорий, а неработающим - 1200 калорий. [...]

    Открытые автомашины185 не должны больше использоваться для перевозки пленных. При последнем вывозе из Бобруйска в Минск погибло 20% пленных (1000 чел. из 5000). В целом до настоящего времени умерло 14 777 пленных, а через лагерь прошло 158000 человек186.

    [...] Осмотр лагеря И показал, что бараки проветриваются недостаточно. При входе в помещение поражает затхлый неприятный запах. В течение прошедшей ночи умерло 430 пленных. Комендант по делам военнопленных округа «J» требует, чтобы работоспособные пленные были переведены в отдельные бараки и таким образом опять стали жизнеспособными.

    [...] Для 10 ООО пленных в день требуется 100 центнеров картофеля и 16 грузовиков, чтобы его доставить; сюда ещё следует добавить 10 грузовиков для подвоза хлеба и 4 грузовика для подвоза других продуктов. В целом получается 30 грузовиков, которые нужны для ежедневной доставки всего продовольствия. [...]

    Имеющихся продуктов для 10000 пленных хватает: картофеля - на 2,5 месяца; бобовых - на 6 месяцев; муки - на 2 месяца; соли - на 3 месяца.

    Старший врач доктор Беренс заявил: «При существующем питании пленные будут и дальше умирать, даже если будут получать ежедневно 3000 калорий. Пленные прибыли сюда полностью истощёнными, ибо ещё до плена у русских они целую неделю не получали никакой пищи187.

    Итак, ни в одном из осмотренных лагерей не выдавались рационы, предписанные ОКХ 21 октября. Об этом знали и главнокомандующий группой армий «Центр» фон Бок, и командующий тыловым районом группы армий «Центр» фон Шенкендорф. Хотя Шенкендорф ходатайствовал перед фон Боком о том, чтобы соблюдались по крайней мере предписанные рационы188, никаких необходимых мер принято не было. Квартирмейстер тылового района группы армий «Центр» писал: «Следует как и прежде избегать вмешательства в текущее снабжение войск и их зимние запасы продовольствия»189. Особые трудности, несмотря на хорошее снабжение войск, возникли в Смоленске, где находилось до 420000 человек190. «Потребность в мясе удовлетворялась полностью, потребность в муке - по большей части за счёт села»191. Решение и далее отдавать абсолютный приоритет снабжению немецких войск зависело также от фон Бока и Шенкендорфа. Оба были заинтересованы в улучшении положения пленных, но только при условии, что эта помощь будет оказана сверху. Начальник штаба Бока генерал фон Грейфенберг за несколько дней до доклада Шенкендорфа поднял эту проблему на совещании начальников штабов групп армий и армий с начальником генерального штаба Гальдером и генерал-квартирмейстером Вагнером, которое проходило 13 ноября 1941 г. в Орше. Он указал на то, что

    военнопленные представляют необходимый резерв рабочей силы, однако в их

    теперешнем состоянии не могут работать, напротив, в большом количестве падают

    от истощения192.

    В своём выступлении по этому поводу генерал-квартирмейстер Вагнер высказал принципиальную позицию военного руководства:

    Неработающие военнопленные в лагерях должны умирать от голода. Работающие военнопленные в отдельных случаях могут получать питание из армейских запасов. В целом, однако, этого нельзя, к сожалению, сделать в приказном порядке ввиду общего положения с продовольствием193.

    Всё внимание руководства сухопутных сил, как и немецкого руководства в целом, было обращено в этот момент исключительно на текущие операции в районе Москвы, чтобы ещё в 1941 г. путём использования всех имеющихся средств добиться решительного результата на Востоке194. Ситуация с транспортом была по сути, как заявил Вагнер, очень плохой195, и большую часть пленных, которые прибыли из сражений под Вязьмой и Брянском, можно было спасти к этому времени только путём интенсивного медицинского ухода. Однако направление средств и энергии на спасение большого количества пленных, которые умерли затем в декабре и январе, явно не согласовывалось с неоднократно заявленными принципами немецкого руководства. Сам Вагнер использовал на совещании в Орше ту же аргументацию, которую применил Геринг 26 сентября 1941 г. По поводу питания гражданского населения Вагнер заявил следующее:

    Население должно получать лишь необходимый для существования минимум. При этом село в той или иной мере выйдет из положения, тогда как проблема питания больших городов неразрешима. Нет никаких сомнений в том, что в особенности Ленинград должен будет вымереть от голода, поскольку прокормить этот город невозможно. Задачей командования является изолировать войска от этого и связанных с ним проявлений196.

    Это высказывание важно, поскольку оно подчёркивает сказанное Вагнером о судьбе неработающих, то есть не работоспособных пленных. Проблема питания советских больших городов была «неразрешима» только с учётом основных предпосылок, гласивших, что весь вермахт должен питаться за счёт завоёванных территорий и что следует дополнительно «выделять продукты для питания немецкого населения», даже если бы это имело следствием гибель «десятков миллионов человек»197. Здесь Вагнер также подчёркивал требования Гитлера и Геринга198, которые стали известны военному руководству самое позднее в июле месяце199 и побудили его к созданию планов, ещё раз демонстрирующих готовность высшего и среднего военного руководства к сотрудничеству в деле «решения восточной проблемы» в национал-социалистском духе200.

    Решение использовать советских пленных в немецкой военной промышленности, насколько это можно установить, не имело для пленных в прифронтовой зоне никаких конкретных последствий вплоть до весны 1942 года. Руководство сухопутных сил не могло заставить себя выступать теперь за принципиальное изменение приоритетов. Было бы, конечно, нереальным ожидать от руководства сухопутных сил, что оно потребует от армий и групп армий направить значительные усилия на спасение пленных в тот момент, когда оно верило, что победа на Востоке зависит от последнего напряжения сил. Это было невозможно как по причине боевых действий, так и по идеологическим соображениям - не только национал-социалистского руководства, но и руководства сухопутных сил. Однако даже с деловой точки зрения резкие высказывания Вагнера в Орше непонятны. Ведь к этому моменту Вагнеру также должно было стать ясным, что государство рассчитывает на рабочую силу советских пленных; неясно, информировал ли он вообще войсковое командование о том, что под давлением военно-экономических причин отношение Гитлера к этим пленным, пусть не кардинально, но изменилось и что Гитлер считал теперь использование их рабочей силы в большом масштабе очень важным для ведения войны со стороны Германии201.

    Положение военнопленных в прифронтовой зоне в последующие месяцы улучшалось очень медленно. Предписанное ОКХ 26 ноября повышение рационов202 не было полностью осуществлено.

    В своём отчёте за декабрь 1941 г. квартирмейстер тылового района группы армий «Центр» заметил, что последствий повышения рационов пока что не видно, «поскольку предписанные нормы вследствие отсутствия главным образом мяса и жиров не везде могут быть выданы»203. Питание пленных по прежнему затруднено, хотя рожь и картофель имеются в достаточном количестве204.

