Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    МЫСЛЬ, ВООРУЖЕННАЯ РИФМАМИ
    В. Е. ХОЛШЕВНИКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Что такое русский стих
  • I. XVIII век
  •   Стих XVIII века
  •   В. К. Тредиаковский (1703–1768)
  •   1. Элегия . (Отрывок)
  •   2. Ода парафрастическая псалма 143 . (Отрывок)
  •   3. Ворон и Лисица
  •   4. Тилемахида . (Отрывок)
  •   М. В. Ломоносов (1711–1765)
  •   5. Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния
  •   6. Ода парафрастическая псалма 143 . (Отрывок)
  •   7. Ода на день восшествия на всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 ГОДА . (Отрывки)
  •   8
  •   9
  •   10. На сочетание стихов российских
  •   11. Разговор с Анакреоном . (Отрывок)
  •   А. П. Сумароков (1717–1777)
  •   12. Ода парафрастическая псалма 143 . (Отрывок)
  •   13. Семира . Трагедия . (Отрывок)
  •   14. Гимн Венере
  •   15. Сонет
  •   16. На суету человека
  •   17. Час смерти
  •   18. Эпиграмма
  •   19
  •   20. Ворона и Лиса
  •   21
  •   22
  •   23
  •   24. Двадцать две рифмы
  •   И. Ф. Богданович (1743–1803)
  •   25. Душенька . Древняя повесть в вольных стихах . (Отрывок)
  •   Г. Р. Державин (1743–1816)
  •   26. На смерть князя Мещерского
  •   27. Ключ
  •   28. Разные вина
  •   29. Видение Мурзы . (Отрывок)
  •   30. Осень во время осады Очакова . (Отрывок)
  •   31. Ласточка
  •   32. Снигирь
  •   33. Шуточное желание
  •   34. Фонарь . (Отрывок)
  •   Н. М. Карамзин (1766–1826)
  •   35. Осень
  •   36. Эпитафия
  •   37. <Песня из повести «Остров Борнгольм»>
  •   38. Илья Муромец
  •   39. Impromptu[9] . Графине Р**, которой в одной святошной игре досталось быть королевою
  •   40. Триолет Лизете
  •   А. Н. Радищев (1749–1802)
  •   41. Бова . (Отрывок)
  •   Ю. А. Нелединский-Мелецкий (1752–1829)
  •   42. Загадка акростическая
  •   Примечания
  • II. Первая половина XIX века
  •   Стих первой половины XIX века
  •   И. А. Крылов (1768 или 1769–1844)
  •   1. Ворона и Лисица
  •   2. Петух и Жемчужное Зерно
  •   3. Лебедь, Щука и Рак
  •   А. Ф. Мерзляков (1778–1830)
  •   4. Чувства в разлуке
  •   К. Н. Батюшков (1787–1855)
  •   5. Эпитафия
  •   6. Надпись на гробе пастушки
  •   7. Мои пенаты
  •   8. Разлука
  •   9. Мой гений
  •   10. <В. Л. Пушкину>
  •   В. А. Жуковский (1783–1852)
  •   11. Вечер
  •   12. Моя богиня . (Отрывок)
  •   13. Певец во стане русских воинов . (Отрывок)
  •   14. Светлана . (Отрывок)
  •   15. Эолова арфа . (Отрывок)
  •   16. Песня
  •   17. Мщение
  •   18. Жалоба пастуха
  •   19. Двенадцать спящих дев
  •   20. Узник . (Отрывок)
  •   21. Песня
  •   22. Воспоминание
  •   23. Орлеанская дева . (Отрывок)
  •   24. Замок Смальгольм, или Иванов вечер
  •   25. Шильонский узник . Повесть . (Отрывок)
  •   26. Ночной смотр
  •   27. <А. С. Пушкин>
  •   28. Рустем и Зораб . Персидская повесть, заимствованная из царственной книги Ирана (Шах-Наме) . (Отрывок)
  •   Н. И. Гнедич (1784–1833)
  •   29. Ласточка
  •   30. Амбра
  •   А. С. Пушкин (1799–1837)
  •   31. Певец
  •   32. Руслан и Людмила . (Отрывок)
  •   33
  •   34. Адели
  •   35. Ночь
  •   36. Вакхическая песня
  •   37. И. И. Пущину
  •   37 а
  •   38
  •   39
  •   40. Приметы
  •   41
  •   42. Труд
  •   43. Домик в Коломне . (Отрывки)
  •   44. Сказка о медведихе . (Отрывок)
  •   45. Эхо
  •   46
  •   47. Будрыс и его сыновья
  •   48
  •   49. Езерский . (Отрывок из неоконченной поэмы)
  •   50
  •   А. А. Дельвиг (1798–1831)
  •   51. Русская песня
  •   52. Русская песня
  •   53. Романс
  •   54. Вдохновение
  •   А. А. Бестужев (1797–1837) и К. Ф. Рылеев (1795–1826) . Сочиненные совместно агитационные песни
  •   55
  •   56 . (Отрывок)
  •   Из «Подблюдных песен»
  •   57
  •   58
  •   А. И. Одоевский (1802–1839)
  •   59. Тризна
  •   60. А. М. Янушкевичу, разделившему со мною ветку кипарисовую с могилы Лауры
  •   61. Брак Грузии с Русским царством
  •   И. И. Козлов (1779–1840)
  •   62. Вечерний звон
  •   Е. А. Баратынский (1800–1844)
  •   63. Поцелуй
  •   64. Звезда
  •   65
  •   66. Последний поэт . (Отрывок)
  •   67
  •   68. Звезды
  •   69
  •   А. И. Полежаев (1804 или 1805–1838)
  •   70. Песнь пленного ирокезца
  •   71. Провидение . (Отрывок)
  •   72. Песнь погибающего пловца . (Отрывок)
  •   73. Песня
  •   Н. М. Языков (1803–1846)
  •   74. Песня
  •   75. Бессонница
  •   М. Ю. Лермонтов (1814–1841)
  •   76. Баллада
  •   77. Желание
  •   78. Небо и звезды
  •   79. Земля и небо
  •   80. Казачья колыбельная песня
  •   81
  •   82. И скучно и грустно
  •   83
  •   84. Из Гете
  •   85. Тучи
  •   86. Завещание
  •   87. Сказка для детей . (Отрывок из поэмы)
  •   88
  •   89. Утес
  •   90
  •   91. Свиданье . (Отрывок)
  •   92. Листок
  •   93
  •   И. П. Мятлев (1796–1844)
  •   94. Фантастическая высказка
  •   95. Фонарики
  •   А. В. Кольцов (1809–1842)
  •   96. Песня
  •   97. Не шуми ты, рожь
  •   98. Русская песня
  •   99. Русская песня
  •   100. Русская песня
  •   101. Русская песня
  •   Е. П. Гребенка (1812–1848)
  •   102. Песня
  •   103. Черные очи
  •   К. К. Павлова (1807–1893)
  •   104
  •   105. Серенада
  •   Примечания
  • III. Вторая половина XIX века
  •   Стих второй половины XIX века
  •   Ф. И. Тютчев (1803–1873)
  •   1
  •   2. Двум сестрам
  •   3. Безумие
  •   4. Листья
  •   5. Silentium![14]
  •   6. Весеннее успокоение
  •   7. Сон на море
  •   8
  •   9
  •   10. День и ночь
  •   11. Русской женщине
  •   12
  •   13
  •   14. Поэзия
  •   15
  •   16. Последняя любовь
  •   17
  •   18
  •   И. С. Тургенев (1818–1883)
  •   19. (В дороге)
  •   20
  •   А. А. Фет (1820–1892)
  •   21
  •   22
  •   23
  •   24
  •   25
  •   26
  •   27. Певице
  •   28
  •   29
  •   30
  •   31. Горячий ключ
  •   32
  •   33
  •   34. Шопену
  •   35
  •   36
  •   37
  •   А. К. Толстой (1817–1875)
  •   38
  •   39
  •   40. Благоразумие
  •   41
  •   42
  •   43
  •   44
  •   45
  •   46
  •   Я. П. Полонский (1819–1898)
  •   47. Татарская песня
  •   48. Песня цыганки
  •   49. На берегах Италии
  •   Н. А. Некрасов (1821–1877)
  •   50. Говорун . (Отрывок)
  •   51. Тройка
  •   52. Псовая охота . (Отрывок)
  •   53
  •   54. Гробок
  •   55
  •   56
  •   КОРОБЕЙНИКИ . (Отрывки)
  •   57
  •   58. Песня убогого странника
  •   59. Рыцарь на час . (Отрывки)
  •   60
  •   61. Зеленый шум[15]
  •   62. О погоде. Крещенские морозы . (Отрывок)
  •   63. Недавнее время . (Отрывок)
  •   64
  •   М. Л. Михайлов (1829–1865)
  •   65 . <Из Гейне>
  •   66
  •   67. Эпиграммы
  •   В. С. Курочкин (1831–1875)
  •   68
  •   Д. Д. Минаев (1835–1889)
  •   69 . (Отрывок)
  •   70. Эпиграммы
  •   71. Рифмы и каламбуры
  •   Л. Н. Трефолев (1839–1905)
  •   72. Песня о Камаринском мужике . (Отрывок)
  •   73. На бедного Макара и шишки валятся . (Отрывок)
  •   К. К. Случевский (1837–1904)
  •   74. На кладбище
  •   75. Зимний пейзаж
  •   А. Н. Апухтин (1840–1893)
  •   76
  •   М. Н. Соймонов (1831–1888)
  •   77. Бабье дело
  •   Л. А. Мей (1822–1862)
  •   78. Секстина
  •   79. Галатея . (Отрывок)
  •   80. Юлий Кесарь и Сервилия . (Из цикла «Камеи»)
  •   Примечания
  • IV. Начало XX века
  •   Стих начала XX века
  •   К. Д. Бальмонт (1867–1942)
  •   1. Фантазия
  •   2. Нить Ариадны
  •   3
  •   4. Камыши
  •   5
  •   6. К Бодлеру
  •   7. Безветрие
  •   8. Придорожные травы
  •   9. Я не знаю мудрости
  •   10. Прерывистый шелест
  •   11. Гимн Солнцу
  •   12. Лунный свет
  •   13. Творцам сих садов
  •   14. Тишь
  •   15. Кто кого
  •   16. Капля
  •   Ф. К. Сологуб (1863–1927)
  •   17. Восьмидесятники
  •   18
  •   19
  •   20
  •   21
  •   22
  •   23
  •   24. Звезда Маир
  •   25. Лунная колыбельная
  •   26. Триолет
  •   В. Я. Брюсов (1873–1924)
  •   27. Творчество
  •   28. Тени
  •   29. Туманные ночи
  •   30. Ночью
  •   31
  •   32. В Дамаск
  •   33. Конь Блед . (Отрывок)
  •   34. Фонарики
  •   35. Холод
  •   36. Встреча
  •   37
  •   38. Сухие листья
  •   И. Ф. Анненский (1856–1909)
  •   39 . (Музыка отдаленной шарманки)
  •   40. Кэк-уок на цимбалах
  •   41. Тоска отшумевшей грозы
  •   42. Träumerei[16]
  •   43. Призраки
  •   44. Перебой ритма . Сонет
  •   45. Вербная неделя
  •   46. Лишь тому, чей покой таим
  •   47. Тринадцать строк
  •   48
  •   А. А. Блок (1880–1921)
  •   49
  •   50
  •   51
  •   52
  •   53. Незнакомка
  •   54. Незнакомка . (Отрывок из пьесы)
  •   55
  •   56
  •   57. На поле Куликовом
  •   58
  •   59
  •   60
  •   61
  •   62
  •   63. Роза и Крест . (Отрывок из пьесы)
  •   64. Анне Ахматовой
  •   65. Коршун
  •   Андрей Белый (1880–1934)
  •   66
  •   67. Игры кентавров
  •   68. В полях
  •   69. Серенада
  •   70. Ночью на кладбище
  •   71. Тело стихий
  •   Вяч. Ив. Иванов (1866–1949)
  •   72. Taedium phaenomeni[18]
  •   73. Троицын день
  •   74. Вечеровое коло
  •   75. Роза обручения . (Из «Газел о розе»)
  •   76. Адонис . Рондель
  •   М. А. Волошин (1877–1932)
  •   77 . (Из цикла «Киммерийские сумерки»)
  •   78. Corona astralis[19] . Венок сонетов
  •   И. А. Бунин (1870–1953)
  •   79. Песнь о Гайавате . (Отрывок)
  •   Максим Горький (1868–1936)
  •   80. Песня о Буревестнике
  •   Саша Черный (1880–1932)
  •   81. Гармония
  •   82. Переутомление
  •   83. Желтый дом
  •   84. Критику
  •   85. Обстановочка
  •   86. На вербе
  •   87. Пасхальный перезвон
  •   88. Под сурдинку
  •   89. Ошибка
  •   90. Стилисты
  •   91. Утром
  •   92. Во имя чего?
  •   93. Зирэ
  •   94
  •   М. А. Кузмин (1875–1936)
  •   95
  •   96. Газела . (Из цикла «Венок весен»)
  •   97. <Рондо>
  •   98. Второй удар . (Отрывок)
  •   А. А. Ахматова (1889–1966)
  •   99
  •   100
  •   100 а
  •   101. Отрывок
  •   102
  •   103. 8 ноября 1913
  •   104
  •   105
  •   106. Двустишие
  •   107. Поэма без героя . (Отрывок)
  •   О. Э. Мандельштам (1891–1938)
  •   108. Царское Село
  •   109
  •   110
  •   111
  •   112
  •   113
  •   114
  •   115
  •   116
  •   117
  •   Игорь Северянин (1887–1941)
  •   118. Серенада
  •   119. Кензель
  •   120. В грехе — забвенье
  •   121. Элементарная соната
  •   122. Nocturne
  •   123. И ты шел с женщиной
  •   124. В кленах раскидистых
  •   125. — Мороженое из сирени!
  •   126. Увертюра
  •   127. Поэза о старых размерах
  •   В. В. Хлебников (1885–1922)
  •   128
  •   129. Заклятие смехом
  •   130
  •   131
  •   132
  •   133. Перевертень
  •   134
  •   135. Ладомир . (Отрывок из поэмы)
  •   Примечания
  • V. Советский период
  •   Стих советского периода
  •   Демьян Бедный (1833–1945)
  •   1. Мой стих
  •   2. Птицеловы
  •   В. В. Маяковский (1893–1930)
  •   3. Адище города
  •   4. Скрипка и немножко нервно
  •   5. Пустяк у Оки
  •   6. Военно-морская любовь
  •   7. Лунная ночь
  •   8. Наш марш
  •   9. Тучкины штучки
  •   10. Хорошее отношение к лошадям
  •   11. Прощанье
  •   12. Мелкая философия на глубоких местах
  •   13. Тропики
  •   14. Краснодар
  •   15. Товарищу Нетте, пароходу и человеку
  •   16. Евпатория
  •   17. Монте-Карло
  •   18. Парижанка
  •   19. <Неоконченное>
  •   Н. Н. Асеев (1889–1963)
  •   20. Объявление
  •   21
  •   22
  •   23. Северное сияние . (Бег)
  •   24. Марш Буденного
  •   25. «Черный принц»
  •   26. Автобиография Москвы . (Отрывок из поэмы)
  •   27. Синие гусары
  •   28. Эстафета
  •   29. Перебор рифм
  •   К. И. Чуковский (1882–1969)
  •   30. Крокодил . (Отрывок)
  •   31. Телефон
  •   С. Я. Маршак (1887–1964)
  •   32. <Перевод 60-го сонета У. Шекспира>
  •   33. Горной маргаритке, которую я смял своим плугом
  •   34. Начинающему поэту
  •   35
  •   Б. Л. Пастернак (1890–1960)
  •   36. Зима
  •   37. Зимняя ночь
  •   38. Метель
  •   39. Памяти Демона
  •   40. Гроза моментальная навек
  •   41. Конец
  •   42. Разрыв . (Отрывки)
  •   43. Весна
  •   44. Вторая баллада
  •   45
  •   46. Музыка
  •   М. И. Цветаева (1892–1941)
  •   47
  •   48. Стихи к Блоку . (Отрывок)
  •   49
  •   50
  •   51. Маяковскому
  •   52. На заре…
  •   53
  •   54. Диалог Гамлета с совестью
  •   55
  •   56. Любовь
  •   57
  •   58
  •   С. А. Есенин (1895–1925)
  •   59
  •   60
  •   61. Песнь о собаке
  •   62
  •   63. Кобыльи корабли . (Отрывок)
  •   64. Пугачев . (Отрывок из драматической поэмы)
  •   65. Папиросники
  •   66. Песнь о великом походе . (Отрывок из поэмы)
  •   67
  •   68
  •   69
  •   70. Песня
  •   71
  •   72. Черный человек . (Отрывок из поэмы)
  •   Э. Г. Багрицкий (1895–1934)
  •   73. Птицелов . (Отрывок)
  •   74. Ночь . (Отрывок)
  •   75. Дума про Опанаса . (Отрывок)
  •   76. Трясина . Ночь . (Отрывок)
  •   77. Контрабандисты . (Отрывок)
  •   Из цикла «Cyprinus carpio[22]»
  •   78. Романс карпу
  •   79. Стансы
  •   Н. С. Тихонов (1896–1979)
  •   80. Баллада о гвоздях
  •   81. Баллада о синем пакете
  •   И. Л. Сельвинский (1899–1968)
  •   82. О любви
  •   83. Цыганский вальс на гитаре
  •   Улялаевщина . (Отрывки из эпопеи)
  •   84. Глава I
  •   85. Казачья походная (Из гл. 4)
  •   86. Пушторг . (Отрывок)
  •   87. Сонет
  •   А. А. Прокофьев (1900–1971)
  •   88. Шестая песня о Ладоге
  •   89. Песня улицы Красных Зорь
  •   90. Мы
  •   91. Сказка
  •   92
  •   А. А. Сурков (1899–1983)
  •   93. Девичья печальная
  •   94
  •   95
  •   М. В. Исаковский (1900–1973)
  •   96. И кто его знает…
  •   97. Катюша
  •   98. Ой, туманы мои…
  •   А. Т. Твардовский (1910–1971)
  •   99. Василий Теркин . (Отрывок из поэмы)
  •   100. За далью даль . (Отрывок из поэмы)
  •   М. А. Светлов (1903–1964)
  •   101. Рабфаковке
  •   102. Гренада
  •   103. Песня мушкетеров . (Из пьесы «Двадцать лет спустя»)
  •   104. Итальянец
  •   Н. А. Заболоцкий (1903–1958)
  •   105. Цирк
  •   106. Все, что было в душе
  •   107. Признание
  •   108
  •   109. Это было давно
  •   Л. Н. Мартынов (1905–1980)
  •   110. Вода
  •   111. Хор
  •   Б. П. Корнилов (1907–1938)
  •   112. Соловьиха
  •   О. Ф. Берггольц (1910–1975)
  •   113
  •   В. С. Шефнер (род. в 1915 г.)
  •   114. Зеркало
  •   115. Приземление
  •   П. Д. Коган (1918–1942)
  •   116. Бригантина
  •   Д. С. Самойлов (род. в 1920 г.)
  •   117. Свободный стих
  •   118. Последние каникулы . (Отрывок из поэмы)
  •   119
  •   120
  •   121. Подражание Феокриту
  •   С. С. Орлов (1921–1977)
  •   122
  •   С. П. Гудзенко (1922–1953)
  •   123. Перед атакой
  •   124. Трансильванская баллада
  •   А. А. Вознесенский (род. в 1933 г.)
  •   125. Гойя
  •   126. Стриптиз
  •   127. Рублевское шоссе
  •   128. Монолог рыбака
  •   А. С. Кушнер (род. в 1936 г.)
  •   129. Гофман
  •   130. Дунай
  •   Примечания
  • VI. Приложение
  •   Досиллабический и силлабический стих
  •   Анонимная демократическая поэзия, восходящая к фольклору
  •   1. Повесть о Горе и Злосчастье . (Отрывок)
  •   2. Сказание о попе Саве и о великой его славе . (Отрывок)
  •   Книжная поэзия XVII — первой трети XVIII века
  •     И. М. Катырев-Ростовский (? — ок. 1640)
  •     3. Начало виршем, мятежным вещем
  •     Монах Герман (?–1682)
  •     4
  •     Симеон Полоцкий (1629–1680)
  •     5. Разнствие
  •     6. Частость
  •     7. Слово
  •     Феофан Прокопович (1681–1736)
  •     8. За Могилою Рябою
  •     9. Плачет пастушок в долгом ненастьи
  •     Антиох Кантемир (1708–1744)
  •     10. Сатира I на хулящих учение . К уму своему . (Отрывок)
  •   Примечания
  • Краткий указатель литературы
  • Указатель терминов[23] и сокращения

    Предисловие

    Цель этой антологии — показать на образцах русской поэзии особенности русского стиха. История стиха — существенная часть истории поэзии, поэтому книга в значительной мере отражает и ее историю. Однако стихотворные произведения подбирались здесь прежде всего для показа истории развития русского стиха, его метрики, ритмики, строфики, интонации.

    В каждый исторический период были излюбленные жанры, стихотворные размеры, строфы и т. п., ими писались и пишутся сотни и тысячи стихотворений. Но лучшие поэты постоянно искали новые выразительные средства, и нередко единичные в свое время формы становились впоследствии широко распространенными. Поэтому в антологии наряду с популярными формами представлены и более редкие. В результате количественное соотношение популярных и более редких размеров и строф здесь нарушено; зато ярче рисуется картина поэтических поисков каждой поры.

    Составитель стремился помещать в антологию целые стихотворения, но это не всегда было возможно. Длинные произведения пришлось приводить в отрывках. Многие шедевры не попали в книгу. Так, например, драматический 5-стопный ямб представлен отрывком из «Орлеанской девы» Жуковского, а написанные этим размером драматические произведения Пушкина, А. К. Толстого, А. Н. Островского остались за пределами антологии; помещены вольные ямбы басен и элегий, а «Горе от ума» и «Маскарад» лишь названы.

    В конце книги дан указатель употребленных стиховедческих терминов, совмещенный со списком сокращений, и краткий указатель литературы по стиховедению. Примечания к стихотворениям имеют стиховедческий характер. Реальный комментарий дается только в том случае, если стихотворение без него непонятно.

    В каждом разделе все стихотворения обозначены порядковыми номерами. Отсылки на стихи даются в круглых скобках: римской цифрой указывается раздел, арабской — порядковый номер стихотворения; при ссылках на стиховедческие работы в тексте в квадратных скобках приводятся фамилия автора и номер страницы.[1]

    Большинство стихотворений печатается по 2-му изданию большой серии «Библиотеки поэта». Перепечатки из других изданий оговорены в примечаниях.

    Составитель благодарит рецензентов К. Д. Вишневского и М. Л. Гаспарова за ценные советы и замечания.

    Настоящая антология по истории русского стиха — первый опыт книги такого рода, поэтому просчеты и недостатки в ней неизбежны. Составитель просит все замечания и пожелания направлять по адресу: 199164, Ленинград, Университетская набережная, 7/9, Издательство ЛГУ.

    Что такое русский стих




       Почему мысль из головы поэта выходит уже вооруженная четырьмя рифмами, размеренная стройными однообразными стопами?

    А. С. Пушкин. Египетские ночи

       …У вас ересь. Говорят, что в стихах — стихи не главное. Что же главное? проза? должно заранее истребить это гонением, кнутом, кольями…

    А. С. Пушкин. Письмо к брату Льву
    14 марта 1825 г.

    Салтыков-Щедрин, убежденный прозаик, шутил, что писать стихи — все равно, что ходить по разостланной по полу веревочке, да еще на каждом шагу приседая. Однако нет на свете народа, у которого не было бы стихотворной речи; на ранних стадиях культурного развития она слита с напевом, потом стих отделяется от породившей его песни, сохраняя некоторые ее черты: ритмичность и выделенность звуков слова.

    Некоторые полагают, что содержание стихов то же, что и прозы, что поэзия отличается от нее лишь «красивой формой». Это глубокое заблуждение. Проделаем простой опыт — попробуем выразить прозой, изменив лишь порядок слов, содержание одного знаменитого стихотворения: Я вас любил, может быть, в моей душе любовь не совсем угасла, но пусть она больше вас не тревожит. Я не хочу ничем вас печалить.

    Слова те же, что и у Пушкина, но содержание их очень обеднено. Исчезли деление на стихотворные строчки, ритмическое движение фразы, рифма — и потускнели нежность, любовь, доброта, деликатность, уважение, возвышенное благородство чувств; вместо выражения переживаний остался сухой их перечень.

    Вот почему неверно старинное сравнение содержания художественного произведения с вином, а формы — со стаканом.

    Форма органически связана с содержанием и, более того, форма содержательна.


    I. Метрика

    Чем же отличается стихотворная речь от прозы? Очень удачно это определил Б. В. Томашевский: «1) стихотворная речь дробится на сопоставимые между собой единицы (стихи), а проза есть сплошная речь; 2) стих обладает внутренней мерой (метром), а проза ею не обладает… Для современного восприятия первый пункт значительнее второго» {Томашевский, 10}.

    Оба признака придают речи ритмичность. Первый интернационален. На языках всех народов принято теперь каждый стих печатать отдельной строкой, выделяя его тем самым как основную единицу стихотворной речи. Второй признак сугубо национален и зависит от фонетического строя данного языка, прежде всего от характера слогообразующих гласных.

    Следует предостеречь читателя от появляющихся время от времени «музыкальных» («тактометрических») теорий стихотворного ритма. Суть их сводится к тому, что речевой ритм отождествляется с музыкальным, а стих — с музыкальным тактом, равным по длительности произношения другому такту (стиху).

    Несостоятельность «музыкальных» теорий стиха давно доказана и теоретически {Жирмунский, 14, 16–18; Томашевский, 29, 33–38}, и методами экспериментальной фонетики {Теория стиха, 211–217}.

    Ритм стихов — не музыкальный, а речевой: «В стихе нет ничего, кроме того, что есть в языке» {Тимофеев, 14}. В разговоре, на вывесках, в газетных заголовках постоянно встречаются словосочетания, которые в стихотворном контексте звучали бы как стихи: «Ремонт велосипедов» — 3-стопный ямб, «Овощи и фрукты» — 3-стопный хорей и т. д. Но то, что случайно и незаметно в прозе, организовано и ясно слышно в стихах.

    Какова же «внутренняя мера» русского стиха? В русском стихе ударение в слове подвижно, т. е. может стоять на любом слоге слова: в начале, в середине, в конце (в отличие, например, от польского, в котором ударение падает на предпоследний слог). Изменение места ударения может менять значение слова (мука́ — му́ка) или его грамматическую форму (ру́ки — руки́). Поэтому ударный гласный звук произносится энергично, а безударный редуцируется (т. е. сокращается) и менее отчетлив. Основа ритмичности русского стиха — более или менее урегулированное чередование качественно неравноправных ударных и безударных слогов, при этом главенствующее значение принадлежит ударным. Это общий родовой признак русского стиха; такой стих называют тоническим. Тонический стих имеет ряд по-разному звучащих видов. Самая строгая его форма — так называемый силлабо-тонический стих, в котором чередование ударных и безударных слогов урегулировано наиболее отчетливо. Он господствовал в русской поэзии с конца 30-х годов XVIII в. до XX в., затем потерял свое монопольное положение, но живет и развивается и в наши дни.

    Его противоположность, самая свободная форма — акцентный, или чисто тонический, стих, в котором урегулировано, и то не всегда строго, только расположение ударных слогов, а количество безударных между ними произвольно. Между силлабо-тоникой и акцентным стихом расположен ряд переходных форм. Рассмотрим все эти формы в порядке постепенного убывания урегулированности, что в основном будет соответствовать историческому развитию русского стиха.

    Тредиаковский и Ломоносов, внедрившие силлабо-тонику в нашу поэзию, делили каждый стих на единообразные стопы — 2-сложные, в которых на каждый ударный слог приходится один безударный, и 3-сложные с одним ударным и двумя безударными. Названия стоп и их обозначения были заимствованы из античной метрики (учения о стихотворных размерах), но в древнегреческом языке и латыни ударение было признаком второстепенным. Слоги сопоставлялись по относительной длительности произношения: долгие (графически обозначались –) и краткие (ᴗ). Долгий считался равным двум кратким. В русском стихе знаком – обозначался ударный слог, знаком ᴗ безударный.

    2-сложных размеров два: хорей –ᴗ («Бу́ря мгло́ю не́бо кро́ет» –ᴗ–ᴗ–ᴗ–ᴗ, 4-стопный хорей) и ямб ᴗ– («Пора́, пора́, рога́ трубя́т» ᴗ–ᴗ–ᴗ–ᴗ–, 4-стопный ямб). 3-сложных размеров три: дактиль –ᴗᴗ («Вы́рыта за́ступом я́ма глубо́кая» –ᴗᴗ–ᴗᴗ–ᴗᴗ, 4-стопный дактиль), амфибрахий ᴗ–ᴗ («В глубо́кой тесни́не Дарья́ла» ᴗ–ᴗᴗ–ᴗᴗ–ᴗ, 3-стопный амфибрахий) и анапест ᴗᴗ– («Разъезжа́ются го́сти домо́й» ᴗᴗ–ᴗᴗ–ᴗᴗ–, 3-стопный анапест).

    В приведенных примерах метрическая схема выдержана идеально, но она нередко нарушается, особенно в 2-сложных размерах — хорее и ямбе. Рассмотрим первые четыре стиха «Евгения Онегина»:

    Только в первом стихе схема строго выдержана (полноударный 4-стопный ямб). В остальных по три ударения, одно пропущено. Тредиаковский и Ломоносов считали, что в случае пропуска метрического ударения появляется особая вспомогательная стопа из двух безударных слогов — пиррихий (ᴗᴗ), способная замещать стопу как ямба, так и хорея.

    Стихов с пиррихиями больше, чем полноударных, например, в 4-стопном ямбе полноударных в среднем только около четверти. Это объясняется тем, что в русском языке одно ударение приходится в среднем приблизительно на 3 слога.[2] В стопе ямба и хорея два слога. Если пытаться писать сплошь полноударными ямбами или хореями, придется употреблять только короткие слова. Такая речь будет искусственной и сильно ограничит словарь поэта.

    Ломоносов в первые годы творчества стремился писать только полноударными ямбами (I, 5), но под влиянием критики Сумарокова и Тредиаковского отказался от этого и стал свободно пользоваться длинными словами, как и все последующие поэты до наших дней.

    Кроме пиррихиев встречаются и другие, менее частые нарушения единообразия стоп — сверхсхемные (внеметрические) ударения:

    Шве́д, ру́сский, ко́лет, ру́бит, ре́жет.

    По аналогии с античной стопой из двух долгих гласных такую стопу называли спондеем ––.

    Сверхсхемные ударения, не ломая размера, создают некоторый перебой ритма, выделяя стих из ряда обычных. Они чаще стоят в начале стиха, когда ритмическое движение только начинается, а в середине стиха — обычно после паузы или цезуры. Например: «…Раз он спал || У невской пристани. Дни́ лета || Клонились к осени…».[3] Образуются сверхсхемные ударения всегда только односложными словами. Стих «Брат упросил награду дать» возможен, но стих типа «Брату просил награду дать» поэты не употребляли, так как размер потребовал бы сдвинуть ударение: «Брату́ просил…».

    Но если среди стоп ямба и хорея попадаются пиррихии и спондеи, то стопы перестают быть «однообразными». А ведь ритмичность — это повторение подобных величин: следовательно, стопная теория Тредиаковского — Ломоносова, справедливая в первом приближении, нуждается в уточнении. Оно было произведено в XX в. трудами Андрея Белого (не только поэта, но также теоретика стиха), Б. В. Томашевского, В. М. Жирмунского и других. Современные представления о стихе, принятые большинством стиховедов, таковы.

    Деление стиха на стопы искусственно. Мы их слышим только при скандировании, или скандовке, т. е. при таком мерном чтении, когда на каждый четный слог в ямбе или нечетный в хорее мы ставим сильное ударение, независимо от того, есть оно в слове или нет. Например: «Тяже́-лозво́н-кое́-скака́нье || По по́-трясе́н-ной мо́стово́й». Скандовка — лучший способ определения размера, но для нормального чтения, конечно, не годится. Теперь принято делить стихи на икты, т. е. на сильные места, или сильные слоги, и слабые места (слабые слоги). Ударения стоят на сильных слогах, но не обязательно на всех; только последний икт всегда ударен. Это граница стиха, ударная константа. Слабые слоги за редкими исключениями (сверхсхемными ударениями) безударны. Усовершенствовалась и схема обозначения. Например, стих «Нет, не черкешенка она» обозначали схемой –ᴗ|ᴗ–|ᴗᴗ|ᴗ–. Неопытному глазу трудно уловить здесь 4-стопный ямб. Теперь в общей схеме размера слабый слог обычно обозначают ᴗ, сильный –, знаком ′ обозначают ударение: –́ на сильном слоге, ᴗ́ на слабом слоге. Общая схема 4-стопного ямба получает вид ᴗ–ᴗ–ᴗ–ᴗ–́, а конкретный стих «Нет, не черкешенка она» ᴗ́–ᴗ–́ᴗ–ᴗ–́. Здесь видна и схема размера, и реальное распределение ударений.

    Однако нет нужды усложнять и менять традиционные термины. Поэтому мы и теперь говорим: 4-стопный ямб, пиррихий, спондей и пр., помня, что эти термины условны.

    Пиррихии, сочетаясь в различных комбинациях с ударными иктами, разнообразят ритм 2-сложников. Например, в 4-стопном ямбе теоретически возможны 8 ритмических форм, из которых практически употребляются только 6. Сравним их звучание:

    Те же формы встречаются в 4-стопном хорее.

    Но в каждой форме словоразделы могут располагаться различно: ударение может падать на последний слог слова, предпоследний и т. д. — и это тоже изменяет звучание стиха. Сравним два стиха VII формы: «И па́л коленопреклоне́н» и «Иссле́дователями та́йн». Словораздельных вариаций 4-стопного ямба и хорея насчитывается 38. А в 5-стопном ямбе употребительны уже 10 форм и 124 их вариации.

    В 3-сложниках на 1 сильный слог приходится 2 слабых (соотношение такое же, как и в прозе), поэтому пропуски метрических ударений (в стопной терминологии трибрахии ᴗᴗᴗ) очень редки. В классической поэзии они встречались только в 1-й стопе дактиля:

    Трибрахиев в середине стиха классическая поэзия практически не знала. Даже у такого смелого новатора, как Некрасов, их всего 15, например: «Имя ей Тарбагатай» –́ᴗᴗ–ᴗᴗ–́. У современных поэтов они встречаются чаще, но все же относительно редки, и каждая такая строка — своеобразный ритмический курсив: «За стака́нчиками купоро́са» и даже «Расска́льзывающаяся артилле́рия» (Б. Л. Пастернак).

    Зато сверхсхемные ударения в 3-сложных размерах встречаются чаще, чем в 2-сложных, как в начале, так и в середине стиха. Особенно часто — на первом слоге анапеста (ударный слог в этом случае отделен от другого ударного слогом безударным). При этом сверхсхемное ударение может быть образовано как односложными, так и двусложными словами.

    Однако, если стопа — понятие условное, то возникает вопрос, чем же отличаются друг от друга стихотворные размеры? Рассмотрим следующий остроумный пример {Томашевский, 59}. Исследователь берет 4-стишие из стихотворения Фета «Венера Милосская», написанного 4-стопным ямбом:

    и отбрасывает первые слоги (все первые слова здесь односложны):

    Ямб превратился в хорей. Отсюда вывод: при одинаковой внутренней структуре 2-сложные размеры, ямб и хорей, отличаются друг от друга ритмическим зачином — анакрузой (анакрусой); она определяется количеством слабых слогов перед первым сильным: нулевая в хорее, односложная в ямбе.

    Хорей, дактиль и другие стопы именовали раньше то метром, то размером. Это были синонимы. Мы же, чтобы избежать путаницы, условимся называть метром стопу, т.е. вид 2-сложника или 3-сложника: ямб, анапест и т. д., а размером — стих с известным количеством иктов: 4-стопный ямб, 3-стопный анапест и т. д.

    Стихи одного метра, но разных размеров, звучат различно. Сравним ямбы: «Не знай печали» (2-стопный); «Подруга думы праздной» (3-стопный); «Мой дядя самых честных правил» (4-стопный); «Минувшее меня объемлет живо» (5-стопный); «Дохнул осенний хлад, дорога промерзает» (6-стопный).

    Своеобразно звучат разностопные (неравностопные) стихи с урегулированным чередованием стихов разной длины (II, 11, 41, 45, 68, 69, 80, 82, 88).

    Особая категория — так называемые вольные стихи (в классической традиции чаще всего — вольные ямбы), в которых стихи разной длины чередуются неупорядоченно. Такие несимметричные стихи очень удобны для передачи живой разговорной речи. Вольными ямбами с чередованием стопностей от 6 до 1 обычно писали басни (I, 20; II, 1, 2, 3; V, 1, 2), иногда комедии («Горе от ума») и драмы («Маскарад»). В лирических вольных ямбах колебание стопностей не столь контрастно, обычно от 6 до 4 (II, 33 и др.). В поэзии конца XIX — начала XX в. нередки вольные стихи других метров (IV, 21, 39, 58, 66, 67, 69, 89, 94 и др.). Реже встречаются строфические вольные стихи (III, 17; IV, 21). У Саши Черного, Маяковского и Пастернака встречаются вольные ямбы и хореи с 7-, 8- и даже 10-стопными стихами (IV, 84; V, 15, 42).

    Кроме отличия в размерах разнообразие звучания придают стиху ритмические окончания, или кла́узулы; они различаются по месту ударения от конца стиха. Прислушаемся к следующим строчкам 3-стопного ямба: «Прости мне, милый дру́г» — мужская клаузула; «Подруга думы пра́здной» — женская; «Кипел чудесной си́лою» — дактилическая; «Идет Балда, покря́кивает» — гипердактилическая клаузула.

    На звучание стиха влияет также цезура — постоянный словораздел, делящий стихи на полустишия. В коротких размерах она обычно не употреблялась — их ритмический строй легко улавливается слухом. Но в длинных стихах без цезуры слух уже с напряжением улавливает ритмическую инерцию. Цезура — ритмическая опора для слуха. В классическом 6-стопном ямбе она всегда стояла на 3-й стопе (т. е. после 6-го слога): «Унылая пора! | очей очарованье! || Приятна мне твоя | прощальная краса — || Люблю я пышное | природы увяданье, || В багрец и в золото | одетые леса…» (см. также I, 10, 13, 18; II, 5, 35, 46). Бесцезурные 6-стопные ямбы звучат менее ритмично, это «хромой» размер; в нем обычно преобладают стихи цезурованные, а бесцезурные звучат перебоем (IV, 17; V, 130).

    5-стопный ямб встречается в двух формах: с цезурой на 2-й стопе и бесцезурный. Пример 5-стопного ямба с цезурой: «Роняет лес | багряный свой убор, || Сребрит мороз | увянувшее поле, || Проглянет день | как будто поневоле || И скроется | за край окружных гор» (см. также II, 66, 74; III, 1, 12); бесцезурного: «Уж десять лет ушло с тех пор, и много || Переменилось в жизни для меня» (см. также II, 19, 23, 50, 43, 87; III, 53; V, 35). Ломоносов перевел знаменитую оду Горация 5-стопным ямбом с цезурой на 3-й стопе: «Я знак бессмертия | себе воздвигнул» (I, 8), но этот размер не привился. Ясно, что цезура слышна только в ряде стихов, когда один из словоразделов на протяжении всего произведения стоит на одном и том же месте. 5-стопный ямб с цезурой звучит более мерно, зато бесцезурный — свободнее.

    Таким образом, ритмическое звучание силлабо-тонического стиха зависит от метра, длины стиха или чередования стихов разной длины, характера клаузул, наличия и расположения пиррихиев и сверхсхемных ударений, видов словоразделов, наличия или отсутствия цезур. Из этих элементов возможно огромное количество сочетаний, чем и объясняется ритмическое разнообразие русских стихов.

    Особое положение среди силлабо-тонических размеров занимают пеоны. В античной поэзии пеонами называли 4-сложную стопу с одним долгим и тремя краткими слогами. По месту долгого слога различали: пеон I –ᴗᴗᴗ–, пеон II ᴗ–ᴗᴗ, пеон III ᴗᴗ–ᴗ и пеон IV ᴗᴗᴗ–. В тоническом стихе, как обычно, место долгого занимает сильный слог.

    Пеоны редки, относительно часто встречается 3-стопный пеон III. Крайне редки, единичны остальные пеоны. Пеон I впервые, кажется, применил любитель необычных размеров и длинных строк К. Д. Бальмонт: «Спи́те, полумёртвые, увя́дшие цветы» (IV, 8). Из пеонов II известность получило стихотворение И. П. Мятлева «Фонарики» (II, 95): «Фона́рики, суда́рики, || Скажи́те-ка вы мне…», с которым перекликаются «Фонарики» В. Я. Брюсова (IV, 34). Пеон IV впервые встречается у Бальмонта, однажды — у М. А. Кузмина (Ау, Сергу́нька! серый ски́т осироте́л. || Ау, Сергу́нька, тихий а́нгел пролете́л…»); в наши дни — у А. С. Кушнера (V, 129).

    Особняком от других силлабо-тонических метров стоит 5-сложник. Из 5 теоретически возможных вариантов этого метра встречается лишь один — с постоянным сильным ударением на среднем, 3-м, слоге ᴗᴗ–́ᴗᴗ. Употреблялся он только в жанре народных песен. 5-сложник изредка встречался начиная с XVIII в., но разработал его и часто им пользовался А. В. Кольцов, поэтому его часто именуют кольцовским 5-сложником. В нем, что естественно при такой длине, часто встречаются сверхсхемные ударения, чаще всего на 1-м и 5-м слогах, редко на 2-м и не бывает на 4-м. На 5-м они могут стоять потому, что 5-сложник — почти всегда белый стих, т. е. безрифменный: «Что́, дрему́чий ле́с, || Призаду́мался…» Главное отличие 5-сложника от других метров в том, что он — всегда законченное слово или группа слов. Кольцов писал 5-сложник в одну короткую строку, другие поэты иногда его удваивают, утраивают, даже учетверяют, но и в этом случае после каждой 5-сложной группы стоит сильная цезура. Вот пример учетверенного 5-сложника у Бальмонта: «О, страдатели, насаждатели, о, садовники сих садов…» (IV, 13).

    Благодаря такой структуре и песенному характеру постоянное среднее ударение звучит в нем обычно сильнее сверхсхемных. Формально 5-сложник можно было бы рассматривать как 1-стопный анапест или 2-стопный хорей с дактилическим окончанием — тем более, что Кольцов пользуется им как в чистом виде (II, 97), так и в урегулированном чередовании с анапестом (II, 96) и с 2-стопным хореем (II, 101). Но и звучание, и стихотворная композиция его настолько своеобразны, что его выделяют в особый размер; может быть, его следовало бы назвать стихом (т. е. стихотворной строчкой) особой структуры.

    Перейдем теперь к формам стиха, отклоняющимся от строгой урегулированности силлабо-тоники. Прислушаемся к звучанию следующего 4-стишия Лермонтова: «Страшна в настоящем бывает душе || Грядущего темная даль; || Мы блаженство желали б вкусить в небесах, || Но с миром расстаться нам жаль». Проскандировав, мы обнаружим, что здесь три стиха — амфибрахии, один — анапест. Всего в стихотворении «Земля и небо» (II, 79) по 8 стихов обоих размеров, но расположены они без всякого порядка; между тем наш слух воспринимает не нарушение размера, а только его вариации. Внутренняя структура всех стихов одинакова — 3-сложники. Различаются они лишь анакрузой. Такой размер называют 3-сложником с вариациями анакруз, или с переменной анакрузой (см. также I, 31; IV, 39, 73, 89).

    Если мы вслушаемся в стихотворение того же поэта «Желание» (II, 77), то заметим, что 1-сложные и 2-сложные анакрузы чередуются в нем урегулированно, через стих. В этом случае первая пара стихов в 4-стишии ритмически тождественна второй паре. Поэтому мы различаем 3-сложники с урегулированным и неурегулированным чередованием анакруз. Этот метр в поэзии XIX в. встречался редко (III, 35). 2-сложники с переменной анакрузой в классической поэзии не употреблялись. Изредка встречаются они в поэзии XX в. (V, 24, 65, 127).

    В истории русского стиха — классического и, в особенности, XX в., значительно бо́льшую роль сыграло нарушение внутренней урегулированности 3-сложников. Впервые их применил Тредиаковский в своеобразном размере — русском гекзаметре, или гексаметре. В античном гекзаметре, т. е. 6-мерном, 6-стопном стихе, стопа дактиля –ᴗᴗ могла заменяться спондеем ––, долгий был равен двум кратким. Это придавало стиху ритмическое разнообразие, очень нужное для эпического стиха, которым были сложены такие крупные произведения, как «Илиада» и «Одиссея». В русском языке спондеи –́–́ требовали бы скопления 1-сложных слов –́–́|–́ᴗᴗ, стих стал бы рубленым. В гекзаметре Тредиаковского обычные в 3-сложниках 2-сложные интервалы между ударными слогами иногда заменялись 1-сложными: «Слог „Одиссеи” веди | стопой в Фенелоновом слоге» –́ᴗᴗ–́ᴗᴗ–́|ᴗ–́ᴗᴗ–́ᴗᴗ–́ᴗ. Тредиаковский назвал свой гекзаметр «дактило-хореическим» (замена стопы дактиля хореем, в современной терминологии — стяжение междуударных промежутков). Цезура в гекзаметре подвижна, находится в пределах 3-й стопы, чаще — сразу после ударного слога.

    В небольших лирических произведениях гекзаметр употреблялся в чередовании с пентаметром — «пятимерным». Это элегический дистих, или элегическое двустишие.

    (II, 42; см. также III, 67).

    Античный пентаметр действительно пятимерен: каждое полустишие состоит из двух с половиной стоп –ᴗᴗ–ᴗᴗ–|–ᴗᴗ–ᴗᴗ–.

    Русский пентаметр — это 6-стопный дактиль с двойным стяжением на цезуре и мужским окончанием. Подобно античным стихам, русский гекзаметр и пентаметр — стих безрифменный.

    Начиная с XVIII в. стяжения изредка применялись не только в гекзаметре, но и в других 3-сложниках, например, в стихотворении Державина «Снигирь»: «Что ты заводишь песню военну, || Флейте подобно, милый снигирь» (I, 32). Ритмическая схема первых трех стихов 4-стишия такова: –ᴗᴗ–ᴗ–ᴗᴗ–ᴗ; между 2-м и 3-м иктом — стяжение. Во всем стихотворении стяжения стоят на тех же местах (см. также II, 18).

    В античной поэзии небольшие стихотворения писались часто особыми размерами, логаэ́дами, в которых один стих состоял из различных стоп, но все последующие стихи (а в более сложных случаях — комбинации стихов в строфе) были построены точно так же. Античные логаэды в русском стихе не привились, употребляются обычно лишь в переводах античных авторов и стилизациях (I, 14; V, 121). Попытки применять их в оригинальных стихотворениях остались единичными экспериментами. Приведенное стихотворение Державина можно назвать русским логаэдом.

    Из русских логаэдов и по примеру немецкой поэзии развились дольники, единичные в XIX в. и чрезвычайно популярные от начала XX в. до наших дней.

    (IV, 102).

    Здесь тоже встречаются стяжения, но располагаются они, в отличие от логаэдов, неупорядоченно, что дает возможность ритмического разнообразия. Основной признак дольников: интервалы между иктами переменны, то два слога, то один, обычно с преобладанием 2-сложных, что создает ощутимую инерцию 3-сложников. Встречаются дольники как с постоянной анакрузой, так и с переменной. Наиболее часты 3-дольники (IV, 49), затем 4-дольники сплошные (V, 76) или чередующиеся с 3-дольниками (IV, 101); 2-дольники или дольники вольные (IV, 63) редки.

    Для схем дольников и других еще более свободных размеров обозначение черточками и дужками неудобно. Теперь принято обозначать сильные слоги, как и ранее, черточками, а количество слабых в интервале между ними — цифрами. Общая схема дольников будет выглядеть так: (2/0) – 2/1 – 2/1 –́ (2/0). Цифрой в скобках обозначены анакрузы и клаузулы, колеблющиеся, как и в силлабо-тонике, от 2 до 0. Дробные цифры между иктами показывают, что интервалы между ними могут быть то 2-сложными, то 1-сложными. Так как анакрузы и клаузулы у дольников такие же, как в классических размерах, то самая общая схема дольников, показывающая только их специфику, будет – 2/1 – 2/1 –́. Заметим, что знак ударения стоит только на последнем икте; это значит, что, как и в силлабо-тонике, ударения на всех сильных слогах, кроме последнего, могут пропускаться.

    У 3-дольников может быть 5 основных ритмических форм, звучащих различно:

    Форма I — исходная форма дольника, чистый 3-сложник. Форма IV в изолированном виде — хорей или ямб, но в контексте дольников звучит иначе, подчиняясь общей ритмической инерции дольника. Формы II, III и V встречаются только в дольнике. Весьма своеобразна форма V: в ней пропущен («стянут») не безударный, а ударный слог. Получается интервал в четыре безударных. Эта форма похожа на трибрахий в 3-сложниках (интервал еще длиннее — 5 слогов). Поэты XX в., часто пользующиеся и V формой дольника, и трибрахием, нередко и в 3-сложниках, и в дольниках употребляют их на равных правах (V, 38, 79). Если добавить, что на сильных местах дольника встречаются пропуски ударений, а на слабых — сверхсхемные ударения, то легко понять, как разнообразно звучание дольников (ср., например, IV, 30, 49, 94, 99, 114; V, 16, 62, 74, 76, 101). Исследовавший их М. Л. Гаспаров различает следующие основные типы 3-дольников: «есенинский», в котором преобладает I форма, затем III, остальные реже (V, 62); акмеистский — III и II (V, 95) и «цветаевский» — III и V (V, 51). Это формы урегулированного дольника, в которых отступления отсутствуют или немногочисленны. К ним следует добавить дольник неурегулированный, в котором не столь редки межударные интервалы в 3 или 0 слогов. Такие дольники встречаются у Блока (IV, 52), иногда у Есенина (V, 61), часто у Маяковского (V, 9). Это переходная форма от дольника к тактовику.

    Тактови́к — более свободный стих с амплитудой колебаний междуударных интервалов не в один, а в два слога.

    (V, 80; см. также V, 82, 84).

    Общая формула этого тактовика: … – 3/1 – 3/1 –́.

    Реже встречается другой тип:

    (V, 8).

    Его общая формула … – 2/0 – 2/0 –́.

    Наконец, встречаются тактовики с расшатанной основой, в которых попадаются строки и с 3-сложными, и с нулевыми интервалами, а изредка и 4-сложными — это уже переходная форма к самой свободной форме — акцентному стиху. В нем ритмичность определяется только счетом ударных слогов, количество безударных между ними неопределенно: –х– х – х–… Чаще всего встречаются интервалы от 0 до 4 слогов, реже — 5–6, совсем редко — 7–8. Общая формула акцентного стиха –́ 8/0 –́ 8/0 – …

    (IV, 86).

    В этом стихотворении в каждом стихе по 4 ударения. Такой акцентный стих можно назвать урегулированным. Нередко встречается еще более свободная форма: количество ударений в стихе варьируется. Обычно ритмичность поддерживается тем, что какая-то форма, например, 4-ударник, преобладает, а даже незначительного преобладания достаточно, чтобы наш слух уловил ритмическую инерцию. Другие же стихи чаще всего близки к преобладающей форме, например, 5- и 3-ударники (V, 18). Такова бо́льшая часть «Облака в штанах» Маяковского {Гаспаров, 398–468}.

    Если в силлабо-тонике и дольниках ритмичность создается чередованием групп слогов независимо от смысла (когда́-невшу́т-ку-за́-немо́г), то в акцентном стихе элементарной единицей ритма является слово, что делает его одновременно и смысловой, и ритмической единицей, тем самым сильно его выделяя. Недаром Р. О. Якобсон называл стихи Маяковского поэзией «выделенных слов по преимуществу».[4]

    Чем упорядоченнее расположение безударных слогов между ударными в стихе (а иногда и в целой строфе) дольника и тактовика, тем более они приближаются к логаэдам. Интересные примеры индивидуальных размеров можно встретить у Н. Н. Асеева. Например, в «Синих гусарах» почти все стихи строятся по формуле –́3–́2–́1–́ или –́2–́2–́1–́ («Ра́неным медве́дем моро́з дерёт» или «Чьи́ это та́м голоса́ и сме́х» — V, 27). В «Черном принце» почти все строфы — только двух сходных типов (V, 25). Если все строки стихотворения — это только одна форма дольника (см. у Цветаевой V, 49, 57) или тактовика, то такой «застывший» дольник или тактовик уже превратился в логаэд — новый, не такой, как у Державина. Едва ли не первый пример такого логаэда встречаем у Жуковского (II, 18), но развился он уже в XX в.

    Все перечисленные формы стиха обладали более или менее строгой внутренней мерой. Но есть своеобразная форма стиха, лишенная единого размера, обладающая только первым признаком стихотворной речи: разделенностью текста на ограниченные поэтом строчки-стихи. Это так называемый свободный стих, или верлибр (франц. vers libre).

    Интонационная выделенность каждой строки задана посредством графики.

    Она пришла с мороза
    Раскрасневшаяся…
    (IV, 56; см. также III, 22; IV, 95; V, 117).