    Конкретную картину дают опять-таки донесения непосредственно занимавшихся этим ведомств. В начале декабря штаб 9-й армии получил донесение квартирмейстера тылового района армии о трудностях снабжения пленных:

    Вновь установленные нормы питания для военнопленных кажутся достаточными, но остаются таковыми пока лишь на бумаге главным образом ввиду своего состава. Согласно существующим требованиям запасы должны добываться в сельской местности. Однако требование о твороге, сахаре, мармеладе, пищевых продуктах, свежих фруктах, квашеной капусте, немецком чае и пряностях являются чистой теорией. Ничего из этого в сельской местности нет. Если эти предметы нельзя будет брать из армейских складов, то следует ограничиться прежними продуктами питания - рожью, гречихой, картофелем и кониной. Лагерь может считать себя счастливыми, если и эти продукты получит в достаточной мере205. В 240-м пересыльном лагере в Ржеве, который подчинялся коменданту 582-го тылового района, в декабре 1941 г. пленные получали в день в среднем 300 г хлеба, 30 г конины и 175 г других продуктов (1435 калорий)206. Здесь источники позволяют проследить положение в этом лагере за несколько недель. 23 ноября комендант принял в лагерь из 7-го армейского пункта сбора военнопленных 5582 человека. Смертность составляла в это время около 2% в день и достигла 27 ноября своего апогея - 125 смертных случаев (2,3%). 4 декабря комендант сообщил, что теперь [!] стало возможным выдавать пищу два раза в день. «Почти катастрофическое положение с питанием» улучшилось, равно как и работоспособность; теперь работать могла треть пленных207. Смертность, однако, вновь возросла из-за убогих условий содержания, когда наступили холода. Всего между 25 ноября и 14 декабря умер 1191 пленный, то есть около 22%. Комендант старался уменьшить смертность путём улучшения условий содержания; в новый отапливаемый барак для больных следовало принимать

    только таких больных, которые согласно медицинскому заключению ещё могли выздороветь; а те больные, которые не имели более надежды встать на ноги, как ни сурово это звучит, должны были ожидать своей участи в прежнем больничном бараке208.

    Если пленным этого лагеря не стало ещё хуже, то это следует приписать инициативам его коменданта, который принял лагерь в исключительно плохом состоянии, а также готовности коменданта 582-го тылового района и командования 9-й армии помочь в преодолении существующих трудностей209. При этом речь шла о том, чтобы вообще достигнуть предписанных ОКХ 26 ноября рационов; причём не следует забывать, что из-за низкого процента работоспособных пленных, - в данном случае всего треть, - войсковое командование также было теперь заинтересовано в лучшем питании пленных.

    Аналогичным образом комендант по делам военнопленных округа «J» стремился добиться выдачи предписанных рационов в инспектируемых им лагерях. Эти нормы, правда, и для него были верхней гранью, переступить которую он не имел права. О подчинённом 1-й бригаде СС лагере в Новгороде-Северском он писал:

    Порции достаточны. Проверка полевых кухонь показывает, что используются даже баранина и телятина. Полковник Маршалл дал указание контролировать поставки из колхозов, чтобы продукты, предназначенные для войск, не поставлялись пленным. [...] Нормы калорий следует сохранить.

    Правда, было ли это «достаточное» снабжение правилом, весьма сомнительно: процент смертности составлял 2% в день, 40% не направляемых на работу пленных были «кандидатами на тот свет» и начальник лагеря из «ваффен СС» не смог объяснить, каким образом возникла разница между заявленным ранее общим числом пленных (12000 чел.) и нынешним числом (2800 чел.)210.

    В другом лагере района, который до сих пор также управлялся ротой СС «скорее плохо, чем справедливо», работающие пленные получали 200 г хлеба, 1000 г картофеля и 200 г капусты (1415 калорий), а неработающие - 125 г хлеба, 500 г картофеля и 100 г овощей (770 калорий). «Проверка еды в посуде показывает, что фактически в большинстве случаев выдаётся ещё меньше»211.

    В 220-м пересыльном лагере в Гомеле «питание было хорошим. Предписанные нормы калорий были почти достигнуты». Однако среди 12800 пленных «кандидатов на тот свет» было «около 2000-3000 чел.», ежедневно умирало «около 400 человек» (3,1%). В другом лагере, 21-м армейском пункте сбора пленных в Конотопе, по данным окружного коменданта «ситуация с питанием пленных в целом хорошая», рационы выдерживаются, «смертность остаётся в допустимых пределах»212. Однако и эти данные следует воспринимать с сомнением, поскольку спустя 4 недели ситуация стала настолько угрожающей, что обер-квартирмейстер 2-й армии, которому тем временем был подчинён лагерь, собирался начать расследование с целью выявления виновных213.

    Насколько известно, предписанные рационы, как правило, не были достигнуты и в январе-феврале214; причём это касается также всей зоны ответственности групп армий «Север» и «Юг»215. Только в марте - мае в отдельных районах по разному и постепенно предписанные нормы были достигнуты. Полковник Маршалл, к тому времени главный комендант по делам военнопленных во всём тыловом районе группы армий «Центр»216, в своём отчёте за март 1942 г. утверждал, что теперь якобы всюду выдаются надлежащие нормы рационов217. Соответственно смертность (в среднем теперь 0,5% в день по сравнению с 0,9% в феврале и 1,4% в январе) наступала в первую очередь не от истощения, а от сыпного тифа и простуды218.

    В других районах была та же картина219. Причину улучшения положения комендант округа «С» (тыловой район группы армий «Север») видел, не без основания, в том, что,

    несмотря на все старания, нежизнеспособные элементы вымерли, а уровень питания оставшихся военнопленных после ряда эвакуации стал выше220.

    Однако была и другая причина:

    Сознание того, что военнопленные представляют собой ценность в виде необходимой рабочей силы, всё более и более укрепляется и оказывает воздействие также на состояние снабжения221.

    То, что раньше из-за большого количества пленных считалось невозможным и даже не нужным, теперь ввиду нехватки рабочей силы стало цениться даже на фронте. Если осенью 1941 г. казалось, что рабочая сила имеется в избытке, так что каждое подразделение могло держать своих «домашних рабов»222, то теперь количество пленных настолько уменьшилось, что даже в прифронтовой зоне потребность в военнопленных далеко превосходила их наличие223.

    Мнение, что пленные необходимы в качестве рабочей силы, - уже летом 1941 г. его разделяли некоторые войсковые командиры, - большинство восприняло гораздо позже. При этом решение, принятое в октябре 1941 г. об использовании пленных в военной экономике не имело заметных последствий. Сознание того, что «в будущем каждый отдельный военнопленный должен рассматриваться как дополнительная рабочая сила для Германии»224, очень медленно проникало в армии в среднем и низшем звене, и к весне 1942 года этот процесс ещё не завершился. Ещё в мае 1942 г.

    отдельные органы снабжения [...] видели в выдаче продуктов для военнопленных всего лишь ненужную обузу для армейских органов снабжения, что и приводило к сокращению рационов225.

    Этот пример не единичен. Так, в зоне ответственности коменданта по делам военнопленных округа «J» случалось, что «не имеющие на то права подразделения вермахта» не долго думая захватывали предназначенные для лагеря пленных машины с продовольствием, а администрация пассивно к этому относилась; что лагеря получали слишком мало поддержки от интендантов, а армии и дивизии вообще не оказывали им никакой помощи226. Приказы о питании пленных зачастую трактовали по своему собственному усмотрению: приказ и послушание здесь более не имели безусловной силы227. У многих солдат сложилось мнение, которое разделялось также руководством вермахта и сухопутных сил: что пленный, который не работает, не хочет работать и что голод - лучшее средство для поддержания дисциплины. Сам Рейнеке заявил перед представителями службы по делам военнопленных из ОКВ и ОКХ 4 сентября 1941 г., что, мол, опыт показывает,

    что даже за лёгкие проступки невыдача пищи на полдня или на целый день оказывает очень благотворное и воспитующее действие228.

    Для создания и укрепления этого мнения прилагались усилия пропагандистски обосновать «необходимость» выдавать пленным лишь самые минимальные рационы. Частота, с которой это случалось, показывает, что в войсках были ещё солдаты, у которых сохранились человеческие чувства и которые в меру своих сил старались в отдельных случаях смягчить положение пленных. В приказе Манштейна от 20 ноября 1941 г. по этому поводу говорилось:

    Ситуация с продовольствием на родине требует, чтобы войска и в дальнейшем питались за счёт оккупированной страны и чтобы сверх того предоставляли родине как можно больше припасов отсюда. [!] Большая часть населения, особенно во вражеских городах, должна голодать. Но, несмотря на это, из неверно понимаемой человечности пленным и населению, - если только они не находятся на службе немецкого вермахта, - ничего нельзя давать из того, что отрывает от себя наша родина [!]229.