    Единичные примеры свободного стиха встречались в XIX в., но развился он в русской поэзии только в XX в., хотя гораздо менее, чем в поэзии других языков. Заметным он стал у нас в первой четверти XX в., затем почти исчез — и опять возрождается в последние 2–3 десятилетия.

    Графика и в классических размерах не безразлична. Очень редкие в классической поэзии «сверхдлинные» размеры (более 6 стоп в 2-сложниках и более 4 — в 3-сложниках) стали достаточно употребительны, начиная с Бальмонта {Исследования, 118–125}. 8-стопный хорей с цезурой нельзя разбить на два 4-стопных. 8-стопный звучит медленнее, протяжнее, потому что стих — основная ритмическая и интонационная единица {Томашевский, 20–25}. Тем более традиционный 6-стопный ямб с цезурой отличается от традиционного легкого 3-стопного.

    Однако поэты XX в. часто пользуются разбивкой стиха на «подстрочия», печатая их «столбиком» или «лесенкой». Если так делить стих на одном и том же месте, т. е. на цезуре, симметрично, то он неизбежно разделится на более короткие стихи: 6-стопный ямб на два 3-стопных и т. д. Но если (как это обычно делал Маяковский и его последователи) такая разбивка асимметрична, то размер стиха от этого не меняется, хотя сильно изменяется интонационный строй. Подстрочия интонационно выделяются, стремятся к обособлению, хотя и меньшему, чем целый стих. Это ясно слышно, например, при сравнении следующих 4-стопных ямбов (V, 45, 100, 110, 122) или 5-стопных 3-сложников (V, 106 и 109). И в обратном случае: если печатать стихотворения сплошь, как прозу (как, по воле М. Горького, были напечатаны «Песня о Буревестнике» и «Песня о Соколе»), слух безошибочно определит размер и позволит только одним способом разбить их на стихи:

    Правда, иногда необычная графика может привести к недоразумениям. Так, шутливое стихотворение «Мне изюм || Нейдет на ум, || Цуккерброд || Не лезет в рот…» (II, 38) может показаться небывалым у Пушкина смешением 2-стопных хорея и ямба. Следующие строки показывают, что это просто 4-стопный хорей, расчлененный для выделения внутренней рифмы; в альбомных стихах, не предназначенных для публикации, поэт мог позволить себе такую шутку {Томашевский, 25}. Внешне сходно, но уже иначе построен «Марш Буденного» Асеева (V, 24): урегулированное чередование 3-стопного хорея с дактилической рифмой и 3-стопного ямба с мужской, т. е. урегулированный 2-сложник с переменной анакрузой. Но такая пара может сливаться в 7-стопный хорей с внутренней рифмой (здесь возможны оба определения). Редкий чистый 2-сложник с переменной анакрузой — «Папиросники» Есенина (V, 65); в них не все стихи можно слить в пары.

    Возникает вопрос, имеют ли метры и конкретные размеры какие-либо связи с содержанием стихотворных произведений? Несомненно, непосредственной связи с темой, предметным содержанием, нет и быть не может, за исключением очень редких случаев звукоподражаний: маршевых ритмов и т. п. Речь может идти только об экспрессивных ореолах размеров, и то весьма относительных. Нередко, к сожалению, встречающиеся в литературе упоминания об «унылых» анапестах, «веселых» или «игривых» хореях и пр. опровергаются очень просто: достаточно указать на ряд стихотворений, написанных одним и тем же размером и самых различных по жанру, теме, настроению (см., например, 4-стопный хорей. I, 2, 11, 33, 38, 41; II, 21, 51, 65, 67, 75; III, 40, 54, 57, 66, 69). Но некоторые закономерности уловить все же можно. Длинные (многосложные) размеры обычно передают речь замедленную, более торжественную — таковы гекзаметры, 6-стопные ямбы, 5-стопные 3-сложники. Короткие размеры (2- и 3-стопные 2-сложники и 2-стопные 3-сложники) — это обычно стихи легкие или комические (II, 7, 34, 94; V, 87). Размеры средние (4-стопный ямб, 4-стопный хорей, 3-стопные 3-сложники), совпадающие с средней длиной русской синтагмы, т. е. обособленного интонационного отрезка фразы в 7–9 слогов, стали уже в XIX в. поистине универсальными: ими писали на любые темы и во всех жанрах (особенно это относится к самому распространенному размеру русской поэзии — 4-стопному ямбу). Такие размеры сами по себе экспрессивно нейтральны.

    Но обычное не есть обязательное. 2-стопные ямбы и хореи Полежаева звучат трагически (II, 71, 72); экспрессия определяется прежде всего содержанием стихотворений.

    Однако литературная традиция может как бы прикрепить тот или иной размер к определенной теме или жанру. Тогда сам ритм вызывает привычные жанровые, тематические и, в особенности, экспрессивные ассоциации.

    Так, в XVIII в. 6-стопный ямб со смежной рифмовкой и чередованием мужских и женских пар, так называемый александрийский стих, был первоначально «героическим» размером высокой поэмы и трагедии, а 4-стопный ямб — одическим; но оба размера вскоре стали универсальными. Начиная с А. П. Сумарокова, вольный ямб стал басенным стихом (I, 20), хотя им изредка писали даже оды (I, 17); И. А. Крылов этим размером написал все басни (см., напр., II, 1, 2, 3), кроме одной («Стрекоза и муравей» — 4-стопный хорей). Басни Д. Бедного (V, 1, 2) и С. Михалкова тоже написаны вольным ямбом.

    Очень устойчив экспрессивный ореол 3-стопного пеона III мужского, со смежной рифмовкой, реже белого. Начиная с Сумарокова, им писали в жанре подражания народной протяжной песне, в которой девушка или женщина (реже мужчина) изливали любовные страдания. Приведем ряд примеров, чтобы показать, как сходно звучат стихи в сходной теме на протяжении двух столетий: «Не грусти, мой свет, мне грустно и самой, || Что давно я не видалася с тобой…» (А. П. Сумароков, 1770; I, 23); «Что не девица во тереме своем || Заплетает русы кудри серебром…» (А. Ф. Мерзляков, 1805); «Скучно, девушки, весною жить одной; || Не с кем сладко побеседовать младой…» (А. А. Дельвиг, 1824); «..Делу ноченьку мне спать было невмочь, || Раскрасавец барин снился мне всю ночь…» (Е. П. Гребенка, 1841; II, 102); «Зашумели над затоном тростники. || Плачет девушка-царевна у реки…» (С. А. Есенин, 1914; V, 59); «…Буду плакать, буду суженого звать, || Буду слезы на порошу проливать…» (А. А. Сурков, 1930; V, 93).

    Традиция настолько прочна, что применение этого размера в других жанрах с другой тематикой воспринимается как нечто необычное (III, 74; IV, 15, 23; V, 126). У Б. П. Корнилова тема традиционно, но необычно чередование мужских и женских рифм (V, 112). Трагически разудалой плясовой звучит этот размер в «Песне о камаринском мужике» Л. Н. Трефолева (III, 72), восходящей к народной песне, и совсем веселой пляской у К. И. Чуковского: «Ах, как весело, как весело Шакал || На гитаре плясовую заиграл» (V, 30). Все эти исключения лишь подтверждают правило и одновременно доказывают, что экспрессивный ореол размера зависит прежде всего от поэтической традиции.

    Еще более устойчива народно-песенная традиция 5-сложника (II, 96, 97, 101).

    Ритмическая проза и фольклорный стих здесь не рассматриваются, о подражаниях народному стиху будет сказано во вступительных статьях к I и II разделам и к приложению.


    II. Рифма

    Из всех звуковых повторов наиболее заметный и регулярный — рифма. Наиболее общим и теоретически точным будет такое определение рифмы: «…всякий звуковой повтор, несущий организующую функцию в метрической композиции стихотворения» {Жирмунский, 246}. Рифма — важный и звуковой, и композиционный, и смысловой элемент стиха. «Рифма возвращает вас к предыдущей строке, заставляет вспомнить ее, заставляет все строки, оформляющие одну мысль, держаться вместе» {Маяковский, 105}.

    Из всех видов рифм (начальных, срединных и пр.) наибольшее распространение в европейской поэзии получило концевое созвучие. Созвучие в конце стиха перед паузой слышится отчетливее, чем в начале; ритмический строй и звуковой повтор подчеркивают и усиливают друг друга. Этим объясняется и важность рифмы, хотя существуют стихи и без рифм, так называемые белые.

    Рифма — явление историческое, изменчивое. В XVIII—XIX вв. господствовала за редкими исключениями точная рифма, т. е. совпадение звуков рифмующихся слов, начиная от ударного гласного и до конца; полна́ — дна́ (мужская), пра́вил — заста́вил (женская), зако́ванный — очаро́ванный (дактилическая). Заметим, что речь идет не о буквах, а о звуках. Поэтому вполне точными будут рифмы лоб — поп, мяла — мало, луг — люк, искусство — чувство и т. д. Напротив, строго — чужого не образуют рифмы, так как одной буквой обозначаются здесь разные звуки (г — в).

    Обычай в XVIII—XIX вв. узаконил ряд незначительных отступлений от точности (впрочем, некоторые поэты их избегали). 1. Рифмы с ударными и — ы: бы́л — возмути́л и т. п. Некоторые лингвисты считают эти гласные вариантами одной фонемы (и смягчает предшествующий согласный, ы — нет); поэтому рифмы этого типа вряд ли даже можно считать отступлениями от точности. 2. Усечение в женских и дактилических рифмах конечного й: Та́ни — мечта́ний и т. п. В ударном слоге звуки произносятся отчетливее и энергичнее, поэтому мужские рифмы типа свежо́ — чужо́й считались недостаточно точными, их избегали. 3. Созвучие опорного й с опорным мягким согласным в открытой мужской рифме: я — меня и т. п. (по установившемуся в русской поэзии обычаю в рифме должны быть созвучны минимум два звука: рифмы типа люби — иди, она — душа, допустимые, например, в немецкой поэзии, считались недостаточными; поэтому в мужских рифмах с открытым конечным слогом, т. е. оканчивающимся на гласный звук, требовалось совпадение опорного, т. е. предударного, согласного: светла — игла и т. п.).

    Если созвучие ударного гласного и заударной части слова обогащалось совпадением опорного согласного (узоры — взоры), такие рифмы назывались богатыми и особенно ценились.

    Рифма ведет происхождение от синтаксического параллелизма, частого в фольклоре и древней литературе. В этом случае в конец стиха, например в былине, попадают одинаковые части речи в одной грамматической форме, что рождает более или менее точное созвучие: «А поехал Вавилушка на ниву, || Он ведь нивушку свою орати, || Еще белую пшеницу засевати, || Родну матушку хочет кормити…» («Вавило и скоморохи»).

    Древнейшая форма книжной рифмы — именно такая грамматическая, или суффиксально-флективная, рифма: отбивает — отгоняет, нехотящий — зрящий и т. п. Поэты XVII в. пользовались почти исключительно грамматической рифмой.

    Грамматическая рифма, в особенности глагольная (гулял — бежал, идет — ползет и т. п.), была наиболее легкой и однообразной. Начиная с XVIII в. стала цениться рифма разнородная, образованная разными частями речи: ночь — прочь, полна — дна и т. п. (I, 5). Но грамматическая рифма не исчезает вплоть до наших дней.

    В стихах XVIII в. рифма свидетельствует о господстве «высокого», церковнославянского произношения стихов во всех жанрах, как «высоких» (ода, поэма), так и «низких» (басня, эпиграмма). Признаки его следующие: 1. Ударное е́ перед твердыми согласными произносилось как е, а не как о (ё): потек рифмовалось с человек, а не с урок. Даже в подражаниях народной песне можно было встретить такие рифмы: «Пусть их много, — красна девица в ответ, — Сердце милого другого не найде́т» (М. Д. Суханов, 1828). 2. Не употреблялась рифма с сочетанием заударных о — а, типа слухом — духам, так как в церковнославянском произношении обычным было оканье. 3. г произносилось как щелевое, а не смычное, поэтому при разных концевых буквах преобладала рифма вдруг — дух, а не вдруг — стук. Люди старшего поколения и сейчас произносят бох, а не бог; прежде такое произношение ряда слов церковнославянского происхождения было господствующим во всех классах общества. Живое разговорное произношение в стихах вытесняет «высокое» не сразу и неравномерно в первой половине XIX в.

    В наши дни прилагательные типа «милый» произносятся под влиянием орфографии так, как пишутся, в церковнославянской форме. В XVIII в. и во времена Пушкина произносили, а иногда и писали, в исконной русской форме — мой милой друг. Поэтому рифмы типа мой милый — ратной силой были совершенно точными. Еще полвека назад в литературном произношении возвратные глаголы произносились с твердым с, следовательно, точными были рифмы типа ус — сержусь. Рифмующиеся слова надо произносить так, как произносил поэт. И если Крылов рифмовал иногда спёрло — горло, иногда нет — пойде́т (II, 1, 3), если Пушкин рифмовал в «Евгении Онегине» то семьёй — тафто́й, то смуще́нный — отме́нной, мы должны при чтении стихов, независимо от современного произношения, сохранять рифму, ибо «без рифмы стих рассыплется» {Маяковский, 105}.

    Стремясь обогатить свой стих оригинальными рифмами, вызывающими новые смысловые ассоциации, поэты иногда ставят в конце строки редко употребляющиеся слова — имена собственные или варваризмы (иноязычные слова). Например, в балладах Жуковского: Морве́ны — сте́ны, Минва́на — тума́на и т. п. (II, 15). К редким и оригинальным относились составные рифмы, в которых одно слово рифмуется с двумя: где́ вы — девы и т. п. При этом одно из слов либо совсем не имеет ударения (частицы), либо имеет ослабленное (личное местоим.), но в рифме исчезающее. Разновидностями составных являются рифмы каламбурные, в которых сочетаются слова с одинаковым или сходным звучанием и разным значением: стихия — стихи я и т. п. Очень часты они у Д. Д. Минаева (III, 70, 71). Составные рифмы, особенно каламбурные, долго считались комическими, употреблялись большей частью (но не исключительно) в стихотворениях шутливых.

    Не следует думать, однако, будто достоинства рифм всегда связаны с их оригинальностью и необычностью. Во-первых, стремление пользоваться только необычными рифмами может привести к вычурности и искусственности. Во-вторых, особенности рифм связаны с особенностями жанра и стиля произведения, его синтаксическим и интонационным строем. Эффектные в говорном стихе или в жанре сатиры и юмора, они могут быть неуместны в напевном лирическом стихе. Стих песенного или романсного строя тяготеет к синтаксическому параллелизму, а с ним вместе появляется и грамматическая рифма. В I главе «Евгения Онегина» очень много (около 15%) эффектных рифм: не мог — занемог, дама — Бентама, Феокрита — Смита и т. п. В стихотворении «Я помню чудное мгновенье» преобладают грамматические рифмы: мгновенье — виденье, мятежный — нежный и т. п. В сатире Некрасова много эффектнейших рифм, вроде Боржия — не топор же я; «Не все ж читать вам Бокля! || Не стоит этот Бокль || Хорошего бинокля… || Купите-ка бинокль!». В его лирических стихотворениях такие рифмы редки, зато часты грамматические: утешения — спасения, изолью — спою и т. п. (III, 59).

    Однако самые звонкие и когда-то оригинальные рифмы при частом их употреблении становятся банальными, ощущаются как звуковой и смысловой трафарет: радость — младость, человек — век и т. п. Смысловое значение таких рифм ослаблено. В «Путешествии из Москвы в Петербург» Пушкин писал: «Думаю, что со временем мы обратимся к белому стиху. Рифм в русском языке слишком мало. Одна вызывает другую. Пламень неминуемо тащит за собою камень. Из-за чувства выглядывает непременно искусство. Кому не надоели любовь и кровь, трудный и чудный, верный и лицемерный и проч.». Пессимистическое предсказание Пушкина не оправдалось: репертуар рифм неизмеримо расширился благодаря употреблению рифм неточных.

    Неточная рифма (шубу — шуму, молятся — волочится, хвалится — пятится и т. п.), обычная в фольклорных жанрах (пословицы, поговорки, скоморошьи прибаутки, раёшный стих), проникла и в первые литературные произведения, ориентированные на эти жанры (VI, 2); но уже развитая силлабическая поэзия ее отвергла. В XVIII в. неточной рифмой на иной лад пользовался Державин: уедине́нный — царевны, ласточка — касаточка и т. п. (I, 29, 31), но устойчивой традиции не создал. Отдельные опыты были и в XIX в. Так, Некрасов иногда рифмовал звонкие согласные с глухими: многолетнюю — последнюю (III, 59). Со второй половины XIX в. стали распространяться приблизительные рифмы, в которых при одинаковых согласных заударные гласные различались: береза — слезы, душо́ю — ретиво́е и т. п. Любил их и теоретически обосновал их применение А. К. Толстой (III, 42, 40).

    Широкоупотребительными становятся неточные рифмы разных видов в XX в. В начале века к ним иногда обращались Брюсов, Блок и другие поэты, а со времени Маяковского они становятся обычными.

    Нарушения точности созвучий могут быть различными. Рифмы, в которых гласные созвучны, а согласные различны (чаще не все) называют ассонансами, т. е. однозвучными, с одинаковыми гласными: облако — около, принятый — выпито и т. п. (IV, 59; V, 4, 10, 12 и др.). Часто встречаются усеченные рифмы — с усечением конечного согласного: плечо — ни о чем, хорошо — ушел, люди — верблюдик, мелко — человеком и т. п. (V, 4, 9, 15 и др.). Значительно реже встречаются неточные рифмы, в которых слова отличаются ударными гласными, так называемые диссонансы: тающая — веющая, лик — снег, слушайте — лошади, лень — лань и т. п. (IV, 54; V, 10, 22). Редкими в начале XX в. были рифмы неравносложные, в которых рифмовались мужские окончания с женскими и т. д. Они стали обычными в практике Маяковского и последующих поэтов: нянька — на ноги, фоксы — фокусы и т. п. (IV, 31; V, 10, 13, 14, 29 и др.). Изменяется составная рифма. Если в классической составной рифме в каждом созвучии было только по одному ударному слову (тип где́ вы — де́вы), то теперь развивается рифма, сохраняющая ударение всех слов в рифме. Маяковский иногда подчеркивает «лесенкой», делением на подстрочия, что оба слова надо произносить раздельно: «Лет до ста́ | расти́ || нам | без ста́рости. || Год от го́да | расти́ || нашей бо́дрости. || Славьте, | мо́лот | и сти́х, || землю мо́лодости» («Хорошо!», см. также V, 5, 7, 10, 13, 28, 29 и др.).

    Ослабление точности заударного созвучия часто компенсируется созвучием предударной части. Брюсов называл это передвижение созвучия влево от ударного гласного «левизной» рифмы. Теперь обычно называют это глубокой рифмой. В четверостишии Маяковского

    Где найдешь, | на какой тариф,
    рифмы, | чтоб враз | убивали нацелясь?
    Может, | пяток | небывалых рифм
    только и остался, | что в Венецуэле

    созвучие э́лясь — э́ле — слабое. Зато рифма углубляется на целых 3 слога: вали нацелясь — Венецуэле.

    Развитием глубокой рифмы явилась все чаще встречающаяся за последние десятилетия так называемая корневая рифма, в которой безразлична заударная часть (суффиксы, флексии), рифмуются слова со сходной предударной частью: Гойя — горе — голос — года — голод — горло… (V, 125).

    Рифма не только связывает строки, но также выделяет, подчеркивает зарифмованные слова, и в этом тоже проявляется ее смысловое значение. Маяковский писал: «Я всегда ставлю самое характерное слово в конец строки и достаю к нему рифму во что бы то ни стало» {Маяковский, 106}. Но «характерные» слова связаны с темой стихотворения. Поэтому такую рифму можно назвать тематической {Штокмар, 5–10}. В самом деле, цепь рифм: тропики — торопкий, наново я — банановые, факту — кактус, печке — воробейчики, потерянный — пантерины, тропки — тропики составляет скелет темы стихотворения «Тропики» (V, 13). А стихотворения «Военно-морская любовь» и «Евпатория» целиком построены на рифмах — вариациях главного тематического слова (V, 6, 16).

    С Маяковским перекликается К. И. Чуковский; в книге «От двух до пяти» он пишет: «…слова, которые служат рифмами в детских стихах, должны быть главными носителями смысла всей фразы… Так как благодаря рифме эти слова привлекают к себе особенное внимание ребенка, мы должны дать им наибольшую смысловую нагрузку» {Чуковский, 709}.

    Предел углубления рифмы — так называемый панторим, в котором рифмуются все слова, входящие в строку: «В „Вене” две девицы. || Veni, vidi, vici»[5] (П. Потемкин). Естественно, так можно рифмовать либо такие короткие стихотворения, как приведенное, либо отдельные строки в более длинных (V, 22, 23).

    Нередко, особенно в поэзии XX в., звуковые повторы, не зависимые от концевой рифмы, пронизывают отдельные стихи, изредка целое небольшое стихотворение. Повторы гласных звуков называют ассонансами.[6] Слух улавливает, конечно, прежде всего повтор ударных: «О, весна́ без конца́ и без кра́ю — || Без конца́ и без кра́ю мечта́!» (Блок). Повторы согласных называют аллитерацией: «Легкий лист, на липе млея, || Лунный лик в себя вобрал…» (IV, 12).

    Часто звуковой повтор сочетает и аллитерацию, и ассонанс: «Пора, пора! рога трубят» (Пушкин).

    Своеобразный звуковой повтор — внутренние рифмы. Они делятся на два типа: постоянные и нерегулярные. Первые (как правило стоящие на цезуре) принципиально не отличаются от обычных, так как играют не только звуковую, но и метрическую роль, обозначая конец полустишия и характеризуя строфу: «Три у Будрыса сына, | как и он три литвина» (II, 47; см. также III, 45; IV, 1 и др.). Поставив рифму на цезуре, поэт удлиняет стих, делает его более плавным. Иное дело — нерегулярная внутренняя рифма. Это заметный звуковой повтор, усиливающий звучность стиха и подчеркивающий его:

    Но очень надо | за морем | белым,
    Чего индейцу не надо.
    Жадна | у белого | Изабелла,
    Жена | короля Фердинанда.
    (Маяковский, «Мексика»).

    Кроме обычных концевых рифм здесь сильно звучит неожиданная в начале смежных стихов: жадна — жена (см. также III, 21; V, 27). Маяковский и поэты его школы иногда усиливают концевое созвучие, дублируя рифму (в приведенном примере: белым — у белого Изабелла). Такое усиление возможно различными способами: перекличка внутренних рифм с концевыми, дублирование, диссонансы и т. п.

    Бывало — | сезон, | наш бог — Ван-Гог,
    другой сезон | Сезан.
    Теперь | ушли от искусства | вбок
    не краску любят, | а сан
    (Маяковский, «Верлен и Сезан»).

    Случаи звукописи, звукоподражания, непосредственного воссоздания звукового образа достаточно редки: Шипенье пенистых бокалов (Пушкин), Шуршат камыши (Бальмонт), Гром грохочет (М. Горький) и т. п. Гораздо чаще звуковой повтор (и аллитерация, и ассонанс, функции их сходны) выделяет стихотворную строку, подчеркивая тем самым ее смысл.

    Тут надо предостеречь читателя от одного довольно распространенного заблуждения, будто звуки речи сами по себе имеют определенное значение. Можно встретить, например, утверждение, что у — звук унылый, а — радостный и т. п. Этому способствуют порой сами поэты. Так, Лермонтов писал: «Я без ума от тройственных созвучий || И влажных рифм, как, например, на ю». А французский поэт Артюр Рембо написал о «смысле» звуков сонет «Гласные», в котором называл а — черным, и — красным, е — белым и т. д. Андрей Белый, напротив, утверждал, что а — белый, и — синий, е — зеленый и т. д. Все это крайне субъективно. К сожалению, и в научной литературе можно встретить утверждения об окраске отдельных звуков, якобы подтверждаемые опросами испытуемых. Методика этих опросов не выдерживает научной критики. Но главное заключено в другом: люди говорят не отдельными звуками, а словами. 110 тысяч слов русского языка, составленных из многообразных сочетаний четырех десятков фонем, могут выразить тончайшие оттенки мыслей и чувств. Слов звукоподражательных (трах-бах, шуршать, аукаться и пр.) ничтожно мало. Еще меньше примитивных звуков-междометий (А!.. О!.. Брр!). Повтор звуков в стихах усиливает экспрессию слов, как повтор слов усиливает экспрессию целых фраз. Вот почему стих «Пора, пора! рога трубят» звучит мажорно, а «Пора, мой друг, пора! покоя сердце просит» — печально, хотя повторяющиеся звуки и целые слова одинаковы; существенно другое: в стихах звуковые повторы заметны, экспрессивны и приобретают поэтому смысловое и эстетическое значение.


    III. Строфика

    Надпись «Производитель работ» мы воспринимаем как прозу, не замечая, что это 3-стопный дактиль. Но увидев эти слова в книге стихов и прочитав следующую строчку: «Акционерной компании», мы слышим стихотворный размер, закрепляемый следующими стихами: «Сдавший недавно отчет || В общем годичном собрании…» (Некрасов «Современники»). Ритмическая структура стихотворных строчек воспринимается при их повторении.

    Вот почему самое короткое стихотворение — двустишие. Это минимум. Стихотворения из одной строчки, моностихи — исключительно редки. В русской поэзии получили известность лишь два: эпитафия Карамзина «Покойся, милый прах, до радостного у́тра» (I, 36) и «О, закрой свои бледные ноги» Брюсова (известность второго скорее анекдотическая). Заметим, что узнать моностих можно только при установке на восприятие стихов и на фоне развитой стихотворной традиции. Моностих как бы накладывается на стихи, живущие в памяти читателя: ко времени Карамзина был очень популярен 6-стопный ямб, после Некрасова — анапест.

    Стих (стихотворная строка) — это основная ритмическая единица, повторяющаяся в ряду более или менее подобных ей единиц. Как связываются между собой отдельные стихи? Во-первых, конечно, по смыслу, как и в прозе. Но кроме этого — по ритмическому сродству и посредством рифмы. Эти чисто стихотворные связи вызывают дополнительные смысловые ассоциации. Поэтому стихотворная речь семантически более насыщена, чем проза.

    Основных способов рифмовки, т. е. связи стихов рифмами, три. Самый простой и самый древний — смежная (парная) рифмовка.

    Сих же разумом прочитаем
    И слагателя книги сея потом уразумеваем
    (VI, 3).

    Схема рифмовки — аа бб… (рифмующиеся строчки принято обозначать одинаковыми буквами; если обозначается лишь порядок рифмующихся строк, то употребляются только строчные буквы).

    В XIX—XX вв. наиболее распространена рифмовка перекрестная (абаб), отчетливо замыкающая двойной звукоряд:

    Вам, | конечно, известно | явление «рифмы».
    Скажем, | строчка | окончилась словом | «отца»,
    И тогда | через строчку, | слога повторив, мы
    Ставим | какое-нибудь | «ламцадрица-ца»
    (Маяковский «Разговор с фининспектором о поэзии»).

    Реже встречается охватная (опоясывающая, кольцевая) рифмовка (абба):

    Ночевала тучка золотая
    На груди утеса-великана;
    Утром в путь она умчалась рано,
    По лазури весело играя
    (II, 89).

    В стихотворениях так называемой вольной рифмовки могут встречаться неупорядоченные сочетания этих основных типов и самые разнообразные их усложнения (II, 7, 32). Но очень часто определенная комбинация рифм повторяется на протяжении целого стихотворного произведения. В этом случае может возникнуть новая ритмическая единица высшего порядка — строфа, обычно отделяемая от соседних строф пробелами (I, 5, 6, 7, 12, 21, 27, 34; II, 11, 13, 14, 15, 17, 19, 20, 24 и др.). Если поэт дорожит композиционной свободой (например, в басне, послании, поэме), он избирает астрофический (нестрофический) стих. Деление текста на строфы налагает на поэта новые стеснения, зато усиливает мерность, упорядоченность стихов.

    Количество стихов (4-стишия, 6-стишия и т. д.) и порядок рифм — главные признаки строфы (ее модель), но не единственные. Отдельный стих, как правило, обладает известной интонационной законченностью. В еще большей степени это относится к строфе: обычно каждая строфа содержит свою тему и кончается в большинстве случаев точкой или другим завершающим предложение знаком. Таким образом, строфа — единица не только ритмико-интонационная, но и семантическая, композиционная. Поэтому нередко поэты объединяют, например, 2-стишия аа в единую строфу аабб или ааббвв и т. д. (I, 23; II, 62; III, 5, 8); или два внешне одинаковых 4-стишия абаб в единое по теме 8-стишие абабвгвг (I, 19; II, 66), или три 4-стишия в редкое 12-стишие абабвгвгдеде (II, 13). Даже белые стихи могут объединяться в стройные строфы, если каждая тематически завершена (I, 30, 37; II, 96, 97, 99, 101; IV, 105).

    Кроме этих основных признаков строфы могут отличаться друг от друга рядом других более или менее часто встречающихся. Прежде всего, это упорядоченное чередование рифм. В XVIII в. в период классицизма установилось правило чередования (часто употребляют французский термин — правило альтернанса) женских и мужских рифм. По этому правилу запрещалось ставить рядом два однородных окончания, мужских или женских, если они не зарифмованы. Например, можно было чередовать смежные пары ААбб, но нельзя аабб или ААББ, можно АбАб, но нельзя АБАБ и т. д. (В таких моделях строчными буквами обозначают мужские рифмы аа бб; прописными — женские АА ББ, прописными со штрихом — дактилические А′А′ Б′Б′, с двумя штрихами — гипердактилические А″А″ Б″Б″.) С начала XIX в. правило чередования перестало быть обязательным (II, 17, 25, 45, 47, 51, 62, 76, 77, 78 и др.). Но поэты до сих пор нередко чередуют рифмы для ритмического разнообразия.

    Строфы также могут отличаться урегулированным чередованием стихов разной длины, это так называемый урегулированный разностопный стих. Наиболее частое чередование — 4- и 3-стопных; при этом совершенно различно звучание симметричных строф 4343 (II, 47, 64) и строф асимметричных 4443 (II, 8). То же относится и к другим сочетаниям, например, 6664, 6464 (II, 11, 41). Очень различно звучат строфы одной и той же модели, но разных метров (ср. II, 74, 75). Редкий случай — упорядоченное чередование в строфе стихов разных метров (III, 37, 45; IV, 32).

    Отчетливо выделяет строфу рефрен (фр. refrain — припев) — повторяющийся стих или 2–4 стиха после основной строфы, в ее конце, начале или середине (II, 26, 58, 95, 105; IV, 87, 93; V, 44). Иногда рефрен может повторяться не буквально, а с небольшими изменениями (III, 58), иногда рефреном может быть повторение синтаксической структуры фразы (II, 31; III, 33, 35, 40, 41).

    Очень четко замыкает строфу кольцевое построение, кольцо строфы: повторение первого стиха или его части в конце. В этом случае законченная строфа может приобрести дополнительный стих, например, 4-стишие абаб превращается в 5-стишие абаба (III, 26). При кольцевом построении, так же как и при рефрене, последний стих повторяет первый иногда буквально, иногда с вариациями. Пример довольно редкого соединения рефрена и кольца строфы — «Певец» Пушкина (II, 31). Кольцевая композиция иногда встречается в целом лирическом стихотворении; тогда стихотворение обрамлено повторяющимися (буквально или с вариациями) строфами (III, 30; IV, 12; V, 67).

    Рассмотрим основные модели строф, начиная с самых простых — 2-стишия и 4-стишия.

    2-стишия часто бывают нестрофическими — в стихах вольной рифмовки и в александрийском стихе (6-стопном ямбе со смежной рифмовкой и регулярным чередованием мужских и женских пар: АА, бб, ВВ…). Этот стих встречается в двух основных формах, между которыми, как обычно, есть переходные. Первая, свободная, в XVIII в. встречалась преимущественно в драматургии: реплики действующих лиц могут включать не только разные половины одного 2-стишия, но даже части одного стиха. Это действительно нестрофический стих. Но в пространных монологах пьес и особенно в поэмах и длинных стихотворениях в XVIII в. проявляется тенденция к смысловой замкнутости 2-стиший, а иногда даже к смысловому объединению женских и мужских пар. Так, в александрийском стихе могут появляться скрытые строфические 2-стишия и даже 4-стишия ААбб или ааББ, что в крупных произведениях делает стих однообразным. Поэтому поэты XIX в. нередко пользуются свободной, отчетливо нестрофической формой этого стиха, то замыкая фразу в конце рифменной пары, то перенося ее в следующую (II, 35). Нестрофические 2-стишия встречаются во всех размерах (II, 25, 35 и др.). Строфические, четко тематически замкнутые 2-стишия поэты обычно разделяют пробелами (II, 17; III, 52; IV, 4).

    Своеобразная форма 2-стишия — рифма-эхо: за длинным стихом следует короткий, чаще всего — одно слово (III, 68; IV, 93). Такие 2-стишия обычно встречаются в стихотворениях шутливых и сатирических, но не только в них. Вспомним 2-ю главу поэмы Маяковского «Хорошо!»: «Кончайте войну! | Довольно! | Будет! | В этом | голодном году — || невмоготу. || Врали: | «народа — | свобода, | вперед, | эпоха, | заря…» — || и зря».

    2-стишная строфа требует лаконизма. В 2 стиха надо уложить законченную мысль.

    Самая распространенная в лирике XIX—XX вв. строфа — 4-стишие; в него легко укладывается фраза, рисующая без подробностей картину, выражающая переживания поэта. Основных способов рифмовки 4-стиший три: перекрестная (самая частая), охватная и две смежных пары.

    При перекрестной рифмовке чаще встречается схема АбАб (II, 8; III, 38; IV, 17; V, 45 и др.) или А′бА′б (III, 21, 50, 56; IV, 53 и др.); мужское, более обрывистое, окончание четче кончает строфу, чем женское аБаБ (II, 82; III, 9; IV, 2) или дактилическое аБ′аБ′ (III, 49). Редки рифмы гипердактилические в 2-стишиях (IV, 35), 4-стишиях (IV, 54) и других строфах (IV, 22). С середины XIX в. чаще встречаются редкие ранее 4-стишия с зарифмованными только четными стихами и холостыми, т. е. нерифмованными, нечетными хаха (III, 65, 69). Созвучие и здесь замыкает строфу, обозначая ее границы (о строфах, оканчивающихся холостым стихом, см. ниже). Очень редки 4-стишия на одну рифму аааа. В таком 4-стишии завершенность строфы создается только средствами синтаксиса и интонации — точка в конце. Сходные созвучия могут длиться неопределенно долго: ааа, ааааа и т. д. Завершенность может создаваться также изменением длины последнего стиха (I, 39).

    Еще реже встречаются целые стихотворения, написанные на одну рифму, моноримы: ааааа… Такие стихотворения обычно не строфичны, чаще всего — либо шутливые, либо экспериментальные (III, 76; IV, 25, 93). К ним примыкают по характеру стихотворения на две одинаковые рифмы или с одной, проходящей через все стихотворение, и с остальными меняющимися (I, 24; II, 105; IV, 26, 119; V, 44).

    Редки также 4-стишия, в которых стихи рифмуются не между собой, а с соответствующими стихами следующего 4-стишия: абвг — абвг (V, 40); иногда только одна или две рифмы переходят из строфы в строфу (II, 104). В этом случае строфы выстраиваются парами.

    4-стишия из двух смежных пар (II, 92; III, 8), как и перекрестные 4-стишия, симметричны и нередко не только по рифмам, но и по содержанию делятся на две пары: аб + аб или аа + бб. Охватное 4-стишие одночленно: абба, его половинки не созвучны (II, 89; III, 18). Даже белые стихи могут быть четко строфичны. Границы строфы в этом случае чаще обозначаются чередованием разнородных окончаний, например ХхХх (I, 37; IV, 110) или ХХХх (IV, 64, 105). Но и при однородных окончаниях, например ХХХХ, строфа может четко ограничиваться смысловой завершенностью или неравностопностью (I, 35). Комбинируя способы рифмовки, клаузулы, размеры, одних только 4-стиший можно построить до тысячи схем (практически встречается намного меньше). С каждым новым стихом в строфе количество возможных вариантов возрастает.

    Наряду с четкими строфическими формами встречаются такие, в которых строгость чередующихся строф ослаблена: например, неупорядоченно чередуются 4-стишия с разной системой рифмовки — перекрестные и охватные и т. п. — или с разными клаузулами, например АбАб и аБаБ и т. п. Такие строфы называются нетождественными (II, 90; III, 1, 53, 60; IV, 30; V, 104); они часты в советской поэзии. Еще сильней размывает строфу чередование строф с разным количеством стихов: 4-стиший с 5-стишиями, 6-стишиями и т. д. Такие нетождественные строфы называются иногда строфоидами, т. е. строфоподобными; единство строфоида поддерживается преимущественно синтаксической завершенностью; это форма переходная к нестрофическому стиху (III, 64, IV, 67).

    Из простых строф можно создавать сложные либо механическим соединением, либо усложнением строения. Так, если соединить 4-стишие абаб с 2-стишием вв, можно получить 6-стишие абабвв. Это несимметричная строфа; в ней первые стихи обычно (будем помнить, что обычно не значит всегда!) развивают тему, заключительное 2-стишие служит концовкой (I, 5, 12; II, 20; IV, 65). Соединение 4-стишия абба с 2-стишием дает 6-стишие аббавв, которое может быть как симметричным абб | авв, так и подобным первому: абба | вв; это довольно редкая форма. Самое популярное в лирике XIX—XX вв. 6-стишие ааб | ввб наиболее симметрично, оно чаще всего встречается в напевной лирике, песенной и романсной, в балладах. В этой строфе 3-й и 6-й стихи часто либо длиннее, либо короче остальных, что еще отчетливее делит строфу пополам (II, 48; III, 33, 77).

    Значительно реже употребляются в русской поэзии 6-стишия абабаб, которые иногда называют секстинами, или сестинами (II, 74, 75). В этой строфе сильны тройные созвучия, зато цепь рифм не дает ощущения законченности, к четкому 4-стишию абаб прибавлена еще пара аб, к ней можно прибавить еще пару (III, 35), две пары (II, 63). Редки 6-стишия с тремя парами рифм ааббвв (II, 62; III, 5, 72) или двумя тройками абвабв (III, 11).

    Комбинаций рифм в 6-стишиях может быть много. Отметим популярную в английской поэзии строфу ааабаб, в которой 4-й и 6-й стихи короче других. Ею дважды воспользовался Пушкин (II, 45); советскому читателю она знакома по переводам С. Я. Маршака из Бернса (V, 33). Кроме этих популярных встречаются индивидуальные, часто сложные 6-стишия (III, 34; IV, 48, 98 и др.). «Балладной строфой» чаще всего именуют разностопные строфы, например 6-стишие аабввб, написанное 3-сложниками, или его вариант — 4-стишие с внутренними рифмами в нечетных стихах (II, 24, 47). Однако этот термин расплывчат и неточен: романтики, культивировавшие жанр баллады, проповедовали свободу писателя от заданных правил и изобретали в балладах новые, самые разнообразные строфы в различных размерах (II, 14, 15, 17, 20, 26, 91).

    8-стиший теоретически может быть еще больше, чем 6-стиший, но самых употребительных типов два. Один — соединение двух 4-стиший: одинаковых, например абаб+вгвг (I, 30; II, 21, 66, 80 и др.), или различных, например абаб + вггв (I, 26; II, 86; III, 4 и др.). Другой тип — октава абабабвв (II, 19, 43). Октава по структуре — это как бы дальнейшее развитие 6-стишия абабвв, только с тройным созвучием. Обычно последняя смежная пара тоже служит концовкой.

    8-стишие — большая строфа. Встречается в крупных лирических стихотворениях и, еще чаще, в поэмах. Октава пришла к нам из итальянской поэзии (вспомним Пушкина: «Напев Торкватовых октав») именно как строфа поэм. В русских октавах, в отличие от итальянских, соблюдалось правило чередования рифм. Однако октава начинается и оканчивается однородной рифмой, женской или мужской: АбАбАбВВ или аБаБаБвв. Поэтому произведения, написанные октавами, бывают двух родов: либо все строфы обрамлены однородными рифмами, между строфами чередование не соблюдается (такие октавы впервые применил Жуковский — II, 19, любил их Лермонтов), либо правило чередования охватывает не только стихи, но и строфы. За октавой, обрамленной мужскими рифмами, следует обрамленная женскими и т. д. Впервые их применил Пушкин (II, 43). Октавы чаще писали 5-стопным ямбом, соответствующим итальянскому одиннадцатисложнику, реже — 6-стопным ямбом (например, «Осень» Пушкина).

    Редко встречаются 8-стишия из четырех пар ааббввгг.

    Из 10-стиший наиболее известна одическая строфа, ее составляют 4-стишие + 6-стишие; строгая форма ее АбАбВВгДДг (I, 2, 7). Очень распространенная во времена классицизма, она уходит в прошлое вместе с торжественными одами. Встречаются индивидуальные 10-стишия (II, 72).

    Лирика не терпит многословия, поэтому в ней преобладают малые строфы; поэма требует развернутой картины, движения сюжета — и в поэмах стихотворцы обращаются к свободному нестрофическому стиху или к большим строфам. Для романа в стихах «Евгений Онегин» Пушкин создал 14-стишие. Это почти предел для непосредственного слухового восприятия строфы. Облегчается оно простотой структуры: три 4-стишия — перекрестное, из двух пар и охватное — + завершающее 2-стишие: АбАбВВггДееДжж. Чередование соблюдено, начало и конец разнородны. Строфа не меняется на протяжении всего романа. Но внутреннее разнообразие онегинской строфы таково, что ощущения монотонности не возникает. Эта строфа настолько индивидуальна, что когда к ней — очень редко — обращались другие поэты, они как бы цитировали Пушкина; вспомним начало «Тамбовской казначейши» Лермонтова: «Пишу Онегина размером». Пушкин начал писать этой строфой неоконченную поэму «Езерский» (II, 49).

    На пределе слухового восприятия находится 16-стишие в стихотворении «Фонарь» (I, 34) удивительно изобретательного в сочинении необыкновенных строф Державина. Строфа не разваливается благодаря тематическому единству и потому, что она обрамлена короткими рефренами.

    Особо надо сказать о строфах с нечетным количеством стихов: 3, 5, 7 и т. д. Это «беспокойные» строфы, в которых обычные парные созвучия чередуются с тройными. Простейшие из них — 3-стишие ааа монотонно и встречается редко (IV, 6). Своеобразна 3-стишная терцина аба бвб вгв…. В первой терцине только два обрамляющих стиха зарифмованы, но средний не остается холостым: в следующей терцине с ним рифмуются обрамляющие, средний вновь рождает ожидание рифмы и т. д. Цепь терцин может длиться произвольно долго, замыкает созвучие одинокий стих: мнм н. Терцины нельзя назвать строфами в точном смысле слова: они не обладают ни звуковой, ни смысловой завершенностью, но структура их строго повторяется. Терцинами написана «Божественная комедия» Данте, отсюда их широкая известность. В отличие от совершенно обрусевших октав, терцина русской строфой не стала: она встречается обычно в подражаниях Данте и стилизациях (II, 46). В оригинальных стихотворениях они редки. Встречаются и индивидуальные 3-стишия (III, 36; IV, 112).

    Из нечетных строф наиболее часты 5-стишия. По происхождению это 4-стишия, в которых одна рифма удвоена: абабб (III, 64) или, чаще, абааб (II, 37). Наконец, кольцевое абаба (III, 26). Последняя — не редкость в напевном стихе.

    Редки 7-стишия; чаще других — образованное из 6-стишия аабввб прибавлением одной рифмы: аабвввб (IV, 11, 22). Такова модель строфы «Бородина» Лермонтова.

    9- и 11-стишия встречаются не часто, преимущественно в поэмах или длинных описательных стихотворениях (II, 87).

    Своеобразны строфы, в которых один–два стиха не зарифмованы внутри строфы, но рифмуются с соответствующим стихом следующей (I, 32; II, 104; IV, 40, 59). Необычно звучат строфы, включающие холостые стихи в начале (III, 36) и в конце (I, 27; III, 32; IV, 90, 92).

    Из строф, которые поэты начала XX в. пытались пересадить на русскую почву, следует отметить распространенную в староперсидской, таджикской, арабской поэзии газель (ее тогда обычно называли газела, гезелла). Она состоит из рифмованного 2-стишия аа, за которым следует неопределенное количество 2-стиший с первым холостым стихом и вторым на ту же рифму, что в первом 2-стишии. Таким образом, газель — своеобразный монорим. В зарифмованных строчках вслед за рифмой может следовать эпифора (по-арабски — редиф) — повторяющееся во всей газели слово или группа слов. Газель не обрусела и нередко сохраняет восточный колорит (IV, 75).

    Встречаются в строфике неясные, спорные случаи. Можно ли, например, считать строфой стихотворение, состоящее из одной строфы? Один из главных признаков строфы — повторяемость. Если перед нами популярная строфа, например октава, ее можно без сомнения считать одиночной строфой. Но если перед нами другое строение? Граница между вольной рифмовкой и одиночной строфой условна; наибольшей длиной последних считают 8–10 строк. Одиночные строфы наиболее часты в малых жанрах: эпиграммах, эпитафиях, надписях, шутливых посвящениях и т. п. (I, 18; II, 22; III, 12; IV, 106 и др.). Образец оригинальных одиночных 10-стиший — продленная октава АбАбАбАбвв (III, 20).

    Близки к строфам по своей структуре так называемые твердые формы. Это обычно небольшие стихотворения, в которых более или менее строго определено количество стихов и способ рифмовки, а иногда — повторение целых стихов или их частей на определенном месте. Время рождения европейских твердых форм — эпоха Возрождения. Из них наиболее популярная — сонет (по-итальянски — звонкий, звучный) — стихотворение из 14 стихов, состоящее из двух катренов (4-стиший) и двух терцетов (3-стиший). В строгой форме сонета оба катрена — на 2 одинаковых рифмы (абба + абба). Русские сонеты разнообразны и часто далеки от строгой итальянской или французской формы. Знаменательные слова в сонете не должны повторяться. Тематически первые два катрена дают тему, два терцета — другую, последний терцет — концовка, разрешение общей темы сонета. Первые сонеты появились у нас в XVIII в. (I, 15), но расцвет сонета в России — пушкинская пора (II, 54), затем он на периферии поэзии; второй его расцвет — XX в. Во второй четверти XX в. он опять отходит на задний план и вновь расцветает в 60–70-х. годах. Самая свободная форма сонета у Шекспира: три 4-стишия без повторения рифмы и заключительное 2-стишие. Они стали достоянием русской поэзии благодаря переводам Маршака (V, 32). Экспериментальный сонет — у Сельвинского (V, 87).

    Поэты начала XX в. ввели в русскую поэзию более редкие твердые формы: Триолет (фр. triolet) — 8-стишие, в котором первые два стиха повторяются в конце (стихи 7–8-й), а 1-й, кроме того, еще раз как 4-й (I, 40; IV, 26). Триолеты относительно часты в начале XX в., потом исчезают. Рондо (фр. rondeau от rond — круг) имели несколько вариаций. Наиболее употребительная состоит из двух 5-стиший и 3-стишия между ними, написанных только на две рифмы. Причем после 3-стишия и в конце повторяются как рефрен начальные слова первого стиха (IV, 97). Вариация рондо — рондель: 13-стишие на две рифмы (два 4-стишия + 5-стишие): первые два стиха повторяются в конце второго 4-стишия, первый стих замыкает рондель (IV, 76). Заметной роли три последние формы в русской поэзии не сыграли.

    Весьма сложная твердая форма — секстина: шесть 6-стиший, в строгой форме белых; последние слова шести стихов первой строфы заканчивают стихи всех строф, но в каждой следующей строфе слова предыдущей повторяются в порядке: 6–1–5–2–4–3. Русские поэты с середины прошлого века изредка писали секстины, чаще рифмованные (III, 78).

    Изощренная твердая форма — венок сонетов. Содержащий основную тему сонет, магистрал, обычно помещают в конце. 1-й сонет начинается первым стихом магистрала, кончается вторым; 2-й сонет начинается этим стихом, кончается третьим и т. д. 14-й сонет начинается 14-м стихом магистрала и кончается первым — цепь замыкается, а магистрал, как в фокусе, собирает темы всех стихов воедино (IV, 78).

    Первые венки сонетов появились у нас в первом десятилетии нашего века, во второй его четверти интерес к ним резко падает. Много их пишут в 60-х и 70-х годах.

    Необычный венок строф — кольцевых 5-стиший — «Шаганэ» Есенина (V, 67).

    Из экзотических форм отметим еще акростих — стихотворение, в котором начальные буквы каждого стиха при чтении сверху вниз образуют слово или фразу. В XVII в. их писали немало (VI, 4). В XVIII в. они уже редкость (I, 42). Потом они встречаются лишь в альбомных стихах, дружеских посвящениях и т. п.

    Рассмотрим теперь вопрос о композиции строфы, о соотношении членения речи стихотворного — на строфы и стихи, и синтаксического — на предложения и синтагмы. Сравним два 4-стишия одного поэта (Пушкина), одинаковой модели АбАб, написанных одним размером — 4-стопным ямбом.

    Ясно слышны различия. Левая строфа симметрично делится пополам на два подобных интонационно-ритмических периода — Аб + Аб, 2 + 2; в правой строфе звуковое подобие ритмических периодов — (Аб + Аб) приходит в противоречие с асимметричным синтаксическим (смысловым) членением: 3 подобных стиха противостоят четвертому стиху (3 + 1).

    Членение на интонационно-ритмические периоды усиливается, если строфа симметрично-разностопная: 4343, 6464 и т. д. (II, 30, 41, 48, 68, 79 и др.).

    Напротив, разностопные строфы модели 6664, 4443 и т. п. асимметричны по структуре. Любое рифменное членение расходится с метрическим. Зато такие строфы обладают четкой завершенностью (II, 8, 11 и др.). Особо резко завершает строфу короткий стих после ряда длинных (IV, 18; V, 12).

    Интонационная законченность стиха (каждый стих — синтагма) была абсолютным законом в фольклоре и древней литературе; в поэзии нового времени это обычная норма, от которой, однако, бывают отступления. Наш слух, наше сознание (может быть, здесь точнее говорить о подсознательном, интуитивном восприятии) так привыкают к этому, что возникает обратная связь: стих стремится обособиться от соседнего и отделяется от него паузой даже в тех случаях, когда в прозе обособления нет. Л. И. Тимофеев приводит остроумный пример. Тургеневская прозаическая фраза «июльской ночью не кричат перепела» либо произносится одним дыханием, либо может возникнуть слабая пауза после слова «ночью». Но если включить эту фразу в стихотворный контекст, все изменится: «И на поля легла, как плат, || Ночная мгла. || Июльской ночью не кричат || Перепела» {Тимофеев, 69}. Последнее слово метрически — значит и по смыслу — выделилось, приобрело какую-то особую значительность.

    На фоне такой привычной нормы сильно ощущаются переносы (иногда употребляют французский термин enjambement) — перенесение части предложения в следующий стих.

                …Раз он спал
    У невской пристани. Дни лета
    Клонились к осени. Дышал
    Ненастный ветер…

    При переносах возникают внутристиховые паузы. Если они стоят в середине стиха («И жив ли тот? И та жива ли?»), они делят стих на симметричные половинки, и стих становится еще более мерным. Но чем ближе они к краю стиха, тем больше разрушается его единство.

    Функции переносов и внутристиховых пауз многообразны. Они могут прозаизировать стих (II, 43), передавать ощущение задумчивого размышления (II, 50), живого диалога (III, 62), подчеркнуть важные для поэта слова и строчки (III, 40), обозначить место перелома в развитии лирической темы, выделить концовку (II, 41; III, 22). Отсюда видно, что внутристиховые паузы и переносы (или, наоборот, их отсутствие) — важное средство создания определенной интонации стихотворной речи.

    В множестве видов стихотворной интонации можно выделить два основных, между которыми, как обычно, располагаются формы переходные. Это — стих напевный и говорной {Эйхенбаум, 327–348; Холшевников, 136–163}.

    Что характеризует стихотворения напевные, о которых говорят, что они так и просятся на музыку, и на которые сочинено множество песен и романсов? Кроме лирической темы — особая композиция. Прежде всего — тенденция к симметричности строфической композиции (примеры приведены выше), особенно в форме песни, в которой строфа замкнута (в конце стоит точка), каждый стих завершен, переносы отсутствуют, строфа делится на подобные ритмико-интонационные периоды или имеет припев или кольцевое строение. При этом тематическое членение совпадает со строфическим. Так — в песнях всех поэтов от Тредиаковского и Сумарокова до Исаковского и Суркова (I, 1, 19, 21–23; II, 16, 21, 96–103; III, 21, 26, 31, 33, 38, 39, 51; V, 93–97 и др.). Заметим только, что не всякое стихотворение, названное автором «Песня», подчиняется песенной композиции, например «Песня о Буревестнике» или эпическая «Песнь о Гайавате».

    В более сложной композиции стихотворений романсного типа строфы обычно менее замкнуты, частые в этом типе анафоры создают нарастание интонационного напряжения, разрешающегося в концовке; иногда даже на переломе, в концовке, может появиться перенос (II, 41; III, 23). Нередко все стихотворение состоит из одного сложного предложения (III, 23).

    Говорной стих имеет много форм — от торжественного ораторского стиха (I, 2, 5, 6, 7 и др.) до разговорного (II, 43; V, 15, 86 и др.). Его характеризует прежде всего лексика: торжественно-патетическая в ораторском стихе, обычная литературная в повествовательном, фамильярная в разговорном. В последних двух нередки переносы. Говорной стих часто нестрофичен, в некоторых жанрах употребителен вольный стих. Для повествовательного и разговорного стиха драм, поэм, больших лирических стихотворений типичен 5-стопный ямб, белый, с переносами.

    Как уже говорилось, основа стихотворной речи — ритмическая повторность в размере, рифмовке, строфе. Сильным средством выразительности в говорном стихе может быть нарушение повторности, ритмический перебой на всех уровнях стиха {Русская советская поэзия и стиховедение, 173–184}.

    Рассмотрим строфические перебои. Если стихотворение состоит из строф одной модели, например 4-стишие абаб или абба, а последняя строфа неожиданно изменяется (абба или абаб), то два последних стиха выделяют концовку — композиционную вершину стихотворения, разрешение темы (II, 40). Сильнее выделяет концовку неожиданное изменение длины последнего стиха (II, 6). Маяковский любил выделять таким образом важное слово в строфе (V, 15, первое 4-стишие). Еще сильнее выделяет концовку изменение количества стихов в строфе, например, 5-стишие после ряда 4-стиший: последний, неожиданный стих звучит с особой силой (III, 64; IV, 47). Еще сильнее — сочетание названных выше форм (IV, 58). Очень сильный перебой — неожиданное исчезновение рифмы (IV, 82). Но самый сильный — внезапное изменение стихотворного размера. Встречается он в двух основных видах. Первый — включение в монометрический (т. е. одноразмерный) текст одного или нескольких стихов другого размера (III, 5, 16, 52, 56). Такой стих резко выделяется. Второй вид — столкновение в пределах одного стихотворения или главы поэмы кусков, написанных разными, обычно контрастирующими размерами, так называемая полиметрическая (многоразмерная) композиция. В этом случае граница между размерами обычно совпадает с тематическим переломом.

    Крупное произведение с одним — двумя иноразмерными кусками — это еще не полиметрия. Иноразмерные куски в нем — «вставные номера», воспринимаемые обычно как цитата. Например, нестрофическое письмо Татьяны и песня девушек в «Евгении Онегине». Иное дело — «кусковая» полиметрия из сопоставимых по величине фрагментов. В XVIII в. так писали либретто опер, кантаты, хоры. В этом случае изменение размера обозначало переход от одной роли или партии в хоре к другой. Примеры в книге не приведены, потому что произведения этого жанра очень велики, а отрывки из них не дадут представления о композиции целого. В сравнительно небольших произведениях «куски» могут быть композиционно организованы: двухчастная композиция (II, 59; IV, 104; V, 11); трехчастная композиция типа аба (II, 94; IV, 40); урегулированное чередование строф разных размеров или разного строения — такая композиция может сблизиться с развернутым рефреном (II, 66, 95; III, 72; IV, 82); наконец, деление произведения на ряд «кусков», различных и тематически, и метрически (IV, 83; V, 14, 17). Такая композиция встречается в поэмах Некрасова («Современники»), Маяковского («Хорошо!») и др. Того же типа полиметрию встречаем в детских сказках К. И. Чуковского (V, 31). Он сам теоретически обосновал такую структуру {Чуковский, 706}.

    Встречаются и полиметрические строфы: стихи разных размеров чередуются в них в строго определенном порядке (III, 45, 58; IV, 32). Это уже переход к строфическому логаэду. Если разноразмерны полустишия, это логаэд строчной (IV, 77).

    Чередование в стихотворении кусков одного метра, но разных размеров назовем полиструктурой.

    Еще в XIX в. были единичные опыты сложных структур, когда менялись размеры не только в «кусках», но и внутри «кусков», так что смена размера не была мотивирована содержанием (II, 61). В творчестве Хлебникова и некоторых его последователей наряду с «кусковой» полиметрией (IV, 130) нередки переходы от одного размера к другому в пределах одной рифменной цепи, даже внутри одного предложения, без всякой тематической обусловленности — такую форму можно назвать зыбким метром (IV, 128, 132, 135; V, 105). Устойчивой традиции подобный стих не образовал.


    * * *

    Даже из этого краткого очерка видно, как разнообразен русский стих. Некоторые его формы жили недолго и стали достоянием истории; многие живут по сей день. Каждый период вносит нечто новое, что остается в наследство потомкам. Современная поэзия поражает богатством форм — как доставшихся от прошлого, так и найденных недавно и изобретаемых сегодня.

    I. XVIII век




    Петровские реформы определили решительный перелом в русской жизни. Начался новый период истории России. Новый характер приобретает и литература, прежде всего поэзия. Это время формирования и расцвета классицизма, время утверждения русского просветительства. Конец столетня ознаменован появлением писателей-сентименталистов и стремлениями к демократизации поэзии.


    Стих XVIII века

    Метрика, ритмика. В первой трети XVIII в. еще господствовал силлабический стих. Главные его признаки — равносложность стихотворных строк, сплошная женская рифма; господствующие формы — 13-сложник с цезурой после 7-го слога (7 + 6) и 11-сложник (5 + 6). Неупорядоченность в расположении ударений делала его недостаточно ритмичным. Поиски новых форм стиха, соответствующих естественным свойствам русского языка, завершились теоретическими изысканиями и поэтической деятельностью В. К. Тредиаковского и М. В. Ломоносова, к которым вскоре присоединился А. П. Сумароков.

    В 1735 г. вышел в свет «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» Тредиаковского, в котором он ратовал за новый, «тонический», разделенный на стопы, стих. Тредиаковский предлагал писать только 2-сложными стопами, из которых высоко ценил хорей, а «иамб» полагал «весьма худым»; примеры в тексте и приложенные стихотворения написаны только хореем.

    Реформа Тредиаковского не была последовательной. Ссылаясь на установившуюся традицию, он сохранял непременную равносложность стихов и поэтому возражал против принятого в любимой им французской поэзии чередования мужских и женских рифм, во французской терминологии mariage — супружество рифм. (Во французском языке XVI в. прилагательные и некоторые существительные женского рода имели ударение на предпоследнем слоге, мужского рода — на последнем, отсюда и термины. С XVII в. конечные «е» стали «немыми», но в стихах и пении по традиции произносились.) Метафорически развивая французский термин, Тредиаковский писал, что сочетать женские рифмы с мужскими — все равно, что выдать замуж младую «европскую красавицу» за «дряхлого … девяносто лет имеющего арапа» {Тредиаковский, 383}. Образец 13-сложного хорея Тредиаковского — его «Элегия» (I, 1).

    В 1739 г. студент М. В. Ломоносов, изучивший трактат Тредиаковского, прислал из Германии в Академию наук «Письмо о правилах российского стихотворства» и приложенную к нему «Оду … на победу над турками и на взятие Хотина» — первый русский 4-стопный ямб. Ломоносов довел до конца реформу, начатую Тредиаковским; в «Письме…» он утверждал, что в русском стихе возможны и 2-сложные, и 3-сложные стопы, но сам писал только 2-сложными; ямбы он считал лучшими для «высокого» слога, хореи — для выражения «аффектов» (чувств). Отказался он и от равносложности стихов. Поклонник немецкой тонической поэзии, не любивший французскую, он тем не менее ратовал за чередование женских и мужских рифм: «… для чего нам … самовольную нищету терпеть и только одними женскими побрякивать, а мужеских бодрость и силу … оставлять?» {Ломоносов, 489–492}. Лет двенадцать спустя он напишет насмешливое полемическое стихотворение, в котором, выворачивая наизнанку метафору Тредиаковского («Штивелия»), объявит мужскую рифму «завидным молодцом» и «законным мужем» женской (I, 10). Правило чередования утвердилось в поэзии XVIII в., ему следовали во всех жанрах, кроме любовной «песни»: они действительно обычно писались на популярный песенный мотив, их ритм был задан мелодией. Сплошные мужские рифмы в высоком жанре — едва ли не единичное исключение (I, 5).

    Реформу Ломоносова иногда сводили к простому заимствованию из немецкой поэзии. Это — упрощение. Ломоносов заимствовал из немецкой поэзии тонические ямбы, но возможность такого заимствования четко аргументировал: «Российские стихи надлежит сочинять по природному нашего языка свойству; а того, что ему весьма несвойственно, из других языков не вносить» {Ломоносов, 486}.

    Первоначально он стремился писать на немецкий лад только полноударными ямбами, без пиррихиев (I, 5). Но вскоре отказался от этого (I, 6, 7, 9, 10). В немецком языке одно ударение падает в среднем на два слога, а в русском — на три. «Природное языка свойство» оказалось важнее иноязычного образца.

    Ломоносов, а за ним и Сумароков считали ямб «высоким» метром, Тредиаковский защищал хорей. В 1744 г. они втроем издали книжку «Три оды парафрастические псалма 143, сочиненные чрез трех стихотворцев, из которых каждый одну сложил особливо»[7] (I, 2, 6, 12). В наши дни спор о том, какой размер сам по себе лучше, кажется наивным — но поэты стояли тогда лишь у истоков современного русского стиха. Тредиаковский написал свое «преложение» псалма 4-стопным хореем с чередованием рифм, а Ломоносов и Сумароков — 4-стопным ямбом. (Тредиаковский пытался спасти и свой 13-сложный хорей, меняя местами полустишия (пара 7 + 6, затем 6 + 7), чтобы, сдвигая цезуру, добиться чередования женских и мужских двустиший (I, 3). Но такой стих звучал неуклюже, аритмично.)

    В споре победил Ломоносов. Через полвека, в 1790 г., в «Путешествии из Петербурга в Москву», в главе «Тверь», А. Н. Радищев писал: «Парнас окружен Ямбами, и Рифмы стоят везде на карауле». Действительно, ямб — основной метр поэзии XVIII в. Свыше 80% произведений и стихотворных строк написано ямбом, более 10% — хореем, на долю 3-сложников приходится 2% произведений и втрое меньше стихотворных строк, потому что этими размерами писали только небольшие стихотворения. Среди ямбов на первом месте стоят вольные (более четверти всех стихотворных произведений), за ними 6-стопные (четверть произведений) и 4-стопные (одна пятая). Трехстопные и смешанные — по 5% {Вишневский, 254–258}.

    В стихосложении XVIII в. видны две противоположные тенденции. Поэтика классицизма (господствовавшего приблизительно до 90-х годов) требовала подражания прекрасным образцам и прикрепления стиля (высокого, среднего, низкого) к жанрам (высоким, средним, низким). С этим связана и тенденция прикрепления к жанру и стихотворных форм. Так, высокие поэмы и трагедии писали почти исключительно «героическим стихом» — 6-стопным ямбом (I, 13); басни, начиная с Сумарокова, — вольным (I, 20); оды — в основном 4-стопным (I, 5, 6, 7). Анакреонтика тяготела к 3-стопному ямбу и 4-стопному хорею (I, 9, 11). Хорей, преимущественно 4-стопный, вообще ощущался как размер «легкой» поэзии: любовных песен, стихотворений шутливых (I, 33), стилизаций под народный стих — в этом случае чаще белый, то с дактилическими окончаниями (I, 38), то с женскими (I, 41). Последний создал длительную традицию, дожившую до XX в. Им переводили у нас иноязычный эпос: финскую «Калевалу», «Песнь о Гайавате» Лонгфелло (IV, 79). М. Горький написал им «Песню о Буревестнике» (IV, 80).

    Другая, противоположная, тенденция была следствием того, что новый русский стих только что родился, и надо было искать новые его формы. Дух экспериментаторства пронизывает творчество Тредиаковского, Сумарокова, Державина. Сумароков написал духовную оду вольными ямбами (I, 17), а в малых жанрах перепробовал много новых размеров и строф (I, 19, 21, 22), включая даже античный логаэд (I, 14), доживший до советской поэзии пеон III (I, 23). И. Ф. Богданович пишет свою «Душеньку» не 6-стопным, а вольным ямбом (I, 25). Ямб 6-стопный спускается с высот поэмы и трагедии до малых жанров (I, 18, 39) и вскоре становится универсальным; за ним в этом направлении следует 4-стопный (I, 40). Дольше всего сохраняется ореол «легкости» за 3-стопным ямбом и песенности — за 4-стопным хореем.

    Интересны поиски безрифменного стиха. Тредиаковский разработал гекзаметр в огромной «Тилемахиде» (I, 4). Она была осмеяна современниками, и гекзаметр был забыт до XIX в.

    В конце XVIII в. белый стих развивался в малых жанрах у Карамзина и его последователей (I, 35, 37, 38), а также в экспериментах Державина (I, 30).

    Своеобразна ритмика ямба XVIII в. Самый популярный размер русской поэзии, 4-стопный ямб, в оде XVIII в. звучит тяжеловесно. Такой затрудненный ритм, прекрасно подходящий к высокому стилю оды, объясняется тенденцией выделять ударением не только концы строк (константное ударение), но и начала. Преобладает асимметричная III форма 4-стопного ямба с пиррихием на 2-й стопе («На ла́ковом полу́ моём»), II форма, в которой ударны 2-я и 4-я стопа, что создает ощущение симметричности, легкости («Из теремо́в свои́х янта́рных»), употребляется гораздо реже. Например, в отрывке из «Видения мурзы» (I, 29) из 52 стихов — III формы 16, II — 2.


    Рифма. В XVIII в. кончается господство грамматической рифмы, типичной для XVII в. Еще в силлабике у Кантемира появляются разнородные рифмы (полосата — злата и т. п.); у Ломоносова их много: ночь — прочь и т. п. (I, 5). Ломоносов вначале иногда рифмовал мужские открытые без опорного согласного (льде — огне, I, 5), потом стал их избегать. Начиная с Сумарокова, ценится богатая рифма.

    До Державина ударное е́ за единичными исключениями не переходило перед твердыми согласными в ё. Дерзкий новатор во всем, Державин наряду с традиционными све́т — сече́т, возвыше́нный — дерзнове́нный и т. д. (I, 26) вводит иногда разговорные тобою — струёю (I, 27). В отличие от предшественников, Державин часто пользовался неточной рифмой: уедине́нный — царе́вны, ласточка — касаточка, снигирь — лир, трубный — чудный и т. п. (I, 29, 31, 32, 34). У Державина были последователи, но XIX век опять вернулся к точной рифме.


    Строфика, интонация. В строфике проявляются те же противоположные тенденции, что и в метрике: подражание образцам и поиски нового, эксперименты.

    Вольный ямб всегда астрофичен, с вольной рифмовкой — это самая свободная из всех форм классицизма.

    6-стопный ямб выступает почти исключительно в форме александрийского стиха. Формально он астрофичен, однако в нем наблюдается тенденция к смысловой замкнутости зарифмованных пар и смыканию двух пар в еще большее единство; таким образом часто образуются скрытые двустишия и четверостишия — даже в драме, в монологах и пространных репликах.

    Из строф самой популярной была одическая (почти всегда — 4-стопный ямб). Духовные оды писали разными строфами: и одической (I, 2), и 4-стишиями (I, 6, 16), и популярными 6-стишиями (I, 5, 12), и нестрофическими вольными ямбами.

    Виртуозным изобретателем строф был Державин. Наряду с простыми 4-стишиями и 8-стишиями из двух 4-стиший одинакового строения или разных (I, 26, 30), он сочиняет небывалые ранее строфы, употребляющиеся по одному разу. «Снигирь» замечателен не только размером, но и строфой: в его 6-стишиях АбАбВг последние два стиха зарифмованы с последними стихами следующей строфы: ДеДеВг (I, 32). В «Осени во время осады Очакова» 8-стишия сгруппированы тройками: за каждым белым следуют два рифмованных (I, 30). 5-стишия «Ключа» замыкаются холостыми стихами (I, 27). Чудовищные 16-стишия «Фонаря» (I, 34) улавливаются слухом потому, что обрамлены, как рефреном, кольцом коротких стихов.

    Четкие белые 4-стишия ХхХх находим и у Карамзина (I, 37). Они не рассыпаются благодаря чередованию клаузул, завершенности строфы и песенной симметричности (2 + 2).

    Строфы XVIII в., кроме одической, не усвоены в XIX в. (не считая общеупотребительных 4-стиший, 6-стиший и 8-стиший). Едва ли не единственный эксперимент XVIII в., варьировавшийся и усложнявшийся впоследствии, — это длинное стихотворение на одну сквозную рифму, перемежающуюся с другими (I, 24).

    В период классицизма интерес к фольклору ограничивался в поэзии преимущественно песней. В предромантический период интерес к фольклору усиливается, учащаются попытки имитировать народный стих, и не только песенный, но и эпический. Народный стих — это по преимуществу тактовик {Гаспаров, 352–371}. В общем свободном ритме тактовика могут встречаться и 5-сложники, и пеоны, и хореи и т. п., иногда в какой-либо песне преобладает один из этих размеров. Поэты XVIII в. обычно выбирали какой-либо один размер и им писали все произведение (I, 19, 21–23, 38, 41). Очень характерно примечание Карамзина о размере его «богатырской сказки» «Илья Муромец» (I, 38). В наши дни оно кажется наивным, но тогда изучение фольклора только начиналось. Теоретики и поэты глубже постигнут характер народного стиха только в первой трети XIX в., когда на первый план выдвигается проблема народности и усиливается изучение народной поэзии.


    В. К. Тредиаковский (1703–1768)

    1. Элегия (Отрывок)

    Не возможно сердцу, ах! не иметь печали;
    Очи такожде еще плакать не престали:
    Друга милого весьма не могу забыти,
    Без которого теперь надлежит мне жити.
    Вижу, ах! что надлежит, чрез судьбу жестоку,
    Язву сердца внутрь всего толь питать глубоку:
    С Илидарою навек я уж разлучился
    И в последние тогда весь в слезах простился;
    Отнят стал быть от нее чрез страны́ дале́ки,
    И неверные моря, купно многи ре́ки;
    Темны лесы видеть ту се не допускают,
    Холмами же от меня горы закрывают;
    Скоры ветры донести к ней не могут речи,
    Слезны горько проливать нуждно мне есть течи.
    Счастие прешедше! уж что невозвратимо!
    Мучимою только мне мыслию что зримо!
    Для чего тя потеряв ныне в Илидаре,
    Памяти не потерял о драгой я паре?
    Лучше б оныя о той вовсе не имети,
    Сердцем нежели всяк день му́ку злу терпети.
    1735

    2. Ода парафрастическая псалма 143 (Отрывок)

    Крепкий, чудный, бесконечный,
    Полн хвалы, преславный весь,
    Боже! ты един превечный,
    Сый господь вчера и днесь:
    Непостижный, неизменный,
    Совершенств пресовершенный,
    Неприступна окруже́н
    Сам величества лучами
    И огньпальных слуг зарями,
    О! будь ввек благословен.
    Кто бы толь предивно ру́ки
    Без тебя мне ополчил?
    Кто бы пра́щу, а не луки
    В брань направить научил?
    Ей бы, меч извлек я тщетно,
    Ни копьем сразил бы метно,
    Буде б ты мне не помог,
    Перстов трепет ободряя,
    Слабость мышцы укрепляя,
    Сил господь и правды бог.
    1744

    3. Ворон и Лисица

    Негде Во́рону унесть сыра часть случилось;
    На́ дерево с тем взлетел, кое полюбилось.
    Оного Лисице захотелось вот поесть;
    Для того, домочься б, вздумала такую лесть:
    Воронову красоту, перья цвет почтивши,
    И его вещбу еще также похваливши,
    «Прямо, — говорила, — птицею почту тебя
    Зевсовою впредки, буде глас твой для себя
    И услышу песнь, доброт всех твоих достойну».
    Ворон похвалой надмен, мня себе пристойну,
    Начал, сколько можно громче, кракать и кричать,
    Чтоб похвал последню получить себе печать;
    Но тем самым из его носа растворе́нна
    Выпал на́ землю тот сыр. Лиска, ободре́нна
    Оною корыстью, говорит тому на смех:
    «Всем ты добр, мой Во́рон; только ты без сердца мех».
    <1752>

    4. Тилемахида (Отрывок)

    Древня размера стихом пою отцелюбного сына,
    Кой, от-природных брегов поплыв и странствуя долго,
    Был провождаем везде Палладою Ментора в виде:
    Много ж коль ни-страдал от гневныя он Афродиты,
    За любострастных сея утех презор с омерзеньми;
    Но прикровенна премудрость с ним от-всех-бед избавляла,
    И возвратишуся в дом даровала рождшего видеть.
    Странно ль, быть добродетели так увенчанной успехом?
    Муса! повеждь и-вину, и-конец путешествий сыновских,
    Купно, в премене царств и-людей, приключения разны;
    Рцы, коль-без-кротости юноша пыщ, без скромности
                                                                дерзок;
    Без направлений стремглав, чужд-искусства без-
                                                                навыков дельных;
    Вне постоянства превратен, и-твердости вне легкомыслен;
    Коль есть медлен ко-благу, творить-зло, игру-
                                                                тщу пристрастен;
    Чаять всего от-себя, но-без-помощи реяться в бездны:
    Всё ж и-сие и то украси́ примышлений убранством.
    А воскриляя сама, утверди парить за-Омиром,
    Слог «Одиссии» веди стопой в Фенелонове слоге:
    Я не-сравниться хощу прославленным толь стихопевцам:
    Слуху российскому тень подобия токмо представлю,
    Да громогласных в нас изощрю достигать совершенства.
    1766

    М. В. Ломоносов (1711–1765)

    5. Вечернее размышление о божием величестве при случае великого северного сияния

    Лице свое скрывает день;
    Поля покрыла мрачна ночь;
    Взошла на горы черна тень;
    Лучи от нас склонились прочь;
    Открылась бездна звезд полна;
    Звездам числа нет, бездне дна.
    Песчинка как в морских волнах,
    Как мала искра в вечном льде,
    Как в сильном вихре тонкий прах,
    В свирепом как перо огне,
    Так я, в сей бездне углубле́н,
    Теряюсь, мысльми утомле́н!
    Уста премудрых нам гласят:
    Там разных множество светов;
    Несчетны солнца там горят,
    Народы там и круг веков:
    Для общей славы божества
    Там равна сила естества.
    Но где ж, натура, твой закон?
    С полночных стран встает заря!
    Не солнце ль ставит там свой трон?
    Не льдисты ль мещут огнь моря?
    Се хладный пламень нас покрыл!
    Се в ночь на землю день вступил!
    О вы, которых быстрый зрак
    Пронзает в книгу вечных прав,
    Которым малый вещи знак
    Являет естества устав,
    Вам путь известен всех планет, —
    Скажите, что нас так мяте́т?
    Что зыблет ясный ночью луч?
    Что тонкий пламень в твердь разит?
    Как молния без грозных туч
    Стремится от земли в зенит?
    Как может быть, чтоб мерзлый пар
    Среди зимы рождал пожар?
    Там спорит жирна мгла с водой;
    Иль солнечны лучи блестят,
    Склонясь сквозь воздух к нам густой;
    Иль тучных гор верьхи горят;
    Иль в море дуть престал зефир,
    И гладки волны бьют в эфир.
    Сомнений полон ваш ответ
    О том, что о́крест ближних мест.
    Скажите ж, коль пространен свет?
    И что малейших дале зве́зд?
    Несведом тварей вам конец?
    Скажите ж, коль велик творец?
    1743

    6. Ода парафрастическая псалма 143 (Отрывок)

    Благословен господь мой бог,
    Мою десницу укрепивый
    И персты в брани научивый
    Сотреть врагов взнесенный рог.
    Заступник и спаситель мой,
    Покров, и милость, и отрада,
    Надежда в брани и ограда,
    Под власть мне дал народ святой.
    О боже, что есть человек?
    Что ты ему себя являешь,
    И так его ты почитаешь,
    Которого толь краток век.
    Он утро, вечер, ночь и день
    Во тщетных помыслах проводит;
    И так вся жизнь его проходит,
    Подобно как пустая тень.
    1744

    7. Ода на день восшествия на всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 ГОДА (Отрывки)

    Царей и царств земных отрада,
    Возлюбленная тишина,
    Блаженство сел, градов ограда,
    Коль ты полезна и красна!
    Вокруг тебя цветы пестреют
    И класы на полях желтеют;
    Сокровищ полны корабли
    Дерзают в море за тобою;
    Ты сыплешь щедрою рукою
    Свое богатство по земли.
    Великое светило миру,
    Блистая с вечной высоты
    На бисер, злато и порфиру,
    На все земные красоты,
    Во все страны свой взор возводит,
    Но краше в свете не находит
    Елисаветы и тебя.
    Ты кроме той всего превыше;
    Душа ее зефира тише,
    И зрак прекраснее рая́.
    Когда на трон она вступила,
    Как вышний подал ей венец,
    Тебя в Россию возвратила,
    Войне поставила конец;
    Тебя прияв облобызала:
    Мне полно тех побед, сказала,
    Для коих крови льется ток.
    Я россов счастьем услаждаюсь,
    Я их спокойством не меняюсь
    На целый запад и восток.
    Божественным устам приличен,
    Монархиня, сей кроткий глас:
    О коль достойно возвеличен
    Сей день и тот блаженный час,
    Когда от радостной премены
    Петровы возвышали стены
    До звезд плескание и клик!
    Когда ты крест несла рукою
    И на престол взвела с собою
    Доброт твоих прекрасный лик!
    · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·
    Молчите, пламенные звуки,
    И колебать престаньте свет,
    Здесь в мире расширять науки
    Изволила Елисавет.
    Вы, наглы вихри, не дерзайте
    Реветь, но кротко разглашайте
    Прекрасны наши времена.
    В безмолвии внимай, вселе́нна:
    Се хощет лира восхище́нна
    Гласить велики имена.
    · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·
    О вы, которых ожидает
    Отечество от недр своих
    И видеть таковых желает,
    Каких зовет от стран чужих,
    О, ваши дни благослове́нны!
    Дерзайте ныне ободре́нны
    Раченьем вашим показать,
    Что может собственных Платонов
    И быстрых разумом Невтонов
    Российская земля рождать.
    Науки юношей питают,
    Отраду старым подают,
    В счастливой жизни украшают,
    В несчастной случай берегут;
    В домашних трудностях утеха
    И в дальних странствах не помеха.
    Науки пользуют везде,
    Среди народов и в пустыне,
    В градском шуму и наедине,
    В покое сладки и в труде.
    1747

    8

    Я знак бессмертия себе воздвигнул
    Превыше пирамид и крепче меди,
    Что бурный Аквилон сотреть не может,
    Ни множество веков, ни едка древность.
    Не вовсе я умру, но смерть оставит
    Велику часть мою, как жизнь скончаю.
    Я буду возрастать повсюду славой,
    Пока великий Рим владеет светом.
    Где быстрыми шумит струями Авфид,
    Где Давнус царствовал в простом народе,
    Отечество мое молчать не будет,
    Что мне беззнатной род препятством не был,
    Чтоб внесть в Италию стихи эольски
    И перьвому звенеть Алцейской лирой.
    Взгордися праведной заслугой, муза,
    И увенчай главу дельфийским лавром.
    <1747>

    9

    Ночною темнотою
    Покрылись небеса,
    Все люди для покою
    Сомкнули уж глаза.
    Внезапно постучался
    У двери Купидон,
    Приятной перервался
    В начале самом сон.
    «Кто так стучится смело?» —
    Со гневом я вскричал.
    «Согрей обмерзло тело, —
    Сквозь дверь он отвечал. —
    Чего ты устрашился?
    Я мальчик, чуть дышу,
    Я ночью заблудился,
    Обмок и весь дрожу».
    Тогда мне жалко стало,
    Я свечку засветил,
    Не медливши нимало
    К себе его пустил.
    Увидел, что крилами
    Он машет за спиной,
    Колчан набит стрелами,
    Лук стянут тетивой.
    Жалея о несчастье,
    Огонь я разложил
    И при таком ненастье
    К камину посадил.
    Я теплыми руками
    Холодны руки мял,
    Я крылья и с кудрями
    До су́ха выжимал.
    Он чуть лишь ободрился,
    «Каков-то, — молвил, — лук,
    В дожде, чать, повредился».
    И с словом стре́лил вдруг.
    Тут грудь мою пронзила
    Преострая стрела
    И сильно уязвила,
    Как злобная пчела.
    Он громко рассмеялся
    И тотчас заплясал:
    «Чего ты испугался? —
    С насмешкою сказал, —
    Мой лук еще годится,
    И цел и с тетивой;
    Ты будешь век крушиться
    Отнынь, хозяин мой».
    <1747>

    10. На сочетание стихов российских

    Я мужа бодрого из давных лет имела,
    Однако же вдовой без оного сидела.
    Штивелий уверял, что муж мой худ и слаб,
    Бессилен, подл, и стар, и дряхлой был арап
    Сказал, что у меня кривясь трясутся ноги
    И нет мне никакой к супружеству дороги.
    Я думала сама, что вправду такова,
    Не годна никуда, увечная вдова.
    Однако ныне вся уверена Россия,
    Что я красавица, Российска поэзи́я,
    Что мой законной муж завидный молодец,
    Кто сделал моему несчастию конец.
    Между 1751 и 1753

    11. Разговор с Анакреоном (Отрывок)

    А н а к р е о н
    Ода XI
    Мне девушки сказали:
    «Ты дожил старых лет»,
    И зеркало мне дали:
    «Смотри, ты лыс и сед»;
    Я не тужу ни мало,
    Еще ль мой волос цел,
    Иль темя гладко стало,
    И весь я побелел;
    Лишь в том могу божиться,
    Что должен старичок
    Тем больше веселиться,
    Чем ближе видит рок.
    Л о м о н о с о в
    Ответ
    От зеркала сюда взгляни, Анакреон,
    И слушай, что ворчит, нахмурившись, Катон:
    «Какую вижу я седую обезьяну?
    Не злость ли адская, такой оставя шум,
    От ревности на смех склонить мой хочет ум?
    Однако я за Рим, за вольность твердо стану,
    Мечтаниями я такими не смущусь
    И сим от Кесаря кинжалом свобожусь».
    Анакреон, ты был роскошен, весел, сладок,
    Катон старался ввесть в республику порядок.
    Ты век в забавах жил и взял свое с собой,
    Его угрюмством в Рим не возвращен покой;
    Ты жизнь употреблял как временну утеху,
    Он жизнь пренебрегал к республики успеху;
    Зерном твой отнял дух приятной виноград,
    Ножем он сам себе был смертный супостат;
    Беззлобна роскошь в том была тебе причина,
    Упрямка славная была ему судьбина;
    Несходства чудны вдруг и сходства понял я,
    Умнее кто из вас, другой будь в том судья.
    А н а к р е о н
    Ода XXVIII
    Мастер в живопистве первой,
    Первой в Родской стороне,
    Мастер, научен Минервой,
    Напиши любезну мне.
    Напиши ей кудри чёрны,
    Без искусных рук уборны,
    С благовонием духов,
    Буде способ есть таков.
    Дай из роз в лице ей крови,
    И как снег представь белу,
    Проведи дугами брови
    По высокому челу,
    Не сведи одну с другою,
    Не расставь их меж собою,
    Сделай хитростью своей,
    Как у девушки моей;
    Цвет в очах ее небесной,
    Как Минервин, покажи
    И Венерин взор прелестной
    С тихим пламенем вложи,
    Чтоб уста без слов вещали
    И приятством привлекали
    И чтоб их безгласна речь
    Показалась медом течь;
    Всех приятностей затеи
    В подбородок умести
    И кругом прекрасной шеи
    Дай лилеям расцвести,
    В коих нежности дыхают,
    В коих прелести играют
    И по множеству отрад
    Водят усумненной взгляд;
    Надевай же платье ало
    И не тщись всю грудь закрыть,
    Чтоб, ее увидев мало,
    И о прочем рассудить.
    Коль изображенье мочно,
    Вижу здесь тебя заочно,
    Вижу здесь тебя, мой свет;
    Молви ж, дорогой портрет.
    Л о м о н о с о в
    Ответ
    Ты сча́стлив сею красотою
    И мастерством, Анакреон,
    Но счастливее ты собою
    Через приятный лиры звон;
    Тебе я ныне подражаю
    И живописца избираю,
    Дабы потщился написать
    Мою возлюбленную Мать.
    О мастер в живопистве первой,
    Ты первой в нашей стороне,
    Достоин быть рожден Минервой,
    Изобрази Россию мне,
    Изобрази ей возраст зрелой
    И вид в довольствии весе́лой,
    Отрады ясность по челу
    И вознесенную главу;
    Потщись представить члены здравы,
    Как должны у богини быть,
    По плечам волосы кудрявы
    Призна́ком бодрости завить,
    Огнь вложи в небесны очи
    Горящих звезд в средине ночи,
    И брови выведи дугой,
    Что кажет после туч покой;
    Возвысь сосцы, млеко́м обильны,
    И чтоб созревша красота
    Являла мышцы, руки сильны,
    И полны живости уста
    В беседе важность обещали
    И так бы слух наш ободряли,
    Как чистой голос лебедей,
    Коль можно хитростью твоей;
    Одень, одень ее в порфиру,
    Дай скипетр, возложи венец,
    Как должно ей законы миру
    И распрям предписать конец;
    О коль изображенье сходно,
    Красно, любезно, благородно,
    Великая промолви Мать,
    И повели войнам престать.
    Между 1756 и 1761

    А. П. Сумароков (1717–1777)

    12. Ода парафрастическая псалма 143 (Отрывок)

    Благословен творец вселенны,
    Которым днесь я ополче́н!
    Се руки ныне вознесе́нны,
    И дух к победе устремле́н:
    Вся мысль к тебе надежду правит;
    Твоя рука меня прославит.
    Защитник слабыя сей гру́ди
    Невидимой своей рукой!
    Тобой почтут мои мя люди,
    Подверженны под скипетр мой.
    Правитель бесконечна века!
    Кого ты помнишь! человека.
    Его весь век как тень преходит:
    Все дни его есть суета.
    Как ветер пыль в ничто преводит,
    Так гибнет наша красота.
    Кого ты, творче, вспоминаешь!
    Какой ты прах днесь пославляешь!
    1744

    13. Семира Трагедия (Отрывок)

    ДЕЙСТВИЕ 1
    Явление 1
    Семира и Избрана.
    С е м и р а
    Что к горести меня любовь воспламеняла,
    Я часто то тебе, Избрана, предвещала.
    Сбылось ли то теперь? Рок муки те прине́с.
    Где помощи искать?! Правители небес,
    В тоске и жалости мой дух изнемогает,
    И сердце томное крушится и страдает!
    С предальной высоты воззрите к сей стране
    И, унывающей, подайте крепость мне!
    Избрана, я хочу любовника оставить
    И, одолев себя, навек себя прославить.
    И з б р а н а
    Но будешь ли иметь толико много сил?
    С е м и р а
    Хотя возлюбленный мне больше жизни мил,
    Но помню то, что им отец мой свержен с трона
    И наша отдана им Игорю корона.
    Когда Оскольд, мой брат, надежды не имел
    Вселенной показать своих геройских дел,
    Я сердца своего тогда не побеждала,
    А ныне часть моя совсем пременна стала.
    Олег невольников от уз освободил
    И щедро из темниц невольных испустил,
    Чтоб нашим подданным, отдав им их свободу,
    Явить себя отцом плененному народу
    И, покорив сердца, искати новых стран.
    Но брату моему на то ль дух гордый дан,
    Чтоб он был раб и чтоб он пребыл во неволе
    И видел Игоря на Киевом престоле?
    На то ли Кий сей град стенами окружил,
    Чтоб сродник в нем его рабом Олегу был?
    1751

    14. Гимн Венере

    Сафическим стопосложением
    Не противлюсь сильной, богиня, власти;
    Отвращай лишь только любви напасти.
    Взор прельстив, мой разум ты весь пленила,
                   Сердце склонила.
    Хоть страшимся к жизни прейти мятежной,
    Произвольно жертвуем страсти нежной.
    Ты пространной всею вселенной правишь,
                   Праздности славишь.
    Кои подают от тебя успехи,
    Можно ли изъя́снить сии утехи:
    Всяк об оных, ясно хоть ощущает,
                   Те́мно вещает.
    Из сего мне века не сделай слезна;
    Паче мне драгая всего любезна:
    Я для той, единой лишь кем пылаю,
                   Жизни желаю.
    Дух мой с нею, радуясь, обитает,
    Кровь моя возлюбленным взором тает,
    Я живу подвластен в такой неволе
                   Счастливым боле.
    Всё тогда, как с ней, веселясь, бываю,
    Удаленный шума, позабываю,
    В восхищеньи чувствую жизни сладость,
                   Крайнюю радость.
    Кем горю, я мышлю о ней единой,
    И доволен ныне своей судьбиной;
    Сердце полно жаром к кому имею,
                   Тою владею.
    <1755>

    15. Сонет

    Когда вступил я в свет, вступив в него, вопил,
    Как рос, в младенчестве, влекомый к добру нраву,
    Со плачем пременял младенческу забаву.
    Растя, быв отроком, наукой мучим был.
    Возрос, познал себя, влюблялся и любил
    И часто я вкушал любовную отраву.
    Я в мужестве хотел имети честь и славу,
    Но тщанием тогда я их не получил.
    При старости пришли честь, слава и богатство,
    Но скорбь мне сделала в довольствии препятство.
    Теперь приходит смерть и дух мой гонит вон.
    Но как ни горестен был век мой, а стонаю,
    Что скончевается сей долгий страшный сон.
    Родился, жил в слезах, в слезах и умираю.
    <1755>

    16. На суету человека

    Суетен будешь
    Ты, человек,
    Если забудешь
    Краткий свой век.
    Время проходит,
    Время летит,
    Время проводит
    Всё, что ни льстит.
    Счастье, забава,
    Светлость корон,
    Пышность и слава —
    Всё только сон.
    Как ударяет
    Колокол час,
    Он повторяет
    Звоном сей глас:
    «Смертный, будь ниже
    В жизни ты сей;
    Стал ты поближе
    К смерти своей!»
    <1759>

    17. Час смерти

    О мысли люты!
    Кончается мое́
    На свете бытие́,
    Преходит житие́,
    Пришли последние минуты,
    Пришел ко мне тот час,
    Который преселяет нас
    Во мрачну бесконечность.
    Отверста моему смятенну духу вечность:
    Погаснут данные мне искры божества,
    Потухнут мысли все и чувство вещества,
    В ничто преобращусь навек из существа;
    Престрашною судьбою
    Расстанусь навсегда
    Со светом и с собою,
    Засну, и не проснуся никогда.
    На то ль я, боже мой, произведен тобою,
    Чтоб сей вкусил я страх
    И претворился в прах?
    Щедролюбивая и всемогуща сила
    Нельзя, чтоб действие лютейшее сносила —
    Восстану я опять.
    Но, ах, возможно ли исчезнуть и восстать?
    Когда есть бог, возможно,
    А бог, конечно, есть, мы знаем то неложно.
    <1759>

    18. Эпиграмма

    Танцовщик! Ты богат. Профессор! Ты убог.
    Конечно, голова в почтеньи меньше ног.
    <1759>

    19

    Тщетно я скрываю сердца скорби люты,
           Тщетно я спокойною кажусь.
    Не могу спокойна быть я ни минуты,
           Не могу, как много я ни тщусь.
    Сердце тяжким стоном, очи током сле́зным
           Извлекают тайну муки сей;
    Ты мое старанье сделал бесполезным,
           Ты, о хищник вольности моей!
    Ввергнута тобою я в сию злу долю,
           Ты спокойный дух мой возмутил,
    Ты мою свободу пременил в неволю,
           Ты утехи в горесть обратил;
    И, к лютейшей муке, ты, того не зная,
           Может быть, вздыхаешь о иной,
    Может быть, бесплодным пламенем сгорая,
           Страждешь ею так, как я тобой.
    Зреть тебя желаю, а узрев, мятуся
           И боюсь, чтоб взор не изменил;
    При тебе смущаюсь, без тебя крушуся,
           Что не знаешь, сколько ты мне мил.
    Стыд из сердца выгнать страсть мою стремится,
           А любовь стремится выгнать стыд.
    В сей жестокой брани мой рассудок тьмится,
           Сердце рвется, страждет и горит.
    Так из муки в муку я себя ввергаю,
           И хочу открыться, и стыжусь,
    И не знаю прямо, я чего желаю,
           Только знаю то, что я крушусь;
    Знаю, что всеместно пленна мысль тобою
           Вображает мне твой милый зрак;
    Знаю, что, вспаленной страстию презлою,
           Мне забыть тебя нельзя никак.
    <1759>

    20. Ворона и Лиса

    И птицы держатся людского ремесла.
    Ворона сыру кус когда-то унесла
                   И на́ дуб села.
                             Села,
    Да только лишь еще ни крошечки не ела.
    Увидела Лиса во рту у ней кусок,
    И думает она: «Я дам Вороне сок!
                Хотя туда не вспряну,
                Кусочек этот я достану,
                Дуб сколько ни высок».
                «Здорово, — говорит Лисица, —
    Дружок, Воронушка, названая сестрица!
                      Прекрасная ты птица!
                Какие ноженьки, какой носок,
    И можно то сказать тебе без лицемерья,
    Что паче всех ты мер, мой светик, хороша!
    И попугай ничто перед тобой, душа,
    Прекраснее стократ твои павлиньих перья!»
    (Нелестны похвалы приятно нам терпеть).
    «О, если бы еще умела ты и петь,
    Так не было б тебе подобной птицы в мире!»
    Ворона горлышко разинула пошире,
                Чтоб быти соловье́м,
    «А сыру, — думает, — и после я поем.
    В сию минуту мне здесь дело не о пире!»
                      Разинула уста
                      И дождалась поста.
    Чуть видит лишь конец Лисицына хвоста.
                      Хотела петь, не пела,
                      Хотела есть, не ела.
    Причина та тому, что сыру больше нет.
    Сыр выпал из роту, — Лисице на обед.
    <?>

    21

    Лжи на свете нет меры,
    То ж лукавство да то ж.
    Где ни ступишь, тут ложь;
    Скроюсь вечно в пещеры,
    В мир не помня дверей:
    Люди зляе зверей.
    Я сокроюсь от мира,
    В мире дружба — лишь лесть
    И притворная честь;
    И под видом зефира
    Скрыта злоба и яд,
    В райском образе ад.
    В нем крючок богатится,
    Правду в рынок нося
    И законы кося;
    Льстец у бар там лестится,
    Припадая к ногам,
    Их подобя богам.
    Там Кащей горько плачет:
    «Кожу, кожу дерут!»
    Долг с Кащея берут;
    Он мешки в стену прячет,
    А лишась тех вещей,
    Стонет, стонет Кащей.
    <?>

    22

    Трепещет и рвется,
    Страдает и стонет.
    Он верного друга,
    На брег сей попадша,
    Желает объяти,
    Желает избавить,
    Желает умреть!
    Лицо его бледно,
    Глаза утомле́нны;
    Бессильствуя молвить,
    Вздыхает лишь он!
    <?>

    23

    Не грусти, мой свет! Мне грустно и самой,
    Что давно я не видалася с тобой, —
           Муж ревнивый не пускает никуда;
           Отвернусь лишь, так и он идет туда.
    Принуждает, чтоб я с ним всегда была;
    Говорит он: «Отчего невесела?»
           Я вздыхаю по тебе, мой свет, всегда,
           Ты из мыслей не выходишь никогда.
    Ах, несчастье, ах, несносная беда,
    Что досталась я такому, молода;
           Мне в совете с ним вовеки не живать.
           Никакого мне веселья не видать.
    Сокрушил злодей всю молодость мою;
    Но поверь, что в мыслях крепко я стою;
           Хоть бы он меня и пуще стал губить,
           Я тебя, мой свет, вовек буду любить.
    <1770>

    24. Двадцать две рифмы

    Потемкин! Не гнусна хоро́ша рифма взгляду
                      И слуху не гадка,
    Хотя слагателю приносит и досаду,
                      Коль муза не гладка,
    И геликонскому противна вертограду,
                      Когда свиньей визжит.
    И трудно рифмовать писцу, в науке младу,
                      Коль рифма прочь бежит.
    Увидеть можно рифм великую громаду,
                      Но должно ль их тянуть?
    А глупые писцы их ищут, будто кладу,
                      В кривой тащат их путь.
    Что к ним ни прибредет, поставят рифмой сряду,
                      Так рифма негодна!
    А я на рифму ввек некстати не насяду,
                      Хоть рифма не бедна.
    К заросшему она вралей приводит саду,
                      Где только лес густой,
    И ко ощипанну под осень винограду,
                      Где хворост лишь пустой.
    Набрався таковы в избах пииты чаду,
                      Вертятся кубарем
    И ставят хижину свою подобно граду,
                      Вздуваясь пузырем.
    Я ввек ни разума, ни мысли не украду,
                      Имея чистый ум.
    Не брошу рифмою во стихотворство яду
                      И не испорчу дум.
    Не дам, не положу я рифмой порчи складу,
                      Стихов не поврежу;
    Оставлю портить я стихи от рифмы гаду,
                      Кто гады — не скажу.
    Им служит только то за враки во награду,
                      Что много дураков,
    Которые ни в чем не знали сроду ладу,
                      И вкус у них таков.
    Несмысленны чтецы дают писцам отраду,
                      Толпами хвалят их,
    Хотя стихи пищат и спереду и сзаду,
                      И Аполлон им лих.
    Однако скверному такому муз он чаду
                      Обиды не творит.
    Так он не свержется, хотя и врет, ко аду,
                      И в аде не сгорит.
    <1774>

    И. Ф. Богданович (1743–1803)

    25. Душенька Древняя повесть в вольных стихах (Отрывок)

    Не Ахиллесов гнев и не осаду Трои,
    Где в шуме вечных ссор кончали дни герои,
                   Но Душеньку пою.
    Тебя, о Душенька! на помощь призываю
                   Украсить песнь мою,
    Котору в простоте и вольности слагаю.
    Не лиры громкий звук — услышишь ты свирель.
    Сойди ко мне, сойди от мест, тебе приятных,
    Вдохни в меня твой жар и разум мой осмель
    Коснуться счастия селений благодатных,
    Где вечно ты без бед проводишь сладки дни,
    Где царствуют без скук веселости одни.
    У хладных берегов обильной льдом Славе́ны,
    Где Феб туманится и кроется от глаз,
    Яви потоки мне чудесной Иппокрены.
    Покрытый снежными буграми здесь Парнас
    От взора твоего растаявал не раз.
    С тобою нежные присутствуют зефиры,
    Бегут от мест, где ты, докучные сатиры,
    Хулы и критики, и грусти и беды;
    Забавы без тебя приносят лишь труды:
    Веселья морщатся, амуры плачут сиры.
                   О ты, певец богов,
                   Гомер, отец стихов,
                   Двойчатых, равных, стройных
                   И к пению пристойных!
                   Прости вину мою,
    Когда я формой строк себя не беспокою
    И мерных песней здесь порядочно не строю.
    Черты, без равных стоп, по вольному покро́ю,
                   На разный образец крою́,
                   И малой меры и большия,
                   И часто рифмы холостые,
    Без сочетания законного в стихах,
                   Свободно ставлю на концах.
                   А если от того устану,
                   Беструдно и отважно стану,
                   Забыв чернил и перьев страх,
                   Забыв сатир и критик гро́зу,
                   Писать без рифм иль просто в прозу.
                   Любя свободу я мою,
                   Не для похвал себе пою;
    Но чтоб в часы прохлад, веселья и покоя
                   Приятно рассмеялась Хлоя.
    1778–1783

    Г. Р. Державин (1743–1816)

    26. На смерть князя Мещерского

    Глагол времен! металла звон!
    Твой страшный глас меня смущает;
    Зовет меня, зовет твой стон,
    Зовет — и к гробу приближает.
    Едва увидел я сей свет,
    Уже зубами смерть скрежещет,
    Как молнией, косою блещет,
    И дни мои, как злак, сече́т.
    Ничто от роковых кохтей,
    Никая тварь не убегает;
    Монарх и узник — снедь червей,
    Гробницы злость стихий снедает;
    Зияет время славу стерть:
    Как в море льются быстры воды,
    Так в вечность льются дни и годы;
    Глотает царства алчна смерть.
    Скользим мы бездны на краю,
    В которую стремглав свалимся;
    Приемлем с жизнью смерть свою,
    На то, чтоб умереть, родимся.
    Без жалости всё смерть разит:
    И звезды ею сокрушатся,
    И солнцы ею потушатся,
    И всем мирам она грозит.
    Не мнит лишь смертный умирать
    И быть себя он вечным чает;
    Приходит смерть к нему, как тать,
    И жизнь внезапу похищает.
    Увы! где меньше страха нам,
    Там может смерть постичь скорее;
    Ее и громы не быстрее
    Слетают к гордым вышинам.
    Сын роскоши, прохлад и нег,
    Куда, Мещерской! ты сокрылся?
    Оставил ты сей жизни брег,
    К брегам ты мертвых удалился;
    Здесь персть твоя, а духа нет.
    Где ж он? — Он там. — Где там? — Не знаем.
    Мы только плачем и взываем:
    «О, горе нам, рожденным в свет!»
    Утехи, радость и любовь
    Где купно с здравием блистали,
    У всех там цепенеет кровь
    И дух мятется от печали.
    Где стол был яств, там гроб стоит;
    Где пиршеств раздавались клики,
    Надгробные там воют лики,
    И бледна смерть на всех глядит.
    Глядит на всех — и на царей,
    Кому в державу тесны миры;
    Глядит на пышных богачей,
    Что в злате и сребре кумиры;
    Глядит на прелесть и красы,
    Глядит на разум возвыше́нный,
    Глядит на силы дерзнове́нны
    И точит лезвие косы.
    Смерть, трепет естества и страх!
    Мы — гордость с бедностью совместна;
    Сегодня бог, а завтра прах;
    Сегодня льстит надежда лестна,
    А завтра: где ты, человек?
    Едва часы протечь успели,
    Хаоса в бездну улетели,
    И весь, как сон, прошел твой век.
    Как сон, как сладкая мечта,
    Исчезла и моя уж младость;
    Не сильно нежит красота,
    Не столько восхищает радость,
    Не столько легкомыслен ум,
    Не столько я благополучен;
    Желанием честей размучен,
    Зовет, я слышу, славы шум.
    Но так и мужество пройдет
    И вместе к славе с ним стремленье;
    Богатств стяжание минет,
    И в сердце всех страстей волненье
    Прейдет, прейдет в чреду свою.
    Подите счастьи прочь возможны,
    Вы все пременны здесь и ложны:
    Я в дверях вечности стою.
    Сей день, иль завтра умереть,
    Перфильев! должно нам конечно, —
    Почто ж терзаться и скорбеть,
    Что смертный друг твой жил не вечно?
    Жизнь есть небес мгновенный дар;
    Устрой ее себе к покою,
    И с чистою твоей душою
    Благословляй судеб удар.
    <1779>

    27. Ключ

    Седящ, увенчан осоко́ю,
    В тени развесистых древес,
    На урну облегшись рукою,
    Являющий лице небес
    Прекрасный вижу я источник.
    Источник шумный и прозрачный,
    Текущий с горной высоты,
    Луга поящий, долы злачны,
    Кропящий перлами цветы,
    О, коль ты мне приятен зришься!
    Ты чист — и восхищаешь взоры,
    Ты быстр — и утешаешь слух;
    Как серна скачуща на горы,
    Так мой к тебе стремится дух,
    Желаньем петь тебя горящий.
    Когда в дуги твои сребристы
    Глядится красная заря,
    Какие пурпуры огнисты
    И розы пламенны, горя,
    С паденьем вод твоих катятся!
    Гора, в день стадом покрове́нну,
    Себя в тебе, любуясь, зрит;
    В твоих водах изображе́нну
    Дуброву ветерок струит,
    Волнует жатву золотую.
    Багряным брег твой становится,
    Как солнце катится с небес;
    Лучом кристалл твой загорится,
    В дали начнет синеться лес,
    Туманов море разольется.
    О! коль ночною темнотою
    Приятен вид твой при луне,
    Как бледны холмы над тобою
    И рощи дремлют в тишине,
    А ты один, шумя, сверкаешь!
    Сгорая стихотворства страстью,
    К тебе я прихожу, ручей:
    Завидую пиита счастью,
    Вкусившего воды твоей,
    Парнасским лавром увенчанна.
    Напой меня, напой тобою,
    Да воспою подобно я,
    И с чистою твоей струёю
    Сравнится в песнях мысль моя,
    А лирный глас — с твоим стремленьем.
    Да честь твоя пройдет все грады,
    Как эхо с гор сквозь лес дремуч:
    Творца бессмертной Россиады,
    Священный Гребеневский ключ,
    Поил водой ты стихотворства.
    1779

    28. Разные вина

    Вот красно-розово вино,
    За здравье выпьем жен румяных.
    Как сердцу сладостно оно
    Нам с поцелуем уст багряных!
         Ты тож румяна, хороша, —
         Так поцелуй меня, душа!
    Вот черно-тинтово вино,
    За здравье выпьем чернобровых.
    Как сердцу сладостно оно
    Нам с поцелуем уст пунцовых!
         Ты тож, смуглянка, хороша, —
         Так поцелуй меня, душа!
    Вот злато-кипрское вино,
    За здравье выпьем светловласых.
    Как сердцу сладостно оно
    Нам с поцелуем уст прекрасных!
         Ты тож, белянка, хороша, —
         Так поцелуй меня, душа!
    Вот слезы ангельски вино,
    За здравье выпьем жен мы нежных.
    Как сердцу сладостно оно
    Нам с поцелуем уст любезных!
         Ты тож нежна и хороша, —
         Так поцелуй меня, душа!
    1782