    Аналогичные аргументы за 6 недель до этого приводил фон Рейхенау230. Это целиком и полностью соответствовало указаниям, которые исходили из управления пропаганды штаба оперативного руководства вермахта и отдела пропаганды сухопутных сил. Последний в одном из своих приказов подробно объяснил, как следует освещать тему «Питание фронта и родины» во фронтовых газетах. Так же противоречиво, как и в приказах фон Рейхенау и фон Манштейна здесь, с одной стороны, утверждалось, что если население советских городов вынуждено голодать, то это, мол, вина советского правительства, которое приказало вывезти или уничтожить все припасы; с другой стороны, буквально в следующем предложении звучал призыв, чтобы войска «и в дальнейшем жили за счёт этой страны» и сверх того вывозили излишки на родину. Немецкий солдат

    должен отказаться от того, чтобы отдавать населению что-либо из своей пищи. Он должен сказать себе: Каждый грамм хлеба или других продуктов, который я из великодушия даю населению в оккупированных областях, я забираю у немецкого народа и тем самым у своей семьи. [...]

    Поэтому солдат должен оставаться твёрд при виде голодающих женщин и детей. Если он этого не сделает, он создаст помехи питанию нашего народа. Противник испытает теперь судьбу, которую нам уготовил. Только он несёт за это ответственность перед миром и историей231.

    Даже опыт зимы 1941-1942 гг. не смог внести изменения в эту принципиальную позицию. Руководство сухопутных сил пыталось путём организационных изменений и критики «пороков» исправить ситуацию. Однако руководство сухопутных сил, также как и национал-социалистское руководство, пыталось добиться 2-х взаимоисключающих друг друга целей: эксплуатации продовольственного потенциала захваченных областей, чтобы и дальше обеспечивать питание войск за счёт этих территорий, а излишки вывозить на территорию рейха; и эксплуатации рабочей силы советского населения и военнопленных232. Как и прежде неизменной оставалась задача - как можно меньше возлагать на немецкое население тяготы войны, -как в сфере питания, так и в сфере труда, - чтобы избежать всякого неудовольствия, а тем самым и угрозы для режима. Только весной 1943 года руководство сухопутных сил оказалось готово принципиально изменить «позицию в сфере обращения с [советским] населением и военнопленными»233.

    б) Эвакуация

    «Период повышенного риска» для пленных, то есть период между взятием в плен и прибытием в стационарный лагерь234, как правило, длился для советских пленных особенно долго. Это происходило не только от того, что сеть путей сообщения Советского Союза не обладала густотой и пропускной способностью западноевропейской сети, которая во время кампании на Западе позволила без особых сложностей решить проблему эвакуации и питания 1,9 млн. военнопленных, вставшую перед руководством сухопутных сил в мае - июне 1940 г. И далеко не в первую очередь от того, что расстояния, которые требовалось преодолеть, были здесь гораздо обширнее, а количество людей, которых следовало эвакуировать и прокормить, намного больше. Эти факторы имели важное, но отнюдь не решающее значение.

    Во время кампании на Западе старались в соответствии с требованиями Женевской и Гаагской конвенций как можно скорее эвакуировать пленных из района боевых действий. При этом использовались прежде всего колонны возвращавшихся с фронта порожняком грузовиков из-под продовольствия, а также специально предназначенные для перевоза пленных поезда235. Не говоря о том, что советские военнопленные уже в широком масштабе использовались на различных работах в прифронтовой зоне, здесь было также предусмотрено, что не нужных для этого пленных следует эвакуировать на возвращавшихся порожняком машинах, чтобы избежать на дорогах заторов из-за пеших колонн236.

    Однако на практике это редко осуществлялось. Представляется, что как комендатуры путей сообщения, так и руководители автоколонн в большинстве случаев просто отказывались перевозить советских пленных. Комендант округа «J» сообщал 7 июля 1941 года, что железнодорожная комендатура Брест-Литовска отказалась от перевозки пленных из-за возможного «заражения и завшивления вагонов». Автоколонны брали пленных только на прицепы, но в сами машины «не грузили, так как шофёры возражали против этого ввиду возможного завшивления машин»237. Хотя по приказу фон Шенкендорфа «в дальнейшем это следовало прекратить», полковник Маршалл сообщал, что руководители порожних колонн и железнодорожные службы по прежнему отказываются эвакуировать пленных в тыловые районы238. По-видимому, не помогло и то, что квартирмейстер тылового района группы армий «Центр» обратился в штаб группы армий «Центр» с просьбой распорядиться расширить эвакуацию пленных по железной дороге239: В июле 1941 г., по крайней мере, в тыловом районе группы армий «Центр» эвакуация пленных «поневоле, несмотря на большие расстояния, осуществлялась в основном пешим порядком». И только в конце августа пленные стали эвакуироваться поездами, тогда как прежде им, как правило, приходилось идти пешком240. В зоне ответственности других групп армий готовность железнодорожных ведомств и автоколонн брать с собой пленных была столь же мала241. Командование 9-й армии было готово признать справедливость отговорок этих органов: первоначально предусмотренная эвакуация пленных автоколоннами и поездами «невозможна по гигиеническим соображениям»242. Поэтому неудивительно, что генерал-квартирмейстер сухопутных сил 31 июля уступил и вместо эвакуации предусмотренным ранее способом распорядился в дальнейшем проводить её, как правило, пешим порядком;

    чтобы не создавать этим помех и препятствий для доставки продуктов питания,

    он разрешил также проводить эвакуацию:

    (1) железнодорожным транспортом, идущим порожняком, с открытыми товарными вагонами, если из-за напряжённого положения с транспортом нельзя будет использовать специальные поезда для военнопленных. Перевозка военнопленных в закрытых товарных или пассажирских вагонах была запрещена.

    (2) автоколоннами, идущими порожняком2*3.

    Это решение ОКХ было принято не только из стремления всеми возможными способами ускорить наступление, так как марширующие колонны пленных приводили к «пробкам» на дорогах. Определённое влияние на него оказало также желание учитывать «настроение» в войсках и идеологические ожидания национал-социалистского руководства.

    Наряду с этим принципиальным решением руководства сухопутных сил, ставившим эвакуацию пленных поездом и на грузовых машинах на самое последнее место, и без того плохая ситуация с транспортом также способствовало тому, что вплоть до поздней осени пешие марши оставались правилом244. Кроме того, после создания рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина» были приняты столь сложные условия получения разрешения на перевозку пленных по железной дороге, что, к примеру, «проходили недели», пока транспорт из тылового района группы армий «Центр» доходил до рейхскомиссариата «Остланд», - к слову сказать, прежде отчасти входившего в состав этого тылового района!245

    Так дошло до тех страшных переходов, которые уже в августе привели к невероятным жертвам246. Например, из зоны ответственности группы армий «Центр» пленные в августе 1941 г. двумя маршрутами доставлялись в генерал-губернаторство и Восточную Пруссию, - через пространство длиной около 500 км, которое пленные, проходя каждый день по 25-40 км, одолели за 3-4 недели247. С удалением линии фронта эти расстояния возрастали. Так, пленные из битвы под Киевом, как уже говорилось, должны были пройти в сентябре - октябре более 400 км до стационарных лагерей на территории рейхскомиссариата «Украина». Пленные из двойного сражения под Вязьмой и Брянском также должны были пешком одолеть участки Брянск - Гомель и Вязьма - Смоленск (около 250 и 150 км соответственно), и только тогда их поездом отправили в рейхскомиссариат «Остланд»248. По меньшей мере в октябре большинство пленных в тыловом районе группы армий «Центр» эвакуировали пешим порядком. Ещё в начале декабря айнзацгруппа СС «Б» сообщала из Смоленска о волнениях среди населения по поводу

    трупов русских пленных, которые пали во время перехода от истощения или болезней и в большом количестве лежат на всех дорогах маршрута249.

    Из приказов, которые неоднократно издавались армейским командованием и другими ведомствами, видно при каких обстоятельствах происходила эта эвакуация. Примером является приказ 403-й охранной дивизии, через зону которой в тыловом районе группы армий «Центр» проходил один из маршрутов, от 4 сентября 1941 г.:

    Эвакуация пленных не может рассматриваться как второстепенная, побочная задача. [...]

    Об их снабжении в установленных размерах следует проявлять своевременную заботу. Нельзя требовать от пленных больших усилий при переходе, если они недостаточно накормлены. Нужно, как и прежде, стремиться использовать железную дорогу и автоколонны. Места привалов на марше и далее следует оборудовать с привлечением местных жителей.

    Жителей деревень в районе маршрута следует обязать давать продовольствие. Глупо, чтобы охранники под угрозой оружия запрещали населению давать пленным продовольствие.

    Поведение охранников следует контролировать. Необходимо постоянно разъяснять им их права и обязанности.

    Недостойное обращение с военнопленными со стороны охраны следует всячески пресекать. Однако при попытках к бегству или неповиновении следует применять самые суровые меры250.

    Как видно из сказанного, зачастую никто, по-видимому, не чувствовал себя ответственным за питание пленных251. Последний абзац приказа указывает на проблему, о которой ещё будет сказано более подробно: жестокость охранников, которая происходила оттого, что обессиленных пленных можно было заставить идти дальше только применяя самые жестокие средства.

    Проблема обострилась с наступлением холодов. Пешие марши в тыловом районе группы армий «Центр» из-за холодов и состояния здоровья пленных в ноябре более не проводились252. Но теперь и по железной дороге транспортировать их стало гораздо сложнее. Уже в сентябре комендант по делам военнопленных округа «J» запросил ОКВ, «можно ли теперь в холодное время года перевозить пленных в закрытых вагонах»253, - уже 19 сентября имели место ночные заморозки, а с 10 октября, сначала временно, а затем постоянно - заморозки и снегопад254. Однако этот запрос, видимо, успеха не имел, так как квартирмейстер тылового района группы армий «Центр» докладывал позднее, что в октябре в зону командующего войсками рейхскомиссариата «Остланд» было отправлено 200000 пленных: Военнопленные перед эвакуацией получили горячую пищу и перевозились в несколько этапов с тем, чтобы не подвергать их слишком длительному пребыванию на холоде в открытых вагонах255.

    Ещё в ноябре транспортировка в «открытых вагонах» являлась правилом. После осмотра 131-го пересыльного лагеря в Бобруйске полковник Маршалл распорядился, чтобы пленные в будущем больше не перевозились в открытых вагонах, так как во время последней транспортировки из Бобруйска в Минск (около 200 км) погибла пятая часть пленных - 1000 чел.256 Только 26 ноября, после того как в течение по меньшей мере 3-х недель стоял мороз257, действовавшая в зоне ответственности группы армий «Центр» 2-я полевая транспортная комендатура ввела принципиально новый порядок эвакуации пленных258. Организация такой транспортировки была крайне сложна: согласие на транспортировку теперь должен был давать только уполномоченный офицер по транспорту тылового района группы армий «Центр» или руководство транспорта вермахта «Северо-востока»; причём при транспортировке в рейхскомиссариат «Остланд» заявку следовало подавать за 96 часов, а внутри тылового района группы армий «Центр» - за 72 часа259. Поскольку «вагоны не отапливались и в дороге были трудности с выдачей продовольствия, транспорты должны были быть в пути не более 12-18 часов». Пленные поэтому должны были перевозиться поэтапно, а поезда на промежуточных станциях загружаться новыми пленными. Предотвращение побегов и беспрепятственное прохождение других транспортов считались безусловно приоритетными: разгрузка и выдача продовольствия должны были производиться «по возможности в светлое время суток», поезда должны были «находиться под охраной до наступления рассвета». Пленные должны были заблаговременно доставляться к местам погрузки, «чтобы это никоим образом не нарушило ход погрузки». Всё это означало, что пленные, которые в большинстве случаев были крайне плохо одеты или у которых отобрали зимнюю одежду260, должны были часами стоять на холоде в ожидании погрузки.

    Этот приказ, который предположительно был составлен по решению генерал-квартирмейстера, также не привёл к повсеместному прекращению транспортировки пленных в открытых вагонах. Довольно часто ведомства-отправители были заинтересованы лишь в том, чтобы любым способом избавиться от пленных, не думая о последствиях. В середине января комендант по делам военнопленных округа «С» в тыловом районе группы армий «Север» жаловался, что при перевозке пленных из района 16-й армии «на одном из транспортов [...] умерло несколько сотен человек». Во время транспортировки из 13-го армейского пункта сбора военнопленных в Чудове 16 января 1942 г. из 2347 пленных «1600 прибыли едва живыми, а 760 - умерли». При погрузке «уже 400 чел. были в таком плохом состоянии, что их пришлось везти на поезд в санях». Из другого транспорта с 2000 пленных живыми прибыл лишь 661 человек, остальные замерзли, сбежали или были расстреляны при попытке к бегству, - пленные перевозились на открытых платформах261.

    В конце концов, не было большой разницы в том, перевозились ли пленные в открытых или неотапливаемых закрытых товарных вагонах. При перевозке в таких товарных вагонах из рейхскомиссариата «Остланд» за один маршрут умирало «от 25 до 70% пленных», в том числе и потому, что во время многодневного пути их практически не кормили262.

    Если руководство вермахта и сухопутных сил и оказалось готово к изменению своей позиции, то это в первую очередь объясняется тем, что согласно решению в конце октября пленные стали рассматриваться как ценная рабочая сила. Слишком поздно, - 8 декабря 1941 г., - отдел по делам военнопленных ОКВ составил перечень условий, которые следовало соблюдать при перевозке пленных263: в товарных вагонах следовало установить печки; пленным должны были выдать одеяла и верхнюю одежду, а также соломенные подстилки для защиты от холода. Далее, перед отправкой требовалось провести двукратную дезинсекцию для предотвращения заражения сыпным тифом. В каждом вагоне следовало перевозить не более 50 пленных; необходимо было обеспечить «регулярное питание в пути, возможность отправления естественных потребностей вне вагона при длительных стоянках и т. д.»264. Этот приказ, правда, можно рассматривать лишь в качестве создания алиби, ибо никаких материальных условий для его выполнения создано не было. Квартирмейстер тылового района группы армий «Центр» отмечал:

    Этот приказ практически невыполним из-за отсутствия печей, соломы и одеял. При очень сильных морозах в это время (до - 30°) транспортировка по железной дороге очень затруднительна и её по возможности следует избегать. Опыт показывает, что смертность при таких перевозках чрезвычайно высока265. Рабочая группа 4-хлетнего плана по использованию рабочей силы оказывала настойчивое давление на отдел по делам военнопленных ОКВ с целью добиться ускоренной отправки пленных на территорию рейха, а тем самым и увеличения имеющейся рабочей силы266, но быстрое распространение сыпного тифа в лагерях и продолжающийся рост количества неработоспособных пленных фактически привели к прекращению транспортировок в начале декабря 1941 г.267; только в марте они постепенно возобновились268. Перевозки зимой, как и прежде, приводили к большим потерям. Перевозка, при которой не умер или не убежал хотя бы один пленный, была редкостью: когда в марте 1942 г. транспорт с 3080 пленными без всяких потерь прибыл из генерал-губернаторства в стационарный лагерь II В Хам-мерштейн (Померания), начальник службы по делам военнопленных особого

    назначения в генерал-губернаторстве получил от отдела по делам военнопленных

    ОКВ особую похвалу:

    Особенно следует отметить образцовое оборудование вагонов, в частности соломенные матрасы на стенках и на полу против холода, и принятые меры относительно снабжения (выдача сухого пайка)269.