    29. Видение Мурзы (Отрывок)

    На темно-голубом эфире
    Златая плавала луна;
    В серебряной своей порфире
    Блистаючи с высот, она
    Сквозь окна дом мой освещала
    И палевым своим лучом
    Златые стекла рисовала
    На лаковом полу моём.
    Сон томною своей рукою
    Мечты различны рассыпал,
    Кропя забвения росою,
    Моих домашних усыплял;
    Вокруг вся область почивала,
    Петрополь с башнями дремал,
    Нева из урны чуть мелькала,
    Чуть Бельт в брегах своих сверкал;
    Природа, в тишину глубоку
    И в крепком погруженна сне,
    Мертва казалась слуху, оку
    На высоте и в глубине;
    Лишь веяли одни зефиры.
    Прохладу чувствам принося.
    Я не спал, — и, со звоном лиры
    Мой тихий голос соглася,
    Блажен, воспел я, кто доволен
    В сем свете жребием своим,
    Обилен, здрав, покоен, волен
    И счастлив лишь собой самим;
    Кто сердце чисто, совесть праву
    И твердый нрав хранит в свой век
    И всю свою в том ставит славу,
    Что он лишь добрый человек;
    Что карлой он и великаном
    И дивом света не рожден,
    И что не создан истуканом
    И оных чтить не принужден;
    Что все сего блаженствы мира
    Находит он в семье своей;
    Что нежная его Пленира
    И верных несколько друзей
    С ним могут в час уедине́нный
    Делить и скуку и труды!
    Блажен и тот, кому царевны
    Какой бы ни было орды
    Из теремов своих янтарных
    И сребро-розовых светлиц,
    Как будто из улусов дальных,
    Украдкой от придворных лиц,
    За россказни, за растабары,
    За вирши иль за что-нибудь
    Исподтишка драгие дары
    И в досканцах червонцы шлют.
    1783–1784

    30. Осень во время осады Очакова (Отрывок)

    Спустил седой Эол Борея
    С цепей чугунных из пещер;
    Ужасные криле расширя,
    Махнул по свету богатырь;
    Погнал стадами воздух синий,
    Сгустил туманы в облака,
    Давнул — и облака расселись,
    Пустился дождь и восшумел.
    Уже румяна Осень носит
    Снопы златые на гумно,
    И роскошь винограду просит
    Рукою жадной на вино.
    Уже стада толпятся птичьи,
    Ковыль сребрится по степям;
    Шумящи красно-желты листьи
    Расстлались всюду по тропам.
    В опушке заяц быстроногий,
    Как колпик поседев, лежит;
    Ловецки раздаются роги,
    И выжлиц лай и гул гремит.
    Запасшися крестьянин хлебом,
    Ест добры щи и пиво пьет;
    Обогащенный щедрым небом,
    Блаженство дней своих поет.
    Борей на Осень хмурит брови
    И Зиму с севера зовет,
    Идет седая чародейка,
    Косматым машет рукавом;
    И снег, и мраз, и иней сыплет,
    И воды претворяет в льды;
    От хладного ее дыханья
    Природы взор оцепенел.
    Наместо радуг испещре́нных
    Висит по небу мгла вокруг,
    А на коврах полей зеле́ных
    Лежит рассыпан белый пух.
    Пустыни сетуют и долы,
    Голодны волки воют в них;
    Древа стоят и холмы голы,
    И не пасется стад при них.
    Ушел олень на тундры мшисты,
    И в логовище лег медведь;
    По селам нимфы голосисты
    Престали в хороводах петь;
    Дымятся серым дымом домы,
    Поспешно едет путник в путь,
    Небесный Марс оставил громы
    И лег в туманы отдохнуть.
    1788

    31. Ласточка

    О домовитая ласточка!
    О милосизая птичка!
    Грудь краснобела, касаточка,
    Летняя гостья, певичка!
    Ты часто по кровлям щебечешь,
    Над гнездышком, сидя, поешь,
    Крылышками движешь, трепещешь,
    Колокольчиком в горлышке бьешь.
    Ты часто по воздуху вьешься,
    В нем смелые круги даешь;
    Иль стелешься долу, несешься,
    Иль в небе простряся плывешь.
    Ты часто во зеркале водном
    Под рдяной играешь заре́й,
    На зыбком лазуре бездонном
    Тенью мелькаешь твоей.
    Ты часто, как молния, реешь
    Мгновенно туды и сюды;
    Сама за собой не успеешь
    Невидимы видеть следы,
    Но видишь там всю ты вселенну,
    Как будто с высот на ковре:
    Там башню, как жар позлащенну,
    В чешуйчатом флот там сребре;
    Там рощи в одежде зеле́ной,
    Там нивы в венце золотом,
    Там холм, синий лес отдаленный,
    Там мошки толкутся столпом;
    Там гнутся с утеса в понт воды,
    Там ластятся струи к брегам.
    Всю прелесть ты видишь природы,
    Зришь лета роскошного храм,
    Но видишь и бури ты че́рны
    И осени скучной приход;
    И прячешься в бездны подземны,
    Хладея зимою, как лед.
    Во мраке лежишь бездыханна, —
    Но только лишь придет весна
    И роза вздохнет лишь румяна,
    Встаешь ты от смертного сна;
    Встанешь, откроешь зеницы
    И новый луч жизни ты пьешь;
    Сизы расправя косицы,
    Ты новое солнце поешь.
    Душа моя! гостья ты мира:
    Не ты ли перната сия? —
    Воспой же бессмертие, лира!
    Восстану, восстану и я, —
    Восстану, — и в бездне эфира
    Увижу ль тебя я, Пленира?
    1792–1794

    32. Снигирь

    Что ты заводишь песню военну
    Флейте подобно, милый снигирь?
    С кем мы пойдем войной на Гиену?
    Кто теперь вождь наш? Кто богатырь?
    Сильный где, храбрый, быстрый Суворов?
    Северны громы в гробе лежат.
    Кто перед ратью будет, пылая,
    Ездить на кляче, есть сухари;
    В стуже и в зное меч закаляя,
    Спать на соломе, бдеть до зари;
    Тысячи воинств, стен и затворов,
    С горстью россиян всё побеждать?
    Быть везде первым в мужестве строгом,
    Шутками зависть, злобу штыком,
    Рок низлагать молитвой и богом,
    Скиптры давая, зваться рабом,
    Доблестей быв страдалец единых,
    Жить для царей, себя изнурять?
    Нет теперь мужа в свете столь славна:
    Полно петь песню военну, снигирь!
    Бранна музыка днесь не забавна,
    Слышен отвсюду томный вой лир;
    Львиного сердца, крыльев орлиных
    Нет уже с нами! — что воевать?
    1800

    33. Шуточное желание

    Если б милые девицы
    Так могли летать, как птицы,
    И садились на сучках,
    Я желал бы быть сучочком,
    Чтобы тысячам дево́чкам
    На моих сидеть ветвях.
    Пусть сидели бы и пели,
    Вили гнезды и свистели,
    Выводили и птенцов;
    Никогда б я не сгибался.
    Вечно ими любовался,
    Был счастливей всех сучков.
    1802

    34. Фонарь (Отрывок)

    Гремит орга́н на стогне трубный,
    Пронзает нощь и тишину;
    Очаровательный огнь чудный
    Малюет на стене луну.
    В ней ходят тени разнородны:
    Волшебник мудрый, чудотворный,
    Жезла движеньем, уст, очес
    То их творит, то истребляет;
    Народ толпами поспешает
    Смотреть к нему таких чудес.
                      Явись!
                      И бысть.
    Пещеры обитатель дикий,
    Из тьмы ужасной превеликий
                Выходит лев.
    Стоит, — по гриве лапой кудри
    Златые чешет, вьет хвостом;
                      И ре́в
    И взор его, как в мраке бури,
    Как яры молнии, как гром,
    Сверкая, по лесам грохочет.
    Он рыщет, скачет, пищи хочет
                И, меж древес
    Озетя агницу смире́нну,
    Прыгнув, разверз уж челюсть гневну.
                Исчезнь! Исчез.
                      Явись!
                      И бысть.
    Средь гладких океана сткляных,
    Зарею утренней румяных
                Спокойных недр
    Голубо-сизый, солнцеокой
    Усатый, тучный рыбий князь,
                      Осе́тр,
    Из влаги появись глубокой,
    Пернатой лыстью вкруг струясь,
    Сквозь водну дверь глядит, гуляет;
    Но тут ужасный зверь всплывает
                К нему из бездн,
    Стремит в свои вод реки трубы
    И, как серпы, занес уж зубы…
                Исчезнь! Исчез.
                      Явись!
                      И бысть.
    С долины мирныя, зеле́ны
    В полудни лебедь, вознесе́нный
                Под облака,
    Веселый глас свой ниспускает;
    Его долина, роща, холм,
                      Река
    Стократно эхом повторяет.
    Но тут, как быстрый с свистом гром,
    На рамена его сребристы
    Орел прожорливый, кохтистый
                Упал с небес.
    Клюет, терзает, бьет крылами,
    И пух летит, как снег полями…
                Исчезнь! Исчез.
    1804

    Н. М. Карамзин (1766–1826)

    35. Осень

    Веют осенние ветры
           В мрачной дубраве;
    С шумом на землю валятся
           Желтые листья.
    Поле и сад опустели;
           Сетуют хо́лмы;
    Пение в рощах умолкло —
           Скрылися птички.
    Поздние гуси станицей
           К югу стремятся,
    Плавным полетом несяся
           В горних пределах.
    Вьются седые туманы
           В тихой долине;
    С дымом в деревне мешаясь,
           К небу восходят.
    Странник, стоящий на хо́лме,
           Взором унылым
    Смотрит на бледную осень,
           Томно вздыхая.
    Странник печальный, утешься!
           Вянет Природа
    Только на малое время;
           Всё оживится,
    Всё обновится весною;
           С гордой улыбкой
    Снова Природа восстанет
           В брачной одежде.
    Смертный, а́х! вянет навеки!
           Старец весною
    Чувствует хладную зиму
           Ветхия жизни.
    1789

    36. Эпитафия

    Одна нежная мать просила меня сочинить надгробную надпись для умершей двулетней дочери ее. Я предложил ей на выбор пять эпитафий; она выбрала последнюю и приказала вырезать ее на гробе.

    Покойся, милый прах, до радостного утра!
    1792

    37. <Песня из повести «Остров Борнгольм»>

    Законы осуждают
    Предмет моей любви;
    Но кто, о сердце, может
    Противиться тебе?
    Какой закон святее
    Твоих врожденных чувств?
    Какая власть сильнее
    Любви и красоты?
    Люблю — любить ввек буду.
    Кляните страсть мою,
    Безжалостные души,
    Жестокие сердца!
    Священная Природа!
    Твой нежный друг и сын
    Невинен пред тобою.
    Ты сердце мне дала;
    Твои дары благие
    Украсили ее, —
    Природа! ты хотела,
    Чтоб Лилу я любил!
    Твой гром гремел над нами,
    Но нас не поражал,
    Когда мы наслаждались
    В объятиях любви.
    О Бо́рнгольм, милый Бо́рнгольм!
    К тебе душа моя
    Стремится беспрестанно;
    Но тщетно слезы лью,
    Томлюся и вздыхаю!
    Навек я удален
    Родительскою клятвой
    От берегов твоих!
    Еще ли ты, о Лила,
    Живешь в тоске своей?
    Или в волнах шумящих
    Скончала злую жизнь?
    Явися мне, явися,
    Любезнейшая тень!
    Я сам в волнах шумящих
    С тобою погребусь.
    1793

    38. Илья Муромец

    Богатырская сказка[8]
    (Отрывок)
    Не хочу с поэтом Греции
    звучным гласом Каллиопиным
    петь вражды Агамемноновой
    с храбрым правнуком Юпитера;
    или, следуя Виргилию,
    плыть от Трои разоренныя
    с хитрым сыном Афродитиным
    к злачным берегам Италии.
    Не желаю в мифологии
    черпать дивных, странных вымыслов.
    Мы не греки и не римляне;
    мы не верим их преданиям;
    мы не верим, чтобы бог Сатурн
    мог любезного родителя
    превратить в урода жалкого;
    чтобы Леды были — курицы
    и несли весною яица;
    чтобы По́ллуксы с Еленами
    родились от белых лебедей.
    Нам другие сказки надобны;
    мы другие сказки слышали
    от своих покойных мамушек.
    Я намерен слогом древности
    рассказать теперь одну из них
    вам, любезные читатели.
    1794

    39. Impromptu[9] Графине Р**, которой в одной святошной игре досталось быть королевою

    Напрасно говорят, что случай есть слепец:
    Сию минуту он вручил тебе венец,
    Тебе, рожденной быть царицею сердец.
    Сей выбор доказал, что случай не слепец.
    1796

    40. Триолет Лизете

    «Лизета чудо в белом свете, —
    Вздохнув, я сам себе сказал, —
    Красой подобных нет Лизете;
    Лизета чудо в белом свете;
    Умом зрела в весеннем цвете».
    Когда же злость ее узнал…
    «Лизета чудо в белом свете!» —
    Вздохнув, я сам себе сказал.
    1796

    А. Н. Радищев (1749–1802)

    41. Бова (Отрывок)

         Из среды туманов серых
    Времен бывших и протекших,
    Из среды времен волшебных,
    Где предметы все и лица,
    Чародейной мглой прикрыты,
    Окруженны нам казались
    Блеском славы и сияньем;
    Где являются все вещи
    Исполинны и Иройски,
    Как то в камере обскуре;
    Я из сих времен желал бы
    Рассказать старинну повесть,
    И представить бы картину
    Мнений, нравов, обычаев
    Лет тех рыцарских преславных
    Где кулак тяжеловесный
    Степень был ко громкой славе,
    А нередко — ко престолу;
    Где с венцом всегда лавровым
    Венец миртовой сплетался,
    Где сражалися за славу
    И любили постоянство.
    <1799>

    Ю. А. Нелединский-Мелецкий (1752–1829)

    42. Загадка акростическая

    Довольно именем известна я своим;
    Равно клянется плут и непорочный им;
    Утехой в бедствиях всего бываю боле;
    Жизнь сладостней при мне и в самой лучшей доле.
    Блаженству чистых душ могу служить одна;
    А меж злодеями — не быть я создана.
    <?>

    Примечания

    В. К. Тредиаковский. 1 Х7 цус, 13-сложный (по Тредиаковскому — «экзаметр» с дополнительным ударением перед цезурой), (АА). 2 Х4, одическая строфа (АбАбВВгДДг) (ср. I, 6 и 12). 3 Х7 ц 13-сложный, (ААббВВгг…). 4 Гкз.

    М. В. Ломоносов. 5 Я4, абабвв. 6 Я4, аББа (ср. I, 2 и 12). 7 Я4, одическая строфа. 8 Я5 ц (на третьей стопе), б, ж. 9 Я3 легкий, «пример из Анакреонта» (примеч. Ломоносова), (АбАб). 10 Я6, Алдр. 11 ПМК: Я3, (АбАб); Я6, Алдр; Х4, АбАбВВгг; Я4, АбАбВВгг.

    А. П. Сумароков. 12 Я4, АбАбВВ (ср. I, 2, 6). 13 Я6, Алдр. 14 Сапфическая строфа: первые три стиха ᴗ–ᴗ–ᴗᴗ–ᴗ–ᴗ, четвертый –ᴗᴗ–ᴗ. Как обычно в русских подражаниях античным логаэдам, сильные слоги могут быть безударными: «Не противлюсь…». 15 Я6, сонет со строгой рифмовкой: аББа аББа ВВг ДгД. 16 Д2, (АбАб). 17 Я в 6–2, вольн. рифм. 18 Я6, аа. 19 Х 65656565, АбАбВгВг; Х5 бц. 20 Я в 6–1. 21 Ан2, АббАвв. 22 Амф2, б. 23 ПеIII, 3, аабб. 24 Я63.., (АбАбАвАв.., рифма А сквозная).

    И. Ф. Богданович. 25 Я в 6–3, эпический.

    Г. Р. Державин. 26 Я4, аБаБвГГв. Необычен ритм с повышенной ударностью: I, полноударная форма, вместо четверти — почти половина всех стихов, в том числе единственный в русской поэзии стих Я4 с семью ударениями: «Где́ ж о́н? — О́н та́м. — Где́ та́м? — Не зна́ем»; высокая доля, около одной пятой, асимметричной III формы (то же — I, 27, 29, 30); только треть обычно самой частой IV формы. Глагол времен, металла звон — бой часов. Надгробные лики — хор певчих. 27 Я4, АбАбХ. Наряду с обычными в XVIII в. рифмами с е́ рифмы с ё. 28 Я4, аБаБвв (два последних стиха — рефрен). Типичная для Державина неточная рифма светловласых — прекрасных. 29 Я4, (АбАб). Неточные рифмы: уедине́нный — царе́вны, янтарных — дальных, что-нибудь — шлют. 30 Я4. 8-ст идут тройками: первое — без рифм, с чередованием окончаний: ХхХх…; второе и третье АбАбВгВг. Неточные рифмы испещре́нных — зеле́ных; конечное г рифмуется с х: вокруг — пух. Колпик — колпица, птица из отряда аистов. 31 Тпа3, (АбАб), но первое 4-ст (А′БА′Б); стихотворение замыкается 2-ст АА. Есть рифмы неточные и одна с ё. 32 Лог; в Д4 между 2-й и 3-й стопой — стяжение; спаренные 6-ст: АбАбВг ДеДеВг. Есть неточные рифмы. 33 Х4, (ААбВВб). В стихотворении, написанном на пари, нет ни одной буквы Р. 34 Я; после вступительной одической строфы Я4 сложные 16-ст: Я 1144244144442442, ааББвГдв ГдЕЕжЗЗж. Есть неточные рифмы. Фонарь — имеется в виду волшебный фонарь. Озетить — высмотреть (обл.). Лысть, лысь (обл.) — рыбья кожа.

    Н. М. Карамзин. 35 Д 3232, б, ХХХХ. 36 Я6, моностих. 37 Я3 б, ХхХх. 38 Х4 б, д, эпический, астрофич., с отдельными сверхсхемными ударениями на последнем слоге. 39 Я6, монорим аааа. 40 Я4, триолет.

    А. Н. Радищев. 41 Х4 б, ж, эпический, астрофич.

    По изд.: Радищев А. Н. Полн. собр. соч. Т. I. М.; Л., 1938.

    Ю. А. Нелединский-Мелецкий. 42 Я6, Алдр. Акростих «Дружба».

    По изд.: Нелединский-Мелецкий Ю. А. Полн. собр. стихотворений. СПб., 1901.





    II. Первая половина XIX века




    Жизнь России первой половины XIX в. прошла под знаком великих европейских и русских исторических событий: первой буржуазной революции во Франции, Отечественной войны 1812 г., восстания декабристов. Они определили содержание этой эпохи — дворянского этапа в истории русского освободительного движения. Литературным выражением общественно-политических процессов эпохи была та динамика эстетического развития, которая характеризуется сложным соотношением и сменой направлений: от сентиментализма к романтизму и реализму со всем многообразием его форм отражения действительности. Эта динамика определяет и содержание поэзии первой половины XIX в., ее движение от Карамзина и Жуковского к Пушкину, Лермонтову и Кольцову.


    Стих первой половины XIX века

    Метрика и ритмика. С 90-х годов XVIII в. в русской литературе развивается «карамзинская школа», а затем романтизм. Частная жизнь человека, его духовный мир становятся предметом изображения — и расцветают новые жанры в поэзии: дружеское послание, элегия, затем баллада, романтическая поэма. Романтизм разрушает жанровую систему классицизма; а с новыми жанрами (или произведениями смешанных, неопределенных жанров) развиваются и новые формы стиха.

    Развитие «легких» жанров — анакреонтики, дружеского послания — требует и легкого стиха: расцветает 3-стопный ямб вольной рифмовки, соответствующей жанру послания с его непринужденным чередованием фраз разной длины (II, 7). К середине века намечается тенденция к универсализации этого размера (II, 104, 105). Вершины достигает вольный ямб: и в баснях Крылова (II, 1–3), и в дружеских посланиях (II, 10), элегиях (II, 33), и в драматургии («Горе от ума» и «Маскарад»). Но русская басня после Крылова надолго исчезла, а с нею и басенный вольный ямб. В драматургии шедевры Грибоедова и Лермонтова не создали прочной традиции; опыт эпического белого вольного ямба Жуковского (II, 28) тоже не получил развития.

    Зато в драматургии, начиная с 20-х годов, после первого опыта Жуковского (II, 23), подхваченного Пушкиным, все чаще пользуются свободным и гибким 5-стопным ямбом — сначала цезурованным («Борис Годунов»), потом бесцезурным («Маленькие трагедии»). Пушкин обращается к нему и в лирике, и в поэмах — сначала к цезурованному (II, 31), начиная с 1830 г. — к бесцезурному (II, 43, 50). Драматурги середины и второй половины века пишут стихотворные пьесы почти исключительно бесцезурным 5-стопным ямбом (Л. А. Мей — «Царская невеста» и «Псковитянка», А. Н. Островский — исторические пьесы и «Снегурочка», А. К. Толстой — драматическая трилогия). Вплоть до нашего времени пишут 5-стопным ямбом (чаще бесцезурным) поэмы и лирические стихотворения (II, 54, 63, 74; III, 1, 12, 53; IV, 75, 78, 112; V, 32, 35, 114).

    На первое место среди всех размеров выдвигается ямб 4-стопный — нестрофический вольной рифмовки в малых жанрах (II, 9) и в поэмах (первый опыт, породивший длительную традицию, — II, 32), строфический — в лирике (II, 37, 40), «Евгении Онегине», поэмах (II, 49); этим размером писали во всех жанрах (II, 9, 37, 40), кроме драматических. Изменяется и ритмический характер ямба, в особенности 4-стопного. В XVIII в. 1-й икт в среднем содержал больше ударений, чем 2-й. В XIX в., начиная с Пушкина, 2-й икт несет в среднем больше ударений, чем 1-й. Это создает более легкую, симметричную ритмику (легкость теперь воспринимается как достоинство): 1-й икт слабый — 2-й сильный — 3-й самый слабый (так как последний икт в стихе всегда ударен, то предпоследний, 3-й икт несет минимум ударений) — 4-й самый сильный.

    Универсальным становится и 4-стопный хорей: наряду с песнями (II, 51) им пишут во всех лирических жанрах (II, 38, 65, 75). После Лермонтова (II, 89, 93) становится популярным и 5-стопный хорей.

    Во второй четверти XIX в. несколько чаще, чем ранее, встречаются 3-сложные размеры, преимущественно в балладах и малых жанрах (II, 12, 15, 17, 24, 26, 36, 47, 55, 70, 83, 85, 88, 92, 100).

    Усиление интереса к античности проявляется в переводах античных авторов и стилизациях и в возрождении полузабытого гекзаметра Тредиаковского. С 1812 г. Н. И. Гнедич переводил «Илиаду», публикуя отрывки до выхода в свет полного перевода в 1829 г. Размер этот стал очень популярен (II, 29), как и элегический дистих в малых формах (II, 42). Жуковский перевел гекзаметром «Одиссею» и написал ряд поэм, не связанных с античной тематикой («Ундина», «Наль и Дамаянти»), и даже русскую «Сказку о царе Берендее», а также небольшие произведения (II, 27). Ко второй половине века популярность гекзаметра и элегического дистиха падает.

    Происходят изменения и в характере ритмических окончаний. В XVIII в. дактилическими клаузулами пользовались только в стилизациях народного стиха. В первой четверти XIX в. они встречаются и в нестилизованной лирике, хотя и редко, во второй четверти уже чаще. Пионером опять был Жуковский (II, 12, 21); Пушкин пользовался ими еще только в стилизациях народного стиха (II, 44); Лермонтов уже пишет стихотворение со сплошными дактилическими рифмами (II, 85). Но расцвет дактилических рифм наступит во второй половине века.

    Вообще правило чередования рифм нарушается все чаще. Жуковский даже поэму «Шильонский узник», перевод из Байрона (II, 25), написал 4-стопным ямбом со сплошными мужскими рифмами. В английской поэзии сплошные мужские рифмы были обычными, в русской это была экзотика, смелое новаторство. У Пушкина однородные рифмы довольно редки (II, 38, 45, 47). После Лермонтова («Мцыри» и др.) однородные рифмы становятся обычными. Появляются изредка дактилические рифмы в чередовании с мужскими (II, 21, 60).

    У ряда поэтов встречаем интересные метрические эксперименты. Дельвиг пишет «Романс» необычным семистопным хореем, в котором на двух цезурах пропущено по одному слабому слогу (II, 53). А. И. Полежаев традиционно легкие 2-стопники (образец легкого двустопного ямба — II, 34) превращает в трагические (II, 70–72). И. П. Мятлев делает их гротескно-сатирическими (II, 94) и создает небывалый пеон II (II, 95). Лермонтов в раннем творчестве создает не только строфические 3-сложники с переменной анакрузой (II, 77, 79) и логаэды (II, 90), подобные логаэдам Жуковского (II, 18), из которых развились дольники, но и настоящие дольники (II, 76). Это были лишь первые шаги, развитие они получили в XX в.

    Пристальное изучение фольклора привело к гораздо более тонкому, чем в XVIII в., постижению форм русского народного стиха. Прежде всего привлек внимание стих песни. Пишут их разными хореическими строфами (II, 51, 52). Никогда так много песен не писали пеоном III, как в этот период (II, 4, 102). Гораздо ближе к сложной ритмике народной песни (тактовику) агитационные песни А. А. Бестужева и К. Ф. Рылеева (II, 56–58). Вершиной литературной народной песни (для него она была органичной) стала поэзия А. В. Кольцова. Он культивировал короткий стих, преимущественно белый. Встречается у него и 3-стопный хорей (II, 98, 99), и 2-стопный анапест (II, 100), но особенно своеобразен у него 5-сложник: чистый (II, 97) и в перекрестном сочетании с 2-стопным анапестом (II, 96) и даже с 2-стопным хореем (II, 101). Последний случай особенно интересен: короткие нечетные стихи можно считать с одинаковым основанием и 2-стопным хореем, и 1-стопным анапестом. Родственность обоих размеров с 5-сложником выступает здесь очень отчетливо.

    Эпический народный стих в совершенстве постиг Пушкин. Его «Песни западных славян» и «Сказка о рыбаке и рыбке» написаны 3-ударным тактовиком с женскими белыми окончаниями и преобладанием 2-сложных анакруз. Здесь помещен такой стих (II, 39) и более свободный, с преобладанием дактилических окончаний (II, 44). Лермонтов написал подобным стихом «Песню про … купца Калашникова». Раёшным стихом (подобным VI, 2) Пушкин написал «Сказку о попе и о работнике его Балде». Эти виды стиха, оставаясь лучшей стилизацией, не стали стихом литературным.


    Рифма. Рифма этого периода — точная. Наиболее интересное явление этого времени — постепенное сближение произношения стихов с разговорным. Исчезает оканье — и заударные о и а свободно рифмуются. Конечное г чаще рифмуется с к, хотя, вероятно, по традиции, иногда и с х. Наиболее пестрая картина в рифмах е́ — ё. Поэты переходной поры рифмуют то так, то иначе: у Крылова то спёрло — горло (II, 1), то не́т — пойде́т (II, 3); то же у Батюшкова, Жуковского, раннего Тютчева (напр., III, 3). У Пушкина уже преобладают рифмы на ё, но причастия на -е́нный всегда рифмуются только с е́ (надме́нный — побежде́нный — II, 32). Начиная с Лермонтова в рифме утверждается разговорное произношение.


    Строфика. От строфики XVIII в. поэты рассматриваемого периода заимствовали только простые формы: строфическое 2-стишие (II, 17, 67), равностопное 4-стишие (II, 40, 65, 92), 6-стишие абабвв (II, 20), 8-стишие из двух 4-стиший (II, 66, 95). Развиваются разностопные строфы: 4-стишия асимметричные 6664 (II, 11), 4443 (II, 8), 5554 (III, 1); укороченный последний стих четко завершает строфу и эффектно противоречит симметричной рифмовке абаб; 4-стишия симметричные 6464 (II, 41), 4343 (II, 64, 77, 79, 88), 5353 (II, 69), 4242 (II, 68), 5454 (II, 60), 4545 (II, 81) — во всех этих случаях перекрестное чередование стопностей совпадает с перекрестной рифмовкой. Развиваются симметричные, делящиеся пополам 6-стишия аабввб с симметричным чередованием стопностей: 3-й и 6-й стихи короче или длиннее (II, 48, 55, III, 77). Появляются октавы (II, 19, 43). Наконец, создаются весьма сложные строфы, часто — для одного только произведения. Изобретательным новатором в этой области был В. А. Жуковский, особенно в балладах (II, 14, 15, 20, 24), затем А. И. Полежаев (II, 70, 72), в конце периода — К. П. Павлова (II, 104, 105).

    Начинает развиваться «кусковая» полиметрическая композиция в малых жанрах (II, 59, 66). Совершенно необычны опыты А. И. Одоевского: чередование разных размеров в пределах одной строфы, одной фразы (II, 61). Это раннее предвестие того, что в XX в. станет делать В. В. Хлебников. Расцветает сонет (II, 54).

    Намного богаче и разнообразнее становятся ритмико-интонационные формы. Стих XVIII в. был в основном говорным, за исключением жанра песни. У Жуковского, а вслед за ним Пушкина, Лермонтова и др., напевные формы стиха проникают в элегию, балладу, любовную лирику смешанных жанров (II, 11, 17, 20, 31, 37, 65, 77, 84, 103 и др.). Не случайно многие их стихотворения положены на музыку. Если говорной стих XVIII в. был скован запрещением переноса как «порока», то, начиная с Жуковского, Гнедича, Пушкина, и в гекзаметре, и в стихе вольной рифмовки, и в строфическом фраза или укладывается в рамки стиха, периода, строфы, или свободно переносится из стиха в стих (II, 23, 25, 50, 43, 87), даже иногда из строфы в строфу (II, 11, 14, 41). Развиваются переходные, смешанные интонационно-ритмические формы.

    Появляется еще одно средство выделения концовки стихотворения: строфический перебой, изменение порядка рифм в последней строфе (II, 40). Русский стих стал богат и гибок. Этот период называют золотым веком русской поэзии.


    И. А. Крылов (1768 или 1769–1844)

    1. Ворона и Лисица

           Уж сколько раз твердили миру,
    Что лесть гнусна, вредна; но только всё не впрок,
    И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
    ~ ~ ~
    Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
           На ель Ворона взгромоздясь,
    Позавтракать было совсем уж собралась,
    Да позадумалась, а сыр во рту держала.
    На ту беду Лиса близехонько бежала;
        Вдруг сырный дух Лису остановил:
    Лисица видит сыр — Лисицу сыр пленил.
    Плутовка к дереву на цыпочках подходит,
        Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
        И говорит так сладко, чуть дыша:
           «Голубушка, как хороша!
           Ну что за шейка, что за глазки!
           Рассказывать — так, право, сказки!
        Какие перушки! какой носок!
    И, верно, ангельский быть должен голосок!
    Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,
    При красоте такой и петь ты мастерица,
           Ведь ты б у нас была царь-птица!»
    Вещуньина с похвал вскружилась голова,
        От радости в зобу дыханье спёрло,
    И на приветливы Лисицыны слова
    Ворона каркнула во все воронье горло, —
    Сыр выпал — с ним была плутовка такова.
    1808

    2. Петух и Жемчужное Зерно

              Навозну кучу разрывая,
          Петух нашел Жемчужное Зерно
            И говорит: «Куда оно?
                 Какая вещь пустая!
    Не глупо ль, что его высоко так ценят?
    А я бы, право, был гораздо боле рад
    Зерну ячменному: оно не столь хоть видно,
                            Да сытно».
    ~ ~ ~
                            Невежи судят точно так:
    В чем толку не поймут, то все у них пустяк.
    1809

    3. Лебедь, Щука и Рак

           Когда в товарищах согласья нет,
              На лад их дело не пойде́т,
    И выйдет из него не дело — только мука.
    ~ ~ ~
              Однажды Лебедь, Рак да Щука
              Везти с поклажей воз взялись,
          И вместе трое все в него впряглись;
    Из кожи лезут вон, а возу всё нет ходу!
    Поклажа бы для них казалась и легка,
              Да Лебедь рвется в облака,
    Рак пятится назад, а Щука тянет в воду.
    Кто виноват из них, кто прав — судить не нам:
                 Да только воз и ныне там.
    1816

    А. Ф. Мерзляков (1778–1830)

    4. Чувства в разлуке

    Что не девица во тереме своём
    Заплетает русы кудри серебром, —
    Месяц на небе, без ровни, сам-большой,
    Убирается своею красотой.
    Светлый месяц! весели, дружок, себя!
    Знать, кручинушке высоко до тебя!
    Ты один, мой друг, гуляешь в небесах,
    Ты на небе так, как я в чужих краях;
    А не знаешь муки тяжкой — быть одним,
    И не сетуешь с приятелем своим!..
    Ах! Всмотрись в мои заплаканны глаза,
    Отгадай, что говорит моя слеза:
    Травка на поле лишь дожжичком цветет,
    А в разлуке сердце весточкой живет!
    Всё ли милая с тобой еще дружна,
    Пригорюнившись, сидит ли у окна,
    Обо мне ли разговор с тобой ведет
    И мои ли она песенки поет?..
    Птичка пугана пугается всего!
    Горько мучиться для горя одного!
    Горько плакать и конца бедам не знать!
    Не с кем слез моих к любезной переслать!
    У тоски моей нет крыльев полететь,
    У души моей нет силы потерпеть,
    У любви моей нет воли умереть!
    Изнывай же на сторонушке чужой,
    Как в могиле завален один живой!
    Будь, любезная, здорова, весела;
    Знать, ко мне моя судьбинушка пришла!
    <1805>

    К. Н. Батюшков (1787–1855)

    5. Эпитафия

    Не нужны надписи для камня моего,
    Пишите просто здесь: он был, и нет его!
    1809

    6. Надпись на гробе пастушки

    Подруги милые! в беспечности игривой
    Под плясовой напев вы резвитесь в лугах.
    И я, как вы, жила в Аркадии счастливой,
    И я, на утре дней, в сих рощах и лугах
           Минутны радости вкусила:
    Любовь в мечтах златых мне счастие сулила:
    Но что ж досталось мне в сих радостных
                                                                местах? —
                                  Могила!
    <1810>

    7. Мои пенаты

    Послание к Жуковскому и Вяземскому
    (Отрывок)
    Отечески пенаты,
    О пестуны мои!
    Вы златом не богаты,
    Но любите свои Норы и темны кельи,
    Где вас на новосельи
    Смиренно здесь и там
    Расставил по углам;
    Где странник я бездомный,
    Всегда в желаньях скромный,
    Сыскал себе приют.
    О боги! будьте тут
    Доступны, благосклонны!
    Не вина благовонны,
    Не тучный фимиам
    Поэт приносит вам,
    Но слезы умиленья,
    Но сердца тихий жар
    И сладки песнопенья,
    Богинь пермесских дар!
    О лары! уживитесь
    В обители моей,
    Поэту улыбнитесь —
    И будет счастлив в ней!..
    В сей хижине убогой
    Стоит перед окном
    Стол ветхий и треногий
    С изорванным сукном.
    В углу, свидетель славы
    И суеты мирской,
    Висит полузаржавый
    Меч прадедов тупой;
    Здесь книги выписные,
    Там жесткая постель —
    Всё утвари простые,
    Всё рухлая скудель!
    Скудель!.. Но мне дороже,
    Чем бархатное ложе
    И вазы богачей!..
    1812

    8. Разлука

    Гусар, на саблю опираясь,
    В глубокой горести стоял;
    Надолго с милой разлучаясь,
           Вздыхая, он сказал:
    «Не плачь, красавица! Слезами
    Кручине злой не пособить!
    Клянуся честью и усами
           Любви не изменить!
    Любви непобедима сила!
    Она мой верный щит в войне;
    Булат в руке, а в сердце Лила, —
           Чего страшиться мне?
    Не плачь, красавица! Слезами
    Кручине злой не пособить!
    А если изменю… усами
           Клянусь, наказан быть!
    Тогда мой верный конь споткнися,
    Летя во вражий стан стрелой,
    Уздечка браная порвися
           И стремя под ногой!
    Пускай булат в руке с размаха
    Изломится, как прут гнилой,
    И я, бледнея весь от страха,
           Явлюсь перед тобой!»
    Но верный конь не спотыкался
    Под нашим всадником лихим;
    Булат в боях не изломался, —
           И честь гусара с ним!
    А он забыл любовь и слёзы
    Своей пастушки дорогой
    И рвал в чужбине счастья розы
           С красавицей другой.
    Но что же сделала пастушка?
    Другому сердце отдала.
    Любовь красавицам — игрушка,
           А клятвы их — слова!
    Всё здесь, друзья! изменой дышит,
    Теперь нет верности нигде!
    Амур, смеясь, все клятвы пишет
           Стрелою на воде.
    <1812 и 1813>

    9. Мой гений

    О, память сердца! Ты сильней
    Рассудка памяти печальной
    И часто сладостью своей
    Меня в стране пленяешь дальной.
    Я помню голос милых слов,
    Я помню очи голубые,
    Я помню локоны златые
    Небрежно вьющихся власов.
    Моей пастушки несравненной
    Я помню весь наряд простой,
    И образ милый, незабвенный
    Повсюду странствует со мной.
    Хранитель гений мой — любовью
    В утеху дан разлуке он:
    Засну ль? приникнет к изголовью
    И усладит печальный сон.
    1815

    10. <В. Л. Пушкину>

              Чутьем поэзию любя,
    Стихами лепетал ты, знаю, в колыбели;
              Ты был младенцем, и тебя
    Лелеял весь Парнас и музы гимны пели,
    Качая колыбель усердною рукой:
              «Расти, малютка золотой!
              Расти, сокровище бесценно!
              Ты наш, в тебе запечатле́нно
              Таланта вечное клеймо!
    Ничтожных должностей свинцовое ярмо
                    Твоей не тронет шеи:
              Эротов розы и лилеи,
              Счастливы Пафоса затеи,
    Гулянья, завтраки и праздность без трудов,
    Жизнь без раскаянья, без мудрости плодов,
              Твои да будут вечно!
              Расти, расти, сердечный!
          Не будешь в золоте ходить,
    Но будешь без труда на рифмах говорить,
                    Друзей любить
              И кофе жирный пить!»
    1817

    В. А. Жуковский (1783–1852)

    11. Вечер

    Элегия
    Ручей, виющийся по светлому песку,
    Как тихая твоя гармония приятна!
    С каким сверканием катишься ты в реку!
           Приди, о Муза благодатна,
    В венке из юных роз с цевницею златой;
    Склонись задумчиво на пенистые воды
    И, звуки оживив, туманный вечер пой
           На лоне дремлющей природы.
    Как солнца за горой пленителен закат —
    Когда поля в тени, а рощи отдале́нны
    И в зеркале воды колеблющийся град
           Багряным блеском озаре́нны;
    Когда с холмов златых стада бегут к реке
    И рева гул гремит звучнее над водами;
    И, сети склав, рыбак на легком челноке
           Плывет у брега меж кустами;
    Когда пловцы шумят, скликаясь по стругам,
    И веслами струи согласно рассекают;
    И, плуги обратив, по глыбистым браздам
           С полей оратаи съезжают…
    Уж вечер… облаков померкнули края,
    Последний луч зари на башнях умирает;
    Последняя в реке блестящая струя
           С потухшим небом угасает.
    Всё тихо: рощи спят; в окрестности покой;
    Простершись на траве под ивой наклоне́нной,
    Внимаю, как журчит, сливаяся с рекой,
           Поток, кустами осене́нной.
    Как слит с прохладою растений фимиам!
    Как сладко в тишине у брега струй плесканье!
    Как тихо веянье зефира по водам
           И гибкой ивы трепетанье!
    Чуть слышно над ручьем колышется тростник;
    Глас петела вдали уснувши будит се́лы;
    В траве коростеля я слышу дикий крик,
           В лесу стенанье филоме́лы…
    Но что?.. Какой вдали мелькнул
                                              волшебный луч?
    Восточных облаков хребты воспламенились;
    Осыпан искрами во тьме журчащий ключ;
           В реке дубравы отразились.
    Луны ущербный лик встает из-за холмов…
    О тихое небес задумчивых светило,
    Как зыблется твой блеск на сумраке лесов!
           Как бледно брег ты озлатило!
    Сижу задумавшись; в душе моей мечты;
    К протекшим временам лечу воспоминаньем…
    О дней моих весна, как быстро скрылась ты,
           С твоим блаженством и страданьем!
    Где вы, мои друзья, вы, спутники мои?
    Ужели никогда не зреть соединенья?
    Ужель иссякнули всех радостей струи?
           О вы, погибши наслажденья!
    О братья, о друзья! где наш священный круг?
    Где песни пламенны и музам и свободе?
    Где Вакховы пиры при шуме зимних вьюг?
           Где клятвы, данные природе,
    Хранить с огнем души нетленность братских уз?
    И где же вы, друзья?.. Иль всяк своей тропою,
    Лишенный спутников, влача сомнений груз,
           Разочарованный душою,
    Тащиться осужден до бездны гробовой?..
    Один — минутный цвет — почил, и непробудно,
    И гроб безвременный любовь кропит слезой.
           Другой… о небо правосудно!..
    А мы… ужель дерзнем друг другу чужды быть?
    Ужель красавиц взор, иль почестей исканье,
    Иль суетная честь приятным в свете слыть
           Загладят в сердце вспоминанье
    О радостях души, о счастье юных дней,
    И дружбе, и любви, и музам посвяще́нных?
    Нет, нет! пусть всяк идет вослед судьбе своей,
           Но в сердце любит незабвенных…
    Мне рок судил брести неведомой стезёй,
    Быть другом мирных сел, любить красы
                                                     природы,
    Дышать над сумраком дубравной тишиной
           И, взор склонив на пенны воды,
    Творца, друзей, любовь и счастье воспевать.
    О песни, чистый плод невинности сердечной!
    Блажен, кому дано цевницей оживлять
           Часы сей жизни скоротечной!
    Кто, в тихий утра час, когда туманный дым
    Ложится по полям и хо́лмы облачает
    И солнце, восходя, по рощам голубым
           Спокойно блеск свой разливает,
    Спешит, восторженный, оставя сельский кров,
    В дубраве упредить пернатых пробужденье
    И, лиру соглася с свирелью пастухов,
           Поет светила возрожденье!
    Так, петь есть мой удел… но долго ль?..
                                                     Как узнать?..
    Ах! скоро, может быть, с Минваною унылой
    Придет сюда Альпин в час вечера мечтать
           Над тихой юноши могилой!
    1806

    12. Моя богиня (Отрывок)

    Какую бессмертную
    Венчать предпочтительно
    Пред всеми богинями
    Олимпа надзвездного?
    Не спорю с питомцами
    Разборчивой мудрости,
    Учеными, строгими;
    Но свежей гирляндою
    Венчаю веселую,
    Крылатую, милую,
    Всегда разновидную,
    Всегда животворную,
    Любимицу Зевсову,
    Богиню Фантазию.
    1809

    13. Певец во стане русских воинов (Отрывок)

    Тот наш, кто первый в бой летит
           На гибель супостата.
    Кто слабость падшего щадит
           И грозно мстит за брата;
    Он взором жизнь дает полкам;
           Он махом мощной длани
    Их мчит во сретенье врагам,
           В средину шумной брани;
    Ему веселье битвы глас,
           Спокоен под громами:
    Он свой последний видит час
           Бесстрашными очами.
    Хвала тебе, наш бодрый вождь,
           Герой под сединами!
    Как юный ратник, вихрь, и дождь,
           И труд он делит с нами.
    О, сколь с израненным челом
           Пред строем он прекрасен!
    И сколь он хладен пред врагом
           И сколь врагу ужасен!
    О, диво! се орел пронзил
           Над ним небес равнины…
    Могущий вождь главу склонил;
           Ура! кричат дружины.
    Лети ко прадедам, орел,
           Пророком славной мести!
    Мы тверды: вождь наш перешел
           Путь гибели и чести;
    С ним опыт, сын труда и лет;
           Он бодр и с сединою;
    Ему знаком победы след…
           Доверенность к герою!
    Нет, други, нет! не предана
           Москва на расхищенье;
    Там стены!.. в россах вся она;
           Мы здесь — и бог наш мщенье.
    1812

    14. Светлана (Отрывок)

    Раз в крещенский вечерок
           Девушки гадали:
    За ворота башмачок,
           Сняв с ноги, бросали;
    Снег пололи; под окном
           Слушали; кормили
    Счетным курицу зерном;
           Ярый воск топили;
    В чашу с чистою водой
    Клали перстень золотой,
           Серьги изумрудны;
    Расстилали белый плат
    И над чашей пели в лад
           Песенки подблюдны
    Тускло светится луна
           В сумраке тумана —
    Молчалива и грустна
           Милая Светлана.
    «Что, подруженька, с тобой?
           Вымолви словечко;
    Слушай песни круговой;
           Вынь себе колечко.
    Пой, красавица: «Кузнец,
    Скуй мне злат и нов венец,
           Скуй кольцо златое;
    Мне венчаться тем венцом,
    Обручаться тем кольцом
           При святом налое».
    «Как могу, подружки, петь?
           Милый друг далёко;
    Мне судьбина умереть
           В грусти одинокой.
    Год промчался — вести нет;
           Он ко мне не пишет;
    Ах! а им лишь красен свет,
           Им лишь сердце дышит…
    Иль не вспомнишь обо мне?
    Где, в какой ты стороне?
           Где твоя обитель?
    Я молюсь и слезы лью!
    Утоли печаль мою,
           Ангел-утешитель».
    Вот в светлице стол накрыт
           Белой пеленою;
    И на том столе стоит
           Зеркало с свечою;
    Два прибора на столе.
           «Загадай, Светлана;
    В чистом зеркала стекле
           В полночь без обмана
    Ты узнаешь жребий свой:
    Стукнет в двери милый твой
           Легкою рукою;
    Упадет с дверей запор;
    Сядет он за свой прибор
           Ужинать с тобою».
    1808–1812

    15. Эолова арфа (Отрывок)

                Владыка Морвены,
    Жил в дедовском замке могучий Ордал;
                Над озером стены
    Зубчатые замок с холма возвышал;
                Прибрежны дубравы
                Склонялись к вода́м,
                И стлался кудрявый
    Кустарник по злачным окрестным холмам.
                Спокойствие сеней
    Дубравных там часто лай псов нарушал;
                Рогатых еленей,
    И вепрей, и ланей могучий Ордал
                С отважными псами
                Гонял по холмам;
                И долы с холмами,
    Шумя, отвечали зовущим рогам.
                В жилище Ордала
    Веселость из ближних и дальних краёв
                Гостей собирала;
    И убраны были чертоги пиров
                Еленей рогами;
                И в память отцам
                Висели рядами
    Их шлемы, кольчуги, щиты по стенам.
                И в дружных беседах
    Любил за бокалом рассказы Ордал
                О древних победах
    И взоры на брони отцов устремлял:
                Чеканны их латы
                В глубоких рубцах;
                Мечи их зубчаты;
    Щиты их и шлемы избиты в боях.
                Младая Минвана
    Красой озаряла родительский дом;
                Как зыби тумана,
    Зарею златимы над свежим холмом,
                Так кудри густые
                С главы молодой
                На перси младые,
    Вияся, бежали струей золотой.
                Приятней денницы
    Задумчивый пламень во взорах сиял:
                Сквозь темны ресницы
    Он сладкое в душу смятенье вливал;
                Потока журчанье —
                Приятность речей;
                Как роза дыханье;
    Душа же прекрасней и прелестей в ней.
    1814

    16. Песня

    К востоку, всё к востоку
    Стремление земли —
    К востоку, всё к востоку
    Летит моя душа;
    Далеко на востоке,
    За синевой лесов,
    За синими горами
    Прекрасная живет.
    И мне в разлуке с нею
    Всё мнится, что она —
    Прекрасное преданье
    Чудесной старины,
    Что мне она явилась
    Когда-то в древни дни,
    Что мне об ней остался
    Один блаженный сон.
    1815

    17. Мщение

    Изменой слуга паладина убил:
    Убийце завиден сан рыцаря был.
    Свершилось убийство ночною порой —
    И труп поглощен был глубокой рекой.
    И шпоры и латы убийца надел
    И в них на коня паладинова сел.
    И мост на коне проскакать он спешит,
    Но конь поднялся на дыбы и храпит.
    Он шпоры вонзает в крутые бока —
    Конь бешеный сбросил в реку седока.
    Он выплыть из всех напрягается сил.
    Но панцырь тяжелый его утопил.
    1816

    18. Жалоба пастуха

    На ту знакомую гору
    Сто раз я в день прихожу;
    Стою, склоняся на посох,
    И в дол с вершины гляжу.
    Вздохнув, медлительным шагом
    Иду вослед я овцам
    И часто, часто в долину
    Схожу, не чувствуя сам.
    Весь луг по-прежнему полон
    Младой цветов красоты;
    Я рву их — сам же не знаю,
    Кому отдать мне цветы.
    Здесь часто в дождик и в гро́зу
    Стою, к земле пригвождён:
    Всё жду, чтоб дверь отворилась…
    Но то обманчивый сон.
    Над милой хижинкой светит,
    Видаю, радуга мне…
    К чему? Она удалилась!
    Она в чужой стороне!
    Она всё дале! всё дале!
    И скоро слух замолчит!
    Бегите ж, овцы, бегите!
    Здесь горе душу томит!
    1817

    19. Двенадцать спящих дев

    Старинная повесть в двух балладах
    Вступление
    Опять ты здесь, мой благодатный Гений,
    Воздушная подруга юных дней;
    Опять с толпой знакомых привидений
    Теснишься ты, Мечта, к душе моей…
    Приди ж, о друг! дай прежних
                                        вдохновений,
    Минувшею мне жизнию повей,
    Побудь со мной, продли очарованья,
    Дай сладкого вкусить воспоминанья.
    Ты образы веселых лет примчала —
    И много милых теней восстает;
    И то, чем жизнь столь некогда пленяла,
    Что рок, отняв, назад не отдает,
    То всё опять душа моя узнала;
    Проснулась Скорбь, и Жалоба зовет
    Сопутников, с пути сошедших прежде
    И здесь вотще поверивших надежде.
    К ним не дойдут последней песни звуки;
    Рассеян круг, где первую я пел;
    Не встретят их простертые к ним руки;
    Прекрасный сон их жизни улетел.
    Других умчал могущий дух разлуки;
    Счастливый край, их знавший, опустел;
    Разбросаны по всем дорогам мира —
    Не им поет задумчивая лира.
    И снова в томном сердце воскресает
    Стремленье в оный таинственный свет;
    Давнишний глас на лире оживает,
    Чуть слышимый, как Гения поле́т;
    И душу хладную разогревает
    Опять тоска по благам прежних лет:
    Всё близкое мне зрится отдале́нным,
    Отжившее, как прежде, оживле́нным.
    1810–1817

    20. Узник (Отрывок)

    «За днями дни идут, идут…
           Напрасно;
    Они свободы не ведут
           Прекрасной;
    Об ней тоскую и молюсь,
    Ее зову, не дозовусь.
    Смотрю в высокое окно
           Темницы:
    Всё небо светом зажжено
           Денницы;
    На свежих крыльях ветерка
    Летают вольны облака.
    Итак, все блага заменить
           Могилой;
    И бросить свет, когда в нем жить
           Так мило;
    Ах! дайте в свете подышать;
    Еще мне рано умирать.
    Лишь миг весенним бытиём
           Жила я;
    Лишь миг на празднике земном
           Была я;
    Душа готовилась любить…
    И всё покинуть, всё забыты!».
    1819

    21. Песня

    Отымает наши радости
    Без замены хладный свет;
    Вдохновенье пылкой младости
    Гаснет с чувством жертвой лет;
    Не одно ланит пылание
    Тратим с юностью живой —
    Видим сердца увядание
    Прежде юности самой.
    Наше счастие разбитое
    Видим мы игрушкой волн,
    И в далекий мрак сердитое
    Море мчит наш бедный чёлн;
    Стрелки нет путеводительной,
    Иль вотще ее магнит
    В бурю к пристани спасительной
    Челн беспарусный манит.
    Хлад, как будто ускоре́нная
    Смерть, заходит в душу к нам;
    К наслажденью охлажде́нная,
    Охладев к самим бедам,
    Без стремленья, без желания
    В нас душа заглушена
    И навек очарования
    Слез отрадных лишена.
    На минуту ли улыбкою
    Мертвый лик наш оживет,
    Или прежнее ошибкою
    В сердце сонное зайдет —
    То обман; то плющ, играющий
    По развалинам седым;
    Сверху лист благоухающий —
    Прах и тление под ним.
    Оживите сердце вялое;
    Дайте быть по старине;
    Иль оплакивать бывалое
    Слез бывалых дайте мне.
    Сладко, сладко появление
    Ручейка в пустой глуши;
    Так и слезы — освежение
    Запустевшия души.
    <1820>

    22. Воспоминание

    О милых спутниках, которые наш свет
    Своим сопутствием для нас животворили,
           Не говори с тоской: их нет:
           Но с благодарностию: были.
    1821

    23. Орлеанская дева (Отрывок)

    Р а й м о н д
    …Молчи, идет Бертранд; он возвратился
    Из города. Но что несет он?
    Б е р т р а н д
                                       Вы
    Дивитесь, что с таким добром я к вам
    Являюсь?
    Т и б о
           Подлинно; откуда взял
    Ты этот шлем? На что знак бед и смерти
    Принес ты к нам в жилище тишины?
    (Иоанна … подходит ближе)
    Б е р т р а н д
    И сам едва могу я объяснить,
    Как мне достался он. Я покупал
    Железные изделья в Вокулере;
    На площади толпилась тьма народа
    Вкруг беглецов, лишь только прибежавших
    С недоброю из Орлеана вестью;
    Весь город был в волненьи; сквозь толпу
    С усилием я продирался… вдруг
    Цыганка смуглая со мной столкнулась;
    В руках у ней был этот шлем; она,
    Пронзительно в глаза мне посмотрев,
    Сказала: ты, я знаю, ищешь шлема;
    Вот шлем, не дорог он, возьми. — На что? —
    Я отвечал ей, — к латникам пойди;
    Я земледелец, мне нет ну́жды в шлеме. —
    Но я никак не мог отговориться;
    — Возьми, возьми! — она одно твердила, —
    Теперь для головы стальная кровля
    Приютнее всех каменных палат. —
    И так из улицы одной в другую
    Она за мной гналася с этим шлемом.
    Я посмотрел: он был красив и светел;
    Был рыцарской достоин головы;
    Я взял его, чтоб ближе разглядеть;
    Но между тем, как я стоял в сомненьи,
    Она из глаз моих, как сон, пропала;
    Ее толпой народа унесло…
    И этот шлем в моих руках остался.
    И о а н н а (ухватясь за него поспешно)
    Отдай мне шлем.
    Б е р т р а н д
                         На что? Такой наряд
    Не девичьей назначен голове.
    И о а н н а (вырывает шлем)
    Отдай, он мой и мне принадлежит…
    1821

    24. Замок Смальгольм, или Иванов вечер

    До рассвета поднявшись, коня оседлал
           Знаменитый Смальгольмский барон;
    И без отдыха гнал, меж утесов и скал,
           Он коня, торопясь в Бротерстон.
    Не с могучим Боклю совокупно спешил
           На военное дело барон;
    Не в кровавом бою переведаться мнил
           За Шотландию с Англией он;
    Но в железной броне он сидит на коне;
           Наточил он свой меч боевой;
    И покрыт он щитом; и топор за седлом
           Укреплен двадцатифунтовой.
    Через три дни домой возвратился барон,
           Отуманен и бледен лицом;
    Через силу и конь, опенен, запылён,
           Под тяжелым ступал седоком.
    Анкрамморския битвы барон не видал,
           Где потоками кровь их лилась,
    Где на Эверса грозно Боклю напирал,
           Где за родину бился Дуглас;
    Но железный шелом был иссечен на нём,
           Был изрублен и панцырь и щит,
    Был недавнею кровью топор за седлом,
           Но не английской кровью покрыт.
    Соскочив у часовни с коня за стеной,
           Притаяся в кустах, он стоял;
    И три раза он свистнул — и паж молодой
           На условленный свист прибежал.
    «Подойди, мой малютка, мой паж молодой,
           И присядь на колена мои;
    Ты младенец, но ты откровенен душой,
           И слова непритворны твои.
    Я в отлучке был три дни, мой паж молодой;
           Мне теперь ты всю правду скажи:
    Что заметил? Что было с твоей госпожой?
           И кто был у твоей госпожи?»
    «Госпожа по ночам к отдаленным скала́м,
           Где маяк, приходила тайком
    (Ведь огни по горам зажжены, чтоб врагам
           Не прокрасться во мраке ночном).
    И на первую ночь непогода была,
           И без умолку филин кричал;
    И она в непогоду ночную пошла
           На вершину пустынную скал.
    Тихомолком подкрался я к ней в темноте;
           И сидела одна — я узрел;
    Не стоял часовой на пустой высоте;
           Одиноко маяк пламенел.
    На другую же ночь — я за ней по следам
           На вершину опять побежал —
    О творец, у огня одинокого там
           Мне неведомый рыцарь стоял.
    Подпершися мечом, он стоял пред огнём,
           И беседовал долго он с ней;
    Но под шумным дождем, но при ветре ночном,
           Я расслушать не мог их речей.
    И последняя ночь безненастна была,
           И порывистый ветер молчал;
    И к мая́ку она на свиданье пошла;
           У мая́ка уж рыцарь стоял.
    И сказала (я слышал): «В полуночный час,
           Перед светлым Ивановым днём,
    Приходи ты; мой муж не опасен для нас;
           Он теперь на свиданьи ином;
    Он с могучим Боклю ополчился теперь;
           Он в сраженьи забыл про меня —
    И тайком отопру я для милого дверь
           Накануне Иванова дня».
    «Я не властен прийти, я не должен прийти,
           Я не смею прийти (был ответ);
    Пред Ивановым днем одиноким путем
           Я пойду… мне товарища нет».
    «О, сомнение прочь! безмятежная ночь
           Пред великим Ивановым днем
    И тиха и темна, и свиданьям она
           Благосклонна в молчаньи своем.
    Я собак привяжу, часовых уложу,
           Я крыльцо пересыплю травой,
    И в приюте моем, пред Ивановым днем,
           Безопасен ты будешь со мной».
    «Пусть собака молчит, часовой не трубит
           И трава не слышна под ногой, —
    Но священник есть там; он не спит по ночам,
           Он приход мой узнает ночной».
    «Он уйдет к той поре: в монастырь на горе
           Панихиду он позван служить:
    Кто-то был умерщвлен; по душе его он
           Будет три дни поминки творить».
    Он нахмурясь глядел, он как мертвый бледнел,
           Он ужасен стоял при огне.
    «Пусть о том, кто убит, он поминки творит:
           То, быть может, поминки по мне.
    Но полуночный час благосклонен для нас:
           Я приду под защитою мглы».
    Он сказал… и она… я смотрю… уж одна
           У мая́ка пустынной скалы».
    И Смальгольмский барон, поражён, раздражён,
           И кипел, и горел, и сверкал.
    «Но скажи наконец, кто ночной сей пришлец?
           Он, клянусь небесами, пропал!»
    «Показалося мне при блестящем огне:
           Был шелом с соколиным пером,
    И палаш боевой на цепи золотой,
           Три звезды на щите голубом».
    «Нет, мой паж молодой, ты обманут мечтой;
           Сей полуночный, мрачный пришлец
    Был не властен прийти: он убит на пути;
           Он в могилу зарыт, он мертвец».
    «Нет! не чудилось мне; я стоял при огне
           И увидел, услышал я сам,
    Как его обняла, как его назвала:
           То был рыцарь Ричард Кольдингам».
    И Смальгольмский барон, изумлен, поражён,
           И хладел, и бледнел, и дрожал.
    «Нет! в могиле покой: он лежит под землёй,
           Ты неправду мне, паж мой, сказал.
    Где бежит и шумит меж утесами Твид,
           Где подъемлется мрачный Эльдон,
    Уж три ночи, как там твой Ричард Кольдингам
           Потаенным врагом умерщвлен.
    Нет! сверканье огня ослепило твой взгляд;
           Оглушен был ты бурей ночной;
    Уж три ночи, три дня, как поминки творят
           Чернецы за его упокой».
    Он идет в ворота, он уже на крыльце,
           Он взошел по крутым ступеня́м
    На площадку, и видит: с печалью в лице
           Одиноко-унылая там
    Молодая жена — и тиха и бледна,
           И в мечтании грустном глядит
    На поля, небеса, на Мертонски леса,
           На прозрачно бегущую Твид.
    «Я с тобою опять, молодая жена». —
           «В добрый час, благородный барон.
    Что расскажешь ты мне? Решена ли война?
           Поразил ли Боклю иль сражён?»
    «Англичанин разбит; англичанин бежит
           С Анкрамморских кровавых полей;
    И Боклю наблюдать мне маяк мой велит
           И беречься недобрых гостей».
    При ответе таком изменилась лицом,
           И ни слова… ни слова и он;
    И пошла в свой покой с наклоненной главой,
           И за нею суровый барон.
    Ночь покойна была, но заснуть не дала.
           Он вздыхал, он с собой говорил:
    «Не пробудится он; не подымется он;
           Мертвецы не встают из могил».
    Уж заря занялась; был таинственный час
           Меж рассветом и утренней тьмой;
    И глубоким он сном пред Ивановым днем
           Вдруг заснул близ жены молодой.
    Не спалося лишь ей, не смыкала очей…
           И бродящим, открытым очам,
    При лампадном огне, в шишаке и броне
           Вдруг явился Ричард Кольдингам.
    «Воротись, удалися», — она говорит.
           «Я к свиданью тобой приглашён;
    Мне известно, кто здесь, неожиданный, спит,
           Не страшись, не услышит нас он.
    Я во мраке ночном потаенным врагом
           На дороге изменой убит;
    Уж три ночи, три дня, как монахи меня
           Поминают — и труп мой зарыт.
    Он с тобой, он с тобой, сей убийца ночной!
           И ужасный теперь ему сон!
    И надолго во мгле на пустынной скале,
           Где маяк, я бродить осуждён;
    Где видалися мы под защитою тьмы,
           Там скитаюсь теперь мертвецом;
    И сюда с высоты не сошел бы… но ты
           Заклинала Ивановым днем».
    Содрогнулась она и, смятенья полна,
           Вопросила: «Но что же с тобой?
    Дай один мне ответ — ты спасен ли, иль нет?..»
           Он печально потряс головой.
    «Выкупа́ется кровью пролитая кровь, —
           То убийце скажи моему.
    Беззаконную небо карает любовь, —
           Ты сама будь свидетель тому».
    Он тяжелою шуйцей коснулся стола;
           Ей десницею руку пожал —
    И десница как острое пламя была,
           И по членам огонь пробежал.
    И печать роковая в столе вожжена:
           Отразилися пальцы на нем;
    На руке ж — но таинственно руку она
           Закрывала с тех пор полотном.
    Есть монахиня в древних Драйбургских
                                                     стенах:
           И грустна и на свет не глядит;
    Есть в Мельрозской обители мрачный монах:
           И дичится людей и молчит.
    Сей монах молчаливый и мрачный — кто он?
           Та монахиня — кто же она?
    То убийца, суровый Смальгольмский барон;
           То его молодая жена.
    1822

    25. Шильонский узник Повесть (Отрывок)

    I
    Взгляните на меня: я сед;
    Но не от хилости и лет;
    Не страх незапный в ночь одну
    До срока дал мне седину.
    Я сгорблен, лоб наморщен мой;
    Но не труды, не хлад, не зной —
    Тюрьма разрушила меня.
    Лишенный сладостного дня,
    Дыша без воздуха, в цепях,
    Я медленно дряхлел и чах,
    И жизнь казалась без конца.
    Удел несчастного отца:
    За веру смерть и, стыд цепей —
    Уделом стал и сыновей.
    Нас было шесть — пяти уж нет.
    Отец, страдалец с юных лет,
    Погибший старцем на костре,
    Два брата, падшие во пре,
    Отдав на жертву честь и кровь,
    Спасли души своей любовь.
    Три заживо схоронены
    На дне тюремной глубины —
    И двух сожрала глубина;
    Лишь я, развалина одна,
    Себе на горе уцелел,
    Чтоб их оплакивать удел.
    II
    На лоне вод стоит Шильон;
    Там в подземелье семь колонн
    Покрыты влажным мохом лет.
    На них печальный брезжит свет,
    Луч, ненароком с вышины
    Упавший в трещину стены
    И заронившийся во мглу.
    И на сыром тюрьмы полу
    Он светит тускло-одинок,
    Как над болотом огонёк,
    Во мраке веющий ночном.
    Колонна каждая с кольцом;
    И цепи в кольцах тех висят;
    И тех цепей железо — яд;
    Мне в члены вгрызлося оно;
    Не будет ввек истреблено
    Клеймо, надавленное им.
    И день тяжел глазам моим,
    Отвыкнувшим с толь давних лет.
    Глядеть на радующий свет;
    И к воле я душой остыл
    С тех пор, как брат последний был
    Убит неволей предо мной,
    И рядом с мертвым я, живой,
    Терзался на полу тюрьмы.
    1822

    26. Ночной смотр

    В двенадцать часов по ночам
    Из гроба встает барабанщик;
    И ходит он взад и вперед,
    И бьет он проворно тревогу.
    И в темных гробах барабан
    Могучую будит пехоту:
    Встают молодцы егеря,
    Встают старики гренадеры,
    Встают из-под русских снегов,
    С роскошных полей италийских,
    Встают с африканских степей,
    С горючих песков Палестины.
    В двенадцать часов по ночам
    Выходит трубач из могилы;
    И скачет он взад и вперед,
    И громко трубит он тревогу.
    И в темных могилах труба
    Могучую конницу будит:
    Седые гусары встают,
    Встают усачи кирасиры;
    И с севера, с юга летят,
    С востока и с запада мчатся
    На легких воздушных конях
    Один за другим эскадроны.
    В двенадцать часов по ночам
    Из гроба встает полководец;
    На нем сверх мундира сюртук;
    Он с маленькой шляпой и шпагой;
    На старом коне боевом
    Он медленно едет по фрунту;
    И маршалы едут за ним,
    И едут за ним адъютанты;
    И армия честь отдает.
    Становится он перед нею;
    И с музыкой мимо его
    Проходят полки за полками.
    И всех генералов своих
    Потом он в кружок собирает,
    И ближнему на ухо сам
    Он шепчет пароль свой и лозунг;
    И армии всей отдают
    Они тот пароль и тот лозунг:
    И Франция — тот их пароль,
    Тот лозунг — Святая Елена.
    Так к старым солдатам своим
    На смотр генеральный из гроба
    В двенадцать часов по ночам
    Встает император усопший.
    1836

    27. <А. С. Пушкин>

    Он лежал без движенья, как будто по тяжкой работе
    Руки свои опустив. Голову тихо склоня,
    Долго стоял я над ним, один, смотря со вниманьем
    Мертвому прямо в глаза; были закрыты глаза.
    Было лицо его мне так знакомо, и было заметно,
    Что выражалось на нем, — в жизни такого
    Мы не видали на этом лице. Не горел вдохновенья
    Пламень на нем; не сиял острый ум;
    Нет! Но какою-то мыслью, глубокой, высокою
                                                              мыслью
    Было объято оно: мнилося мне, что ему
    В этот миг предстояло как будто какое виденье,
    Что-то сбывалось над ним, и спросить мне хотелось:
                                                                что видишь?
    1837

    28. Рустем и Зораб Персидская повесть, заимствованная из царственной книги Ирана (Шах-Наме) (Отрывок)

    Из книги царственной Ирана
    Я повесть выпишу для вас
    О подвигах Рустема и Зораба.
    Заря едва на небе занялася,
    Когда Рустем, Ирана богатырь,
    Проснулся. Встав с постели, он сказал:
    — Мы на царя Афразиаба
    Опять идем войною;
    Мои сабульские дружины
    Готовы; завтра поведу
    Их в Истахар, где силы все Ирана
    Шах Кейкавус для грозного набега
    Соединил. Но чем же я сегодня
    Себя займу? Моя рука, мой меч,
    Могучий конь мой Гром
    Без дела; мне ж безделье нестерпимо. —
    И на охоту собрался
    Рустем; себя стянул широким кушаком,
    Колчан с стрелами калены́ми
    Закинул за спину, взял лук огромный,
    Кинжал засунул за кушак
    И Грома, сильного коня,
    Из стойла вывел. Конь, наскучив
    Покоем, бешено от радости заржал;
    Рустем сел на коня и, не простившись дома
    Ни с кем, ни с матерью, ни с братом,
    Поехал в путь, оборотив
    Глаза, как лев, почуявший добычу,
    В ту сторону, где за горами
    Лежал Туран…
    1847

    Н. И. Гнедич (1784–1833)

    29. Ласточка

         Ласточка, ласточка, как я люблю твои вешние песни!
    Милый твой вид я люблю, как весна и живой и веселый!
    Пой, весны провозвестница, пой и кружись надо мною;
    Может быть, сладкие песни и мне напоешь ты на душу.
         Птица, любезная людям! ты любишь сама человека;
    Ты лишь одна из пернатых свободных гостишь в его доме;
    Днями чистейшей любви под его наслаждаешься кровлей;
    Дружбе его и свой маленький дом и семейство вверяешь,
    И, зимы лишь бежа, оставляешь дом человека.
    С первым паденьем листов улетаешь ты, милая гостья!
    Но куда? за какие моря, за какие пределы
    Странствуешь ты, чтоб искать обновления жизни
                                                                     прекрасной,
    Песней искать и любви, без которых жить ты не можешь?
    Кто по пустыням воздушным, досель не отгаданный нами,
    Путь для тебя указует, чтоб снова пред нами являться?
    С первым дыханьем весны ты являешься снова, как с неба,
    Песнями нас привечать с воскресеньем бессмертной
                                                                     природы.
    Хату и пышный чертог избираешь ты, вольная птица,
    Домом себе; но ни хаты жилец, ни чертога владыка
    Дерзкой рукою не может гнезда твоего прикоснуться,
    Если он счастия дома с тобой потерять не страшится.
    Счастье приносишь ты в дом, где приют нетревожный
                                                                     находишь,
    Божия птица,[10] как набожный пахарь тебя называет:
    Он как священную птицу тебя почитает и любит
    (Так песнопевцев народы в века благочестия чтили).
    Кто ж, нечестивый, посмеет гнезда твоего прикоснуться —
    Дом ты его покидаешь, как бы говоря человеку:
    «Будь покровителем мне, но свободы моей не касайся!»
    Птица любови и мира, всех птиц ненавидишь ты хищных.
    Первая, криком тревожным — домашним ты птицам
                                                                     смиренным
    Весть подаешь о налете погибельном коршуна злого,
    Криком встречаешь его и до облак преследуешь криком,
    Часто крылатого хищника умысл кровавый ничтожа.
         Чистая птица, на прахе земном ты ног не покоишь,
    Разве на миг, чтоб пищу восхитить, садишься на землю.
    Целую жизнь, и поя и гуляя, ты плаваешь в небе,
    Так же легко и свободно, как мощный дельфин в океане.
    Часто с высот поднебесных ты смотришь на бедную землю;
    Горы, леса, города и все гордые здания смертных
    Кажутся взорам твоим не выше долин и потоков, —
    Так для взоров поэта земля и всё, что земное,
    В шар единый сливается, свыше лучом озаренный.
         Пой, легкокрылая ласточка, пой и кружись надо мною!
    Может быть, песнь, не последнюю ты мне на душу напела.
    <?>

    30. Амбра

    Амбра, душистая амбра, скольких ты и мух и червей
                      Предохраняешь от тленья!
    Амбра — поэзия: что без нее именитость людей?
                      Блеск метеора, добыча забвенья!
    <?>

    А. С. Пушкин (1799–1837)

    31. Певец

    Слыхали ль вы за рощей глас ночной
    Певца любви, певца своей печали?
    Когда поля в час утренний молчали,
    Свирели звук унылый и простой
                   Слыхали ль вы?
    Встречали ль вы в пустынной тьме лесной
    Певца любви, певца своей печали?
    Следы ли слез, улыбку ль замечали,
    Иль тихий взор, исполненный тоской,
                   Встречали вы?
    Вздохнули ль вы, внимая тихий глас
    Певца любви, певца своей печали?
    Когда в лесах вы юношу видали,
    Встречая взор его потухших глаз,
                   Вздохнули ль вы?
    1816

    32. Руслан и Людмила (Отрывок)

         Дела давно минувших дней,
    Преданья старины глубокой.
         В толпе могучих сыновей,
    С друзьями, в гриднице высокой
    Владимир-солнце пировал;
    Меньшую дочь он выдавал
    За князя храброго Руслана
    И мед из тяжкого стакана
    За их здоровье выпивал.
    Не скоро ели предки наши,
    Не скоро двигались кругом
    Ковши, серебряные чаши
    С кипящим пивом и вином.
    Они веселье в сердце лили,
    Шипела пена по краям,
    Их важно чашники носили
    И низко кланялись гостям.
         Слилися речи в шум невнятный;
    Жужжит гостей веселый круг;
    Но вдруг раздался глас приятный
    И звонких гуслей беглый звук;
    Все смолкли, слушают Баяна:
    И славит сладостный певец
    Людмилу-прелесть и Руслана
    И Лелем свитый им венец.
         Но, страстью пылкой утомле́нный,
    Не ест, не пьет Руслан влюбле́нный;
    На друга милого глядит,
    Вздыхает, сердится, горит
    И, щипля ус от нетерпенья,
    Считает каждые мгновенья.
    В уныньи, с пасмурным челом,
    За шумным, свадебным столом
    Сидят три витязя младые;
    Безмолвны, за ковшом пустым,
    Забыли кубки круговые,
    И брашна неприятны им;
    Не слышат вещего Баяна;
    Потупили смущенный взгляд:
    То три соперника Руслана;
    В душе несчастные таят
    Любви и ненависти яд.
    Один — Рогдай, воитель смелый,
    Мечом раздвинувший пределы
    Богатых киевских полей;
    Другой — Фарлаф, крикун надме́нный,
    В пирах никем не побежде́нный,
    Но воин скромный средь мечей;
    Последний, полный страстной думы
    Младой хазарский хан Ратмир:
    Все трое бледны и угрюмы,
    И пир веселый им не в пир.
    1817–1820

    33

              Погасло дне́вное светило;
    На море синее вечерний пал туман.
         Шуми, шуми, послушное ветрило,
    Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
              Я вижу берег отдале́нный,
    Земли полуденной волшебные края;
    С волненьем и тоской туда стремлюся я,
              Воспоминаньем упое́нный…
    И чувствую: в очах родились слезы вновь;
              Душа кипит и замирает;
    Мечта знакомая вокруг меня летает;
    Я вспомнил прежних лет безумную любовь,
    И всё, чем я страдал, и всё, что сердцу мило,
    Желаний и надежд томительный обман…
         Шуми, шуми, послушное ветрило,
    Волнуйся подо мной, угрюмый океан.
    Лети, корабль, неси меня к пределам дальным
    По грозной прихоти обманчивых морей,
              Но только не к брегам печальным
              Туманной родины моей,
              Страны, где пламенем страстей
              Впервые чувства разгорались,
    Где музы нежные мне тайно улыбались,
              Где рано в бурях отцвела
              Моя потерянная младость,
    Где легкокрылая мне изменила радость
    И сердце хладное страданью предала.
              Искатель новых впечатлений,
         Я вас бежал, отечески края;
         Я вас бежал, питомцы наслаждений,
    Минутной младости минутные друзья;
    И вы, наперсницы порочных заблуждений,
    Которым без любви я жертвовал собой,
    Покоем, славою, свободой и душой,
    И вы забыты мной, изменницы младые,
    Подруги тайные моей весны златыя,
    И вы забыты мной… Но прежних сердца ран,
    Глубоких ран любви, ничто не излечило…
         Шуми, шуми, послушное ветрило,
    Волнуйся подо мной, угрюмый океан…
    1820

    34. Адели

    Играй, Адель,
    Не знай печали;
    Хариты, Лель
    Тебя венчали
    И колыбель
    Твою качали;
    Твоя весна
    Тиха, ясна;
    Для наслажденья
    Ты рождена;
    Час упоенья
    Лови, лови!
    Младые лета
    Отдай любви
    И в шуме света
    Люби, Адель,
    Мою свирель.
    1822

    35. Ночь

    Мой голос для тебя и ласковый и томный
    Тревожит поздное молчанье ночи тёмной.
    Близ ложа моего печальная свеча
    Горит; мои стихи, сливаясь и журча,
    Текут, ручьи любви; текут полны тобою.
    Во тьме твои глаза блистают предо мною,
    Мне улыбаются — и звуки слышу я:
    Мой друг, мой нежный друг… люблю… твоя…
                                                                твоя!..
    1823

    36. Вакхическая песня

                Что смолкнул веселия глас?
                Раздайтесь, вакхальны припевы!
                Да здравствуют нежные девы
    И юные жены, любившие нас!
                Полнее стакан наливайте!
                     На звонкое дно
                     В густое вино
                Заветные кольца бросайте!
    Подымем стаканы, содвинем их разом!
    Да здравствуют музы, да здравствует разум!
                Ты, солнце святое, гори!
                Как эта лампада бледнеет
                Пред ясным восходом зари,
    Так ложная мудрость мерцает и тлеет
                Пред солнцем бессмертным ума.
    Да здравствует солнце, да скроется тьма!
    1825

    37. И. И. Пущину

    Мой первый друг, мой друг бесценный!
    И я судьбу благословил,
    Когда мой двор уедине́нный,
    Печальным снегом занесе́нный,
    Твой колокольчик огласил.
    Молю святое провиденье:
    Да голос мой душе твоей
    Дарует то же утешенье,
    Да озарит он заточенье
    Лучом лицейских ясных дней!
    1826

    37 а

    Во глубине сибирских руд
    Храните гордое терпенье,
    Не пропадет ваш скорбный труд
    И дум высокое стремленье.
    Несчастью верная сестра,
    Надежда в мрачном подземелье
    Разбудит бодрость и веселье,
    Придет желанная пора:
    Любовь и дружество до вас
    Дойдут сквозь мрачные затворы,
    Как в ваши каторжные норы
    Доходит мой свободный глас.
    Оковы тяжкие падут,
    Темницы рухнут — и свобода
    Вас примет радостно у входа,
    И братья меч вам отдадут.
    1827

    38

           Мне изюм
           Нейдет на ум,
           Цуккерброд
           Не лезет в рот,
    Пастила нехороша
    Без тебя, моя душа.
    1828

    39

    Еще дуют холодные ветры
    И наносят утренни морозы.
    Только что на проталинах весенних
    Показались ранние цветочки,
    Как из чудного царства воскового,
    Из душистой келейки медовой
    Вылетала первая пчелка,
    Полетела по ранним цветочкам
    О красной весне поразведать,
    Скоро ль будет гостья дорогая,
    Скоро ль луга позеленеют,
    Скоро ль у кудрявой у березы
    Распустятся клейкие листочки,
    Зацветет черемуха душиста.
    1828

    40. Приметы

    Я ехал к вам: живые сны
    За мной вились толпой игривой,
    И месяц с правой стороны
    Сопровождал мой бег ретивый.
    Я ехал прочь: иные сны…
    Душе влюбленной грустно было;
    И месяц с левой стороны
    Сопровождал меня уныло.
    Мечтанью вечному в тиши
    Так предаемся мы, поэты;
    Так суеверные приметы
    Согласны с чувствами души.
    1829

    41

    На холмах Грузии лежит ночная мгла;
           Шумит Арагва предо мною.
    Мне грустно и легко; печаль моя светла;
           Печаль моя полна тобою,
    Тобой, одной тобой… Унынья моего
           Ничто не мучит, не тревожит,
    И сердце вновь горит и любит — оттого,
           Что не любить оно не может.
    1829

    42. Труд

    Миг вожделенный настал: окончен мой труд
                                                     многолетний.
    Что ж непонятная грусть тайно тревожит
                                                                меня?
    Или, свой подвиг свершив, я стою, как поденщик
                                                              ненужный,
         Плату приявший свою, чуждый работе другой?
    Или жаль мне труда, молчаливого спутника ночи,
         Друга Авроры златой, друга пенатов святых?
    1830

    43. Домик в Коломне (Отрывки)

    I
       Четырехстопный ямб мне надоел:
    Им пишет всякий. Мальчикам в забаву
    Пора б его оставить. Я хотел
    Давным-давно приняться за октаву.
    А в самом деле: я бы совладел
    С тройным созвучием. Пущусь на славу!
    Ведь рифмы запросто со мной живут;
    Две придут сами, третью приведут.
    II
       А чтоб им путь открыть широкий, вольный,
    Глаголы тотчас им я разрешу…
    Вы знаете, что рифмой наглагольной
    Гнушаемся мы. Почему? спрошу.
    Так писывал Шихматов богомольный;
    По большей части так и я пишу.
    К чему? скажите; уж и так мы голы.
    Отныне в рифмы буду брать глаголы.
    III
       Не стану их надменно браковать,
    Как рекрутов, добившихся увечья,
    Иль как коней, за их плохую стать, —
    А подбирать союзы да наречья;
    Из мелкой сволочи вербую рать.
    Мне рифмы нужны; все готов сберечь я,
    Хоть весь словарь; что слог, то и солдат —
    Все годны в строй: у нас ведь не парад.
    IV
       Ну, женские и мужеские слоги!
    Благословясь, попробуем: слушай!
    Ровняйтеся, вытягивайте ноги
    И по три в ряд в октаву заезжай!
    Не бойтесь, мы не будем слишком строги;
    Держись вольней и только не плошай,
    А там уже: привыкнем, слава богу.
    И выедем на ровную дорогу.
    V
       Как весело стихи свои вести
    Под цифрами, в порядке, строй за строем,
    Не позволять им в сторону брести,
    Как войску, в пух рассыпанному боем!
    Тут каждый слог замечен и в чести,
    Тут каждый стих глядит себе героем,
    А стихотворец… с кем же равен он?
    Он Тамерлан иль сам Наполеон.
    VI
       Немного отдохнем на этой точке.
    Что? перестать или пустить на пе?..
    Признаться вам, я в пятистопной строчке
    Люблю цезуру на второй стопе.
    Иначе стих то в яме, то на кочке,
    И хоть лежу теперь на канапе,
    Всё кажется мне, будто в тряском беге
    По мерзлой пашне мчусь я на телеге.
    VII
    <Октавы трудны (взяв уловку лисью,
    Сказать я мог, что кисел виноград).
    Мне видно с ними над парнасской высью
    Век не бывать. — Не лучше ли назад
    Скорей вести свою дружину рысью? —
    Уж рифмами кой-как они бренчат —
    Кой-как уж до конца октаву эту
    Я дотянул. Стыд русскому поэту!
    VIII
    Но возвратиться всё ж я не хочу
    К четырестопным ямбам, мере низкой.
    С гекзаметром… о с ним я не шучу:
    Он мне невмочь. А стих александрийской?..
    Уж не его ль себе я залучу?
    Извивистый, проворный, длинный, склизкой
    И с жалом даже — точная змия;
    Мне кажется, что с ним управлюсь я.
    IX
    Он выняньчен был мамкою не дурой —
    (За ним смотрел степенный Буало)
    Шагал он чинно, стянут был цезурой,
    Но пудреной пиитике назло
    Растреплен он свободною цензурой —
    Учение не впрок ему пошло:
    Hugo с товарищи, друзья натуры,
    Его гулять пустили без цезуры…>
    1830

    44. Сказка о медведихе (Отрывок)

    Как весенней теплою порою
    Из-под утренней белой зорюшки,
    Что из лесу, из лесу из дремучего
    Выходила медведиха
    Со милыми детушками медвежатами
    Погулять, посмотреть, себя показать.
    Села медведиха под белой березою;
    Стали медвежата промеж собой играть,
    По муравушке валятися,
    Боротися, кувыркатися.
    Отколь ни возьмись мужик идет,
    Он во руках несет рогатину,
    А нож-то у него за поясом,
    А мешок-то у него за́ плечьми.
    Как завидела медведиха
    Мужика со рогатиной,
    Заревела медведиха,
    Стала кликать малых детушек,
    Своих глупых медвежатушек.
    Ах вы детушки, медвежатушки,
    Перестаньте играть, валятися,
    Боротися, кувыркатися.
    Уж как знать на нас мужик идет.
    Становитесь, хоронитесь за меня.
    Уж как я вас мужику не выдам
    И сама мужику .... выем.
    ~ ~ ~
    медвежатушки испугалися,
    За медведиху бросалися,
    А медведиха осержалася,
    На дыбы подымалася.
    А мужик-от он догадлив был,
    Он пускался на медведиху,
    Он сажал в нее рогатину
    Что повыше пупа, пониже печени.
    Грянулась медведиха о сыру землю,
    А мужик-то ей брюхо порол,
    Брюхо порол да шкуру сымал,
    Малых медвежатушек в мешок поклал,
    А поклавши-то домой пошел.
    «Вот тебе, жена, подарочек,
    Что медвежия шуба в пятьдесят рублев,
    А что вот тебе другой подарочек,
    Трои медвежата по пять рублев».
    ~ ~ ~
    Не звоны пошли по городу,
    Пошли вести по всему по лесу,
    Дошли вести до медведя чернобурого,
    Что убил мужик его медведиху,
    Распорол ей брюхо белое,
    Брюхо распорол да шкуру сымал,
    Медвежатушек в мешок поклал.
    В ту пору медведь запечалился,
    Голову повесил, голосом завыл
    Про свою ли сударушку,
    Чернобурую медведиху…
    <1830>

    45. Эхо

    Ревет ли зверь в лесу глухом,
    Трубит ли рог, гремит ли гром,
    Поет ли дева за холмом —
              На всякий звук
    Свой отклик в воздухе пустом
              Родишь ты вдруг.
    Ты внемлешь грохоту громов
    И гласу бури и валов,
    И крику сельских пастухов —
              И шлешь ответ;
    Тебе ж нет отзыва… Таков
              И ты, поэт!
    1831

    46

    И дале мы пошли — и страх обнял меня.
    Бесенок, под себя поджав свое копыто,
    Крутил ростовщика у адского огня.
    Горячий капал жир в копченое корыто,
    И лопал на огне печеный ростовщик.
    А я: «Поведай мне: в сей казни что сокрыто?»
    Виргилий мне: «Мой сын, сей казни смысл велик:
    Одно стяжание имев всегда в предмете,
    Жир должников своих сосал сей злой старик
    И их безжалостно крутил на вашем свете».
    Тут грешник жареный протяжно возопил:
    «О, если б я теперь тонул в холодной Лете!
    О, если б зимний дождь мне кожу остудил!
    Сто на сто я терплю: процент неимоверный!» —
    Тут звучно лопнул он — я взоры потупил.
    Тогда услышал я (о диво!) запах скверный,
    Как будто тухлое разбилось яицо,
    Иль карантинный страж курил жаровней серной.
    Я, нос себе зажав, отворотил лицо,
    Но мудрый вождь тащил меня всё дале, дале —
    И, камень приподняв за медное кольцо,
    Сошли мы вниз — и я узрел себя в подвале.
    1832

    47. Будрыс и его сыновья

    Три у Будрыса сына, как и он, три литвина.
              Он пришел толковать с молодцами.
    «Дети! седла чините, лошадей проводите,
              Да точите мечи с бердышами.
    Справедлива весть эта: на три стороны света
              Три замышлены в Вильне похода.
    Паз идет на поляков, а Ольгерд на прусаков,
              А на русских Кестут воевода.
    Люди вы молодые, силачи удалые
              (Да хранят вас литовские боги!),
    Нынче сам я не еду, вас я шлю на победу;
              Трое вас, вот и три вам дороги.
    Будет всем по награде: пусть один в Новеграде
              Поживится от русских добычей.
    Жены их, как в окладах, в драгоценных нарядах;
              Домы полны; богат их обычай.
    А другой от прусаков, от проклятых крыжаков,
              Может много достать дорогого,
    Денег с целого света, сукон яркого цвета;
              Янтаря — что песку там морского.
    Третий с Пазом на ляха пусть ударит без
                                                           страха:
              В Польше мало богатства и блеску,
    Сабель взять там не худо; но уж верно оттуда
              Привезет он мне на дом невестку.
    Нет на свете царицы краше польской девицы.
              Весела — что котенок у печки —
    И как роза румяна, а бела, что сметана;
              Очи светятся будто две свечки!
    Был я, дети, моложе, в Польшу съездил я тоже
              И оттуда привез себе жонку;
    Вот и век доживаю, а всегда вспоминаю
              Про нее, как гляжу в ту сторонку».
    Сыновья с ним простились и в дорогу пустились.
              Ждет, пождет их старик домовитый,
    Дни за днями проводит, ни один не приходит.
              Будрыс думал: уж видно убиты!
    Снег на землю валится, сын дорогою мчится,
              И под буркою ноша большая.
    «Чем тебя наделили? что там? Ге! не рубли ли?»
              — «Нет, отец мой; полячка младая».
    Снег пушистый валится; всадник с ношею мчится,
              Черной буркой ее покрывая.
    «Что под буркой такое? Не сукно ли цветное?»
              — «Нет, отец мой; полячка младая».
    Снег на землю валится, третий с ношею мчится,
              Черной буркой ее прикрывает.
    Старый Будрыс хлопочет и спросить уж не
                                                           хочет,
              А гостей на три свадьбы сзывает.
    1833

    48

    Не дай мне бог сойти с ума.
    Нет, легче посох и сума;
       Нет, легче труд и глад.
    Не то, чтоб разумом моим
    Я дорожил; не то, чтоб ним
       Расстаться был не рад:
    Когда б оставили меня
    На воле, как бы резво я
       Пустился в темный лес!
    Я пел бы в пламенном бреду,
    Я забывался бы в чаду
       Нестройных, чудных гре́з.
    И я б заслушивался волн,
    И я глядел бы, счастья полн,
       В пустые небеса;
    И силен, волен был бы я,
    Как вихорь, роющий поля,
       Ломающий леса.
    Да вот беда: сойди с ума,
    И страшен будешь как чума,
       Как раз тебя запрут,
    Посадят на цепь дурака
    И сквозь решетку как зверка
       Дразнить тебя придут.
    А ночью слышать буду я
    Не голос яркий соловья,
       Не шум глухой дубров —
    А крик товарищей моих
    Да брань смотрителей ночных
    Да визг, да звон оков.
    1833

    49. Езерский (Отрывок из неоконченной поэмы)

    X
    …Вот почему, архивы роя,
    Я разобрал в досужный час
    Всю родословную героя,
    О ком затеял свой рассказ
    И здесь потомству заповедал.
    Езерский сам же твердо ведал,
    Что дед его, великий муж,
    Имел пятнадцать тысяч душ.
    Из них отцу его досталась
    Осьмая часть — и та сполна
    Была сперва заложена,
    Потом в ломбарде продавалась…
    А сам он жалованьем жил
    И регистратором служил.
    XI
       Допросом музу беспокоя,
    С усмешкой скажет критик мой:
    «Куда завидного героя
    Избрали вы! Кто ваш герой?»
    — А что? Коллежский регистратор.
    Какой вы строгий литератор!
    Его пою — зачем же нет?
    Он мой приятель и сосед.
    Державин двух своих соседов
    И смерть Мещерского воспел;
    Певец Фелицы быть умел
    Певцом их свадеб, их обедов
    И похорон, сменивших пир,
    Хоть этим не смущался мир.
    XII
       Заметят мне, что есть же разность
    Между Державиным и мной,
    Что красота и безобразность
    Разделены чертой одной,
    Что князь Мещерский был сенатор,
    А не коллежский регистратор —
    Что лучше, ежели поэт
    Возьмет возвышенный предмет,
    Что нет, к тому же, перевода
    Прямым героям; что они
    Совсем не чудо в наши дни;
    Иль я не этого прихода?
    Иль разве меж моих друзей
    Двух, трех великих нет людей?
    XIII
       Зачем крутится ветр в овраге
    Подъемлет лист и пыль несет,
    Когда корабль в недвижной влаге
    Его дыханья жадно ждет?
    Зачем от гор и мимо башен
    Летит орел, тяжел и страшен,
    На черный пень? Спроси его.
    Зачем арапа своего
    Младая любит Дездемона,
    Как месяц любит ночи мглу?
    Затем, что ветру и орлу
    И сердцу девы нет закона.
    Гордись: таков и ты поэт,
    И для тебя условий нет…
    1832

    50

              Он между нами жил
    Средь племени ему чужого, злобы
    В душе своей к нам не питал, и мы
    Его любили. Мирный, благосклонный,
    Он посещал беседы наши. С ним
    Делились мы и чистыми мечтами
    И песнями (он вдохновен был свыше
    И свысока взирал на жизнь). Нередко
    Он говорил о временах грядущих,
    Когда народы, распри позабыв,
    В великую семью соединятся.
    Мы жадно слушали поэта. Он
    Ушел на запад — и благословеньем
    Его мы проводили. Но теперь
    Наш мирный гость нам стал врагом — и ядом
    Стихи свои, в угоду черни буйной,
    Он напояет. Издали до нас
    Доходит голос злобного поэта,
    Знакомый голос!.. боже! Освяти
    В нем сердце правдою твоей и миром.
    1834

    А. А. Дельвиг (1798–1831)

    51. Русская песня

    Соловей мой, соловей,
    Голосистый соловей!
    Ты куда, куда летишь,
    Где всю ночку пропоешь?
    Кто-то бедная, как я,
    Ночь прослушает тебя,
    Не смыкаючи очей,
    Утопаючи в слезах?
    Ты лети, мой соловей,
    Хоть за тридевять земель,
    Хоть за синие моря,
    На чужие берега;
    Побывай во всех странах,
    В деревнях и в городах:
    Не найти тебе нигде
    Горемышнее меня.
    У меня ли у младой
    Дорог жемчуг на груди,
    У меня ли у младой
    Жар-колечко на руке,
    У меня ли у младой
    В сердце миленький дружок:
    В день осенний на груди
    Крупный жемчуг потускнел,
    В зимню ночку на руке
    Распаялося кольцо,
    А как нынешней весной
    Разлюбил меня милой.
    1820

    52. Русская песня

    Пела, пела пташечка
           И затихла;
    Знало сердце радости
           И забыло.
    Что, певунья-пташечка,
           Замолчала?
    Как ты, сердце, сведалось
           С черным горем?
    Ах! убили пташечку
           Злые вьюги;
    Погубили молодца
           Злые толки!
    Полететь бы пташечке
           К синю морю;
    Убежать бы молодцу
           В лес дремучий!
    На море валы шумят,
           А не вьюги —
    В лесе звери лютые,
           Да не люди!
    1820

    53. Романс

    Одинок месяц плыл, зыбляся в тумане,
    Одинок воздыхал витязь на кургане.
    Свежих трав не щипал конь его унылый:
    «Конь мой, конь, верный конь, понесемся к милой!
    Не к добру грудь моя тяжело вздыхает,
    Не к добру сердце мне что-то предвещает;
    Не к добру без еды ты стоишь унылый!
    Конь мой, конь, верный конь, понесемся к милой!»
    Конь вздрогнул и сильней витязь возмутился,
    В милый край, в страшный край, как стрела пустился.
    Ночь прошла, всё светло: виден храм с дубровой,
    Конь заржал, конь взвился над могилой новой.
    1820

    54. Вдохновение

    Сонет
    Не часто к нам слетает вдохновенье,
    И краткий миг в душе оно горит;
    Но этот миг любимец муз ценит,
    Как мученик с землею разлученье.
    В друзьях обман, в любви разуверенье
    И яд во всем, чем сердце дорожит,
    Забыты им: восторженный пиит
    Уж прочитал свое предназначенье,
    И пре́зренный, гонимый от людей,
    Блуждающий один под небесами,
    Он говорит с грядущими веками;
    Он ставит честь превыше всех честей,
    Он клевете мстит славою своей
    И делится бессмертием с богами.
    1820

    А. А. Бестужев (1797–1837) и К. Ф. Рылеев (1795–1826) Сочиненные совместно агитационные песни

    55

    Ты скажи, говори,
    Как в России цари
           Правят.
    Ты скажи поскорей,
    Как в России царей
           Давят.
    Как капралы Петра
    Провожали с двора
           Тихо.
    А жена пред дворцом
    Разъезжала верхом
           Лихо.
    Как курносый злодей
    Воцарился по ней.
           Горе!
    Но господь, русский бог,
    Бедным людям помог
           Вскоре.
    <1823>

    56 (Отрывок)

    Ах, тошно мне
    И в родной стороне;
           Всё в неволе,
           В тяжкой доле,
    Видно, век вековать.
    Долго ль русский народ
    Будет рухлядью господ,
           И людями,
           Как скотами,
    Долго ль будут торговать?
    Кто же нас кабалил,
    Кто им барство присудил
           И над нами,
           Бедняками,
    Будто с плетью посадил?
    Глупость прежних крестьян
    Стала воле в изъян,
           И свобода
           У народа
    Силой бар задушена.
    А что силой отнято,
    Силой выручим мы то.
           И в приволье,
           На раздолье
    Стариною заживем.
    А теперь господа
    Грабят нас без стыда,
           И обманом
           Их карманом
    Стала наша мошна.
    Они кожу с нас дерут,
    Мы посеем — они жнут.
           Они воры,
           Живодеры,
    Как пиявки, кровь сосут…
    <1823>

    Из «Подблюдных песен»

    57

         Уж как на небе две радуги,
         А у добрых людей две радости:
         Правда в суде, да свобода везде.
    Да и будут они россиянам даны. Слава!
    · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·

    58

    Как идет кузнец да из кузницы. Слава!
    Что несет кузнец? Да три ножика.
    Вот уж первой-то нож на злодеев вельмож,
    А другой-то нож — на попов, на святош.
    А молитву сотворя — третий нож на царя.
         Кому вынется, тому сбудется;
         А кому сбудется, не минуется. Слава!
    1824 или 1825

    А. И. Одоевский (1802–1839)

    59. Тризна

    Утихнул бой Гафурский. По волнам
           Летят изгнанники отчизны.
    Они, пристав к Исландии брегам,
           Убитым в честь готовят тризны.
    Златится мед, играет меч с мечом…
           Обряд исполнили священный,
    И мрачные воссели пред холмом
           И внемлют арфе вдохновенной.
    С к а л ь д
    Утешьтесь о павших! Они в облаках
    Пьют юных Валкирий живые лобзанья.
    Их чела цветут на небесных пирах,
    Над прахом костей расцветает преданье.
    Утешьтесь! За павших ваш меч отомстит.
    И где б ни потухнул наш пламенник жизни,
    Пусть доблестный дух до могилы кипит,
    Как чаша заздравная в память отчизны.
    1828

    60. А. М. Янушкевичу, разделившему со мною ветку кипарисовую с могилы Лауры

    В странах, где сочны лозы виноградные,
              Где воздух, солнце, сень лесов
    Дарят живые чувства и отрадные,
              И в девах дышит жизнь цветов,
    Ты был! — пронес пытливый посох странника
              Туда, где бьет Воклюзский ключ…
    Где ж встретил я тебя, теперь изгнанника?
              В степях, в краю снегов и туч!
    И что осталось в память солнца южного?
              Одну лишь ветку ты хранил
    С могилы Ла́уры: — полный чувства дружного.
              И ту со мною разделил!
    Так будем же печалями заветными
              Делиться здесь, в отчизне вьюг,
    И крыльями, для мира незаметными,
              Перелетать на чудный юг,
    Туда, где дол цветет весною яркою
              Под шепот Авиньонских струй
    И мысль твоя с Лаурой и Петраркою
              Слилась, как нежный поцелуй.
    1836

    61. Брак Грузии с Русским царством

    Дева черноглазая! Дева чернобровая!
         Грузия! дочь и зари, и огня!
    Страсть и нега томная, прелесть вечно новая
         Дышат в тебе, сожигая меня!
                      Не томит тебя кручина
                      Прежних, пасмурных годов!
                      Много было женихов,
                      Ты избрала — Исполина!
    Вот он идет: по могучим плечам
    Пышно бегут светлорусые волны;
    Взоры подобны небесным звезда́м,
    Весь он и жизни и крепости полный,
    Гордо идет, без щита и меча;
                      Только с левого плеча,
                      Зыблясь, падает порфира;
    Светл он, как снег; грудь, что степь, широка,
                      А железная рука
                      Твердо правит осью мира.
    Вышла невеста навстречу; любовь
    Зноем полудня зажгла ее кровь;
                      И, откинув покрывало
                      От стыдливого чела,
    В даль всё глядела, всем звукам внимала,
    Там, под Казбеком, в ущелье Дарьяла,
                      Жениха она ждала.
    В сладостном восторге с ним повстречалась
                      И перстнями поменялась;
                      В пене Терека к нему
    бросилась бурно в объятья, припала
    Нежно на грудь жениху своему.
    Приняла думу, и вся — просияла.
    Прошлых веков не тревожься печалью,
    Вечно к России любовью гори, —
    Слитая с нею, как с бранною сталью
         Пурпур зари.
    1838

    И. И. Козлов (1779–1840)

    62. Вечерний звон

    Вечерний звон, вечерний звон!
    Как много дум наводит он
    О юных днях в краю родном,
    Где я любил, где отчий дом,
    И как я, с ним навек простясь
    Там слушал звон в последний раз!
    Уже не зреть мне светлых дней
    Весны обманчивой моей!
    И сколько нет теперь в живых
    Тогда веселых, молодых!
    И крепок их могильный сон;
    Не слышен им вечерний звон.
    Лежать и мне в земле сырой!
    Напев унывный надо мной
    В долине ветер разнесет;
    Другой певец по ней пройдет,
    И уж не я, а будет он
    В раздумье петь вечерний звон!
    <1827>

    Е. А. Баратынский (1800–1844)

    63. Поцелуй

    Сей поцелуй, дарованный тобой,
    Преследует мое воображенье:
    И в шуме дня и в тишине ночной
    Я чувствую его напечатленье!
    Случайным сном забудусь ли порой —
    Мне снишься ты, мне снится наслажденье!
    Блаженствую, обманутый мечтой,
    Но в тот же миг встречаю пробужденье, —
    Обман исчез, один я, и со мной
    Одна любовь, одно изнеможенье.
    1822

    64. Звезда

    Взгляни на звезды: много звезд
         В безмолвии ночном
    Горит, блестит кругом луны
         На небе голубом.
    Взгляни на звезды: между них
         Милее всех одна!
    За что же? Ранее встает,
         Ярчей горит она?
    Нет! утешает свет ее
         Расставшихся друзей:
    Их взоры, в синей вышине,
         Встречаются на ней.
    Она на небе чуть видна,
         Но с думою глядит,
    Но взору шлет ответный взор
         И нежностью горит.
    С нее в лазоревую ночь
         Не сводим мы очес,
    И провожаем мы ее
         На небо и с небес.
    Себе звезду избрал ли ты?
         В безмолвии ночном
    Их много блещет и горит
         На небе голубом.
    Не первой вставшей сердце вверь
         И, суетный в любви,
    Не лучезарнейшую всех
         Своею назови.
    Ту назови своей звездой,
         Что с думою глядит,
    И взору шлет ответный взор,
         И нежностью горит.
    1824

    65

    Чудный град порой сольется
    Из летучих облаков,
    Но лишь ветр его коснется,
    Он исчезнет без следов.
    Так мгновенные созданья
    Поэтической мечты
    Исчезают от дыханья
    Посторонней суеты.
    <1829>

    66. Последний поэт (Отрывок)

    Век шествует путем своим железным,
    В сердцах корысть, и общая мечта
    Час от часу насущным и полезным
    Отчетливей, бесстыдней занята.
    Исчезнули при свете просвещенья
    Поэзии ребяческие сны,
    И не о ней хлопочут поколенья,
    Промышленным заботам преданы.
              Для ликующей свободы
              Вновь Эллада ожила,
              Собрала свои народы
              И столицы подняла;
              В ней опять цветут науки,
              Носит понт торговли груз,
              Но не слышны лиры звуки
              В первобытном рае муз!
    Блестит зима дряхлеющего мира,
    Блестит! Суров и бледен человек;
    Но зелены в отечестве
    Омира Холмы, леса, брега лазурных рек.
    Цветет Парнас! пред ним, как в оны годы,
    Кастальский ключ живой струею бьет;
    Нежданный сын последних сил природы —
    Возник Поэт, — идет он и поет.
              Воспевает, простодушный,
              Он любовь и красоту,
              И науки, им ослушной,
              Пустоту и суету:
              Мимолетные страданья
              Легкомыслием целя,
              Лучше, смертный, в дни незнанья
              Радость чувствует земля.
    Поклонникам Урании холодной
    Поет, увы! он благодать страстей;
    Как пажити Эол бурнопогодный,
    Плодотворят они сердца людей;
    Живительным дыханием развита,
    Фантазия подъемлется от них,
    Как некогда возникла Афродита
    Из пенистой пучины вод морских.
              И зачем не предадимся
              Снам улыбчивым своим?
              Жарким сердцем покоримся
              Думам хладным, а не им!
              Верьте сладким убежденьям
              Вас ласкающих очес
              И отрадным откровеньям
              Сострадательных небес!
    <1835>

    67

    Были бури, непогоды,
    Да младые были годы!
    В день ненастный, час гнетучий
    Грудь подымет вздох могучий;
    Вольной песнью разольется,
    Скорбь-невзгода распоется!
    А как век-то, век-то старый
    Обручится с лютой карой,
    Груз двойной с груди усталой
    Уж не сбросит вздох удалый,
    Не положишь ты на голос
    С черной мыслью белый волос!
    1839

    68. Звезды

    Мою звезду я знаю, знаю,
              И мой бокал
    Я наливаю, наливаю,
              Как наливал.
    Гоненьям рока, злобе света
              Смеюся я:
    Живет не здесь — в звездах Моэта
              Душа моя!
    Когда ж коснутся уст прелестных
              Уста мои,
    Не нужно мне ни звезд небесных,
              Ни звезд Аи!
    <1839>

    69

    На что вы, дни! Юдольный мир явленья
              Свои не изменит!
    Все ведомы, и только повторенья
              Грядущее сулит.
    Недаром ты металась и кипела,
              Развитием спеша,
    Свой подвиг ты свершила прежде тела,
              Безумная душа!
    И, тесный круг подлунных впечатлений
              Сомкнувшая давно,
    Под веяньем возвратных сновидений
              Ты дремлешь; а оно
    Бессмысленно глядит, как утро встанет,
              Без нужды ночь сменя,
    Как в мрак ночной бесплодный вечер канет,
              Венец пустого дня!
    <1840>