    В заключение следует сказать, что изменение позиции, произошедшее в ОКВ и ОКХ с начала ноября 1941 г. ввиду постепенного осознания необходимости обеспечения немецкой военной экономики рабочей силой, вплоть до весны 1942 года не имело заметных последствий. К этому моменту политическое руководство, вынужденное усилившейся нехваткой рабочей силы, также было готово изменить некоторые приоритеты: так, транспортировка «восточных рабочих» и военнопленных «была поставлена по своей значимости непосредственно за транспортировкой войск и перед транспортировкой грузов»270. Особенно заметно это изменение позиции отразилось в «Инструкции по эвакуации вновь поступающих военнопленных», которую генерал-квартирмейстер сухопутных сил издал 15 июня 1942 года: При эвакуации вновь поступающих военнопленных главной заповедью является то, что военные, политические и экономические принципы ведения войны требуют справедливого обращения с пленными и сохранения их работоспособности:

    /. Экипировка

    Оставлять военнопленным предметы одежды и снаряжения (сапоги, посуду, ложки, одеяла и т. д.) и при эвакуации давать их с собой271. Недостающие предметы одежды и снаряжения снимать с убитых и умерших и раздавать военнопленным. Передавать им трофейные полевые кухни!

    //. Эвакуация пешим порядком

    Использовать все транспортные возможности (автоколонны и т.д.). Отправку пешим порядком по возможности ограничивать. При пешем переходе:

    1) на каждые 25 - максимум 30 км сооружать временные места ночёвок (желательно крытые) и обеспечивать там выдачу горячего питания.

    2) выдавать продовольствие соответственно тяжести перехода. Снабжение организовывать в согласии с хозяйственными органами. К запасам армейских продовольственных складов обращаться лишь в самом крайнем случае272.

    3) численность охраны должна составлять не менее 2-х человек на 100 военнопленных. [...]

    4) маршировать группами, численностью не более 2500 человек. Расстояние между ними должно быть не менее 1 км.

    5) при каждой группе иметь санитарный персонал. Брать с собой достаточное количество транспортных средств для перевозки заболевших в пути пленных.

    III. Эвакуация по железной дороге. [...]

    3) использовать возможно более близкие к месту назначения станции, чтобы избежать длинных пеших переходов и сохранить трудоспособность пленных.

    4) заранее позаботиться о выдаче горячей пищи военнопленным во время перевозки в согласии с полномочными органами. Везти с собой сухой паёк в закрытых вагонах. На остановках пополнять запасы питьевой воды.

    5) Брать с собой достаточное количество охраны.

    [...]

    Довести приведённые выше указания до сведения каждого немецкого солдата, занятого снабжением или охраной военнопленных211.

    Уже неоднократно говорилось о том, что потери при перевозке пленных были такими огромными в том числе потому, что десятки тысяч пленных расстреливались в пути.

    Вначале стрелковые соединения охраны тылов, предусмотренные для охраны и перевозки пленных, были крайне малочисленными274. Не подлежит сомнению, что при данных условиях малочисленной охране было чрезвычайно трудно эвакуировать в тыл голодных и обессиленных пленных. И если расстрелы не прекращались, несмотря на неоднократные приказы войскового командования, выступавшего против них, то это имело под собой другие причины. 22 августа 1941 г. главнокомандующий группой армий «Центр» фельдмаршал фон Бок записал в своём дневнике следующее:

    При эвакуации военнопленных происходили жестокости, против которых я издал очень суровый приказ273 по армиям. При истощении пленных и невозможности кормить их на длинных маршрутах по широким и безлюдным районам более менее сносно, их эвакуация по прежнему остаётся особенно тяжёлой проблемой276. Несколько позже подчинённые группе армий «Центр» армии получили донесение командующего тыловым районом группы армий о настроениях белорусского населения:

    На его настроение очень негативное влияние оказали будто бы имевшие место бесчеловечные избиения советских военнопленных, которые из-за голода и истощения в конце пути не в состоянии были идти дальше. Случаи такого рода неоднократно происходили на глазах местного населения в Орше в период с 18 по 20 августа [1941 г.]. Белорусы, которые рассказали мне об этом, заявляли, что нет ничего плохого в том, если бьют здорового, ленивого военнопленного, но избиение полуживых, истощённых людей вызывает у всего населения лишь ожесточение и ненависть. У белоруса, которого я знал раньше как лояльно настроенного к немцам и от которого услышал об этих вещах, чувствовалось явное изменение настроения277.

    Почти во всех приказах об эвакуации пленных указывалось, что «с недостойным обращением с военнопленными со стороны сил охраны [...] следует бороться всеми средствами»278.

    Однако устранить подобное обращение с пленными было невозможно. В начале сентября представитель отдела пропаганды сухопутных сил информировал начальника генерального штаба Гальдера о падении дисциплины в войсках на Восточном фронте в связи с «выходками против пленных в тыловой зоне»279. Следует полагать, что руководство сухопутных сил, которое при всей готовности к «беспощадной жестокости» стремилось поддерживать в армии дисциплину, попыталось исправить ситуацию, издав соответствующий приказ280, но и тогда ничего не изменилось. На совещании по поводу подготовки к эвакуации большого количества пленных из окружения советских армий под Вязьмой и Брянском фон Шенкендорф вновь заявил, что «следует уделить большое внимание тому, чтобы эвакуация пленных проходила согласно достоинству немецкого вермахта»281. Однако представ-

    13165

    ляется, что в последующем дела пошли ещё хуже. Комендант 240-го пересыльного

    лагеря в Смоленске докладывал 25 октября 1941 г.:

    Неоднократно случается, что охрана обращается с военнопленными с преувеличенной жестокостью. Так, в ночь с 19 на 20 сего месяца около 30000 пленных, которых не смогли принять в лагере «Север», были отправлены обратно в город. Утром 20 числа только на одном участке от вокзала до лагеря «Север» насчитывалось 125 убитых военнопленных. Большинство из них лежало на дороге с простреленной головой. При этом в большинстве случаев речь шла не о попытке к бегству и не о фактическом сопротивлении, которые только и могут служить оправданием применению оружия. Чтобы избежать в будущем подобным эксцессов, охрана получила соответствующие инструкции; им было заявлено, что с военнопленными следует обращаться строго, но человечно282.

    Немного позже в отчёте о настроениях отдела пропаганды «В» при командующем тыловым районом группы армий «Центр» за первую половину ноября указывалось:

    Продолжаются случаи, когда пленные, которые вследствие полного истощения не могут больше продолжать марш в тыловую зону, просто расстреливаются. Если это происходит в уединённых районах и за пределами населённых пунктов, то население может об этом и не знать. Однако слухи о случаях, когда пленных просто расстреливали в пределах населённых пунктов, распространяются по всему краю со скоростью ветра [...]283.

    Сообщения о расстрелах истощённых пленных не прекращаются. Отдел пропаганды «Б» при командующем войсками «Остланда» в своём донесении о настроениях в Белоруссии в конце ноября 1941 г. обратил внимание на то, что обращение с военнопленными «зачастую сводит на нет всю пропагандистскую работу»:

    Пленные совершенно обессилели из-за недостаточного питания, они падают на своих рабочих местах, остаются лежать на дорогах во время марша и поэтому частично расстреливаются на глазах гражданского населения284. Следующее донесение этого отдела в конце января 1942 г. показывает, что количество случаев такого рода не уменьшилось. В Минске на главной улице во время марша от вокзала к лагерю были расстреляны якобы пытавшиеся совершить побег пленные. Ещё на следующий день трупы «в большом количестве лежали на несколько километров вдоль дороги; только к вечеру отчасти уже начавшие разлагаться трупы были убраны»285.

    Случаи такого рода не ограничивались исключительно рейхскомисариатом «Остланд» и зоной ответственности группы армий «Центр». На юге дела обстояли ещё хуже. Начальник военно-экономического штаба «Восток» генерал-лейтенант доктор Шуберт уже в своём отчёте за вторую половину сентября обратил внимание на то, что настроение население резко ухудшилось из-за нехватки продуктов питания; неоднократное жестокое обращение с военнопленными и тот факт, что пленные от истощения часто падают во время перевозок, также с негодованием воспринимается простым украинским населением286.

    Командир 24-й пехотной дивизии генерал-лейтенант фон Теттау во время эвакуации 200000 пленных из сражения под Киевом 18 октября 1941 года был вынужден отдать приказ о запрете произвольных расстрелов истощённых пленных:

    Там, где того требует поддержание дисциплины среди пленных, следует принимать самые суровые меры. Однако честь солдата и уважение к жизни запрещают нам применять оружие против безоружных и действительно обессиленных военнопленных. [...]

    Чтобы избежать жестокости со стороны войск, применение оружия по решению одного человека допускается согласно этому порядку лишь при внезапной попытке к бегству и явном неповиновении287.

    В этом приказе определённо заметны традиционные ценности, - обычно в связи с обращением с советскими военнопленными никогда не говорилось об «уважении к жизни». Однако это были ценности тех традиций, которые во многих соединениях больше не существовали.

    Такие генералы, как фон Бок, фон Шенкендорф и фон Теттау пытались посредством приказов прекратить издевательства и произвольные расстрелы пленных. Но повторявшиеся рапорты о таких расстрелах из тылового района группы армий «Центр» показывают, что их попытка не увенчалась успехом.

    Даже при нормальных обстоятельствах во время перевозки пленных с фронта в тыловые районы существует опасность жестокого обращения с ними со стороны охраны. Ведь она должна перевозить безликую массу пленных, с которыми, как правило, не может изъясняться, которых считает опасными врагами и которые совсем недавно, возможно, противостояли ей с оружием в руках. Здесь же опасность жестокого обращения усиливалась вдвойне. Уже внешние условия эвакуации способствовали тому, что охранники зачастую могли помочь себе только применяя грубое насилие. Их начальники требовали от них как можно более быстрой эвакуации пленных, но почти ничего не делали для создания материальных предпосылок этого; не были обеспечены ни достаточное питание, ни транспортные средства для больных, ни соответствующая охрана, ни хотя бы самые скромные помещения в местах отдыха. Несколько охранников, утомлённых и обозлённых пешим переходом, - хоть и в гораздо меньшей степени, чем пленные, - были вынуждены гнать вперёд пленных, терявших повиновение из-за лишений и дурного обращения.

    Однако намного важнее было то, что не только национал-социалистская пропаганда, но и приказы руководства вермахта и сухопутных сил самым решительным образом дали толчок этому проявлению жестокости в обращении с пленными288. Эти приказы давали каждому солдату право поступать в отношении пленных по своему усмотрению, ибо любая жестокость могла быть оправдана как «необходимая», если только она не совершалась слишком явно на глазах свидетелей, готовых выступить против. И наверняка не много находилось солдат, готовых при данных обстоятельствах выступить против своих товарищей, даже если они и осуждали их действия.

    Даже распоряжения тех войсковых командиров, которые выступали против дурного обращения, в требовании применять «самые суровые меры» в случае неповиновения и попытки к бегству уже содержали то характерное противоречие, которое с самого начала имело место в соответствующих приказах военного руководства и которое делало возможным их произвольное толкование. И если солдатам, мыслящим в духе национал-социализма, было столь легко обращаться с «большевистекими скотами» соответственно «идеологическим» аксиомам, то это объясняется в первую очередь тем, что они не видели никакой разницы между тем, что приказывало военное руководство, и тем, что отвергалось им как «произвол». Принцип приказа и послушания, на который опиралось руководство сухопутных сил, им самим был подорван путём издания этих приказов. То, что жизнь пленных, а также населения оккупированных областей не имели никакой ценности для политического и военного руководства, судя по пропаганде и «преступным приказам» было ясно даже последнему солдату. Выполнение приказов доказало, что это касалось не только теории. Во многих случаях солдаты становились свидетелями отборов, которые айнзацкоманды проводили на фронте, в пунктах сбора пленных и в лагерях; массовые расстрелы евреев также отнюдь не оставались для них тайной. Почти каждый солдат видел в деревнях или городах трупы повешенных партизан или «пособников партизан», которых часто подолгу оставляли висеть «для устрашения»289. Эвакуация и размещение, а также связанные с этим приказы ещё более подтверждали вывод, что жизнь пленных ничего не стоит, - так стоило ли охраннику пытаться удержать бегущего пленника, если тот всё равно через 2 дня умер бы от голода? Отсюда недалеко было до вывода, что убийство пленных разрешено.

    И действительно, позиция фон Бока и других, которые выступали против расстрелов обессиленных пленных, не разделялась большинством. В этом случае опять-таки видно отсутствие группового согласия, о котором так часто говорилось после войны, поскольку другие командующие придерживались в отношении расстрелов совершенно иной точки зрения. Начальник военно-экономического штаба «Восток» генерал-лейтенант доктор Шуберт вновь докладывал в декабре 1941 г., что наряду с продовольственным положением негативное воздействие на настроение советского населения оказывает «необходимое на сегодняшний день обращение» с пленными:

    Ранее переводчики неоднократно сообщали, что по данным старост и самих пленных большевистская пропаганда о плохом обращении с пленными отчасти не имеет успеха, поскольку обращение с русскими военнопленными во время мировой войны ещё не совсем забыто. Однако если теперь советские пленные тут и там избиваются дубинками, а не имеющие сил идти дальше больные падают и их тут же расстреливают, то это производит на население удручающее впечатление290. Были также войсковые командиры, которые считали расстрелы обессиленных пленных правильным делом, то ли исходя из «военной необходимости», то ли в виде эвтаназии, то ли по расовым или политическим причинам. Руководитель II отдела абвера в управлении разведки и контрразведки в ОКВ полковник Лахузен докладывал 31 октября 1941 г. после инспекционной поездки по фронту:

    Командование 6-й армии [командующий генерал-фельдмаршал фон Рейхенау] отдало приказ о расстреле всех ослабевших пленных. К несчастью, это происходит на улицах, в населённых пунктах, так что местное население является свидетелем всего этого291.

    Естественно, невозможно даже приблизительно сосчитать количество жертв, -от истощения, морозов и расстрелов, - к которым привели эти перевозки. Если на одном этапе транспортировки по железной дороге замерзли сотни пленных, если во время пешего перехода в день гибли или были расстреляны десятки пленных, если, например, в 131-м пересыльном лагере в Бобруйске в середине ноября 1941 г. из 158000 прошедших через него пленных умерло 14777 человек (9,35 %)292, то можно только предполагать, насколько количество пленных сокращалось во время недельного марша от одного привала к другому и через некоторые пересыльные лагеря, пока пленные не прибывали, наконец, в лагеря на территории рейхскомис-сариатов, генерал-губернаторства или рейха.

    в) Размещение

    Третьим фактором, который имел решающее значение для массовой смертности пленных, были условия размещения, предоставляемые пленным. Определённую роль при этом сыграло изменение представлений политического и военного руководства в период между весной и поздней осенью 1941 года относительно того, что следует делать с советскими пленными. Согласно уже рассмотренным принципиальным приказам ОКВ и ОКХ огромная масса пленных уже в прифронтовой зоне должна была привлекаться к работам. Не занятых там на работах пленных следовало размещать главным образом в генерал-губернаторстве и Восточной Пруссии, а на территории рейха - только с особого разрешения ОКВ. Позже будет рассказано, почему национал-социалистское руководство стало, наконец, настаивать на том, чтобы как можно больше пленных было доставлено на территорию рейха. Пока же следует отметить, что ещё в начале сентября основная масса пленных должна была оставаться в прифронтовой зоне и на территории рейхскомис-сариатов. Важной причиной этого было то, что в это время в руководстве вермахта и сухопутных сил всё ещё полагали, будто кампанию на Востоке удастся завершить до наступления зимы и что во всяком случае к этому времени на вновь завоёванных территориях будет установлено безраздельное господство.