    А. И. Полежаев (1804 или 1805–1838)

    70. Песнь пленного ирокезца

    Я умру! на позор палачам
    Беззащитное тело отдам!
              Равнодушно они
              Для забавы детей
              Отдирать от костей
              Будут жилы мои!
              Обругают, убьют
              И мой труп разорвут!
    Но стерплю! Не скажу ничего,
    Не наморщу чела моего!
              И, как дуб вековой,
              Неподвижный от стрел,
              Неподвижен и смел,
              Встречу миг роковой
              И, как воин и муж,
              Перейду в страну душ.
    Перед сонмом теней воспою
    Я бесстрашную гибель мою.
              И рассказ мой пленит
              Их внимательный слух,
              И воинственный дух
              Стариков оживит;
              И пройдет по устам
              Слава громким делам.
    И рекут они в голос один:
    «Ты достойный прапрадедов сын!»
              Совокупной толпой
              Мы на землю сойдем
              И в родных разольем
              Пыл вражды боевой;
              Победим, поразим
              И врагам отомстим!
    Я умру! на позор палачам
    Беззащитное тело отдам!
              Но, как дуб вековой,
              Неподвижный от стрел,
              Я недвижим и смел
              Встречу миг роковой!
    Между 1826–1828

    71. Провидение (Отрывок)

    Я погибал…
    Мой злобный гений
    Торжествовал!..
    Отступник мнений
    Своих отцов,
    Враг угнетений,
    Как царь духо́в,
    В душе безбожной
    Надежды ложной
    Я не питал
    И из Эреба
    Мольбы на небо
    Не воссылал.
    Мольба и вера
    Для Люцифера
    Не созданы, —
    Гордыне смелой
    Они смешны.
    Злодей созрелый,
    В виду смертей
    В когтях чертей —
    Всегда злодей.
    Порабощенье,
    Как зло за зло,
    Всегда влекло
    Ожесточенье.
    Окаменен,
    Как хладный камень,
    Ожесточен,
    Как серный пламень,
    Я погибал
    Без сожалений,
    Без утешений…
    Мой злобный гений
    Торжествовал!
    Между 1826–1828

    72. Песнь погибающего пловца (Отрывок)

    I
    Вот мрачится
    Свод лазурный!
    Вот крутится
    Вихорь бурный!
    Ветр свистит,
    Гром гремит,
    Море стонет —
    Путь далёк…
    Тонет, тонет
    Мой челнок!
    II
    Всё чернее
    Свод надзвездный,
    Всё страшнее
    Воют бездны.
    Глубь без дна —
    Смерть верна!
    Как заклятый
    Враг грозит,
    Вот девятый
    Вал бежит!..
    III
    Горе, горе!
    Он настигнет:
    В шумном море
    Челн погибнет!
    Гроб готов…
    Треск громов
    Над пучиной
    Ярых вод —
    Вздох пустынный
    Разнесет!
    <1832>

    73. Песня

    У меня ль, молодца,
    Ровно в двадцать лет
    Со бела со лица
    Спал румяный цвет,
    Черный волос кольцом
    Не бежит с плеча;
    На ремне золотом
    Нет грозы-меча,
    За железным щитом
    Нет копья-огня,
    Под черкесским седлом
    Нет стрелы-коня;
    Нет перстней дорогих
    Подарить мило́й!
    Без невесты жених,
    Без попа налой…
    Расступись, расступись,
    Мать сыра земля!
    Прекратись, прекратись,
    Жизнь-тоска моя!
    Лишь по ней, по мило́й,
    Красен белый свет;
    Без мило́й, дорогой
    Счастья в мире нет!
    <1832>

    Н. М. Языков (1803–1846)

    74. Песня

    Он был поэт: беспечными глазами
    Глядел на мир и миру был чужой;
    Он сладостно беседовал с друзьями;
    Он красоту боготворил душой;
    Он воспевал счастливыми стихами
    Харит, вино, и дружбу, и покой.
    Блажен, кто знал разумное веселье!
    Чья жизнь была свободна и чиста,
    Кто с музами делил свое безделье,
    Кому любви прохладные уста
    Свевали с вежд недолгое похмелье,
    И с ним — его довольная мечта!
    И в честь ему на будущие лета
    Не худо бы сей учредить обряд:
    Порою звезд и месячного света
    Мы сходимся в благоуханный сад
    И там поем любимый гимн поэта,
    И до утра фиалы прозвенят!
    Пусть видит мир, как наших поминают,
    Как иногда свирели звук простой
    Да скромный хмель и мирт переживают
    Победный гром и памятник златой,
    И многие, уж заодно, познают,
    Что называть мирскою суетой.
    1831

    75. Бессонница

    Что мечты мои волнует
    На привычном ложе сна?
    На лицо и грудь мне дует
    Свежим воздухом весна,
    Тихо очи мне целует
    Полуночная луна.
    Ты ль, приют восторгам, нежным,
    Радость юности моей,
    Ангел взором безмятежным,
    Ангел прелестью очей,
    Персей блеском белоснежным,
    Мягких золотом кудрей!
    Ты ли мне любви мечтами
    Прогоняешь мирны сны?
    Ты ли свежими устами
    Навеваешь свет луны,
    Скрыта легкими тенями
    Соблазнительной весны?
    Благодатное виденье,
    Тихий ангел! успокой,
    Усыпи души волненье,
    Чувства жаркие напой
    И даруй мне утомленье,
    Освященное тобой!
    1831

    М. Ю. Лермонтов (1814–1841)

    76. Баллада

    (Из Байрона)
    Берегись! берегись! над бургосским путем
         Сидит один черный монах;
    Он бормочет молитву во мраке ночном,
         Панихиду о прошлых годах.
    Когда Мавр пришел в наш родимый дол,
         Оскверняючи церкви порог,
    Он без дальних слов выгнал всех чернецов;
         Одного только выгнать не мог.
    Для добра или зла (я слыхал не один,
         И не мне бы б том говорить),
    Когда возвратился тех мест господин,
         Он никак не хотел уходить.
    Хоть никто не видал, как по замку блуждал
         Монах, но зачем возражать?
    Ибо слышал не раз я старинный рассказ,
         Который страшусь повторять.
    Рождался ли сын, он рыдал в тишине,
         Когда ж прекратился сей род,
    Он по звучным полам при бледной луне
         Бродил и взад и вперед.
    1830

    77. Желание

    Зачем я не птица, не ворон степной.
         Пролетевший сейчас надо мной?
    Зачем не могу в небесах я парить
         И одну лишь свободу любить?
    На запад, на запад помчался бы я,
         Где цветут моих предков поля,
    Где в замке пустом, на туманных горах,
         Их забвенный покоится прах.
    На древней стене их наследственный щит
         И заржавленный меч их висит.
    Я стал бы летать над мечом и щитом
         И смахнул бы я пыль с них крылом;
    И арфы шотландской струну бы задел,
         И по сводам бы звук полетел;
    Внимаем одним, и одним пробужден,
         Как раздался, так смолкнул бы он.
    Но тщетны мечты, бесполезны мольбы
         Против строгих законов судьбы.
    Меж мной и холмами отчизны моей
         Расстилаются волны морей.
    Последний потомок отважных бойцов
         Увядает средь чуждых снегов;
    Я здесь был рожден, но нездешний душой…
         О! зачем я не ворон степной?..
    1831

    78. Небо и звезды

         Чисто вечернее небо,
         Ясны далекие звезды,
         Ясны, как счастье ребенка;
    О! для чего мне нельзя и подумать:
    Звезды, вы ясны, как счастье мое!
         Чем ты несчастлив? —
         Скажут мне люди.
         Тем я несчастлив,
    Добрые люди, что звезды и небо —
    Звезды и небо! — а я человек!..
         Люди друг к другу
         Зависть питают;
         Я же, напротив,
    Только завидую звездам прекрасным,
    Только их место занять бы хотел.
    1831

    79. Земля и небо

    Как землю нам больше небес не любить?
         Нам небесное счастье темно;
    Хоть счастье земное и меньше в сто раз,
         Но мы знаем, какое оно.
    О надеждах и муках былых вспоминать
         В нас тайная склонность кипит;
    Нас тревожит неверность надежды земной,
         А краткость печали смешит.
    Страшна в настоящем бывает душе
         Грядущего темная даль;
    Мы блаженство желали б вкусить в небесах,
         Но с миром расстаться нам жаль.
    Что во власти у нас, то приятнее нам,
         Хоть мы ищем другого порой,
    Но в час расставанья мы видим ясней,
         Как оно породнилось с душой.
    1831

    80. Казачья колыбельная песня

    Спи, младенец мой прекрасный,
         Баюшки-баю.
    Тихо смотрит месяц ясный
         В колыбель твою.
    Стану сказывать я сказки,
         Песенку спою;
    Ты ж дремли, закрывши глазки,
         Баюшки-баю.
    По камням струится Терек,
         Плещет мутный вал;
    Злой чечен ползет на берег,
         Точит свой кинжал;
    Но отец твой старый воин,
         Закален в бою:
    Спи, малютка, будь спокоен,
         Баюшки-баю.
    Сам узнаешь, будет время,
         Бранное житье;
    Смело вденешь ногу в стремя
         И возьмешь ружье.
    Я седельце боевое
         Шелком разошью…
    Спи, дитя мое родное,
         Баюшки-баю.
    Богатырь ты будешь с виду
         И казак душой.
    Провожать тебя я выйду —
         Ты махнешь рукой…
    Сколько горьких слез украдкой
         Я в ту ночь пролью!..
    Спи, мой ангел, тихо, сладко,
         Баюшки-баю.
    Стану я тоской томиться,
         Безутешно ждать;
    Стану целый день молиться,
         По ночам гадать;
    Стану думать, что скучаешь
         Ты в чужом краю…
    Спи ж, пока забот не знаешь.
         Баюшки-баю.
    Дам тебе я на дорогу
         Образок святой:
    Ты его, моляся богу,
         Ставь перед собой;
    Да готовясь в бой опасный,
         Помни мать свою…
    Спи, младенец мой прекрасный,
         Баюшки-баю.
    1838

    81

         Ребенка милого рожденье
    Приветствует мой запоздалый стих.
         Да будет с ним благословенье
    Всех ангелов небесных и земных!
         Да будет он отца достоин,
    Как мать его, прекрасен и любим;
         Да будет дух его спокоен
    И в правде тверд, как божий херувим.
         Пускай не знает он до срока
    Ни мук любви, ни славы жадных дум;
         Пускай глядит он без упрека
    На ложный блеск и ложный мира шум;
         Пускай не ищет он причины
    Чужим страстям и радостям своим,
         И выйдет он из светской тины
    Душою бел и сердцем невредим!
    1839

    82. И скучно и грустно

    И скучно и грустно, и некому руку подать
         В минуту душевной невзгоды…
    Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?..
         А годы проходят — все лучшие годы!
    Любить… но кого же?.. на время — не стоит труда,
         А вечно любить невозможно.
    В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа:
         И радость, и муки, и всё там ничтожно…
    Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг
         Исчезнет при слове рассудка;
    И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем
                                                                вокруг, —
         Такая пустая и глупая шутка…
    1840

    83

    Есть речи — значенье
    Темно иль ничтожно,
    Но им без волненья
    Внимать невозможно.
    Как полны их звуки
    Безумством желанья!
    В них слезы разлуки,
    В них трепет свиданья.
    Не встретит ответа
    Средь шума мирского
    Из пламя и света
    Рожденное слово;
    Но в храме, средь боя
    И где я ни буду,
    Услышав, его я
    Узнаю повсюду.
    Не кончив молитвы,
    На звук тот отвечу
    И брошусь из битвы
    Ему я навстречу.
    1840

    84. Из Гете

    Горные вершины
    Спят во тьме ночной;
    Тихие долины
    Полны свежей мглой;
    Не пылит дорога,
    Не дрожат листы…
    Подожди немного,
    Отдохнешь и ты.
    1840

    85. Тучи

    Тучки небесные, вечные странники!
    Степью лазурною, цепью жемчужною
    Мчитесь вы, будто как я же, изгнанники
    С милого севера в сторону южную.
    Кто же вас гонит: судьбы ли решение?
    Зависть ли тайная? злоба ль открытая?
    Или на вас тяготит преступление?
    Или друзей клевета ядовитая?
    Нет, вам наскучили нивы бесплодные…
    Чужды вам страсти и чужды страдания;
    Вечно холодные, вечно свободные,
    Нет у вас родины, нет вам изгнания.
    1840

    86. Завещание

    Наедине с тобою, брат,
    Хотел бы я побыть:
    На свете мало, говорят,
    Мне остается жить!
    Поедешь скоро ты домой:
    Смотри ж… Да что? моей судьбой,
    Сказать по правде, очень
    Никто не озабочен.
    А если спросит кто-нибудь…
    Ну, кто бы ни спросил,
    Скажи им, что навылет в грудь
    Я пулей ранен был;
    Что умер честно за царя,
    Что плохи наши лекаря
    И что родному краю
    Поклон я посылаю.
    Отца и мать мою едва ль
    Застанешь ты в живых…
    Признаться, право, было б жаль
    Мне опечалить их;
    Но если кто из них и жив,
    Скажи, что я писать ленив,
    Что полк в поход послали
    И чтоб меня не ждали.
    Соседка есть у них одна…
    Как вспомнишь, как давно
    Расстались!.. Обо мне она
    Не спросит… всё равно,
    Ты расскажи всю правду ей,
    Пустого сердца не жалей;
    Пускай она поплачет…
    Ей ничего не значит!
    1840

    87. Сказка для детей (Отрывок из поэмы)

    1
    Умчался век эпических поэм,
    И повести в стихах пришли в упадок;
    Поэты в том виновны не совсем
    (Хотя у многих стих не вовсе гладок);
    И публика не права между тем.
    Кто виноват, кто прав — уж я не знаю,
    А сам стихов давно я не читаю —
    Не потому, чтоб не любил стихов,
    А так: смешно ж терять для звучных строф
    Златое время… в нашем веке зрелом,
    Известно вам, все заняты мы делом.
    2
    Стихов я не читаю — но люблю
    Марать шутя бумаги лист летучий;
    Свой стих за хвост отважно я ловлю;
    Я без ума от тройственных созвучий
    И влажных рифм — как например на ю.
    Вот почему пишу я эту сказку.
    Ее волшебно-темную завязку
    Не стану я подробно объяснять,
    Чтоб кой-каких допросов избежать:
    Зато конец не будет без морали,
    Чтобы ее хоть дети прочитали.
    3
    Герой известен, и не нов предмет;
    Тем лучше: устарело всё, что ново!
    Кипя огнем и силой юных лет,
    Я прежде пел про демона иного:
    То был безумный, страстный, детский бред.
    Бог знает где заветная тетрадка?
    Касается ль душистая перчатка
    Ее листов — и слышно; c'est joli?..[11]
    Иль мышь над ней старается в пыли?..
    Но этот черт совсем иного сорта —
    Аристократ и не похож на черта.
    4
    Перенестись теперь прошу сейчас
    За мною в спальню: розовые шторы
    Опущены, с трудом лишь может глаз
    Следить ковра восточные узоры.
    Приятный трепет вдруг объемлет вас,
    И, девственным дыханьем напоенный,
    Огнем в лицо вам пышет воздух сонный;
    Вот ручка, вот плечо, и возле них
    На кисее подушек кружевных
    Рисуется младой, но строгий профиль…
    И на него взирает Мефистофель.
    <1839–1840>

    88

    На севере диком стоит одиноко
         На голой вершине сосна
    И дремлет качаясь, и снегом сыпучим
         Одета, как ризой, она.
    И снится ей всё, что в пустыне далекой —
         В том крае, где солнца восход,
    Одна и грустна на утесе горючем
         Прекрасная пальма растет.
    1841

    89. Утес

    Ночевала тучка золотая
    На груди утеса-великана;
    Утром в путь она умчалась рано,
    По лазури весело играя;
    Но остался влажный след в морщине
    Старого утеса. Одиноко
    Он стоит, задумался глубоко,
    И тихонько плачет он в пустыне.
    1841

    90

    Sie liebten sich beide, doch keener

    Wollt'es dem andern gestehn.

    Heine.[12]
    Они любили друг друга так долго и нежно,
    С тоской глубокой и страстью безумно-мятежной!
    Но, как враги, избегали признанья и встречи,
    И были пусты и хладны их краткие речи.
    Они расстались в безмолвном и гордом страданье
    И милый образ во сне лишь порою видали.
    И смерть пришла: наступило за гробом свиданье…
    Но в мире новом друг друга они не узнали.
    1841

    91. Свиданье (Отрывок)

    1
    Уж за горой дремучею
         Погас вечерний луч,
    Едва струей гремучею
         Сверкает жаркий ключ;
    Сады благоуханием
         Наполнились живым,
    Тифлис объят молчанием,
         В ущелье мгла и дым.
    Летают сны-мучители
         Над грешными людьми,
    И ангелы-хранители
         Беседуют с детьми.
    2
    Там за твердыней старою
         На сумрачной горе
    Под свежею чинарою
         Лежу я на ковре.
    Лежу один и думаю:
         Ужели не во сне
    Свиданье в ночь угрюмую
         Назначила ты мне?
    И в этот час таинственный,
         Но сладкий для любви,
    Тебя, мой друг единственный,
         Зовут мечты мои.
    3
    Внизу огни дозорные
         Лишь на мосту горят,
    И колокольни черные,
         Как сторожи, стоят;
    И поступью несмелою
         Из бань со всех сторон
    Выходят цепью белою
         Четы грузинских жен;
    Вот улицей пустынною
         Бредут, едва скользя…
    Но под чадрою длинною
         Тебя узнать нельзя!..
    4
    Твой домик с крышей гладкою
         Мне виден вдалеке;
    Крыльцо с ступенью шаткою
         Купается в реке;
    Среди прохлады, веющей
         Над синею Курой,
    Он сетью зеленеющей
         Опутан плющевой;
    За тополью высокою
         Я вижу там окно…
    Но свечкой одинокою
         Не светится оно!
    5
    Я жду. В недоумении
         Напрасно бродит взор:
    Кинжалом в нетерпении
         Изрезал я ковер;
    Я жду с тоской бесплодною,
         Мне грустно, тяжело…
    Вот сыростью холодною
         С востока понесло,
    Краснеют за туманами
         Седых вершин зубцы,
    Выходят с караванами
         Из города купцы…
    1841

    92. Листок

    Дубовый листок оторвался от ветки родимой
    И в степь укатился, жестокою бурей гонимый;
    Засох и увял он от холода, зноя и горя
    И вот наконец докатился до Черного моря.
    У Черного моря чинара стоит молодая;
    С ней шепчется ветер, зеленые ветви лаская;
    На ветвях зеленых качаются райские птицы;
    Поют они песни про славу морской царь-девицы.
    И странник прижался у корня чинары высокой;
    Приюта на время он молит с тоскою глубокой,
    И так говорит он: «Я бедный листочек дубовый,
    До срока созрел я и вырос в отчизне суровой.
    Один и без цели по свету ношуся давно я,
    Засох я без тени, увял я без сна и покоя;
    Прими же пришельца меж листьев своих
                                                           изумрудных,
    Немало я знаю рассказов мудреных и чудных».
    — На что мне тебя? — отвечает младая чинара,
    Ты пылен и желт, — и сынам моим свежим не пара.
    Ты много видал — да к чему мне твои небылицы?
    Мой слух утомили давно уж и райские птицы.
    Иди себе дальше; о странник! тебя я не знаю!
    Я солнцем любима, цвету для него и блистаю;
    По небу я ветви раскинула здесь на просторе,
    И корни мои умывает холодное море.
    1841

    93

    1
    Выхожу один я на дорогу;
    Сквозь туман кремнистый путь блестит;
    Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,
    И звезда с звездою говорит.
    2
    В небесах торжественно и чудно!
    Спит земля в сиянье голубом…
    Что же мне так больно и так трудно?
    Жду ль чего? жалею ли о чем?
    3
    Уж не жду от жизни ничего я,
    И не жаль мне прошлого ничуть;
    Я ищу свободы и покоя!
    Я б хотел забыться и заснуть!
    4
    Но не тем холодным сном могилы…
    Я б желал навеки так заснуть,
    Чтоб в груди дремали жизни силы,
    Чтоб дыша вздымалась тихо грудь;
    5
    Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,
    Про любовь мне сладкий голос пел,
    Надо мной чтоб вечно зеленея
    Темный дуб склонялся и шумел.
    1841

    И. П. Мятлев (1796–1844)

    94. Фантастическая высказка

    Таракан
    Как в стакан
    Попадет —
    Пропадет,
    На стекло
    Тяжело
    Не всползет.
    Так и я:
    Жизнь моя
    Отцвела,
    Отбыла;
    Я пленен,
    Я влюблен,
    Но в кого?
    Ничего
    Не скажу;
    Протужу,
    Пока сил
    Не лишил
    Меня бог;
    Но чтоб мог
    Разлюбить,
    Позабыть —
    Никогда.
    Навсегда
    Я с тоской,
    Грусти злой
    Не бегу:
    Не могу
    Убежать,
    Перестать
    Я любить —
    Буду жить
    И тужить.
    Таракан
    Как в стакан
    Попадет —
    Пропадет,
    На стекло
    Тяжело
    Не всползет.
    1833

    95. Фонарики

    Фонарики, сударики,
    Скажите-ка вы мне,
    Что видели, что слышали
    В ночной вы тишине?
    Так чинно вы расставлены
    По улицам у нас:
    Ночные караульщики,
    Ваш верен зоркий глаз!
    Вы видели ль, приметили ль,
    Как девушка одна,
    На цыпочках, тихохонько
    И робости полна,
    Близ стенки пробирается,
    Чтоб друга увидать
    И шепотом, украдкою
    «Люблю!» ему сказать.
    Фонарики, сударики
    Горят себе, горят,
    А видели ль, не видели ль —
    Того не говорят.
    Вы видели ль, как юноша
    Нетерпеливо ждет,
    Как сердцем, взором, мыслию
    Красавицу зовет…
    И вот они встречаются —
    И радость, и любовь;
    И вот они назначили
    Свиданье завтра вновь.
    Фонарики, сударики
    Горят себе, горят,
    А видели ль, не видели ль —
    Того не говорят.
    Вы видели ль несчастную,
    Убитую тоской,
    Как будто тень бродящую,
    Как призрак гробовой,
    Ту женщину безумную,
    Заплаканы глаза:
    Ее все жизни радости
    Разрушила гроза.
    Фонарики, сударики
    Горят себе, горят,
    А видели ль, не видели ль —
    Того не говорят.
    Вы видели ль преступника,
    Как в горести немой
    От совести убежища
    Он ищет в час ночной?
    Вы видели ль веселого
    Гуляку в сюртуке,
    Оборванном, запачканном,
    С бутылкою в руке?
    Фонарики, сударики
    Горят себе, горят,
    А видели ль, не видели ль
    Того не говорят.
    Вы видели ль сиротушку,
    Прижавшись в уголок,
    Как просит у прохожего,
    Чтоб, бедной, ей помог;
    Как горемычной холодно.
    Как страшно в темноте.
    Ужель никто не сжалится,
    И гибнуть сироте?
    Фонарики, сударики
    Горят себе, горят,
    А видели ль, не видели ль —
    Того не говорят.
    Вы видели ль мечтателя,
    Поэта в час ночной?
    За рифмой своенравною
    Гоняясь, как шальной,
    Он хочет муку тайную
    И неба благодать
    Толпе, ему внимающей,
    Звучнее передать.
    Фонарики, сударики
    Горят себе, горят,
    А видели ль, не видели ль —
    Того не говорят.
    Быть может, не приметили…
    Да им и дела нет;
    Гореть им только велено,
    Покуда будет свет.
    Окутанный рогожею
    Фонарщик их зажег;
    Но чувства прозорливости
    Им передать не мог!..
    Фонарики, сударики
    Народ всё деловой:
    Чиновники, сановники —
    Всё люди с головой!
    Они на то поставлены,
    Чтоб видел их народ,
    Чтоб величались, славились,
    Но только без хлопот.
    Им, дескать, не приказано
    Вокруг себя смотреть,
    Одна у них обязанность:
    Стоять тут и гореть.
    Да и гореть, покудова
    Кто не задует их.
    Так что же и тревожиться
    О горестях людских!
    Фонарики, сударики —
    Народ всё деловой:
    Чиновники, сановники —
    Всё люди с головой!
    1841

    А. В. Кольцов (1809–1842)

    96. Песня

    Ты не пой, соловей,
    Под моим окном;
    Улети в леса
    Моей родины!
    Полюби ты окно
    Души-девицы…
    Прощебечь нежно ей
    Про мою тоску;
    Ты скажи, как без ней
    Сохну, вяну я,
    Что трава на степи
    Перед осенью.
    Без нее ночью мне
    Месяц сумрачен;
    Среди дня без огня
    Ходит солнышко.
    Без нее кто меня
    Примет ласково?
    На чью грудь отдохнуть
    Склоню голову?
    Без нее на чью речь
    Улыбнуся я?
    Чья мне песнь, чей привет
    Будет по сердцу?
    Что ж поешь, соловей,
    Под моим окном?
    Улетай, улетай
    К душе-девице!
    1832

    97. Не шуми ты, рожь

    Не шуми ты, рожь,
    Спелым колосом!
    Ты не пой, косарь,
    Про широку степь!
    Мне не для чего
    Собирать добро,
    Мне не для чего
    Богатеть теперь!
    Прочил молодец,
    Прочил доброе
    Не своей душе —
    Душе-девице.
    Сладко было мне
    Глядеть в очи ей,
    В очи, полные
    Полюбовных дум!
    И те ясные
    Очи стухнули,
    Спит могильным сном
    Красна девица!
    Тяжелей горы,
    Темней полночи
    Легла на сердце
    Дума черная!
    1834

    98. Русская песня

    В поле ветер веет,
    Травку колыхает,
    Путь, мою дорогу
    Пылью покрывает.
    Выходи ж ты, туча,
    С страшною грозою,
    Обойми свет белый,
    Закрой темнотою.
    Молодец удалый
    Соловьем засвищет!
    Без пути — без света
    Свою долю сыщет.
    Что ему дорога!
    Тучи громовые!
    Как придут по сердцу —
    Очи голубые!
    Что ему на свете
    Доля нелюдская,
    Когда его любит —
    Она, молодая!
    1838

    99. Русская песня

    Без ума, без разума
    Меня замуж выдали,
    Золотой век девичий
    Силой укоро́тали.
    Для того ли молодость
    Соблюдали, нежили,
    За стеклом от солнушка
    Красоту лелеяли,
    Чтоб я век свой замужем
    Горевала, плакала,
    Без любви, без радости
    Сокрушалась, мучилась?
    Говорят родимые:
    «Поживется — слюбится;
    И по сердцу выберешь —
    Да горчее при́дется».
    Хорошо, состарившись,
    Рассуждать, советовать
    И с собою молодость
    Без расчета сравнивать!
    1839

    100. Русская песня

    Так и рвется душа
    Из груди молодой!
    Хочет воли она,
    Просит жизни другой!
    То ли дело — вдвоем
    Над рекою сидеть,
    На зеленую степь,
    На цветочки глядеть!
    То ли дело — вдвоем
    Зимню ночь коротать,
    Друга жаркой рукой
    Ко груди прижимать;
    Поутру, на заре,
    Обнимать-провожать,
    Вечерком у ворот
    Его вновь поджидать!
    1840

    101. Русская песня

    Дуют ветры,
    Ветры буйные,
    Ходят тучи,
    Тучи темные.
    Не видать в них
    Света белова;
    Не видать в них
    Солнца Краснова.
    Во сырой мгле,
    За туманами,
    Только ночка
    Лишь чернеется…
    В эту пору
    Непогожую
    Одному жить —
    Сердцу холодно.
    Грудь другую
    Ему надобно:
    Огонь-душу —
    Красну девицу!
    С ней зимою —
    Лето теплое;
    При бездольи —
    Горе — не́ горе!
    1840

    Е. П. Гребенка (1812–1848)

    102. Песня

    Молода еще девица я была,
    Наша армия в поход куда-то шла.
    Вечерело. Я стояла у ворот —
    А по улице всё конница идет.
    К ворота́м подъехал барин молодой,
    Мне сказал: «Напой, красавица, водой!»
    Он напился, крепко руку мне пожал,
    Наклонился и меня поцеловал…
    Он уехал… Долго я смотрела вслед:
    Жарко стало мне, в очах мутился свет,
    Целу ноченьку мне спать было невмочь.
    Раскрасавец барин снился мне всю ночь.
    Вот недавно — я вдовой уже была,
    Четырех уж дочек замуж отдала —
    К нам заехал на квартиру генерал…
    Весь простреленный, так жалобно
                                                 стонал…
    Я взглянула — встрепенулася душой:
    Это он, красавец барин молодой!
    Тот же голос, тот огонь в его глазах,
    Только много седины в его кудрях.
    И опять я целу ночку не спала,
    Целу ночку молодой опять была…
    <1841>

    103. Черные очи

    Очи черные, очи страстные!
    Очи жгучие и прекрасные!
    Как люблю я вас! Как боюсь я вас!
    Знать, увидел вас я в недобрый час!
    Ох, недаром вы глубины темней!
    Вижу траур в вас по душе моей,
    Вижу пламя в вас я победное:
    Сожжено на нем сердце бедное.
    Но не грустен я, не печален я,
    Утешительна мне судьба моя:
    Всё, что лучшего в жизни бог дал нам,
    В жертву отдал я огневым глазам!
    1843

    К. К. Павлова (1807–1893)

    104

    К могиле той заветной
    Не приходи уныло,
    В которой смолкнет сила
    Всей жизненной грозы.
    Отвергну плач я тщетный,
    Цветы твои и пени;
    К чему бесплотной тени
    Две розы, две слезы?..
    1851

    105. Серенада

    Ты всё, что сердцу мило,
    С чем я сжился умом;
    Ты мне любовь и сила, —
    Спи безмятежным сном!
    Ты мне любовь и сила,
    И свет в пути моем;
    Всё, что мне жизнь сулила, —
    Спи безмятежным сном.
    Всё, что мне жизнь сулила
    Напрасно с каждым днем;
    Весь бред младого пыла, —
    Спи безмятежным сном.
    Весь бред младого пыла
    О счастии земном
    Судьба осуществила, —
    Спи безмятежным сном.
    Судьба осуществила
    Всё в образе одном,
    Одно горит светило, —
    Спи безмятежным сном!
    Одно горит светило
    Мне радостным лучом,
    Как буря б ни грозила, —
    Спи безмятежным сном!
    Как буря б ни грозила,
    Хотя б сквозь вихрь и гром
    Неслось мое ветрило, —
    Спи безмятежным сном!
    1851

    Примечания

    И. А. Крылов. 1 Я в 6–4, рифмы с ё. 2 Я в 6–1. 3 Я в 6–4, рифмы с е́.

    А. Ф. Мерзляков. 4 ПеIII 3, (аа).

    К. Н. Батюшков. 5 Я6, аа. 6 Я 66664661, АбАбВВбВ. 7 Я3, вольн. рифм. 8 Я 4443, АбАб. 9 Я4, вольн. рифм. 10 Я в 6–2.

    В. А. Жуковский. 11 Я 6664, аБаБ, рифмы с е́, одна с ё. Переносы из строфы в строфу. 12 Амф2, б, д, астрофич. 13 Я 4343.., аБаБвГвГдЕдЕ. 14 Х, 14-ст 43434343443443, аБаБвГвГддЕжжЕ. Основа этой сложной балладной строфы — одическая строфа с зеркальной рифмовкой и добавлением в начале одного 4-ст. 15 Амф, балладное 8-ст 24242224, АбАбВгВг, рифма с ё. 16 Я3, б, ХхХхХхХх. 17 Амф4, балладное 2-ст аа. 18 Лог ᴗ–ᴗ–ᴗᴗ–(ᴗ), ХаХа, рифма с ё. 19 Я5 бц (с преобладанием словораздела на 2-й стопе), октавы. 20 Я, балладное 6-ст 414144, аБаБвв. 21 Х4, А′бА′бВ′гВ′г, рифмы с е́ и ё. 22 Я 6644, аБаБ. 23 Я5 бц, б. 24 Ан 4343, балладное 4-ст, рифмы м. Все четные стихи в строфах рифмуются между собой. Рифмовка нечетных изменчива; то рифмуются, как обычно, стихи между собой (пятое 4-ст); то полустишия одного стиха друг с другом, а концы стихов не зарифмованы (третье 4-ст); то рифма тройная — зарифмованы стихи и одно из полустиший (первое 4-ст); то зарифмованы первое полустишие с первым, второе со вторым (второе 4-ст); то рифма четверная, одна во всех полустишиях (десятое 4-ст). Один из вариантов этой строфы (рифмовка полустиший между собой при незарифмованных стихах) заимствовал у Жуковского Мицкевич в своей балладе «Три Будрыса», но, по условиям польского языка, все рифмы ж, цн. Пушкин, переведя эту балладу, сохранил такую строфу (см. II, 47). 25 Я4, (аа). Первый в русской поэзии лиро-эпический астрофич. Я4 со сплошной м рифмой и смежной рифмовкой. 26 Амф3, б. Балладное 12-ст. хХхХхХхХхХхХ. 27 Расшатанный Гкз (или элегический дистих?). Четные стихи — то Пент, то Гкз; 6-й и 8-й стихи — 5-ст. и 4-ст. 28 Я в 6–3, б, эпический. Неупорядоченно чередуются м и ж окончания. Часты переносы.

    Н. И. Гнедич. 29 Гкз. 30 Чередование Гкз и его полустиший, аБаБ.

    А. С. Пушкин. 31 Я5 ц, аББах. Кольцо строфы; 5-й стих повторяет начало (до ц) 1-го стиха. Все строфы построены одинаково, вследствие чего 5-й стих — синтаксический рефрен всех трех строф. 2-й стих каждой строфы — точный рефрен. Такое музыкальное построение уникально в поэзии Пушкина. 32 Я4 вольн. рифм., впервые примененный в поэме. Впоследствии такой стих стал обычным в поэмах Пушкина и многих других поэтов. 33 Я в 6–4, элегический. Все Я5 ц. Рефрен «Шуми, шуми, послушное ветрило» в стихотворении вольн. рифм, не прикреплен к определенному месту. 34 Я2, легкий, вольн. рифм. 35 Я6, Алдр, есть переносы. 36 Амф в 4–2. 37 Я4, 5-ст АбААб, рифмы с е́. 37а Я4, нетожд. 4-ст. 38 Х4. Первые два стиха разбиты на зарифмованные полустишия. 39 Имитация народного стиха. Ткт, б, ж. 40 Я4, нетожд. 4-ст: два аБаБ, третье аББа — перебой подчеркивает два заключительных стиха, концовку. 41 Я 6464, (аБаБ). Межстрофический перенос, контраст 1-го симметричного 4-ст и 2-го — с внутристиховыми паузами и переносами. 42 Элегический дистих. Стихотворение написано после окончания «Евгения Онегина». 43 Я5 бц, октавы, в которых соблюдено чередование м и ж рифм между строфами (ср. II, 19). Заключенные в угловые скобки строфы VII—IX Пушкин исключил для сокращения. Четырехстопный ямб мне надоел. Итальянские октавы писались силлабическим 11-сложником; по длине стиха ему ближе Я5, которым писал октавы Жуковский. Однако октавы стих. «Осень» Пушкин написал Я6. В русских октавах чаще встречаются Я5. Так писывал Шихматов богомольный и т. д. — шутка. С. А. Ширинский-Шихматов, постригшийся в конце жизни в монахи, второстепенный поэт, не употреблял глагольных рифм, его прозвали «безглагольный»; в «Домике в Коломне» у Пушкина глагольных рифм меньше, чем обычно {Брюсов, 61–62}. На пе́ — термин карточной игры в фараон (штосс). Люблю цезуру на второй стопе — смысл шутки в том, что поэт нарушает якобы любимую им цезуру словом «цезуру». И с жалом даже — точная змия — парная рифма уподобляется раздвоенному языку змеи. Буало — теоретик классицизма, осуждавший переносы в александрийском стихе. Стянут был цезурой — для классицизма характерна сильная цезура. Hugo… гулять пустили без цезуры. Французские романтики (а также и русские — II, 35) свободно пользовались ослаблявшими цезуру переносами из полустишия в полустишие, осуждавшимися сторонниками классицизма; Тредиаковский в «Новом и кратком способе…» посвятил целый раздел тому, как избежать «порока» — слабой цезуры. 44 Имитация народного стиха, более свободная, чем II, 39; Ткт, преобладают д окончания. 45 Я 444242, ааабаб. Этой строфой, заимствованной из английской поэзии (ср. V, 33), Пушкин написал еще стихотворение «Обвал». 46 Я6, терцины, полуподражание, полупародия на Данте. В отличие от итальянских терцин, в которых все рифмы ж, Пушкин соблюдает чередование рифм. 47 См. примечание к II, 24. 48 Я 443443, аабввб, рифма с е́. 49 Онегинская строфа. 50 Я5 бц, б с частыми переносами, чередование окончаний не соблюдено.

    По изд.: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. М.; Л., 1949.

    А. А. Дельвиг. 51 Х4, б, м. Стихи объединены попарно тематически и синтаксически. 52 Х, б 3232. Х′ХХ′Х, 4-ст симметричны. 53 Лог; каждый стих составлен из Х2 м + Х2 м + Х3 ж; столкновение ударений по законам языка вызывает паузу. АА. Синтаксический параллелизм и анафоры скрепляют 2-ст. 54 Я5 ц.

    А. А. Бестужев и К. Ф. Рылеев. 55 Лог строфический: Ан2, Ан2, Д1 (или Х1). 3-ст объединяются рифмами попарно: ааБввБ. Строфа послужила Пушкину образцом для эпиграфа к «Пиковой даме»: «А в ненастные дни || Собирались они || Часто…» и т. д. 56 Ткт2 па, парные 5-ст: ааББв, ггДДв. 57 Ткт в песенный. 58 Ткт в песенный.

    А. И. Одоевский. 59 ПМК: 8-ст Я 5454… (Я5 ц), аБаБвГвГ, 8-ст Амф4, аБаБвГвГ. 60 Я 5–4 (Я5 бц), в рифмовке редкое тогда в ямбах чередование (А′бА′б). С могилы Ла́уры… — «у» в этом стихе неслоговое. 61 Сложная ПМК: Лог строфический, 4-ст Х6 цн-Д4-Х6 цн-Д4, А′бА′б; Х4, 4-ст АббА; Д4 аБаБ; Лог строфический: Д4, Х4, Х4, Д4, Х4, Х4, ааБааБ; размеры последнего куска те же в другом порядке; 2-й стих соединяет Я3 и Д2, затем следуют непредсказуемые сочетания Х4 и Д4; концовка — Д2. В «кусках» 4, 5, 6 размеры сменяются внутри предложений, смена размеров расходится с рифмовкой (ср. IV, 135 и V, 105).

    И. И. Козлов. 62 Я4, ааббвв.

    Е. А. Баратынский. 63 Я5 ц, одиночное 10-ст аБаБаБаБаБ, 1-я редакция. 64 Я 4343, хаха. 65 Х4, АбАб. 66 ПМК: чередование 8-ст Я5 ц, АбАбВгВг и 8-ст Х4, АбАбВгВг. 67 Х4, АА. 68 Я 4242, (АбАб). 69 Я 5353 (Я5 ц), АбАб.

    А. И. Полежаев. 70 Ан 33222222, аабввбгг. 71 Я2, вольн. рифм. 72 Х2, 10-ст АБАБввГдГд. 73 Лог строфический: нечетные стихи Ан2, четные — Х3, (абаб).

    Н. М. Языков. 74 Я5 ц, АбАбАб. 75 Х4, АбАбАб.

    М. Ю. Лермонтов. 76 Дк па неурегулированные, 8-ст 43434343, абабхвхв, заключительное — 4-ст. 77 Тпа урегулированный, 4343, аабб. 78 Д б, ХХХХх. Первое 5-ст 33344, следующие 22244. 79 Тпа неурегулированный, 4343, хаха. 80 8-ст Х43434343, АбАбВгВг. Последний стих — рефрен, поэтому последняя пара рифм — сквозная (в 1-й строфе и все четные). Кольцо стихотворения. 81 Я 4545 (Я5 ц), (АбАб). 82 Амф 5354, аБаБ. 83 Амф2, АБАБ. 84 Х3, (АбАб). 85 Д4, А′Б′А′Б′. 86 Я 43434433, 8-ст абабввГГ. 87 Я5 бц, 11-ст аБаБа ВВггДД. 88 Амф 4343, парные 4-ст: АбВб, АгВг. 89 Х5, АББА. 90 Лог на основе Амф5, между 1-м и 2-м сильными слогами — стяжение; нетожд. 4-ст ААББ и ВГВГ. 91 Я3, балладное 12-ст А′бА′бВ′гВ′гД′еД′е. 92 Амф5, ААББ. 93 Х5 с ц на 3-м слоге, АбАб.

    По изд.: Лермонтов М. Ю. Собр. соч. Т. I. Л., 1979; т. II, 1980.

    И. П. Мятлев. 94 Ан1 (или Х2), обрамляющее 7-ст ааббввб, в середине (аа). 95 ПеII 2, 8-ст Х′аХ′аХ′бХ′б + рефрен 4-ст Х′вХ′в.

    А. В. Кольцов. Во всех песнях Кольцова симметричные 4-ст 2 + 2. 96 Лог строфический, б, 4-ст Ан2 м-5-сл-Ан2 м-5-сл. 97 5-сл, б, 4-ст. 98 Х3, ХАХА. Встречаются синкопы. 99 Х3, б, — Х′Х′Х′Х′. 100 Ан2, хаха. 101 Лог строфический, б. Нечетные стихи — Х2 ж, или Ан1 ж; четные — 5-сл.

    Е. П. Гребенка. 102 ПеIII 3, аа. 103 5-сл сдвоенный, 4-ст с неупорядоченным чередованием д и м смежных рифм.

    К. П. Павлова. 104 Я3, спаренные 4-ст АББв, АГГв. 105 Я3, 4-ст на две рифмы АбАб; 4-й стих строфы — рефрен, 3-й подхватывается и становится 1-м в следующей строфе. Поэтесса писала, что эти стихи «написаны больше для музыки» (Павлова К. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1964, с. 564).





    III. Вторая половина XIX века




    Вторая половина XIX в. — пореформенная эпоха, разночинный период в истории русского освободительного движения. Отмеченная борьбой двух основных исторических тенденций — демократической и либеральной, эта эпоха наложила свой отпечаток на литературу. Это время расцвета критического реализма, новый период и в истории русской поэзии. Он начался с острой полемики вокруг вопроса о смысле и назначении искусства, вылившейся в борьбу двух четко определившихся направлений — «некрасовской школы» и поэзии «чистого искусства».

    Многие поэты второй половины XIX в. (Тютчев, Фет, А. К. Толстой и др.) внесли весомый вклад в историю русской поэзии. Но ведущее значение для этого поэтического периода имеет Некрасов.

    Стих второй половины XIX века

    Метрика. Основные завоевания этого периода в области метрики — широкое распространение 3-сложных размеров (III, 19, 24, 26, 36, 38, 51, 52, 55, 56, 60 и др.) и дактилических рифм. Если раньше 3-сложниками пользовались только в малых жанрах, то Некрасов и другие поэты пишут ими также большие стихотворения и поэмы (III, 59, 62, 63). 3-сложники становятся универсальными. Если в XVIII в. ямбы составляли более 80% всех стихотворных строк, а 3-сложники менее 1 %, если в первой четверти XIX в. — соответственно 3/4 и около 4%, то в рассматриваемый период ямбы — около 2/3, 3-сложники — 13% {Вишневский, 255}. А у Некрасова ямбы — около 1/2, 3-сложники — около 1/3. 3-сложники преобладают 3-стопные (III, 38, 51, 55, 59, 62, 63, 64, 76), реже 4-стопные (III, 19, 32, 52) и чередование различных стопностей; 5-стопные единичны (III, 30).

    Сравнив приведенные здесь 3-стопные анапесты Некрасова (III, 51, 55, 59, 62, 63, 64), можно увидеть, как разнообразны они ритмически и интонационно — от стиха песенного до разговорного.

    Дактилические рифмы в 40-х годах употреблялись еще чаще в комическом стихе, куплетном или фельетонном, например в 3-стопном ямбе с перекрестным чередованием с мужскими: А′бА′б (III, 50). С середины века дактилические рифмы становятся столь же универсальными, как и женские (III, 21, 28, 29, 59, 60, 64, 72, 73, 76). Единственный размер, к которому они не прививались, — 4-стопный ямб. В виде единичного эксперимента они появляются даже в александрийском стихе, вместо женских (III, 80).

    Опыты подражания народному стиху становятся малочисленными — и только в малых жанрах (III, 39, 43, 44). Со второй трети XIX в. подражание русской народной песне многими чертами начинает сближаться с цыганским романсом (ср. II, 102, 103; III, 48). Наиболее органично усвоивший поэтику фольклора поэт, Некрасов, впитал народно-поэтическую лексику, синтаксис, образность, но из особенностей народного стиха воспринял лишь дактилические рифмы — и сделал их достоянием стиха литературного.

    Некрасов — единственный поэт XIX в., 15 раз допустивший пропуски метрического ударения (трибрахии) в 3-сложниках (III, 59, 60, 63), которые разовьются спустя полвека. У Некрасова же встречаются перебои метра, предвосхищающие достижения поэтов XX в., в частности Маяковского. В нескольких произведениях он среди обычных 3-сложников допускает стяжения, вводя отдельные дольниковые стихи (III, 52, 58); или выделяет концовку, ставя дактиль вместо анапеста (III, 56); или добавляет лишний слог, превращая дактиль в тактовик — при этом, опять-таки, в «дактилический» тактовик вместо анапеста (III, 58).

    Немногие современники оценили эти новшества. Редактор первого посмертного издания Некрасова поправлял мнимые ошибки поэта. Н. Г. Чернышевский справедливо писал: «Обыкновенный повод к поправкам подает ему «неправильность размера»; а на самом деле размер стиха, поправляемого им, правилен. Дело в том, что Некрасов иногда вставляет двусложную стопу в стих пьесы, писанной трехсложными стопами; когда это делается так, как делает Некрасов, то не составляет неправильности. Приведу один пример. В «Песне странника» Некрасов написал:

    Уж я в третью: мужик! Что ты бабу бьешь?

    В «Посмертном издании» стих поправлен:

    …что ты бабу-то бьешь?

    Некрасов не по недосмотру, а преднамеренно сделал последнюю стопу стиха двусложною: это дает особую силу выражению. Поправка портит стих».[13]

    Немногочисленны, но чрезвычайно выразительны метрические перебои у Тютчева, притом в наиболее традиционном, а поэтому самом консервативном размере — 4-стопном ямбе (III, 5, 16). Новаторство Некрасова и Тютчева было по достоинству оценено в наши дни, на фоне Блока, Маяковского и Пастернака, когда стали привычными и дольники, и тактовики, и трибрахии, и метрические перебои. Единичные примеры свободного стиха (III, 22) — предвестие XX в.


    Рифма. В этот период начинает развиваться приблизительная рифма (берёза — слёзы); теоретически ее обосновал и часто применял во всех жанрах А. К. Толстой (III, 40, 42), но основным фоном остается рифма точная. Лирика, фольклорные стилизации удовлетворяются привычными рифмами, в дактилических особенно высок процент грамматических: утеше́ния — спасе́ния и т. п.

    В сатире часты рифмы составные, с именами собственными, варваризмами (III, 50, 62, 63). Д. Д. Минаева прозвали королем рифмы: его каламбурные рифмы, как и составные рифмы Некрасова-фельетониста, предвосхищают достижения Маяковского.

    Большее значение, чем в предшествующий период, начинает приобретать звуковая инструментовка стиха, в частности внутренняя рифма (III, 21, 25, 29, 31, 56, 58, 61, 64).


    Строфика. Возрастает удельный вес строфических произведений. Если в XVIII и первой четверти XIX в. их количество составляло приблизительно треть всех стихотворных произведений, то теперь заметно превышает половину {Исследования, 48}. Преобладают 4-стишия. Огромные сложные строфы, как у Державина и Жуковского, сходят на нет. Зато виртуозно варьируются у Фета и некоторых других поэтов 6-стишия (III, 11, 29, 33, 34, 77, 79), 8-стишия (III, 14, 31, 35), необычны нечетные строфы (III, 26, 36, 47), даже 4-стишия звучат необычно (III, 24). Особо надо отметить строфы с холостыми стихами. Встречаются два типа. Один — 4-стишие с зарифмованными только четными стихами хаха (III, 65, 69), ставшее с середины века под влиянием переводов из Гейне очень популярным. Другой — индивидуальные строфы. У раннего Тютчева они были похожи на державинские (III, 2, 4), у Фета — своеобразны (III, 32, 36).

    Продолжают развиваться разностопные строфы, прежде всего — 4-стишия (III, 21, 24, 27, 33). Крайняя степень контрастной разностопности — рифма-эхо (III, 68) и соединение в строфе разных метров (III, 45) — пока только в сатире.

    Учащаются примеры строфического вольного стиха (III, 15, 17). Сонет отходит на задний план; из других твердых форм неожиданно появляется секстина — у Л. А. Мея (III, 78), Л. Н. Трефолева. В отличие от канонической формы, обе они — рифмованные.

    Необыкновенные строфоиды белого 3-стопного ямба создает Некрасов в поэме «Кому на Руси жить хорошо» и в стихотворении «Зеленый шум» (III, 61), писавшемся одновременно с началом поэмы. Чередование дактилических и мужских клаузул не задано моделью строфы, а зависит от синтаксического строя. Внутри одного предложения, которое может охватывать в поэме от 2 до 7 стихов (в стихотворении от 2 до 5), все окончания дактилические; конец фразы обозначается мужской клаузулой. Это столь же индивидуальная структура, как, например, онегинская строфа, и если встречается у кого-либо, то звучит ритмической цитатой.