    Первое решительное изменение произошло 23 сентября 1941 года, когда было дано согласие на размещение на территории рейха 500000 пленных293. Решающую роль при этом сыграла не потребность в рабочей силе, но боязнь того, что недостаточная охрана огромного количества пленных в прифронтовой зоне может привести к массовому восстанию и тем самым к усилению возникшего уже там партизанского движения294. Вторым шагом было уже неоднократно упомянутое решение конца октября 1941 г. о широком использовании советских пленных на работах в немецкой военной экономике295.

    Однако эти изменения коснулись только размещения пленных в прифронтовой зоне и, возможно, также в рейхскомиссариатах «Остланд» и «Украина», поскольку ни на территории рейха, ни в генерал-губернаторстве предусмотренные в начале лета 1941 г. предельные показатели размещения пленных ещё не были достигнуты. Уже говорилось о том, что для размещения пленных, будь то на территории рейха или в восточных землях, требовалось использовать лишь самые ограниченные средства. Лагеря повсюду должны были строиться самими пленными, причём практически все участки огораживались колючей проволокой и снабжались сторожевыми вышками. Пленные также не должны были получать уже готовые бараки, но должны были сами строить себе помещения, используя самые примитивные средства. Во всяком случае такой вывод получается на основании данных, которыми мы располагаем по территории рейха.

    Советские военнопленные, которых представители ведомства Розенберга посетили в начале июля в стационарном лагере II В Хаммерштейн (Померания), размещались под открытым небом на песке296. В 52-м (Эбенроде) и 53-м (Погеген) офлагах на территории Восточной Пруссии

    пленные [...] поначалу вынуждены были ночевать в вырытых ими ямах. Из-за этого резко выросла смертность. Вскоре, однако, их разместили в самодельных, вырытых глубоко в земле и утеплённых травой бараках. Нары в них состояли из сложенных в два ряда досок и были устланы сеном297.

    Даже на территории рейха, где это явно не было вызвано нехваткой материальных средств, пленные и в ноябре продолжали ютиться в норах, землянках и шалашах298. Правда, осенью на территории рейха были приняты меры по строительству помещений, но стремления построить их как можно быстрее заметно при этом не было. 19 сентября эта проблема обсуждалась на совещании у начальника вооружения сухопутных сил и командующего армией резерва, - совещание предположительно было посвящено подготовке уже упомянутого приказа о размещении на территории рейха 500000 пленных, - но только 17 октября в администрации корпусных округов были направлены соответствующие распоряжения: в одном стандартном бараке299 при использовании многоярусных нар разрешалось размещать на длительный срок до 150 пленных; в случае удаления нар и перегородок, можно размещать на соломенных подстилках до 300 пленных. Кроме того, разрешалось увеличивать количество размещённых в крупных бараках пленных до 900-1200 человек:

    Этот вид размещения - вынужденная и временная мера. Но она предпочтительнее, чем размещение под открытым небом, в норах или в землянках300.

    Это, однако, не означало, что бараки тут же были построены. Только 21 ноября, - то есть после принятого тем временем решения об использовании рабочей силы пленных, - начальник вооружения сухопутных сил и командующий армией резерва распорядился, чтобы «русским лагерям» было выделено по 20 бараков; в этих бараках следовало размещать тех пленных, которые в короткий срок опять смогут стать работоспособными301, - то есть решающую роль сыграла потребность в рабочей силе. Но и принятое под давлением необходимости решение об использовании пленных в военной экономике не привело к нужному результату. Правда, 13 декабря Мансфельд докладывал Герингу, что проблему размещения пленных и советских гражданских лиц, работающих по принуждению, после проведённых им переговоров можно «считать решённой», поскольку имперский уполномоченный по дереву обещал прислать стандартные бараки как для сборных лагерей, так и для лагерей отдельных предприятий и даже ОКВ признало это «особо необходимым»302. Размещение даже тех немногих пленных, которые в те зимние месяцы уже использовались в промышленности, наталкивалось на существенные трудности303. Несмотря на всё более обострявшуюся нехватку рабочей силы, ещё не были готовы к последовательному отказу от идеологически определённых приоритетов. Команда по вооружению в Дортмунде 21 марта 1942 г. констатировала, что, мол,

    известно, что поставки бараков для «гитлер-югенда» считаются более важными, чем поставки бараков для работающих русских304.

    Отсутствие готовности, несмотря на признанную необходимость, постепенно отойти от принципов, которые в первые месяцы войны на Востоке считались незыблемыми, привело к тому, что даже на территории рейха, где возможности в плане организации и инфраструктуры были самыми оптимальными, улучшение размещения, а тем самым и сокращение смертности, было достигнуто далеко не сразу. А условия в присоединённых землях на Востоке были ещё хуже.

    Приготовления, которые были сделаны в оккупированной Польше по размещению советских пленных, уже были описаны. Хотя с самого начала было ясно, что большая часть пленных будет размещена там на зиму, строительство зимних помещений начали, по-видимому, только в начале сентября, после того как отдел по делам военнопленных ОКВ отдал 22 августа распоряжение о размещении находившихся в генерал-губернаторстве пленных на длительный период305. Это означает также, что размещавшиеся до сих пор в генерал-губернаторстве пленные вынуждены были жить, как правило, под открытым небом или в вырытых ими ямах, поскольку бараки стали строиться только теперь. В одном из лагерей в начале сентября скопилось 90000 пленных306. И хотя оберквартирмейстер при командующем войсками генерал-губернаторства признал необходимые работы «важнейшими на данный момент задачами», ОКВ и ОКХ не оказали ему почти никакой материальной поддержки. В середине сентября для строительства зимних лагерей на 400000-500000 пленных обер-квартирмейстеру было выделено всего 34 грузовика, а необходимое горючее к ним предоставлено только после долгих усилий307. Это ещё раз прекрасно иллюстрирует, что именно генерал-квартирмейстер сухопутных сил считал приоритетом: 16 сентября оберквартирмейстер записал в своём военном дневнике, что генерал-квартирмейстер сухопутных сил отказал ему в его просьбе о выделении трофейных грузовиков для строительства лагерей военнопленных. В тот же день генерал-квартирмейстер сухопутных сил

    распорядился предоставить грузовики из трофейных запасов для военно-экономической организации «Восток» [то есть для военно-экономического штаба «Восток»]. Нужно было по меньшей мере 1200 грузовиков для сбора в оккупированных восточных областях мяса и зерна и подвоза их к железнодорожным станциям308. После продолжительных усилий 8 октября и 15 ноября были, наконец, составлены две «маленькие автоколонны»309. В качестве зимних помещений использовались отчасти бывшие казармы, фабрики и тюрьмы, отчасти - бараки. Какие при этом предъявлялись требования, можно предположить исходя из того факта, что в период между 11 октября и 1 ноября число мест в зимних лагерях должно было вырасти со 159000 до 568000, - 100000 из них в «землянках»310. Это среди прочего достигалось тем, что пленным приходилось спать, разместившись на нарах в пять рядов311, - идеальные условия для распространения всякого рода эпидемий.

    Перемещение пленных из «летних лагерей» в «зимние» началось примерно в начале октября, причём пленных перевозили преимущественно на поездах. К 1 ноября 84529 пленных всё ещё находились в летних лагерях, то есть как правило под открытым небом; к 1 декабря там оставалось ещё 24330 человек312.

    Из-за страшной массовой смертности, которая к началу декабря сократила количество пленных в генерал-губернаторстве более чем на половину, запланированные максимальные нормы их размещения достигнуты не были. Так продолжалось до весны, когда условия питания и размещения изменились настолько, что смертность сократилась до «нормального» уровня, который и тогда, правда, превышал уровень смертности среди прочих пленных, - говоря точнее, было достигнуто то количество пленных, которое соответствовало установленным немецким руководством условиям существования.

    Источники дают очень мало информации о конкретной ситуации в лагерях. Некоторые данные имеются разве что по 307-му стационарному лагерю в Дебли-не, который долгое время являлся очень крупным лагерем и в котором также повидимому царили ужасающие условия. Пленные 307-го стационарного лагеря были доставлены сюда, а именно в бывшую цитадель Деблина, расположенную у впадения Випра в Вексель, в конце октября из «особого лагеря» в Бяла-Подляске. Ужасающие условия царили уже в Бяла-Подляске; в сентябре из скопившихся там пленных 20000 были больны дизентерией, и к 19 сентября умерло 2500 человек313. Затем, в октябре начался сыпной тиф, который был занесён также и в Деблин, когда туда были переведены пленные314.

    В Деблине почти ничего не было сделано для размещения пленных; одни из них без одеял лежали в сырых, не отапливаемых казематах крепости, тысячи других - под открытым небом в крепостных рвах. Питание было столь скудное, что пленные съели всю листву с деревьев и траву; как и в других лагерях имели место случаи каннибализма315. На 30 ноября в живых ещё оставалось 14162 пленника; к этому времени даже немецкие учреждения считали ситуацию настолько угрожающей, что не желали принимать более никаких пленных316. Сколько пленных погибло в этом лагере, установить невозможно, однако названная Шимоном Дат-нером цифра - от 200 до 500 человек в день в период с октября по декабрь 1941 г. -вполне вероятна317. Массовая смертность в Деблине продолжалась всю зиму. 2 февраля поступило предложение закрыть лагерь по соображениям гигиены, что и было сделано в начале марта 1942 г.318 Помимо Деблина ситуация с пленными была особенно угрожающей в лагерях Холма, Острова, Островца, Седльце, Пере-мышля и Беньяминова; поэтому в начале декабря 1941 г. охрана этих лагерей стала получать «повышенное довольствие для поднятия морального духа»319.

    О территории рейхскомиссариатов «Остланд» и «Украина» источники также отсутствуют. Данные о смертности, которые имеются за декабрь месяц, позволяют, однако, сделать вывод, что положение там было таким же плохим, как и в генерал-губернаторстве.

    Источников по прифронтовой зоне опять-таки несколько больше. Отчёты об инспекционных поездках коменданта по делам военнопленных округа «J», как и другие уже названные источники дают достаточно информации и о размещении пленных.

    В летние месяцы главными критериями для вместимости лагеря считались прежде всего возможности охраны и оборудование кухонь. Армии иногда, по крайней мере в отдельных случаях, не долго думая эвакуировали целые населённые пункты, чтобы создать там места для армейских пунктов сбора пленных320. Войска действующей армии уделяли мало внимания строительству лагерей; армейские пункты сбора пленных и пересыльные лагеря также почти не находили у них поддержки. Так, например, 240-й пересыльный лагерь, который в конце ноября 1941 г.

    принял в Ржеве ещё один лагерь с более чем 5000 пленных, только тогда и приступил к строительству более менее сносных помещений321. Очень многое при этом зависело от того, брался ли комендант лагеря за это дело с энергией и находчивостью или судьба пленных была ему совершенно безразлична322.

    Насколько удалось установить, к подготовке зимних помещений в тыловом районе группы армий «Центр» приступили только в сентябре:

    Особое внимание уделялось рытью канав, подвозу щебня для дорог, кладке печей,

    размещению военнопленных в крытых и по возможности закрытых помещениях,

    созданию мастерских и зимостойких уборных323.

    При постройке лагерей очень скоро обнаружилась нехватка досок и прежде всего транспортных средств324, - здесь, как и во всех прочих случаях лагерям для пленных уделялось наименьшее внимание.

    Особый интерес представляет здесь сравнение отчёта об инспекционной поездке полковника Маршалла и отчёта о деятельности его начальника, квартирмейстера в тыловом районе группы армий «Центр». Последний докладывал в ноябре 1941 г. следующее:

    Строительство лагерей продолжается уже в зимних условий и продвинулось столь далеко, что в настоящее время всех находящихся в лагерях военнопленных можно разместить под крышей и в отапливаемых помещениях. [...] Для пленных построены нары.

    В декабре он докладывал:

    Строительство продолжается [...] Большие трудности возникли из-за нехватки таких строительных материалов, как дерево, жесть и проволока, а также из-за отсутствия транспортных средств. Несмотря на это, помещения оборудованы таким образом, что их можно считать подходящими для зимовки военнопленных325. Если же сравнить этот отчёт с отчётами полковника Маршалла, - которые отчасти являются основой для отчётов квартирмейстера, - то складывается гораздо менее отрадная картина. Согласно этим отчётам приготовления до сентября месяца ограничивались лишь созданием для пленных навесов; но и под этими крышами они могли только лежать на земле. Зачастую им приходилось стоять, чтобы при плохой погоде все пленные могли найти здесь защиту, но и это не всегда было возможно326. В ноябре большинство пленных уже находилось под крышей, но о размещении в отапливаемых помещениях речь могла идти только в редких случаях. Пленные в большинстве случаев лежали в больших залах, и по крайней мере в некоторых случаях без деревянных и соломенных подстилок на голой земле327. Некоторые лагеря были «в образцовом состоянии», что впрочем не касалось условий размещения пленных, поскольку смертность там была не намного меньшей, чем в других местах328. В декабре, насколько известно, ничего не изменилось; помещения можно считать «подходящими для зимовки пленных» только в том случае, если применять крайне низкие мерки. В 22-м армейском пункте сбора пленных в Новгороде-Северском «большая часть пленных располагалась в землянках» и «только с помощью ручных гранат их удавалось выгонять на свет Божий». В 19-м армейском пункте сбора пленных в Михайловском из 10400 пленных в «приличных, отапливаемых помещениях [...] можно было нормально разместить только 5000 человек»; пленные лежали на досках без соломы. 21-й армейский пункт сбора пленных в Конотопе также был переполнен, умывальников не было, «помещения, одежда и санитарные условия требовали улучшения»329. Согласно ещё одному отчёту, содержание пленных в этом лагере, который существовал с конца сентября, ещё в январе 1942 г. было «безнадёжным и недостойным человека; около 120 пленных всё ещё ютились в вырытых в земле ямах»330.

    В последующие месяцы условия размещение улучшались очень медленно, да и то в основном за счёт сокращения количества пленных. Ещё в конце марта полковник Маршалл жаловался на то, что расширению или строительству лагерей мешает отсутствие строительных материалов и транспортных средств; «все более менее пригодные здания» заняты войсками и потому не отдаются под помещения для пленных331. Это позволяет заключить, что размещение пленных, несмотря на сокращение их количества, по прежнему оставалось невыносимым.

    Размещение пленных оказывало решительное влияние на уровень смертности. В особенности это касается периода с сентября по ноябрь, когда огромная,масса пленных не получала практически никакой защиты от холодной и сырой осенней непогоды и приближающейся зимы. Но и позднее холод в неотапливаемых или почти неотапливаемых помещениях по прежнему определял уровень смертности. Донесение из 240-го пересыльного лагеря в Ржеве от 14 декабря 1941 г. проливает на это яркий свет:

    Опыт показал, что число смертных случаев в значительной мере зависит от холода. Так, в чрезвычайно холодные дни с 5 по 12 декабря оно возросло до 88-119 чел., ас ослаблением холодов 8 декабря снизилось до 98-62 чел. Затем с наступлением оттепели количество смертных случаев сократилось до 47 чел. 9 декабря и до 30 чел. 10 и 11 декабря. С возобновлением холодов кривая смертности постоянно шла вверх: 35 чел. - 12 декабря, 38 - 13-го и 53 - 14 декабря332. Ответственность за такое состояние дел в большинстве случаев лежит не на администрации лагерей; если ситуация не стала хуже, то за это следует благодарить именно их