    Ф. И. Тютчев (1803–1873)

    1

    Как океан объемлет шар земной,
    Земная жизнь кругом объята снами;
    Настанет ночь — и звучными волнами
           Стихия бьет о берег свой.
    То глас ее; он нудит нас и просит…
    Уж в пристани волшебный ожил челн;
    Прилив растет и быстро нас уносит
           В неизмеримость темных волн.
    Небесный свод; горящий славой звездной,
    Таинственно глядит из глубины, —
    И мы плывем, пылающею бездной
           Со всех сторон окружены.
    <1830>

    2. Двум сестрам

    Обеих вас я видел вместе —
    И всю тебя узнал я в ней…
    Та ж взоров тихость, нежность гласа,
    Та ж прелесть утреннего часа,
    Что веяла с главы твоей!
    И всё, как в зеркале волшебном,
    Всё обозначилося вновь:
    Минувших дней печаль и радость,
    Твоя утраченная младость,
    Моя погибшая любовь!
    1830

    3. Безумие

    Там, где с землею обгорелой
    Слился, как дым, небесный свод, —
    Там в беззаботности весе́лой
    Безумье жалкое живёт.
    Под раскаленными лучами,
    Зарывшись в пламенных песках,
    Оно стеклянными очами
    Чего-то ищет в облаках.
    То вспрянет вдруг и, чутким ухом
    Припав к растреснутой земле,
    Чему-то внемлет жадным слухом
    С довольством тайным на челе.
    И мнит, что слышит струй кипенье,
    Что слышит ток подземных вод,
    И колыбельное их пенье,
    И шумный из земли исход!..
    1830

    4. Листья

    Пусть сосны и ели
    Всю зиму торчат,
    В снега и метели
    Закутавшись, спят.
    Их тощая зелень,
    Как иглы ежа,
    Хоть ввек не желтеет,
    Но ввек не свежа.
    Мы ж, легкое племя,
    Цветем и блестим
    И краткое время
    На сучьях гостим.
    Всё красное лето
    Мы были в красе,
    Играли с лучами,
    Купались в росе!..
    Но птички отпели,
    Цветы отцвели,
    Лучи побледнели,
    Зефиры ушли.
    Так что же нам даром
    Висеть и желтеть?
    Не лучше ль за ними
    И нам улететь!
    О буйные ветры,
    Скорее, скорей!
    Скорей нас сорвите
    С докучных ветвей!
    Сорвите, умчите,
    Мы ждать не хотим,
    Летите, летите!
    Мы с вами летим!..
    1830

    5. Silentium![14]

    Молчи, скрывайся и таи
    И чувства и мечты свои —
    Пускай в душевной глубине
    Встают и заходят оне
    Безмолвно, как звезды в ночи, —
    Любуйся ими — и молчи.
    Как сердцу высказать себя?
    Другому как понять тебя?
    Поймет ли он, чем ты живешь?
    Мысль изреченная есть ложь.
    Взрывая, возмутишь ключи, —
    Питайся ими — и молчи.
    Лишь жить в себе самом умей —
    Есть целый мир в душе твоей
    Таинственно-волшебных дум;
    Их оглушит наружный шум,
    Дневные разгонят лучи, —
    Внимай их пенью — и молчи!..
    <1830>

    6. Весеннее успокоение

    (Из Уланда)
    О, не кладите меня
    В землю сырую —
    Скройте, заройте меня
    В траву густую!
    Пускай дыханье ветерка
    Шевелит травою,
    Свирель поет издалека,
    Светло и тихо облака
    Плывут надо мною!..
    <1832>

    7. Сон на море

    И море и буря качали наш челн;
    Я, сонный, был предан всей прихоти волн.
    Две беспредельности были во мне,
    И мной своевольно играли оне.
    Вкруг меня, как кимвалы, звучали скалы,
    Окликалися ветры и пели валы.
    Я в хаосе звуков лежал оглушен,
    Но над хаосом звуков носился мой сон.
    Болезненно-яркий, волшебно-немой,
    Он веял легко над гремящею тьмой.
    В лучах огневицы развил он свой мир —
    Земля зеленела, светился эфир,
    Сады-лавиринфы, чертоги, столпы,
    И сонмы кипели безмолвной толпы.
    Я много узнал мне неведомых лиц,
    Зрел тварей волшебных, таинственных птиц,
    По высям творенья, как бог, я шагал,
    И мир подо мною недвижный сиял.
    Но все грезы насквозь, как волшебника вой,
    Мне слышался грохот пучины морской,
    И в тихую область видений и снов
    Врывалася пена ревущих валов.
    <1836>

    8

    С поляны коршун поднялся,
    Высоко к небу он взвился;
    Всё выше, дале вьется он,
    И вот ушел за небосклон.
    Природа-мать ему дала
    Два мощных, два живых крыла —
    А я здесь в поте и в пыли,
    Я, царь земли, прирос к земли!..
    <1836>

    9

    Душа моя — Элизиум теней,
    Теней безмолвных, светлых и прекрасных,
    Ни помыслам годины буйной сей,
    Ни радостям, ни горю не причастных.
    Душа моя, Элизиум теней,
    Что общего меж жизнью и тобою!
    Меж вами, призраки минувших, лучших дней
    И сей бесчувственной толпою?..
    <1836>

    10. День и ночь

    На мир таинственный духо́в,
    Над этой бездной безымянной,
    Покров наброшен златотканый
    Высокой волею богов.
    День — сей блистательный покров —
    День, земнородных оживленье,
    Души болящей исцеленье,
    Друг человеков и богов!
    Но меркнет день — настала ночь;
    Пришла, и с мира рокового
    Ткань благодатную покрова
    Сорвав, отбрасывает прочь…
    И бездна нам обнажена
    С своими страхами и мглами,
    И нет преград меж ей и нами —
    Вот отчего нам ночь страшна!
    <1839>

    11. Русской женщине

    Вдали от солнца и природы,
    Вдали от света и искусства,
    Вдали от жизни и любви
    Мелькнут твои младые годы,
    Живые помертвеют чувства,
    Мечты развеются твои…
    И жизнь твоя пройдет незрима,
    В краю безлюдном, безымянном,
    На незамеченной земле, —
    Как исчезает облак дыма
    На небе тусклом и туманном,
    В осенней беспредельной мгле…
    1848 или 1849

    12

    Как дымный столп светлеет в вышине! —
    Как тень внизу скользит неуловима!..
    «Вот наша жизнь, — промолвила ты мне, —
    Не светлый дым, блестящий при луне,
    А эта тень, бегущая от дыма…»
    1848 или 1849

    13

    Слезы людские, о слезы людские,
    Льетесь вы ранней и поздней порой…
    Льетесь безвестные, льетесь незримые,
    Неистощимые, неисчислимые, —
    Льетесь, как льются струи дождевые
    В осень глухую, порою ночной.
    <1849>

    14. Поэзия

    Среди громов, среди огней,
    Среди клокочущих страстей,
    В стихийном, пламенном раздоре,
    Она с небес слетает к нам —
    Небесная к земным сынам,
    С лазурной ясностью во взоре —
    И на бунтующее море
    Льет примирительный елей.
    <1850>

    15

    Не знаю я, коснется ль благодать
    Моей души болезненно-греховной,
    Удастся ль ей воскреснуть и восстать,
              Пройдет ли обморок духовный?
              Но если бы душа могла
    Здесь, на земле, найти успокоенье,
              Мне благодатью ты б была —
    Ты, ты, мое земное провиденье!..
    1851

    16. Последняя любовь

    О, как на склоне наших лет
    Нежней мы любим и суеверней…
    Сияй, сияй, прощальный свет
    Любви последней, зари вечерней!
    Полнеба обхватила тень,
    Лишь там, на западе, бродит сиянье,
    Помедли, помедли, вечерний день,
    Продлись, продлись, очарованье.
    Пускай скудеет в жилах кровь,
    Но в сердце не скудеет нежность…
    О ты, последняя любовь!
    Ты и блаженство и безнадежность.
    Между 1852 и 1854

    17

    Есть в осени первоначальной
    Короткая, но дивная пора —
    Весь день стоит как бы хрустальный,
    И лучезарны вечера…
    Где бодрый серп гулял и падал колос,
    Теперь уж пусто всё — простор везде, —
    Лишь паутины тонкий волос
    Блестит на праздной борозде.
    Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
    Но далеко еще до первых зимних бурь —
    И льется чистая и теплая лазурь
    На отдыхающее поле…
    1857

    18

    Природа — сфинкс. И тем она верней
    Своим искусом губит человека,
    Что, может статься, никакой от века
    Загадки нет и не было у ней.
    1869

    И. С. Тургенев (1818–1883)

    19. (В дороге)

    Утро туманное, утро седое,
    Нивы печальные, снегом покрытые,
    Нехотя вспомнишь и время былое,
    Вспомнишь и лица, давно позабытые.
    Вспомнишь обильные страстные речи,
    Взгляды, так жадно, так робко ловимые,
    Первые встречи, последние встречи,
    Тихого голоса звуки любимые.
    Вспомнишь разлуку с улыбкою странной,
    Многое вспомнишь родное далекое,
    Слушая ропот колес непрестанный,
    Глядя задумчиво в небо широкое.
    1843

    20

    Отсутствующими очами
    Увижу я незримый свет,
    Отсутствующими ушами
    Услышу хор немых планет.
    Отсутствующими руками
    Без красок напишу портрет.
    Отсутствующими зубами
    Съем невещественный паштет,
    И буду рассуждать о том
    Несуществующим умом.
    1881

    А. А. Фет (1820–1892)

    21

    Зеркало в зеркало, с трепетным лепетом,
              Я при свечах навела;
    В два ряда свет — и таинственным трепетом
              Чудно горят зеркала.
    Страшно припомнить душой оробелою:
              Там, за спиной, нет огня…
    Тяжкое что-то над шеею белою
              Плавает, давит меня!
    Ну как уставят гробами дубовыми
              Весь этот ряд между свеч!
    Ну как лохматый с глазами свинцовыми
              Выглянет вдруг из-за плеч!
    Ленты да радуги, ярче и жарче дня…
              Дух захватило в груди…
    Суженый! золото, се́ребро!.. Чур меня,
              Чур меня — сгинь, пропади!
    <1842>

    22

    Здравствуй! тысячу раз мой привет тебе, ночь!
    Опять и опять я люблю тебя,
    Тихая, теплая,
    Серебром окаймленная!
    Робко, свечу потушив, подхожу я к окну…
    Меня не видать, зато сам я всё вижу…
    Дождусь, непременно дождусь:
    Калитка вздрогнёт, растворяясь,
    Цветы, закачавшись, сильнее запахнут, и долго,
    Долго при месяце будет мелькать покрывало.
    <1842>

    23

    Я пришел к тебе с приветом,
    Рассказать, что солнце встало,
    Что оно горячим светом
    По листам затрепетало;
    Рассказать, что лес проснулся,
    Весь проснулся, веткой каждой,
    Каждой птицей встрепенулся
    И весенней полон жаждой;
    Рассказать, что с той же страстью,
    Как вчера, пришел я снова,
    Что душа все так же счастью
    И тебе служить готова;
    Рассказать, что отовсюду
    На меня весельем веет,
    Что не знаю сам, что́ буду
    Петь, — но только песня зреет.
    <1843>

    24

              Как мошки зарею,
    Крылатые звуки толпятся;
              С любимой мечтою
    Не хочется сердцу расстаться.
              Но цвет вдохновенья
    Печален средь буднишних терний;
              Былое стремленье
    Далеко, как отблеск вечерний.
              Но память былого
    Всё крадется в сердце тревожно…
              О, если б без слова
    Сказаться душой было можно!
    1844

    25

    Ветер злой, ветр крутой в поле
                   Заливается,
    А сугроб на степной воле
                   Завивается.
    При луне на версте мороз —
                   Огонечками.
    Про живых ветер весть пронес
                   С позвоночками.
    Под дубовым крестом свистит,
                   Раздувается.
    Серый заяц степной хрустит,
                   Не пугается.
    <1847>

    26

                             Напрасно!
    Куда ни взгляну я, встречаю везде неудачу,
    И тягостно сердцу, что лгать я обязан всечасно;
    Тебе улыбаюсь, а внутренно горько я плачу,
                             Напрасно.
                             Разлука!
    Душа человека какие выносит мученья!
    А часто на них намекнуть лишь достаточно
                                                                          звука.
    Стою как безумный, еще не постиг выраженья:
                             Разлука.
                             Свиданье!
    Разбей этот кубок: в нем капля надежды таится.
    Она-то продлит и она-то усилит страданье,
    И в жизни туманной всё будет обманчиво сниться
                             Свиданье.
                             Не нами
    Бессилье изведано слов к выраженью желаний.
    Безмолвные муки сказалися людям веками,
    Но очередь наша, и кончится ряд испытаний
                             Не нами.
                             Но больно,
    Что жребии жизни святым побужденьям
                                                                          враждебны;
    В груди человека до них бы добраться
                                                                          довольно…
    Нет! вырвать и бросить; те язвы, быть может,
                                                                          целебны, —
                             Но больно.
    <1852>

    27. Певице

    Уноси мое сердце в звенящую даль,
              Где как месяц за рощей печаль;
    В этих звуках на жаркие слезы твои
              Кротко светит улыбка любви.
    О дитя! как легко средь незримых зыбей
              Доверяться мне песне твоей:
    Выше, выше плыву серебристым путем,
              Будто шаткая тень за крылом.
    Вдалеке замирает твой голос, горя,
              Словно за морем ночью заря, —
    И откуда-то вдруг, я понять не могу,
              Грянет звонкий прилив жемчугу.
    Уноси ж мое сердце в звенящую даль,
              Где кротка, как улыбка, печаль,
    И всё выше помчусь серебристым путем
              Я, как шаткая тень за крылом.
    <1857>

    28

    Лесом мы шли по тропинке единственной
              В поздний и сумрачный час.
    Я посмотрел: запад с дрожью таинственной
                        Гас.
    Что-то хотелось сказать на прощание, —
              Сердца не понял никто;
    Что же сказать про его обмирание?
                        Что?
    Думы ли реют тревожно-несвязные,
              Плачет ли сердце в груди, —
    Скоро повысыплют звезды алмазные,
                        Жди!
    <1858>

    29

              Сны и тени,
              Сновиденья,
    В сумрак трепетно манящие,
              Все ступени
              Усыпленья
    Легким роем преходящие,
              Не мешайте
              Мне спускаться
    К переходу сокровенному,
              Дайте, дайте
              Мне умчаться
    С вами к свету отдаленному.
              Только минем
              Сумрак свода, —
    Тени станем мы прозрачные
              И покинем
              Там у входа
    Покрывала наши мрачные.
    1859

    30

    Месяц зеркальный плывет по лазурной пустыне,
    Травы степные унизаны влагой вечерней,
    Речи отрывистей, сердце опять суеверней,
    Длинные тени вдали потонули в ложбине.
    В этой ночи, как в желаниях, всё беспредельно,
    Крылья растут у каких-то воздушных стремлений,
    Взял бы тебя и помчался бы так же бесцельно,
    Свет унося, покидая неверные тени.
    Можно ли, друг мой, томиться в тяжелой
                                                                          кручине?
    Как не забыть, хоть на время, язвительных
                                                                          терний
    Травы степные сверкают росою вечерней,
    Месяц зеркальный бежит по лазурной пустыне.
    1863

    31. Горячий ключ

    Помнишь тот горячий ключ,
    Как он чист был и бегуч,
    Как дрожал в нем солнца луч
              И качался,
    Как пестрел соседний бор,
    Как белели выси гор,
    Как тепло в нем звездный хор
              Повторялся.
    Обмелел он и остыл,
    Словно в землю уходил,
    Оставляя следом ил
              Бледно-красный.
    Долго-долго я алкал,
    Жилу жаркую меж скал
    С тайной ревностью искал,
              Но напрасной.
    Вдруг в горах промчался гром,
    Потряслась земля кругом,
    Я бежал, покинув дом,
              Мне грозящий, —
    Оглянулся — чудный вид:
    Старый ключ прошиб гранит
    И над бездною висит,
              Весь кипящий!
    <1870>

    32

    Что ты, голубчик, задумчив сидишь,
    Слышишь — не слышишь, глядишь —
                                                      не глядишь?
    Утро давно, а в глазах у тебя,
    Я посмотрю, и не день и не ночь.
    — Точно случилось жемчужную нить
    Подле меня тебе врозь уронить.
    Чудную песню я слышал во сне,
    Несколько слов до яву́ мне прожгло.
    Эти слова-то ищу я опять
    Все, как звучали они, подобрать.
    Верно, ах, верно, сказала б ты мне,
    В чем этот голос меня укорял.
    1875

    33

    Это утро, радость эта,
    Эта мощь и дня и света,
              Этот синий свод,
    Этот крик и вереницы,
    Эти стаи, эти птицы,
              Этот говор вод,
    Эти ивы и березы,
    Эти капли — эти слезы,
              Этот пух — не лист,
    Эти горы, эти долы,
    Эти мошки, эти пчелы,
              Этот зык и свист,
    Эти зори без затменья,
    Этот вздох ночной селенья,
              Эта ночь без сна,
    Эта мгла и жар постели,
    Эта дробь и эти трели,
              Это всё — весна.
    <1881>

    34. Шопену

    Ты мелькнула, ты предстала,
    Снова сердце задрожало,
    Под чарующие звуки
    То же счастье, те же муки,
    Слышу трепетные руки —
              Ты еще со мной!
    Час блаженный, час печальный,
    Час последний, час прощальный,
    Те же легкие одежды,
    Ты стоишь, склоняя вежды, —
    И не нужно мне надежды:
              Этот час — он мой!
    Ты руки моей коснулась,
    Разом сердце встрепенулось;
    Не туда, в то горе злое,
    Я несусь в мое былое, —
    Я на всё, на всё иное
              Отпылал, потух!
    Этой песне чудотворной
    Так покорен мир упорный;
    Пусть же сердце, полно муки,
    Торжествует час разлуки,
    И когда загаснут звуки —
              Разорвется вдруг!
    <1882>

    35

    Только в мире и есть, что тенистый
              Дремлющих кленов шатер.
    Только в мире и есть, что лучистый
              Детски задумчивый взор.
    Только в мире и есть, что душистый
              Милой головки убор.
    Только в мире и есть этот чистый
              Влево бегущий пробор.
    1883

    36

                        Сад весь в цвету,
                        Вечер в огне,
    Так освежительно-радостно мне!
                        Вот я стою,
                        Вот я иду,
    Словно таинственной речи я жду.
                        Эта заря,
                        Эта весна
    Так непостижна, зато так ясна!
                        Счастья ли полн,
                        Плачу ли я,
    Ты — благодатная тайна моя.
    <1884>

    37

                   Давно в любви отрады мало:
    Без отзыва вздохи, без радости слезы;
                   Что было сладко — горько стало,
    Осыпались розы, рассеялись грезы.
                   Оставь меня, смешай с толпою!
    Но ты отвернулась, а сетуешь, видно,
                   И всё еще больна ты мною…
    О, как же мне тяжко и как мне обидно!
    1891

    А. К. Толстой (1817–1875)

    38

    Средь шумного бала, случайно,
    В тревоге мирской суеты,
    Тебя я увидел, но тайна
    Твои покрывала черты.
    Лишь очи печально глядели,
    А голос так дивно звучал,
    Как звон отдаленной свирели,
    Как моря играющий вал.
    Мне стан твой понравился тонкий
    И весь твой задумчивый вид,
    А смех твой, и грустный и звонкий,
    С тех пор в моем сердце звучит.
    В часы одинокие ночи
    Люблю я, усталый, прилечь —
    Я вижу печальные очи,
    Я слышу веселую речь;
    И грустно я так засыпаю,
    И в грезах неведомых сплю…
    Люблю ли тебя — я не знаю,
    Но кажется мне, что люблю!
    1851

    39

    Ты не спрашивай, не распытывай,
    Умом-разумом не раскидывай:
    Как люблю тебя, почему люблю,
    И за что люблю, и надолго ли?
    Ты не спрашивай, не распытывай:
    Что сестра ль ты мне, молода ль жена
    Или детище ты мне малое?
    И не знаю я, и не ведаю,
    Как назвать тебя, как прикликати.
    Много цветиков во чисто́м поле,
    Много звезд горит по подне́бесью,
    А назвать-то их нет умения,
    Распознать-то их нету силушки.
    Полюбив тебя, я не спрашивал,
    Не разгадывал, не распытывал;
    Полюбив тебя, я махнул рукой,
    Очертил свою буйну голову!
    1851

    40. Благоразумие

    Поразмыслив аккуратно,
    Я избрал себе дорожку
    И иду по ней без шума,
    Понемножку, понемножку!
    Впрочем, я ведь не бесстрастен,
    Я не холоден душою,
    И во мне ведь закипает
    Ретивое, ретивое!
    Если кто меня обидит,
    Не спущу я, как же можно!
    Из себя как раз я выйду,
    Осторожно, осторожно!
    Без ума могу любить я,
    Но любить, конечно, с толком,
    Я готов и правду резать,
    Тихомолком, тихомолком!
    Если б брат мой захлебнулся,
    Я б не стал махать руками,
    Тотчас кинулся бы в воду,
    С пузырями, с пузырями!
    Рад за родину сразиться!
    Пусть услышу лишь картечь я,
    Грудью лягу в чистом поле,
    Без увечья, без увечья!
    Послужу я и в синклите,
    Так чтоб ведали потомки;
    Но уж если пасть придется
    Так соломки, так соломки!
    Кто мне друг, тот друг мне вечно.
    Все родные сердцу близки,
    Всем союзникам служу я,
    По-австрийски, по-австрийски!
    1853 или 1854

    41

    Коль любить, так без рассудку,
    Коль грозить, так не на шутку,
    Коль ругнуть, так сгоряча,
    Коль рубнуть, так уж сплеча!
    Коли спорить, так уж смело,
    Коль карать, так уж за дело,
    Коль простить, так всей душой,
    Коли пир, так пир горой!
    <1854>

    42

    Острою секирой ранена береза,
    По коре сребристой покатились слезы;
    Ты не плачь, береза, бедная, не сетуй!
    Рана не смертельна, вылечится к лету,
    Будешь красоваться, листьями убрана…
    Лишь больное сердце не залечит раны!
    1856

    43

    Ходит Спесь, надуваючись,
    С боку на бок переваливаясь.
    Ростом-то Спесь аршин с четвертью,
    Шапка-то на нем во целу сажень,
    Пузо-то его все в жемчуге,
    Сзади-то у него раззолочено.
    А и зашел бы Спесь к отцу, к матери,
    Да ворота некрашены!
    А и помолился б Спесь во церкви божией,
    Да пол не метён!
    Идет Спесь, видит: на небе радуга;
    Повернул Спесь во другую сторону:
    Не пригоже-де мне нагибатися!
    <1856>

    44

    Ой, честь ли то молодцу лен прясти?
    А и хвала ли боярину кичку носить?
    Воеводе по воду ходить?
    Гусляру-певуну во приказе сидеть?
    Во приказе сидеть, потолок коптить?
    Ой, коня б ему! гусли б звонкие!
    Ой, в луга б ему, во зеленый бор!
    Через реченьку да в темный сад,
    Где соловушка на черемушке
    Целу ноченьку напролет поет!
    <1857>

    45

    У приказных ворот собирался народ
                                  Густо;
    Говорит в простоте, что в его животе
                                  Пусто!
    «Дурачье! — сказал дьяк, — из вас должен быть всяк
                                  В теле;
    Еще в Думе вчера мы с трудом осетра
                                  Съели!»
    На базар мужик вез через реку обоз
                                  Пакли;
    Мужичок-то, вишь, прост, знай везет через мост,
                                  Так ли?
    «Вишь, дурак! — сказал дьяк, — тебе мост, чай, пустяк,
                                  Дудки?
    Ты б его поберег, ведь плыли ж поперек
                                  Утки!»
    Как у Васьки Волчка вор стянул гусака,
                                  Вишь ты!
    В полотенце свернул, да поймал караул,
                                  Ништо!
    Дьяк сказал: «Дурачье! Полотенце-то чье?
                                  Васьки?
    Стало, Васька и тать, стало, Ваське и дать
                                  Таску!»
    Пришел к дьяку больной; говорит: «Ой, ой, ой,
                                  Дьяче!
    Очень больно нутру, а уж вот поутру
                                  Паче!
    И не лечь, и не сесть, и не можно мне съесть
                                  Столько!»
    «Вишь, дурак! — сказал дьяк, — ну не ешь натощак;
                                  Только!»
    Пришел к дьяку истец, говорит: «Ты отец
                                  Бедных;
    Кабы ты мне помог — видишь денег мешок
                                  Медных, —
    Я б те всыпал, ей-ей, в шапку десять рублей,
                                  Шутка!»
    «Сыпь сейчас, — сказал дьяк, подставляя колпак, —
                                  Ну-тка!»
    <1857>

    46

    Запад гаснет в дали бледно-розовой,
    Звезды небо усеяли чистое,
    Соловей свищет в роще березовой,
    И травою запахло душистою.
    Знаю, что́ тебе в думушку вкралося,
    Знаю сердца немолчные жалобы,
    Не хочу я, чтоб ты притворялася
    И к улыбке себя принуждала бы!
    Твое сердце болит безотрадное,
    В нем не светит звезда ни единая —
    Плачь свободно, моя ненаглядная,
    Пока песня звучит соловьиная.
    Соловьиная песня унылая,
    Что как жалоба катится слезная,
    Плачь, душа моя, плачь, моя милая,
    Тебя небо лишь слушает звездное!
    <1858>

    Я. П. Полонский (1819–1898)

    47. Татарская песня

    Он у каменной башни стоял под стеной;
    И я помню, на нем был кафтан дорогой;
              И мелькала, под красным сукном,
              Голубая рубашка на нем…
    Презирайте за то, что его я люблю!
              Злые люди, грозите судом —
    Я суда не боюсь и вины не таю!
              Не бросай в меня ка́мнями!..
              Я и так уже ранена…
    Золотая граната растет под стеной;
    Всех плодов не достать никакою рукой;
              Всех красивых мужчин для чего
              Стала б я привораживать! Но
    Приютила б я к сердцу, во мраке ночей
              Приголубила б только его —
    И уж больше любви мне не нужно ничьей!
              Не бросай в меня ка́мнями!..
              Я и так уже ранена…
    Разлучили, сгубили нас горы, холмы
    Эриванские! Вечно холодной зимы
              Вечным снегом покрыты оне!
              Говорят, на чужой стороне
    Девы Грузии блеском своей красоты
              Увлекают сердца… Обо мне
    В той стране, милый мой, не забудешь ли ты?
              Не бросай в меня ка́мнями!..
              Я и так уже ранена…
    Говорят, злая весть к нам оттуда пришла:
    За горами кровавая битва была;
              Там засада была… Говорят,
              Будто наших сарбазов отряд
    Истреблен ненавистной изменою… Чу!
              Кто-то скачет… копыта стучат…
    Пыль столбом… я дрожу и молитву шепчу…
              Не бросай в меня ка́мнями!..
              Я и так уже ранена…
    1846

    48. Песня цыганки

    Мой костер в тумане светит;
    Искры гаснут на лету…
    Ночью нас никто не встретит;
    Мы простимся на мосту.
    Ночь пройдет — и спозаранок
    В степь, далеко, милый мой,
    Я уйду с толпой цыганок
    За кибиткой кочевой.
    На прощанье шаль с каймою
    Ты на мне узлом стяни:
    Как концы ее, с тобою
    Мы сходились в эти дни.
    Кто-то мне судьбу предскажет?
    Кто-то завтра, сокол мой,
    На груди моей развяжет
    Узел, стянутый тобой?
    Вспоминай, коли другая,
    Друга милого любя,
    Будет песни петь, играя
    На коленях у тебя!
    Мой костер в тумане светит;
    Искры гаснут на лету…
    Ночью нас никто не встретит;
    Мы простимся на мосту.
    1853

    49. На берегах Италии

    Я по красному щебню схожу один
              К морю сонному,
    Словно тучками, мглою далеких вершин
              Окаймленному.
    Ах! как млеют, вдали замыкая залив,
              Выси горные!
    Как рисуются здесь, уходя в тень олив,
              Козы черные…
    Пастухи вдали, на свои жезлы,
              С их котомками,
    Опершись, стоят на краю скалы
              Над обломками.
    Там, у взморья, когда-то стоял чертог
              С колоннадами,
    И наяды плескались в его порог
              Под аркадами.
    Там недавно мне снился роскошный сон —
              Но… всегда ли я
    Ради этих снов забывал твой стон,
              О Италия!
    Вдохновляемый плачем твоим, я схожу
              К морю сонному,
    Словно тучками, мглою далеких вершин
              Окаймленному.
    Там в лазурном тумане толпой встают
              Тени бледные.
    То не тени встают — по волнам плывут
              Пушки медные.
    Корабельный флаг отдаленьем скрыт,
              Словно дымкою.
    Там судьба твоя с фитилем стоит
              Невидимкою…
    1858

    Н. А. Некрасов (1821–1877)

    50. Говорун (Отрывок)

    Мотивы итальянские
    Мне не дают заснуть,
    И страсти африканские
    Волнуют кровь и грудь:
    Всё грезятся балкончики,
    И искры черных глаз
    Сверкают как червончики
    В день по сту тысяч раз.
    Отбою нет от думушки:
    Эх! жизнь моя!.. увы!..
    Зачем женили, кумушки,
    Меня так рано вы!
    На свете много водится
    Красавиц, и каких!
    А нам любить приходится
    Курносых и рябых.
    Что за красотка Боржия!..
    Менялся весь в лице
    И даже (не топор же я!)
    Заплакал при конце;
    Во всем талант, гармония…
    Видал не много лиц
    Таких, как у Альбони, я —
    Певица из певиц,
    В уме производящая
    Содом и кутерьму,
    Так много говорящая
    И сердцу и уму;
    Высокая и белая,
    Красива и ловка,
    И уж заматерелая —
    Не скажешь, что жидка!
    Избытки даже лишние
    Заметны в ней души,
    И верхние, и нижние —
    Все ноты хороши!..
    Чтоб только петь, как Гарция,
    И удивлять весь свет —
    Не пожалел бы гарнца я
    Серебряных монет.
    На миг заботы вечные
    Смолкают, не томят,
    И струны все сердечные
    В груди дрожат, звучат —
    Звучат в ответ чудеснице.
    Могуча и легка,
    Душа как бы по лестнице
    Восходит в облака.
    1845

    51. Тройка

    Что ты жадно глядишь на дорогу
    В стороне от веселых подруг?
    Знать, забило сердечко тревогу —
    Всё лицо твое вспыхнуло вдруг.
    И зачем ты бежишь торопливо
    За промчавшейся тройкой вослед?..
    На тебя, подбоченясь красиво,
    Загляделся проезжий корнет.
    На тебя заглядеться не диво,
    Полюбить тебя всякий не прочь:
    Вьется алая лента игриво
    В волосах твоих, черных как ночь;
    Сквозь румянец щеки твоей смуглой
    Пробивается легкий пушок,
    Из-под брови твоей полукруглой
    Смотрит бойко лукавый глазок.
    Взгляд один чернобровой дикарки,
    Полный чар, зажигающих кровь,
    Старика разорит на подарки,
    В сердце юноши кинет любовь.
    Поживешь и попразднуешь вволю,
    Будет жизнь и полна и легка…
    Да не то тебе пало на долю:
    За неряху пойдешь мужика.
    Завязавши под мышки передник,
    Перетянешь уродливо грудь,
    Будет бить тебя муж-привередник
    И свекровь в три погибели гнуть.
    От работы и черной и трудной
    Отцветешь, не успевши расцвесть,
    Погрузишься ты в сон непробудный,
    Будешь нянчить, работать и есть.
    И в лице твоем, полном движенья,
    Полном жизни, — появится вдруг
    Выраженье тупого терпенья
    И бессмысленный, вечный испуг.
    И схоронят в сырую могилу,
    Как пройдешь ты тяжелый свой путь,
    Бесполезно угасшую силу
    И ничем не согретую грудь.
    Не гляди же с тоской на дорогу
    И за тройкой вослед не спеши,
    И тоскливую в сердце тревогу
    Поскорей навсегда заглуши!
    Не нагнать тебе бешеной тройки:
    Кони крепки, и сыты, и бойки, —
    И ямщик под хмельком, и к другой
    Мчится вихрем корнет молодой…
    1846

    52. Псовая охота (Отрывок)

    Вот поднимаются медленно в гору.
    Чудная даль открывается взору:
    Речка внизу, под горою, бежит,
    Инеем зелень долины блестит,
    А за долиной, слегка беловатой,
    Лес, освещенный зарей полосатой.
    Но равнодушно встречают псари
    Яркую ленту огнистой зари,
    И пробужденной природы картиной
    Не насладился из них ни единый.
    «В Банники, — крикнул помещик, —
    набрось!»
    Борзовщики разъезжаются врозь,
    А предводитель команды собачьей,
    В острове скрылся крикун-доезжачий.
    Горло завидное дал ему бог:
    То затрубит оглушительно в рог,
    То закричит: «Добирайся, собачки!
    Да не давай ему, вору, потачки!»
    То заорет: «Го-го-го! — ту!-ту!!-ту!!!»
    Вот и нашли — залились на следу.
    Варом-варит закипевшая стая,
    Внемлет помещик, восторженно тая,
    В мощной груди занимается дух,
    Дивной гармонией нежится слух!
    Однопометников лай музыкальный
    Душу уносит в тот мир идеальный,
    Где ни уплат в Опекунский совет,
    Ни беспокойных исправников нет!
    Хор так певуч, мелодичен и ровен,
    Что твой Россини! что твой Бетховен!
    1846

    53

    Я не люблю иронии твоей.
    Оставь ее отжившим и не жившим,
    А нам с тобой, так горячо любившим,
    Еще остаток чувства сохранившим, —
    Нам рано предаваться ей!
    Пока еще застенчиво и нежно
    Свидание продлить желаешь ты,
    Пока еще кипят во мне мятежно
    Ревнивые тревоги и мечты —
    Не торопи развязки неизбежной!
    И без того она не далека:
    Кипим сильней, последней жаждой полны,
    Но в сердце тайный холод и тоска…
    Так осенью бурливее река,
    Но холодней бушующие волны…
    1850

    54. Гробок

    Вот идет солдат. Под мышкою
    Детский гроб несет, детинушка.
    На глаза его суровые
    Слезы выжала кручинушка.
    А как было живо дитятко,
    То и дело говорилося:
    «Чтоб ты лопнуло, проклятое!
    Да зачем ты и родилося?»
    1850

    55

    Мы с тобой бестолковые люди:
    Что минута, то вспышка готова!
    Облегченье взволнованной груди,
    Неразумное, резкое слово.
    Говори же, когда ты сердита,
    Всё, что душу волнует и мучит!
    Будем, друг мой, сердиться открыто:
    Легче мир — и скорее наскучит.
    Если проза в любви неизбежна,
    Так возьмем и с нее долю счастья:
    После ссоры так полно, так нежно
    Возвращенье любви и участья…
    <1851>

    56

    Что ты, сердце мое, расходилося?..
         Постыдись! Уж про нас не впервой
    Снежным комом прошла-прокатилася
         Клевета по Руси по родной.
    Не тужи! пусть растет, прибавляется,
         Не тужи! как умрем,
    Кто-нибудь и об нас проболтается
         Добрым словцом.
    1860

    КОРОБЕЙНИКИ (Отрывки)

    57

    «Ой, полна, полна коробушка,
    Есть и ситцы и парча.
    Пожалей, моя зазнобушка,
    Молодецкого плеча!
    Выди, выди в рожь высокую!
    Там до ночки погожу,
    А завижу черноокую —
    Все товары разложу.
    Цены сам платил не малые,
    Не торгуйся, не скупись:
    Подставляй-ка губы алые,
    Ближе к милому садись!»
    Вот и пала ночь туманная,
    Ждет удалый молодец,
    Чу, идет! — пришла желанная,
    Продает товар купец.
    Катя бережно торгуется,
    Всё боится передать.
    Парень с девицей целуется,
    Просит цену набавлять.
    Знает только ночь глубокая,
    Как поладили они.
    Распрямись ты, рожь высокая,
    Тайну свято сохрани!

    58. Песня убогого странника

    Я лугами иду — ветер свищет в лугах:
                   Холодно, странничек, холодно,
                   Холодно, родименькой, холодно!
    Я лесами иду — звери воют в лесах:
                   Голодно, странничек, голодно,
                   Голодно, родименькой, голодно!
    Я хлебами иду — что вы тощи, хлеба?
                   С холоду, странничек, с холоду,
                   С холоду, родименькой, с холоду!
    Я стадами иду: что скотинка слаба?
                   С голоду, странничек, с голоду,
                   С голоду, родименькой, с голоду!
    Я в деревню: мужик! ты тепло ли живешь?
                   Холодно, странничек, холодно,
                   Холодно, родименькой, холодно!
    Я в другую: мужик! хорошо ли ешь, пьешь?
                   Голодно, странничек, голодно,
                   Голодно, родименькой, голодно!
    Уж я в третью: мужик! что ты бабу бьешь?
                   С холоду, странничек, с холоду,
                   С холоду, родименькой, с холоду!
    Я в четверту: мужик! что в кабак ты идешь?
                   С голоду, странничек, с голоду,
                   С голоду, родименькой, с голоду!
    Я опять во луга — ветер свищет в лугах:
                   Холодно, странничек, холодно,
                   Холодно, родименькой, холодно!
    Я опять во леса — звери воют в лесах:
                   Голодно, странничек, голодно,
                   Голодно, родименькой, голодно!
    Я опять во хлеба, —
                   Я опять во стада, —
                                                 и т. д.
    1861

    59. Рыцарь на час (Отрывки)

    В эту ночь я хотел бы рыдать
         На могиле далекой,
    Где лежит моя бедная мать.
    · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·
    Я кручину мою многолетнюю
    На родимую грудь изолью,
    Я тебе мою песню последнюю,
    Мою горькую песню спою.
    О прости! то не песнь утешения,
    Я заставлю страдать тебя вновь,
    Но я гибну — и ради спасения
    Я твою призываю любовь!
    Я пою тебе песнь покаяния,
    Чтобы кроткие очи твои
    Смыли норкой слезою страдания
    Все позорные пятна мои!
    Чтоб ту силу свободную, гордую.
    Что в мою заложила ты грудь,
    Укрепила ты волею твердою
    И на правый поставила путь…
    Треволненья мирского далекая,
    С неземным выраженьем в очах,
    Русокудрая, голубоокая,
    С тихой грустью на бледных устах,
    Под грозой величаво-безгласная, —
    Молода умерла ты, прекрасная,
    И такой же явилась ты мне
    При волшебно светящей луне.
    Да! я вижу тебя, бледнолицую,
    И на суд твой себя отдаю.
    Не робеть перед правдой-царицею
    Научила ты музу мою:
    Мне не страшны друзей сожаления,
    Не обидно врагов торжество,
    Изреки только слово прощения,
    Ты, чистейшей любви божество!
    1860–1862

    60

    Литература с трескучими фразами,
              Полная духа античеловечного.
    Администрация наша с указами
              О забирании всякого встречного, —
    Дайте вздохнуть!..
                        Я простился с столицами,
              Мирно живу средь полей.
    Но и крестьяне с унылыми лицами
              Не услаждают очей;
    Их нищета, их терпенье безмерное
              Только досаду родит…
    Что же ты любишь, дитя маловерное,
              Где же твой идол стоит?..
    1862

    61. Зеленый шум[15]

    Идет-гудет Зеленый Шум,
    Зеленый Шум, весенний шум!
    Играючи, расходится
    Вдруг ветер верховой:
    Качнет кусты ольховые,
    Подымет пыль цветочную,
    Как облако, — всё зелено:
    И воздух, и вода!
    Идет-гудет Зеленый Шум,
    Зеленый Шум, весенний шум!
    Скромна моя хозяюшка
    Наталья Патрикеевна,
    Водой не замутит!
    Да с ней беда случилася,
    Как лето жил я в Питере…
    Сама сказала, глупая,
    Типун ей на язык!
    В избе сам-друг с обманщицей
    Зима нас заперла,
    В мои глаза суровые
    Глядит — молчит жена.
    Молчу… а дума лютая
    Покоя не дает:
    Убить… так жаль сердечную!
    Стерпеть — так силы нет!
    А тут зима косматая
    Ревет и день и ночь:
    «Убей, убей изменницу!
    Злодея изведи!
    Не то весь век промаешься,
    Ни днем, ни долгой ноченькой
    Покоя не найдешь.
    В глаза твои бесстыжие
    Соседи наплюют!..»
    Под песню-вьюгу зимнюю
    Окрепла дума лютая —
    Припас я вострый нож…
    Да вдруг весна подкралася…
    Идет-гудет Зеленый Шум,
    Зеленый Шум, весенний шум!
    Как молоком облитые,
    Стоят сады вишневые,
    Тихохонько шумят;
    Пригреты теплым солнышком,
    Шумят повеселелые
    Сосновые леса;
    А рядом новой зеленью
    Лепечут песню новую
    И липа бледнолистая,
    И белая березонька
    С зеленою косой!
    Шумит тростинка малая,
    Шумит высокий клен…
    Шумят они по-новому,
    По-новому, весеннему…
    Идет-гудет Зеленый Шум,
    Зеленый Шум, весенний шум!
    Слабеет дума лютая,
    Нож валится из рук,
    И всё мне песня слышится
    Одна — в лесу, в лугу:
    «Люби, покуда любится,
    Терпи, покуда терпится,
    Прощай, пока прощается,
    И — бог тебе судья!»
    1863

    62. О погоде. Крещенские морозы (Отрывок)

    «Государь мой! куда вы бежите?»
    — «В канцелярию; что за вопрос?
    Я не знаю вас!» — «Трите же, трите
    Поскорей, бога ради, ваш нос!
    Побелел!» — «А! весьма благодарен!»
    — «Ну, а мой-то?» — «Да ваш лучезарен!»
    — «То-то! — принял я меры…» — «Чего-с?»
    — «Ничего. Пейте водку в морозы —
    Сбережете наверно ваш нос,
    На щеках же появятся розы!».
    1863–1865

    63. Недавнее время (Отрывок)

    Безобидные, мирные темы!
    Не озлят, не поссорят они…
    Интересами личными все мы
    Занималися больше в те дни.
    Впрочем, были у нас русофилы
    (Те, что видели в немцах врагов),
    Наезжали к нам славянофилы,
    Светский тип их тогда был таков:
    В Петербурге шампанское с квасом
    Попивали из древних ковшей,
    А в Москве восхваляли с экстазом
    Допетровский порядок вещей,
    Но, живя за границей, владели
    Очень плохо родным языком,
    И понятья они не имели
    О славянском призваньи своем.
    Я однажды смеялся до колик,
    Слыша, как князь NN говорил:
    «Я, душа моя, славянофил».
    — «А религия ваша?» — «Католик».
    1863–1871

    64

    Смолкли честные, доблестно павшие,
    Смолкли их голоса одинокие,
    За несчастный народ вопиявшие,
    Но разнузданы страсти жестокие.
    Вихорь злобы и бешенства носится
    Над тобою, страна безответная.
    Всё живое, всё доброе косится…
    Слышно только, о ночь безрассветная!
    Среди мрака, тобою разлитого,
    Как враги, торжествуя, скликаются,
    Как на труп великана убитого
    Кровожадные птицы слетаются,
    Ядовитые гады сползаются…
    Между 1872 и 1874

    М. Л. Михайлов (1829–1865)

    65 <Из Гейне>

    Как трепещет, отражаясь
    В море плещущем, луна;
    А сама идет по небу
    И спокойна и ясна, —
    Так и ты идешь, спокойна
    И ясна, своим путем;
    Но дрожит твой светлый образ
    В сердце трепетном моем.
    1857

    66

    Говорят, весна пришла,
    Ярки дни и ночь тепла;
    Луг зеленый весь в цветах,
    Соловьи поют в лесах.
    Я хожу среди лугов —
    Я ищу твоих следов;
    В чаще слушаю лесной,
    Не раздастся ль голос твой.
    Где ж весна и где цветы?
    Их срывать не ходишь ты.
    Где же песня соловья?
    Не слышна мне речь твоя…
    Не пришла еще весна.
    День угрюм, ночь холодна.
    Поле иней куют,
    Птицы плачут, не поют.
    <1862>

    67. Эпиграммы

    НЕДОРАЗУМЕНИЕ
    Много у нас толковали в журналах о прессе свободной.
              Публика так поняла: гни нас свободно под пресс!
    ВЗЫСКАНИЕ
    Каторгу даже и казнь именуют указы взысканьем:
              Взыскан (так понимай!) царскою милостью ты.
    <1862–1864>

    В. С. Курочкин (1831–1875)

    68

    Я не поэт — и, не связанный узами
              С музами,
    Не обольщаюсь ни лживой, ни правою
              Славою.
    Родине предан любовью безвестною,
              Честною,
    Не воспевая с певцами присяжными,
              Важными
    Злое и доброе, с равными шансами,
              Стансами,
    Я положил свое чувство сыновнее
              Всё в нее.
    Но не могу же я плакать от радости
              С гадости,
    Или искать красоту в безобразии
              Азии,
    Или курить в направлении заданном
              Ладаном,
    То есть — заигрывать с злом и невзгодами
              Одами.
    С рифмами лазить особого счастия
              К власти я
    Не нахожу — там какие бы ни были
              Прибыли.
    Рифмы мои ходят поступью твердою,
              Гордою,
    Располагаясь богатыми парами —
              Барами!
    Ну, не дадут мне за них в Академии
              Премии,
    Не приведут их в примерах пиитики
              Критики:
    «Нет ничего, мол, для «чтенья народного»
              Годного,
    Нет возносящего душу парения
              Гения,
    Нету воинственной, храброй и в старости,
              Ярости
    И ни одной для Петрушки и Васеньки
              Басенки».
    Что ж? Мне сама мать-природа оставила
              Правила,
    Чувством простым одарив одинаково
              Всякого.
    Если найдут книжку с песнями разными
              Праздными
    Добрые люди внимания стоящей —
              Что еще?
    Если ж я рифмой свободной и смелою
              Сделаю
    Кроме того впечатленье известное,
              Честное, —
    В нем и поэзия будет обильная,
              Сильная
    Тем, что не связана даже и с музами
              Узами.
    <1859>

    Д. Д. Минаев (1835–1889)

    69 (Отрывок)

    От германского поэта
    Перенять не в силах гений,
    Могут наши стихотворцы
    Брать размер его творений.
    Пусть рифмует через строчку
    Современный русский Гейне,
    А в воде подобных песен
    Можно плавать, как в бассейне.
    Я стихом владею плохо,
    Но — клянусь здесь перед всеми —
    Напишу я тем размером
    Каждый вечер по поэме,
    Каждый вечер по поэме,
    Без усидчивой работы,
    Где сплетутся через строку
    Вместе с рифмами остроты.
    1865

    70. Эпиграммы

    В ресторане ел суп сидя я,
    Суп был сладок, как субсидия,
    О которой сплю и думаю,
    Соблазняем круглой суммою.
    1865
    Нельзя довериться надежде,
    Она ужасно часто лжет:
    Он подавал надежды прежде,
    Теперь доносы подает.
    <1870>
    Я не гожусь, конечно, в судьи,
    Но не смущен твоим вопросом.
    Пусть Тамберлик берет do грудью,
    А ты, мой друг, берешь do — носом.
    <1870>
    В ФИНЛЯНДИИ
    Область рифм — моя стихия,
    И легко пишу стихи я;
    Без раздумья, без отсрочки
    Я бегу к строке от строчки,
    Даже к финским скалам бурым
    Обращаясь с каламбуром.
    <1876>
    СВОИ ЛЮДИ
    Вор про другого не скажет и в сторону:
                        «Вор он!..»
    Глаза, известно, не выколет ворону
                        Ворон.
    <1879>
    ЧИНОВНЫМ НЕМЦАМ
    В России немец каждый,
    Чинов страдая жаждой,
    За них себя раз пять
    Позволит нам распять.
    По этой-то причине
    Перед тобою, росс,
    Он задирает нос
    При ордене, при чине:
    Для немца ведь чины
    Вкуснее ветчины.
    <1879>
    ПОСЛЕ БЕНЕФИСА
    «Чья же пьеса нынче шла?»
    — «Александрова». — «Была
    С шиком сыграна, без шика ли?»
    — «С шиком, с шиком: громко шикали».
    1879
    Б. М<АРКЕВИ>ЧУ
    На днях, влача с собой огромных два портсака,
    Приплелся он в вокзал; с лица струился пот…
    «Ему не донести!» — вкруг сожалел народ,
    И только лишь какой-то забияка
    Сказал: «Не беспокойтесь — донесет!..»
    1879–1880
    В АЛЬБОМ КРУППУ-МЛАДШЕМУ, ПРИЕХАВШЕМУ В ПЕТЕРБУРГ
    Ем ли суп из манных круп,
    Или конский вижу круп —
    Мне на ум приходит Крупп,
    А за ним — большая масса,
    Груда «пушечного мяса»…
    Ах, да будет не тернист
    Путь такого человека:
    Он великий гуманист
    Девятнадцатого века!
    1880

    71. Рифмы и каламбуры

    (Из тетради сумасшедшего поэта)
    I
    Женихи, носов не весьте,
    Приходя к своей невесте.
    II
    Ценят золото по весу,
    А по шалостям — повесу.
    III
    Не ходи, как все разини,
    Без подарка ты к Розине,
    Но, ей делая визиты,
    Каждый раз букет вези ты.
    IV
    Я, встречаясь с Изабеллою,
    Нежным взглядом дорожу,
    Как наградой, и, за белую
    Ручку взяв ее, дрожу.
    V
    Черты прекрасные, молю я,
    Изобрази мне, их малюя,
    И я написанный пастелью
    Портрет повешу над постелью.
    VI
    С нею я дошел до сада,
    И прошла моя досада,
    И теперь я весь алею,
    Вспомнив темную аллею.
    IX
    Ты грустно восклицаешь: «та ли я?
    В сто сантиметров моя талия…»
    Действительно, такому стану
    Похвал я выражать не стану.
    XIII
    В полудневный зной на Сене
    Я искал напрасно сени,
    Вспомнив Волгу, где, на сене
    Лежа, слушал песню Сени:
    «Ах, вы, сени мои, сени!..»
    XIV
    На пикнике, под тенью ели
    Мы пили более, чем ели,
    И, зная толк в вине и в эле,
    Домой вернулись еле-еле.
    1880

    Л. Н. Трефолев (1839–1905)

    72. Песня о Камаринском мужике (Отрывок)

              Как на улице Варваринской
              Спит Касьян, мужик камаринский.
              Борода его всклокочена
              И дешевкою подмочена;
              Свежей крови струйки алые
              Покрывают щеки впалые.
    Ах ты милый друг, голубчик мой Касьян!
    Ты сегодня именинник, значит — пьян.
    Двадцать девять дней бывает в феврале,
    В день последний спят Касьяны на земле.
    В этот день для них зеленое вино
    Уж особенно пьяно, пьяно, пьяно.
              Февраля двадцать девятого
              Целый штоф вина проклятого
              Влил Касьян в утробу грешную,
              Позабыл жену сердешную
              И своих родимых деточек,
              Близнецов двух, малолеточек.
    Заломивши лихо шапку набекрень,
    Он отправился к куме своей в курень.
    Там кума его калачики пекла;
    Баба добрая, румяна и бела,
    Испекла ему калачик горячо
    И уважила… еще, еще, еще.
    1867

    73. На бедного Макара и шишки валятся (Отрывок)

    Макарам все не ладится. Над бедными Макарами
    Судьба-злодейка тешится жестокими ударами.
    У нашего крестьянина, у бедного Макарушки,
    Ни денег нет на черный день, ни бабы нет сударушки.
    По правде-то, и деньги есть: бренчит копейка медная,
    И баба есть: лежит она, иссохшая и бледная.
    Помочь бы ей, да чем помочь? Не по карману дороги
    Все лекаря и знахари, лихие наши вороги…
    1872

    К. К. Случевский (1837–1904)

    74. На кладбище

    Я лежу себе на гро́бовой плите,
    Я смотрю, как ходят тучи в высоте,
    Как под ними быстро ласточки летят
    И на солнце ярко крыльями блестят.
    Я смотрю, как в ясном небе надо мной
    Обнимается зеленый клен с сосной,
    Как рисуется по дымке облаков
    Подвижной узор причудливых листов.
    Я смотрю, как тени длинные растут,
    Как по небу тихо сумерки плывут,
    Как летают, лбами стукаясь, жуки,
    Расставляют в листьях сети пауки…
    Слышу я, как под могильною плитой.
    Кто-то ежится, ворочает землей,
    Слышу я, как камень точат и скребут
    И меня чуть слышным голосом зовут:
    «Слушай, милый, я давно устал лежать!
    Дай мне воздухом весенним подышать,
    Дай мне, милый мой, на белый свет взглянуть,
    Дай расправить мне придавленную грудь.
    В царстве мертвых только тишь да темнота,
    Корни цепкие, да гниль, да мокрота,
    Очи впавшие засыпаны песком,
    Череп голый мой источен червяком,
    Надоела мне безмолвная родня.
    Ты не ляжешь ли, голубчик, за меня?»
    Я молчал и только слушал: под плитой
    Долго стукал костяною головой.
    Долго корни грыз и землю скреб мертвец,
    Копошился и притихнул наконец.
    Я лежал себе на гро́бовой плите,
    Я смотрел, как мчались тучи в высоте,
    Как румяный день на небе догорал,
    Как на небо бледный месяц выплывал,
    Как летали, лбами стукаясь, жуки,
    Как на травы выползали светляки…
    1860

    75. Зимний пейзаж

    Да, удивительные, право, шутки света
    Есть в пейзаже зимнем, нам родном!
    Так иногда равнина, пеленой снегов одета,
    Богато зарумяненная солнечным лучом,
    Какой-то старческою свежестью сияет.
    Речонка быстрая, что по равнине протекает
    И, кольцами, изгибами крутясь,
    Глубокою зимой не замерзает, —
    Вступает с небом в цветовую связь!
    Небес зеленых яркая окраска
    Ее совсем невероятно зеленит;
    По снегу белому она, зеленая, бежит,
    Зеленая, как изумруд, как ряска…
    И так и кажется тогда, что перед нами
    Земля и небо шутят, краски обменяв:
    Сияет небо, свой румянец снегу передав,
    Цвет зелени полей — он принят небесами,
    И, как бы в память прошлого, как след следа,
    Бежит по снегу белому зеленая вода.
    О! если б можно было вам, равнины неба,
    Приняв в себя все краски лета и весны,
    Взять наши горести, сомненья, нужду хлеба —
    Отдав взамен немного вашей тишины
    И вашего покоя… нам они нужны!
    <Около 1880>

    А. Н. Апухтин (1840–1893)

    76

    Когда будете, дети, студентами,
    Не ломайте голов над моментами,
    Над Гамле́тами, Лирами, Кентами,
    Над царями и президентами,
    Над морями и над континентами,
    Не якшайтеся там с оппонентами,
    Поступайте хитро с конкурентами.
    А как кончите курс эминентами
    И на службу пойдете с патентами —
    Не глядите на службе доцентами
    И не брезгайте, дети, презентами!
    Окружайте себя контрагентами,
    Говорите всегда комплиментами,
    У начальников будьте клиентами,
    Утешайте их жен инструментами,
    Угощайте старух пеперментами —
    Воздадут вам за эти с процентами:
    Обошьют вам мундир позументами,
    Грудь украсят звезда́ми и лентами!..
    А когда доктора с орнаме́нтами
    Назовут вас, увы, пациентами
    И уморят вас медикаментами…
    Отпоет архиерей вас с регентами.
    Хоронить понесут с ассистентами,
    Обеспечат детей ваших рентами
    (Чтоб им в опере быть абонентами)
    И прикрают ваш прах монументами.
    1860-е годы

    М. Н. Соймонов (1831–1888)

    77. Бабье дело

    На полосыньке я жала,
    Золоты снопы вязала —
                   Молодая;
    Истомилась, разомлела…
    То-то наше бабье дело —
                   Доля злая!
    Тяжела, — да ничего бы,
    Коли в сердце нет зазнобы
                   Да тревоги;
    А с зазнобой… толку мало!..
    На снопах я задремала
                   У дороги.
    Милый тут как тут случился,
    Усмехнулся, наклонился,
                   Стал ласкаться,
    Целовать… а полоса-то
    Так осталась, недожата,
                   Осыпаться…
    Муж с свекровью долго ждали:
    «Клин-от весь, чай, — рассуждали —
                   Выжнет Маша».
    А над Машей ночь темнела…
    То-то наше бабье дело —
                   Глупость наша!..
    1880-е годы

    Л. А. Мей (1822–1862)

    78. Секстина

    Опять, опять звучит в душе моей унылой
    Знакомый голосок, и девственная тень
    Опять передо мной с неотразимой силой
    Из мрака прошлого встает, как ясный день;
    Но тщетно памятью ты вызван, призрак милый!
    Я устарел: и жить и чувствовать — мне лень.
    Давно с моей душой сроднилась эта лень,
    Как ветер с осенью угрюмой и унылой,
    Как взгляд влюбленного с приветным взглядом милой,
    Как с бором вековым таинственная тень;
    Она гнетет меня и каждый божий день
    Овладевает мной все с новой, с новой силой.
    Порою сердце вдруг забьется прежней силой;
    Порой спадут с души могильный сон и лень;
    Сквозь ночи вечные проглянет светлый день:
    Я оживу на миг и песнею унылой
    Стараюсь разогнать докучливую тень,
    Но краток этот миг, нечаянный и милый…
    Куда ж сокрылись вы, дни молодости милой,
    Когда кипела жизнь неукротимой силой,
    Когда печаль и грусть скользили, словно тень,
    По сердцу юному, и тягостная лень
    Еще не гнездилась в душе моей унылой,
    И новым красным днем сменялся красный день?
    Увы!.. Пришел и он, тот незабвенный день,
    День расставания с былою жизнью милой…
    По морю жизни я, усталый и унылый,
    Плыву… меня волна неведомою силой
    Несет — бог весть куда, а только плыть мне лень,
    И все вокруг меня — густая мгла и тень.
    Зачем же, разогнав привычную мне тень,
    Сквозь ночи вечные проглянул светлый день?
    Зачем, когда и жить и чувствовать мне лень,
    Опять передо мной явился призрак милый,
    И голосок его с неотразимой силой
    Опять, опять звучит в душе моей унылой?
    1851

    79. Галатея (Отрывок)

    Белою глыбою мрамора, высей прибрежных отброском,
         Страстно пленился ваятель на рынке паросском;
         Стал перед ней — вдохновенный, дрожа и горя…
    Феб утомленный закинул свой щит златокованный за море,
              И разливалась на мраморе
              Вешним румянцем заря…
    Видел ваятель, как чистые кру́пинки камня смягчались,
         В нежное тело и в алую кровь превращались,
         Как округлялися формы — волна за волной,
    Как, словно воск, растопилася мрамора масса послушная
              И облеклася, бездушная,
              В образ жены молодой.
    «Душу ей, душу живую! — воскликнул ваятель в восторге. —
         Душу вложи ей, Зевес!»
                                                      Изумились на торге
         Граждане — старцы, и мужи, и жены, и все,
    Кто только был на аго́ре…Но, полон святым вдохновением,
              Он обращался с молением
              К чудной, незримой Красе:
    «Вижу тебя, богоданная, вижу и чую душою;
         Жизнь и природа красны мне одною тобою…
         Облик бессмертья провижу я в смертных чертах…»
    И перед нею, своей вдохновенною свыше идеею,
              Перед своей Галатеею,
              Пигмалион пал во прах…
    1858

    80. Юлий Кесарь и Сервилия (Из цикла «Камеи»)

    Когда перед него, диктатора избранного,
    Всемирного вождя, всемирно увенчанного,
    С твоею матерью предстала рядом ты,
    В разоблачении девичьей красоты, —
    Весь женский стыд в тебе сгорел перед идеею,
    Что ты останешься бесценною камеею.
    Что Юлий Кесарь сам тобою победим
    И что краса твоя бессмертна, как и Рим.
    1861

    Примечания

    Ф. И. Тютчев. 1 Я 5554 (Я5 ц), нетожд. 4-ст. 2 Я4, ХаББа. Державинский тип строфы с холостым стихом. 3 Я4, АбАб. В одной строфе сочетаются архаичное весе́лой и разговорное живёт. 4 Амф2, 8-ст АбАбХвХв; в последнем 8-ст перебой: ХвХвАбАб. 5 Я4, ааббвв. Резкие метрические перебои, сдвиг ударения (мнимые Амф): 4-й и 5-й стихи первой строфы, 5-й последней. 6 Нетожд. строфы (4-ст + 5-ст). Дк на 2-сложной основе, па. 7 Тпа неурегулированный, 4-ст, анакрузы 1- и 2-сложные, (аа). Перебоем выделен «дактилический» 3-й стих. 8 Я4, аабб. 9 Я5 бц, аБаБ. Последние два стиха выделены перебоем: удлиненный Я6 и укороченный заключительный Я4. 10 Я4, 8-ст аББавГГв. 11 Я4. 6-ст АБвАБв. 12 Я5 ц, одиночное 5-ст аБааБ. 13 Д4, одиночное 6-ст АбВ′В′Аб. 14 Я4, одиночное 8-ст ааБввББа. 15 Я в 5 ц—4, аБаБ. 16 Я4, аБаБ. Резкие метрические перебои; лишние слоги в стихах 2-м, 4-м, 6-м, 7-м, 12-м (некоторые исследователи считают это — Дк на основе Я4). 17 Я в 6–4, АбАб; в последней строфе перебой: ВггВ. 18 Я5 бц, одиночное 4-ст аББа.

    И. С. Тургенев. 19 Д4, АБ′АБ′. Симметричная напевная анафорическая композиция. 20 Я4, одиночное 10-ст АбАбАбАбвв — четверное созвучие, продленная октава. Анафора «Отсутствующими…» создает необычный ритм: нагнетенье редкой формы VII. — Я. П. Полонский пишет в воспоминаниях, что Тургенев «откровенно сознавался, что мысль вечно жить не только его не привлекала и не радовала, напротив пугала! — Что я буду делать целую вечность?! — говорил он… — Жизни же без тела я и представить себе не могу… И вот, вследствие одного из таких разговоров Ив. Серг., развеселившись, экспромтом сложил стихи о том, как он будет жить за гробом» (Тургенев И. С. Стихотворения и поэмы. Л., 1970, с. 423).

    А. А. Фет. 21 Д 4343 А′бА′б. Богатая звуковая инструментовка: созвучия, усиливающие конечные рифмы (трепетным лепетом — трепетом, душой оробелою — шею белою), двойные рифмы (гробами дубовыми — глазами свинцовыми), внутренние рифмы (ярче и жарче). — Стихотворение из цикла «Гадания». 22 Свободный стих. 23 Х4, АБАБ. Нагнетающая экспрессию романсная анафорическая композиция. В концовке — сильный перенос (…буду || Петь…). 24 Амф 2323, АБАБ. 25 Лог; Ан2 + Х1, АБ′АБ′ и Ан2 + Я1, аБ′аБ′. 26 Амф 15551, АБАБА, кольцо строфы. 27 Ан 4343, аабб. 28 Д 4343, А′бА′б. 29 Х 224224, 6-ст ААБ′ААБ′. 30 Д5, обрамляющие 4-ст АББА, среднее ВГВГ. Кольцевая композиция: два первых стиха повторяются в конце в обратном порядке. — Это импрессионистическое стихотворение со статической композицией можно читать снизу вверх. 31 Х 44424442, 8-ст аааБвввБ. Строфа — усложнение популярного 6-ст аабввб. 32 Д4 аахх. Редкое 4-ст с двумя холостыми стихами в конце (ср. IV, 90 и 92). 33 Х 443443, ААбВВб. Романсная анафорическая композиция (ср. III, 35). В стихотворении нет ни одного глагола. 34 Х 444443, спаренные 6-ст ААБББв, ДДЕЕЕв. 35 Лог строфический: нечетные стихи Ан3, четные Д3, одиночное 8-ст на две рифмы АбАбАбАб. Анафорическая композиция (ср. III, 33). 36 Д 224, хаа. При сходной композиции иногда сливают короткие строки, получается цезурное усечение (см. примечание к II, 53). 37 Лог строфический: нечетные стихи — Я4, четные — Амф4, АБАБ.

    А. К. Толстой. 38 Амф3, АбАб. 39 5-сл сдвоенный, б. 40 Х4, ХАХА. Своеобразный рефрен: повторение слова в последнем стихе 4-ст. 41 Х4, ААбб; анафорическая композиция. 42 Х6 ц, одиночное 6-ст ААББВВ. 43 Имитация народного стиха, Ткт3 с отступлениями, б. Окончания д, по одному гд и м. 44 Имитация неравноударного народного стиха. 45 Лог строфический: нечетные стихи — Ан4 ц, четные — Х1; внутренняя рифма ц с окончанием (ср. II, 47), 8-ст. 46 Ан3, А′Б′А′Б′.

    По изд.: Толстой А. К. Собр. соч. Т. 1. М., 1963.

    Я. П. Полонский. 47 Ан 4433434, 7-ст ааббвбв; рефрен Ан2, А′А′. Рифма в рефрене неточная. 48 Х4 АбАб. 49 Ранний Дк 4141, аВ′аВ′. Нечетные стихи — Ан с единичными нерегулярными стяжениями, четные — Ан1.

    Н. А. Некрасов. 50 Я3, (А′бА′б), фельетонно-куплетный. Гротескные рифмы — составные и с именами собственными; некрасовские неточные с созвучием звонких и глухих согласных (лишние — нижние). 51 Ан3, АбАб, напевный; симметричные строфы. В конечной строфе перебой: ААбб. 52 Д4, 2-ст с чередованием рифм: АА, бб, ВВ, гг…. В последнем 2-ст встречающееся несколько раз в «Псовой охоте» стяжение при синтаксическом параллелизме полустиший. 53 Я5 бц, один стих Я4. Нетожд. 5-ст. 54 Х4, Х′А′Х′А′. 55 Ан3, АБАБ; симметричные строфы. 56 Ан3 и Ан 3232, (А′бА′б) — последний стих перебой: Д2. 57 Х4 (А′бА′б), песенный, 4-ст делятся симметрично. 58 Лог; за одним стихом Ан4 идет двустишный рефрен Д3, причем во втором стихе лишний слог превращает Д в Ткт; такие 3-ст скреплены рифмами попарно: аБ′Б′ аБ′Б′. 59 Ан3, вольн. рифм., преобладает А′бА′б. В стихе «Русоку́драя, голубоо́кая» — трибрахий. 60 Нетожд. 4-ст.: Д4, (А′Б′А′Б′), затем Д 4343, (В′гВ′г). 61 Я3 астрофич., б; д в середине фразы, м в конце; рефрен Я4. 62 Ан3, вольн. рифм. Разговорный стих, много внутристиховых пауз, переносы. 63 Ан3, вольн. рифм., преобладает (АбАб). В стихах «Наезжа́ли к нам славянофи́лы» и «Я, душа́ моя, славянофи́л» — трибрахии. 64 Ан3, нетожд. строфы: два 4-ст А′Б′А′Б′ и 5-ст А′Б′А′Б′Б′; строфический перебой — «лишний» стих выделяет концовку. — Стихотворение — отклик на разгул реакции в 70-х годах.

    М. Л. Михайлов. 65 Х4, ХаХа. 66 Х4, 8-ст ааббввгг. 67 Элегический дистих, звучащий пародийно, так как этот «возвышенный» стих применен в эпиграммах с каламбурами.

    По изд.: Михайлов М. Собр. стихотворений. БП, бс. 1-е изд. Л., 1953.

    В. С. Курочкин. 68 Д 4141, (А′А′). Рифма-эхо. Кольцо стихотворения.

    По изд.: Курочкин В. С. Собр. стихотворений. БП, бс. 1-е изд. Л., 1947.

    Д. Д. Минаев. 69 Х4 ХАХА (ср. III, 65). 70, 71 Современники прозвали Минаева «Королем рифм» за виртуозные каламбурные рифмы в язвительных эпиграммах (70) и шутливых стихах (71).

    По изд.: Минаев Д. Д. Собр. стихотворений. БП, бс. 1-е изд. Л., 1947.

    Л. Н. Трефолев. 72 ПМК: 6-ст Х4, А′А′Б′Б′В′В чередуются с 6-ст ПеIII 3, ааббвв. ПеIII здесь необычен по теме и экспрессивному ореолу. 73 Я7 ц (4 + 3), (А′А′).

    По изд.: Трефолев Л. Стихотворения. БП, с. 1-е изд. Л., 1951.

    К. К. Случевский. 74 ПеIII 3, (аа), необычный по теме. 75 Я в 7–5 (Я6 бц). Такой расшатанный размер — предвестие зыбкого метра. Второй стих Х5.

    А. Н. Апухтин. 76 Ан3, (А′А′А′…) Монорим.

    М. Н. Соймонов. 77 Х 442442, (ААБВВБ).

    Л. А. Мей. 78 Я6. Секстина рифмованная. 79 Д 655633, ААбВ′В′б. Прихотливое 6-ст: чередование стопностей расходится с чередованием рифм. 80 Я8, А′А′бб…. Необычное изменение Алдр: с м парами рифм чередуются не ж, а д.


    IV. Начало XX века




    Начало XX в. — период пролетарского этапа освободительного движения, развития марксистских идей в России, эпоха трех революций. Крайнее обострение социальных противоречий определило пестроту идейных течений и литературных направлений этой поры: с одной стороны, развивается реалистическое направление, закладываются основы социалистического реализма, с другой — возникают модернистские школы, объединяемые неприятием гражданского искусства, стремлением уйти от актуальных общественных проблем. Ценность поэзии этого времени определяется многообразием художественных поисков, обогащением поэтической техники, интонационно-ритмического строя.


    Стих начала XX века

    Метрика, ритмика. Главные завоевания этого времени — новые метры (дольник, тактовик, акцентный стих) и новые, необычные размеры старых. Начнем с последних.

    Прежде всего это сверхдлинные размеры у К. Д. Бальмонта, В. Я. Брюсова, а за ними у многих: 8-, 10-, даже 12-стопные хореи и ямбы (IV, 1, 16, 25, 36, 123); 6-, 7-, 8-стопные трехсложники (IV, 14, 28, 124, 125); Бальмонтовские 4-стопные пеоны, в их числе небывалый I (IV, 7, 8, 15) и счетверенный 5-сложник (IV, 13). (Пеон III и 5-сложник теряют при этом ореол народно-песенного размера — ср. также III, 74; IV, 23.) Такие сверхдлинные стихи не могут обойтись без цезуры, двух (IV, 36), даже трех (IV, 13, 123). Часто возникает цезурное наращение, т. е. прибавление перед цезурой безударного слога, реже двух — как в длинных и сверхдлинных размерах (IV, 3, 16, 28, 119, 120, 121), так и в средних. Широкое распространение получил 4-стопный ямб с цезурным наращением (IV, 5, 43, 61). Реже встречается цезурное усечение (IV, 91, 124).

    Иногда в сверхдлинных размерах на цезурах стоят регулярные внутренние рифмы, порой перекликающиеся с концевыми. Однако, как уже говорилось, такие строки нельзя разбить на ряд коротких, например 4-стишную цепь рифм «Фантазии» Бальмонта (IV, 1) А|А||А|б||В|В||В|б превратить в 8-стишие АААбВВВб: сверхдлинные строки создают ту напевную «изысканность русской медлительной речи», к которой стремился Бальмонт и его последователи (см. также IV, 36).

    Так же замедляют стих ставшие привычными дактилические рифмы, даже в 4-стопном ямбе (IV, 53), еще более — редкие гипердактилические с ударением на 4-м с конца слоге (IV, 22, 54) и даже на 5-м (IV, 35).

    Необычно звучат вольные стихи разных метров, строфические и нестрофические (IV, 20, 21, 66, 67, 69, 84).

    Начиная с Брюсова и особенно Блока, широко употребительными становятся редкие ранее дольники. Первоначально в них преобладает исходная форма — строки чистых 3-сложников (IV, 30); наряду с постоянными анакрузами (IV, 60) нередки переменные (IV, 49, 94, 101, 102). Возможно, именно под влиянием таких дольников возрождается почти забытый во второй половине XIX в. метр — 3-сложники с переменной анакрузой (IV, 39, 89, 91). Очень разнообразны дольники Блока: отмеченные выше урегулированные и неурегулированные — переходная форма к тактовикам (IV, 52), даже редкие белые (IV, 63; см. также IV, 94).

    Многие поэты развивают формы еще более свободные — тактовик и акцентный стих, а также разнообразные способы ритмических перебоев (это тенденция, противоположная подчеркнутой мелодичности Бальмонта и Северянина): Блок (IV, 50, 51, 58), Анненский (IV, 42, 45), Саша Черный (IV, 86, 87), Мандельштам (IV, 113, 114). Вообще у этих поэтов много неясных, переходных форм — и не только от дольников к тактовику, а от тактовика к акцентному, но даже от ямба, хорея, анапеста — к тактовику (см., напр., IV, 111, 116 или перебои размера в концовке у Анненского — IV, 45). Появляются стихотворения, написанные разными размерами — не только урегулированными (строфические логаэды), но и неурегулированными (IV, 45). До предела довел эту тенденцию своим зыбким метром Хлебников (IV, 128, 129, 132, 135).

    Ранние тактовики и в особенности акцентный стих заметно прозаизированы и по словарю, и по структуре фразы (IV, 50, 51, 86); в них еще нет той подчеркнутой выделенности слова, которая отличает стих Маяковского. Однако тенденция к такому выделению слов проявляется у А. Белого и С. Черного даже в силлабо-тонических размерах, только вольных, особенно если в них часты короткие строчки, дробящие фразу на части (IV, 67, 69, 89). Это неожиданно проявляется даже в строфическом вольном стихе, в котором парадоксально сочетаются известное место рифмы и непредсказуемая длина стиха (IV, 66).

    Как и другие размеры, дольники могут быть и разговорными, например у Ахматовой (IV, 99, 102), и напевными, как нередко у Блока (IV, 52, 60).

    Чаще, чем в XIX в., встречаются логаэды, как строфические, в которых упорядочение чередуются строки, написанные различными размерами (IV, 32, 46; ср. II, 61), так и строчные, в которых два полустишия одного стиха написаны разными размерами (IV, 77, 122).

    Поиски новых форм стиха порой доходят до прямого экспериментирования. Брюсов в 1918 г. выпустил книгу «Опыты по метрике и ритмике, по эвфонии и созвучиям, по строфике и формам (стихи 1912–1918 гг.)». Там есть чистые пеоны («Застонали, зазвенели золотые веретена…»), одностопные хореи, в которых все слова зарифмованы («Моря | вязкий | шум, || Вторя | пляске | дум…»), 5-сложные рифмы (IV, 35) и т. п. А. Белый, автор известных статей о ритмике 4-стопного ямба, пишет стихотворение, в котором 3/4 строк — VII его форма — самая редкая (IV, 70). Творчество Хлебникова — это сплошной эксперимент (IV, 128–135).

    Изредка поэты обращаются к свободному стиху (IV, 56, 95).

    В конце XIX в. встречалось смешение на равных правах «длинных», 5- и 6-стопных ямбов; иногда — бесцезурные 6-стопные (III, 75). Встречаются расшатанные бесцезурные 6-стопные ямбы и в XX в. (IV, 17).

    Тенденция к расшатыванию классического урегулированного стиха проявляется и в рифме, и в строфике.


    Фоника. Никогда раньше поэты не уделяли так много внимания звуковой инструментовке стихов, как в этот период, и каждый поэт по-своему. Замедленным ритмам поэтов, культивировавших напевный стих, соответствуют подчеркнуто однообразные аллитерации: один звук многократно повторяется в строфе или в целом стихотворении (IV, 4, 5, 12); часты внутренние рифмы, сочетания слов с одинаковыми корнями или суффиксами, наконец, повторы целых слов и словосочетаний, а, следовательно, и звуков (IV, 3, 15, 22, 23, 35, 38, 119, 126). Порой «магия звуков» становилась самоцелью. Интересно сравнить с этой точки зрения стихотворение Баратынского «Звезды» (II, 68) и явно перекликающееся с ним по звуковому и строфическому строению стихотворение Сологуба «Звезда Маир» (IV, 24). У Баратынского «звезды» Моэт и Аи — это метафорически переосмысленные, но вполне реальные марки шампанского; у Сологуба Маир, Ойле, Лигой — придуманные, экзотически звучащие имена. До предела, до «заумного языка» довели игру звуками некоторые футуристы.

    Оставив в стороне вызывающе абсурдные «еуы», «дыр бул щыл» и т. п. А. А. Крученых, обратимся к действительно интересным опытам В. В. Хлебникова. Это был несомненно очень талантливый поэт, для которого словесное экспериментирование было важнее создания законченных поэтических произведений. Его попытки определить семантику звуков научного значения не имеют (так же, как и у Рембо или А. Белого), но плодотворен был принцип сочетаний слов не только по образным, как в метафоре, но и по звуковым ассоциациям. Рядом с чистым лабораторным экспериментом — создание неологизмов из сходных корней «чур» и «чар» (IV, 132) — возникают и такие поэтические произведения, как «Заклятие смехом» (IV, 129). Владимир Маяковский писал: «Хлебников — не поэт для потребителей… Хлебников — поэт для производителя… Для Хлебникова слово — самостоятельная сила, организующая материал чувств и мыслей. Отсюда — углубление в корни, в источник слова, во время, когда название соответствовало вещи… „Лыс” — то, чем стал „лес”; „лось”, „лис” — те, кто живет в лесу. Хлебниковские строки —

    Леса лысы.
    Леса обезлосили. Леса обезлисили —

    не разорвешь — железная цепь» {Маяковский, 23–24}.

    Но такие бесплодные эксперименты, как создание целых стихотворений и даже поэм «перевертней», в которых каждая строчка одинаково читается слева направо и справа налево (IV, 133), Маяковский справедливо назвал «штукарством» {там же, 25}.

    В этот период начинается разработка разных видов неточных рифм — Брюсовым (IV, 31), Анненским (IV, 40), Блоком (IV, 52, 54), С. Черным (IV, 87), а затем Маяковским, Асеевым и другими.


    Строфика, композиция. У ряда поэтов — Сологуба, Брюсова, А. Блока, Вяч. Иванова и др. — заметен интерес к изысканным строфам. Простые перекрестные 4-стишия становятся необычными благодаря причудливому чередованию стопностей (IV, 2, 18, 19, 29); расхождение чередования рифм и последовательности стопностей встречаются и в других моделях строф (IV, 72). Даже традиционное перекрестное чередование 5- и 2-стопных хореев А. Белый сделал индивидуальным благодаря зеркальной композиции строф: 5252 и 2525 (IV, 71). Поражают у него строфические вольные стихи, то с одинаковой моделью (IV, 66), то нетождественные, с запутанной рифмовкой, не сразу улавливаемой слухом (IV, 67, 69).

    Изысканно звучат парные строфы, в которых какой-либо стих рифмуется с соответствующим стихом следующей строфы (IV, 40, 59), моноримы (IV, 25) и сквозные рифмы (IV, 27). Строфой из белых стихов, напоминающей карамзинские, Ахматова пишет стихотворение «Александру Блоку» (IV, 105); тот отвечает ей такой же строфой (IV, 64). В отличие от строфических белых стихов, экстравагантно звучат строфы с холостыми стихами ААХх и АХАх у С. Черного (IV, 90, 92). В них гораздо сильнее, чем у Державина (I, 27) и Фета (III, 36), выражен эффект обманутого ожидания.

    Многие поэты обращаются к твердым формам — популярным ранее, как сонет (IV, 44), и новым. Появляются первые венки сонетов (IV, 78), рондо (IV, 97), рондель (IV, 76), газель (IV, 96). Особенную популярность приобретает триолет (IV, 26) — Бальмонт, Сологуб пишут сборники триолетов.

    Развиваются различные формы полиметрии, простые и усложненные (IV, 40, 82, 83), вплоть до строфических логаэдов.

    Интересный образец — «Второй удар» Кузмина (IV, 98). Все строки — III форма 3-дольника; в 6-стишии ААхББх только последний стих звучит перебоем: традиционное 6-стишие замыкалось рифмой. Это 6-стишие было исходной формой для «Поэмы без героя» Ахматовой (IV, 107), поэтесса раскрепостила строфу — вернула концевую рифму и свободу дольнику и иногда к смежно рифмующимся парам добавляла один-два стиха, что создавало заметный перебой.

    Вообще поэты XX в. чаще, чем ранее, прибегают к перебоям и строфическим (IV, 47), и метрическим, и рифменным как к сильному выразительному средству. Исчезновение рифмы в «Переутомлении» С. Черного не только выделяет концовку, но и завершает тему стихотворения (IV, 82). Неожиданная смена метров, длины стихов, способов рифмовки в строфах очень резко выделяет строки и усиливает силу трагизма в стихотворениях Блока «Я сегодня не помню, что было вчера…» и «Поздней осенью из гавани…» (IV, 58, 59).

    Разумеется, наряду с новыми формами поэты всех направлений пользуются традиционными размерами (IV, 12, 22, 24, 26, 27, 44, 47, 62, 75, 78 и др.), точными рифмами (в этот период у большинства поэтов они преобладают), привычными моделями строф (IV, 3, 17, 37, 49, 62, 68, 84 и др.). Свободные метрические формы обычно укладываются в простые строфические (IV, 49, 51, 86, 87, 113 и др.); при усложненных строфах поэты чаще пользуются традиционными размерами (IV, 40, 75, 90). Характерна «Поэза о старых размерах» И. Северянина (IV, 127): поэт воспевает «старые размеры» простым 3-стопным ямбом в сложной строфической композиции АБВгАБВг.


    К. Д. Бальмонт (1867–1942)

    1. Фантазия

    Как живые изваянья, в искрах лунного сиянья,
    Чуть трепещут очертанья сосен, елей и берез;
    Вещий лес спокойно дремлет, яркий блеск луны приемлет
    И роптанью ветра внемлет, весь исполнен тайных грез.
    Слыша тихий стон метели, шепчут сосны, шепчут ели,
    В мягкой бархатной постели им отрадно почивать,
    Ни о чем не вспоминая, ничего не проклиная,
    Ветви стройные склоняя, звукам полночи внимать.
    Чьи-то вздохи, чье-то пенье, чье-то скорбное моленье,
    И тоска, и упоенье, — точно искрится звезда,
    Точно светлый дождь струится, — и деревьям что-то
                                                                                    мнится,
    То, что людям не приснится, никому и никогда.
    Это мчатся духи ночи, это искрятся их очи,
    В час глубокой полуночи мчатся духи через лес.
    Что́ их мучит, что́ тревожит? Что́, как червь, их тайно
                                                                                    гложет?
    Отчего их рой не может петь отрадный гимн небес?
    Всё сильней звучит их пенье, всё слышнее в нем томленье,
    Неустанного стремленья неизменная печаль, —
    Точно их томит тревога, жажда веры, жажда бога,
    Точно мук у них так много, точно им чего-то жаль.
    А луна всё льет сиянье, и без муки, без страданья
    Чуть трепещут очертанья вещих сказочных стволов;
    Все они так сладко дремлют, безучастно стонам внемлют
    И с спокойствием приемлют чары ясных, светлых снов.
    <1893>

    2. Нить Ариадны

    Меж прошлым и будущим нить
    Я тку неустанной, проворной рукою:
    Хочу для грядущих столетий покорно и честно служить
    Борьбой, и трудом, и тоскою, —
    Тоскою о том, чего нет,
    Что дремлет пока, как цветок под водою,
    О том, что когда-то проснется чрез многие тысячи лет,
    Чтоб вспыхнуть падучей звездою.
    Есть много не сказанных слов
    И много созданий, не созданных ныне, —
    Их столько же, сколько песчинок среди бесконечных
                                                                                    песков
    В немой аравийской пустыне.
    <1894>

    3

    Я мечтою ловил уходящие тени,
    Уходящие тени погасавшего дня,
    Я на башню всходил, и дрожали ступени,
    И дрожали ступени под ногой у меня.
    И чем выше я шел, тем ясней рисовались,
    Тем ясней рисовались очертанья вдали,
    И какие-то звуки вокруг раздавались,
    Вкруг меня раздавались от Небес и Земли.
    Чем я выше всходил, тем светлее сверкали,
    Тем светлее сверкали выси дремлющих гор,
    И сияньем прощальным как будто ласкали,
    Словно нежно ласкали отуманенный взор.
    А внизу подо мною уж ночь наступила,
    Уже ночь наступила для уснувшей Земли,
    Для меня же блистало дневное светило,
    Огневое светило догорало вдали.
    Я узнал, как ловить уходящие тени,
    Уходящие тени потускневшего дня,
    И всё выше я шел, и дрожали ступени,
    И дрожали ступени под ногой у меня.
    <1894>

    4. Камыши

    Полночной порою в болотной глуши
    Чуть слышно, бесшумно, шуршат камыши.
    О чем они шепчут? О чем говорят?
    Зачем огоньки между ними горят?
    Мелькают, мигают — и снова их нет.
    И снова забрезжил блуждающий свет.
    Полночной порой камыши шелестят.
    В них жабы гнездятся, в них змеи свистят.
    В болоте дрожит умирающий лик.
    То месяц багровый печально поник.
    И тиной запахло. И сырость ползет.
    Трясина заманит, сожмет, засосет.
    «Кого? Для чего?» — камыши говорят.
    «Зачем огоньки между нами горят?»
    Но месяц печальный безмолвно поник.
    Не знает. Склоняет всё ниже свой лик.
    И вздох повторяя погибшей души,
    Тоскливо, бесшумно, шуршат камыши.
    <1895>

    5

    Я вольный ветер, я вечно вею,
    Волную волны, ласкаю ивы,
    В ветвях вздыхаю, вздохнув, немею,
    Лелею травы, лелею нивы.
    Весною светлой, как вестник мая,
    Целую ландыш, в мечту влюбленный,
    И внемлет ветру лазурь немая, —
    Я вею, млею, воздушный, сонный.
    В любви неверный, расту циклоном,
    Взметаю тучи, взрываю море,
    Промчусь в равнинах протяжным стоном —
    И гром проснется в немом просторе.
    Но, снова легкий, всегда счастливый,
    Нежней, чем фея ласкает фею,
    Я льну к деревьям, дышу над нивой
    И, вечно вольный, забвеньем вею.
    <1897>

    6. К Бодлеру

    Как страшно-радостный и близкий мне пример,
    Ты всё мне чудишься, о царственный Бодлер,
    Любовник ужасов, обрывов и химер!
    Ты, павший в пропасти, но жаждавший вершин,
    Ты, видевший лазурь сквозь тяжкий желтый сплин,
    Ты, между варваров заложник-властелин!
    Ты, знавший Женщину, как демона мечты,
    Ты, знавший Демона, как духа красоты,
    Сам с женскою душой, сам властный демон ты!
    Познавший таинства мистических ядов,
    Понявший образность гигантских городов.
    Поток бурлящийся, рожденный царством льдов!
    Ты, в чей богатый дух навек перелита
    В одну симфонию трикратная мечта:
    Благоухания, и звуки, и цвета!
    Ты — дух, блуждающий в разрушенных мирах,
    Где привидения друг в друге будят страх,
    Ты — черный, призрачный, отверженный монах
    Пребудь же призраком навек в душе моей,
    С тобой дай слиться мне, о маг и чародей,
    Чтоб я без ужаса мог быть среди людей!
    1899

    7. Безветрие

    Я чувствую какие-то прозрачные пространства
    Далёко в беспредельности, свободной от всего;
    В них нет ни нашей радуги, ни звездного убранства
    В них всё хрустально-призрачно, воздушно
                                                                и мертво.
    Безмерными провалами небесного Эфира
    Они как бы оплотами от нас ограждены,
    И в центре мироздания они всегда вне мира,
    Светлей снегов нетающих нагорной вышины.
    Нежней, чем ночью лунною дрожанье паутины,
    Нежней, чем отражения перистых облаков,
    Чем в замысле художника рождение картины,
    Чем даль навек утраченных родимых берегов.
    И только те, что в сумраке скитания земного
    Об этих странах помнили, всегда лишь их любя,
    Оттуда в мир пришедшие, туда вернутся снова,
    Чтоб в царствии безветрия навек забыть себя.
    <1900>

    8. Придорожные травы

    Спите, полумертвые увядшие цветы,
    Так и не узнавшие расцвета красоты,
    Близ путей заезженных взращенные творцом,
    Смятые невидевшим тяжелым колесом.
    В час, когда все празднуют рождение весны,
    В час, когда сбываются несбыточные сны,
    Всем дано безумствовать, лишь вам одним нельзя,
    Возле вас раскинулась заклятая стезя.
    Вот, полуизломаны, лежите вы в пыли,
    Вы, что в небо дальнее светло глядеть могли,
    Вы, что встретить счастие могли бы, как и все,
    В женственной, в нетронутой, в девической красе.
    Спите же, взглянувшие на страшный пыльный путь,
    Вашим равным — царствовать, а вам — навек уснуть,
    Богом обделенные на празднике мечты,
    Спите, не видавшие расцвета красоты.
    1900

    9. Я не знаю мудрости

    Я не знаю мудрости, годной для других,
    Только мимолетности я влагаю в стих.
    В каждой мимолетности вижу я миры,
    Полные изменчивой радужной игры.
    Не кляните, мудрые. Что вам до меня?
    Я ведь только облачко, полное огня.
    Я ведь только облачко. Видите: плыву.
    И зову мечтателей… Вас я не зову!
    <1902>

    10. Прерывистый шелест

    Есть другие планеты, где ветры певучие тише,
    Где небо бледнее, травы тоньше и выше,
    Где прерывисто льются
    Переменные светы,
    Но своей переменою только ласкают, смеются.
    Есть иные планеты,
    Где мы были когда-то,
    Где мы будем потом.
    Не теперь, а когда, потеряв —
    Себя потеряв без возврата,
    Мы будем любить истомленные стебли седых
                                                 шелестящих трав,
    Без аромата,
    Тонких, высоких, как звезды — печальных,
    Любящих сонный покой мест погребальных,
    Над нашей могилою спящих
    И тихо, так тихо, так сумрачно-тихо под луной
                                                      шелестящих.
    <1903>

    11. Гимн Солнцу

    Жизни податель,
    Светлый создатель,
    Солнце, тебя я пою!
    Пусть хоть несчастной
    Сделай, но страстной,
    Жаркой и властной
    Душу мою!
    Жизни податель,
    Бог и создатель,
    Страшный сжигающий свет!
    Дай мне — на пире
    Звуком быть в лире, —
    Лучшего в мире
    Счастия нет!
    <1903>

    12. Лунный свет

    Легкий лист, на липе млея,
              Лунный луч в себя вобрал —
    Спит зеленая аллея,
              Лишь вверху поет хорал.
    Это — лунное томленье,
              С нежным вешним ветерком,
    Легкость ласк влагает в пенье
              Лип, загрезивших кругом.
    И в истоме замиранья
              Их вершины в сладком сне
    Слышат лунное сиянье,
              Слышат ветер в вышине.
    Свет Луны и ветер вешний,
              Бледный ландыш спит в тени,
    Грезя, видит сон нездешний,
              Дню хранит свои огни.
    Полон зыблемого звона,
              Легкой грезы и весны,
    С голубого небосклона
              Принимает луч Луны.
    Лик Луны, любовь лелея,
              Мир чарует с высоты.
    Спит зеленая аллея,
              Спят деревья и цветы.
    <1905>

    13. Творцам сих садов

    О, страдатели, насаждатели, о, садовники сих садов,
    С разнородными вам породами бой готовится, бой готов.
    Чуть посадите семя светлое, семя темное тут как тут,
    Чуть посадите стебель крепкий вы, травы цепкие здесь растут.
    Чуть посадите цвет небесный вы, голубой цветок, и как снег,
    Чуть посадите нежно-алый цвет, слышен тихий шаг, слышен бег.
    Над цветком — часы и толпы минут, вот подкралися, вот бегут,
    Стерегите их, а не то они всех не бережных стерегут.
    И когда впадут во внимание, в них воздушный звон, нежный цвет,
    И когда впадут в невнимание, это — вороны, свита бед.
    Созидатели, насаждатели, вы, садовники сих садов,
    Цепки травы — прочь, и глядите в Ночь, тьмы минут — дадут вам
                                                                                           цветов.
    <1909>

    14. Тишь

    Вот она — неоглядная ширь океана, который зовется
                                                                       Великим
    И который Моаной зовут в Гавайики, в стране Маори.
    Человек островов, что вулканами встали, виденьем
                                                     возник смуглоликим.
    И кораллы растут, и над синей волной — без числа
                                                            острова-алтари.
    <1912>

    15. Кто кого

    Настигаю. Настигаю. Огибаю. Обгоню.
    Я колдую. Вихри чую. Грею сбрую я коню.
    Конь мой спорый. Топи, боры, степи, горы
                                                          пролетим.
    Жарко дышит. Мысли слышит. Конь — огонь
                                                       и побратим.
    Враг мой равен. Полноправен. Чей скорей
                                                  вскипит бокал?
    Настигаю. Настигаю. Огибаю. Обогнал.
    1915

    16. Капля

    В глухой колодец, давно забытый, давно без жизни
                                                                и без воды,
    Упала капля — не дождевая, упала капля ночной звезды.
    Она летела стезей падучей и догорела почти дотла,
    И только искра, и только капля одна сияла, еще светла.
    Она упала не в многоводье, не в полногласье воды
                                                                речной,
    Не в степь, где воля, не в зелень рощи, не в чащу веток
                                                                стены лесной.
    Спадая с неба, она упала не в пропасть моря,
                                                                не в водопад,
    И не на поле, не в ровность луга, и не в богатый
                                                                цветами сад.
    В колодец мертвый, давно забытый, где тосковало
                                                                без влаги дно,
    Она упала снежинкой светлой, от выси неба к земле —
                                                                звено.
    Когда усталый придешь случайно к тому колодцу
                                                                в полночный час,
    Воды там много, в колодце — влага, и в сердце песня,
                                                                в душе — рассказ.
    Но чуть на грани земли и неба зеленоватый мелькнет
                                                                рассвет,
    Колодец меркнет, и лишь по краю — росистой влаги
                                                                белеет след.
    <1924>

    Ф. К. Сологуб (1863–1927)

    17. Восьмидесятники

    Среди шатания в умах и общей смуты,
    Чтобы внимание подростков поотвлечь
    И наложить на пагубные мысли путы,
    Понадобилась нам классическая речь.
    Грамматики народов мертвых изучая,
    Недаром тратили вечерние часы
    И детство резвое, и юность удалая
    В прилежном изученьи стройной их красы.
    Хирели груди их, согнутые над книгой,
    Слабели зоркие, пытливые глаза,
    Слабели мускулы, как будто под веригой,
    И гнулся хрупкий стан, как тонкая лоза.
    И вышли скромные, смиренные людишки.
    Конечно, уж они не будут бунтовать;
    Им только бы читать печатные коврижки
    Да вкусный пирожок казенный смаковать.
    1892

    18

    Я ждал, что вспыхнет впереди
    Заря и жизнь свой лик покажет
    И нежно скажет:
    «Иди!»
    Без жизни отжил я, и жду,
    Что смерть свой бледный лик покажет
    И грозно скажет:
    «Иду!»
    1892

    19

    Туман не редеет
    Молочною мглою закутана даль,
    И на сердце веет
    Печаль.
    С заботой обычной,
    Суровой нуждою влекомый к труду,
    Дорогой привычной
    Иду.
    Бледна и сурова,
    Столица гудит под туманною мглой,
    Как моря седого
    Прибой.
    Из тьмы вырастая,
    Мелькает и вновь уничтожиться в ней
    Торопится стая
    Теней.
    1892

    20

    Сквозь кисейный занавес окна
                        Мне видна
              Улицы дремотной тишь —
                        Снег на скатах крыш,
                        Ворота, забор…
    Изредка прохожие мелькнут…
                        Шумный спор
    Иногда бабенки заведут.
    1894

    21

    О царица моя! Кто же ты? Где же ты?
    По каким заповедным иль торным путям
    Пробираться к тебе? Обманули мечты,
    Обманули труды, а уму не поверю я сам.
    Молодая вдова о почившем не может, не хочет
                                                                скорбеть.
    Преждевременно дева всё знает, — и счастье ее
                                                                не манит.
    Содрогаясь от холода, клянчит старуха и прячет
                                                        истертую медь.
    Замирающий город туманом и мглою повит.
    Умирая, томятся в гирляндах живые цветы.
    Побледневший колодник сбежавший прилег, отдыхая,
                                                                в лесу у ручья.
                                      Кто же ты,
                                  Чаровница моя?
    О любви вдохновенно поет на подмостках поблекший
                                                                певец.
    Величаво идет в равнодушной толпе молодая жена.
    Что-то в воду упало, — бегут роковые обломки
                                                                колец.
    Одинокая, спешная ночь и трудна, и больна.
    Сколько странных видений и странных,
                                                         недужных тревог!
    Кто же ты, где же ты, чаровница моя?
    Недоступен ли твой светозарный чертог?
    Или встречу тебя, о царица моя?
    1894

    22

    Расцветайте, расцветающие,
    Увядайте, увядающие,
    Догорай, объятое огнем, —
    Мы спокойны, не желающие,
    Лучших дней не ожидающие,
    Жизнь и смерть равно встречающие
    С отуманенным лицом.
    1896

    23

    Друг мой тихий, друг мой дальный.
                   Посмотри, —
    Я холодный и печальный
                   Свет зари.
    Я напрасно ожидаю
                   Божества,
    В бледной жизни я не знаю
                   Торжества.
    Над землею скоро встанет
                   Ясный день,
    И в немую бездну канет
                   Злая тень, —
    И безмолвный, и печальный,
                   Поутру,
    Друг мой тайный, друг мой дальный,
                   Я умру.
    1893

    24. Звезда Маир

    Звезда Маир сияет надо мною,
                   Звезда Маир,
    И озарен прекрасною звездою
                   Далекий мир.
    Земля Ойле плывет в волнах эфира,
                   Земля Ойле,
    И ясен свет блистающий Маира
                   На той земле.
    Река Лигой в стране любви и мира,
                   Река Лигой
    Колеблет тихо ясный лик Маира
                   Своей волной.
    Бряцанье лир, цветов благоуханье,
                   Бряцанье лир
    И песни жен слились в одно дыханье,
                   Хваля Маир.
    1898

    25. Лунная колыбельная

    Я не знаю много песен, знаю песенку одну,
    Я спою ее младенцу, отходящему ко сну.
    Колыбельку я рукою осторожною качну.
    Песенку спою младенцу, отходящему ко сну.
    Тихий ангел встрепенется, улыбнется, погрозится шалуну
    И шалун ему ответит: «Ты не бойся, ты не дуйся,
                                                                я засну»
    Ангел сядет к изголовью, улыбаясь шалуну,
    Сказки тихие расскажет отходящему ко сну.
    Он про звездочки расскажет, он расскажет про луну,
    Про цветы в раю высоком, про небесную весну.
    Промолчит про тех, кто плачет, кто томится в полону,
    Кто закован, зачарован, кто влюбился в тишину.
    Кто томится, не ложится, долго смотрит на луну,
    Тихо сидя у окошка, долго смотрит в вышину, —
    Тот поникнет, и не крикнет и не пикнет, и поникнет
                                                                в глубину,
    И на речке с легким плеском круг за кругом пробежит
                                                                волна в волну.
    Я не знаю много песен, знаю песенку одну,
    Я спою ее младенцу, отходящему ко сну.
    Я на ротик роз раскрытых росы тихие стряхну,
    Глазки-светики-цветочки песней тихою сомкну.
    1907

    26. Триолет

    Лежу в траве на берегу
    Ночной реки и слышу плески.
    Пройдя поля и перелески,
    Лежу в траве на берегу.
    На отуманенном лугу
    Зеленые мерцают блески.
    Лежу в траве на берегу
    Ночной реки и слышу плески.
    1913

    В. Я. Брюсов (1873–1924)

    27. Творчество

    Тень несозданных созданий
    Колыхается во сне,
    Словно лопасти латаний
    На эмалевой стене.
    Фиолетовые руки
    На эмалевой стене
    Полусонно чертят звуки
    В звонко-звучной тишине.
    И прозрачные киоски,
    В звонко-звучной тишине,
    Вырастают, словно блестки,
    При лазоревой луне.
    Всходит месяц обнаженный
    При лазоревой луне…
    Звуки реют полусонно,
    Звуки ластятся ко мне.
    Тайны созданных созданий
    С лаской ластятся ко мне,
    И трепещет тень латаний
    На эмалевой стене.
    1895

    28. Тени

    Сладострастные тени на темной постели окружили, легли,
                                                                притаились, манят.
    Наклоняются груди, сгибаются спины, веет жгучий, тягучий,
                                                                глухой аромат.
    И, без силы подняться, без воли прижаться и вдавить свои
                                                                пальцы в округлости плеч,
    Точно труп наблюдаю бесстыдные тени в раздражающем блеске
                                                                курящихся свеч;
    Наблюдаю в мерцаньи колен изваянья, беломраморность бедер,
                                                                оттенки волос…
    А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает тела
                                                                в разноцветный хаос.
    О, далекое утро на вспененном взморье, странно-алые краски
                                                                стыдливой зари!
    О, весенние звуки в серебряном сердце и твой сказочно-ласковый
                                                                образ, Мари!
    Это утро за ночью, за мигом признания, перламутрово-чистое
                                                                утро любви,
    Это утро, и воздух, и солнце, и чайки, и везде — точно
                                                                отблеск — улыбки твои!
    Озаренный, смущенный, ребенок влюбленный, я бессильно
                                                                плыву в безграничности грез…
    А дымящее пламя взвивается в вихре и сливает мечты
                                                                в разноцветный хаос.
    1895

    29. Туманные ночи

                        Вся дрожа, я стою на подъезде
              Перед дверью, куда я вошла накануне,
    И в печальные строфы слагаются буквы созвездий.
              О, туманные ночи в палящем июне!
                        Там, вот там, на закрытой террасе
              Надо мной наклонялись зажженные очи,
    Дорогие черты, искаженные в страстной гримасе.
              О, туманные ночи! туманные ночи!
                        Вот и тайна земных наслаждений…
              Но такой ли ее я ждала накануне!
    Я дрожу от стыда — я смеюсь! Вы солгали мне, тени!
              Вы солгали, туманные ночи в июне!
    1895

    30. Ночью

    Дремлет Москва, словно самка спящего страуса,
    Грязные крылья по темной почве раскинуты,
    Кругло-тяжелые веки безжизненно сдвинуты,
    Тянется шея — беззвучная, черная Яуза.
    Чуешь себя в африканской пустыне на роздыхе.
    Чу! что за шум? не летят ли арабские всадники?
    Нет! качая грузными крыльями в воздухе,
    То приближаются хищные птицы — стервятники.
    Падали запах знаком крылатым разбойникам,
    Грозен голос близкого к жизни возмездия.
    Встанешь, глядишь… а они всё кружат над
                                                            покойником,
    В небе ж тропическом ярко сверкают созвездия.
    1895

    31

    Побледневшие звезды дрожали,
    Трепетала листва тополей,
    И, как тихая греза печали,
    Ты прошла по заветной аллее.
    По аллее прошла ты и скрылась…
    Я дождался желанной зари,
    И туманная грусть озарилась
    Серебристою рифмой Марии.
    1896

    32. В Дамаск

    Губы мои приближаются
              К твоим губам,
    Таинства снова свершаются,
              И мир как храм.
    Мы, как священнослужители,
              Творим обряд.
    Строго в великой обители
              Слова звучат.
    Ангелы, ниц преклоненные,
              Поют тропарь.
    Звезды — лампады зажженные,
              И ночь — алтарь.
    Что нас влечет с неизбежностью,
              Как сталь магнит?
    Дышим мы страстью и нежностью,
              Но взор закрыт.
    Водоворотом мы схвачены
              Последних ласк.
    Вот он, от века назначенный,
              Наш путь в Дамаск!
    1903

    33. Конь Блед (Отрывок)

    Улица была — как буря. Толпы проходили,
    Словно их преследовал неотвратимый Рок.
    Мчались омнибусы, кэбы и автомобили,
    Был неисчерпаем яростный людской поток.
    Вывески, вертясь, сверкали переменным оком,
    С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;
    В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком
    Выкрики газетчиков и щелканье бичей.
    Лили свет безжалостный прикованные луны,
    Луны, сотворенные владыками естеств.
    В этом свете, в этом гуле — души были юны,
    Души опьяневших, пьяных городом существ.
    1903

    34. Фонарики

    Столетия — фонарики! о, сколько вас во тьме,
    На прочной нити времени, протянутой в уме!
    Огни многообразные, вы тешите мой взгляд…
    То яркие, то тусклые фонарики горят.
    Сверкают, разноцветные, в причудливом саду,
    В котором, очарованный, и я теперь иду.
    Вот пламенники красные — подряд по десяти.
    Ассирия! Ассирия! мне мимо не пройти!
    Хочу полюбоваться я на твой багряный свет:
    Цветы в крови, трава в крови, и в небе красный след.
    А вот гирлянда желтая квадратных фонарей.
    Египет! сила странная в неяркости твоей!
    Пронизывает глуби все твой беспощадный луч,
    И тянется властительно с земли до хмурых туч.
    Но что горит высоко там, и что слепит мой взор?
    Над озером, о Индия, застыл твой метеор.
    Взнесенный, неподвижен он, в пространствах — брат
                                                                         звезде,
    Но пляшут отражения, как змеи, по воде.
    Широкая, свободная, аллея вдаль влечет,
    Простым, но ясным светочем украшен строгий вход.
    Тебя ли не признаю я, святой Периклов век!
    Ты ясностью, прекрасностью победно мрак рассек!
    Вхожу: всё блеском залито, все сны воплощены,
    Все краски, все сверкания, все тени сплетены!
    О Рим, свет ослепительный одиннадцати чаш:
    Ты — белый, торжествующий, ты нам родной, ты наш!
    Век Данте — блеск таинственный, зловеще золотой…
    Лазурное сияние, о Леонардо, твой!..
    Большая лампа Лютера — луч, устремленный вниз…
    Две маленькие звездочки, век суетных маркиз…
    Сноп молний — Революция! За ним громадный шар,
    О ты! век девятнадцатый, беспламенный пожар!
    И вот стою ослепший я, мне дальше нет дорог,
    А сумрак отдаления торжественен и строг.
    К сырой земле лицом припав, я лишь могу глядеть,
    Как вьется, как сплетается огней мелькнувших сеть.
    Но вам молюсь, безвестные! еще в ночной тени
    Сокрытые, не жившие, грядущие огни!
    1904

    35. Холод

    Холод, тело тайно сковывающий,
    Холод, душу очаровывающий…
    От луны лучи протягиваются,
    К сердцу иглами притрагиваются.
    В этом блеске — всё осилившая власть,
    Умирает обескрылевшая страсть.
    Всё во мне — лишь смерть и тишина,
    Целый мир — лишь твердь и в ней луна.
    Гаснут в сердце невзлелеянные сны,
    Гибнут цветики осмеянной весны.
    Снег сетями расстилающимися
    Вьет над днями забывающимися,
    Над последними привязанностями,
    Над святыми недосказанностями!
    1906

    36. Встреча

    Близ медлительного Нила, там, где озеро Мерида,
                                                     в царстве пламенного Ра,
    Ты давно меня любила, как Озириса Изида, друг, царица
                                                                            и сестра!
    И клонила пирамида тень на наши вечера.
    Вспомни тайну первой встречи, день, когда во храме
                                       пляски увлекли нас в темный круг,
    Час, когда погасли свечи, и когда, как в странной сказке,
                                                  каждый каждому был друг,
    Наши речи, наши ласки, счастье, вспыхнувшее вдруг!
    Разве ты, в сияньи бала, легкий стан склонив мне в руки,
                                                          через завесу времен.
    Не расслышала кимвала, не постигла гимнов звуки
                                                      и толпы ответный стон?
    Не сказала, что разлуки — кончен, кончен долгий сон!
    Наше счастье — прежде было, наша страсть —
                     воспоминанье, наша жизнь — не в первый раз,
    И, за временной могилой, неугасшие желанья с прежней
                                                             силой дышат в нас,
    Как близ Нила, в час свиданья, в роковой и краткий час!
    1906, 1907

    37

    Воздух живительный, воздух смолистый
                        Я узнаю.
    Свет не слепит, упоительный, чистый,
                        Словно в раю.
    Узкой тропинкой к гранитам прибрежным
                        Вышел, стою.
    Нежу простором, суровым и нежным,
                        Душу мою.
    Сосны недвижны на острове, словно
                        В дивном краю.
    Тихие волны лепечут любовно
                        Сказку свою.
    Вот где дозволило божье пристрастье
                        Мир бытию!
    Веет такое же ясное счастье
                        Только в раю.
    1908

    38. Сухие листья

    Сухие листья, сухие листья,
    Сухие листья, сухие листья,
    Под тусклым ветром, кружат, шуршат,
    Сухие листья, сухие листья,
    Под тусклым ветром сухие листья,
    Кружась, что шепчут, что говорят?
    Трепещут сучья под тусклым ветром;
    Сухие листья, под тусклым ветром,
    Что говорят нам, нам шепчут что?
    Трепещут листья, под тусклым ветром,
    Лепечут листья, под тусклым ветром,
    Но слов не понял никто, никто!
    Меж черных сучьев синеет небо,
    Так странно нежно синеет небо,
    Так странно нежно прозрачна даль.
    Меж голых сучьев прозрачно небо,
    Над черным прахом синеет небо,
    Как будто небу земли не жаль.
    Сухие листья шуршат о смерти,
    Кружась под ветром, шуршат о смерти:
    Они блестели, им время тлеть.
    Прозрачно небо. Шуршат о смерти
    Сухие листья, — чтоб после смерти
    В цветах весенних опять блестеть!
    1913

    И. Ф. Анненский (1856–1909)

    39 (Музыка отдаленной шарманки)

    Падает снег,
    Мутный и белый и долгий,
    Падает снег,
    Заметая дороги,
    Засыпая могилы,
    Падает снег…
    Белые влажные звезды!
    Я так люблю вас,
    Тихие гостьи оврагов!
    Холод и нега забвенья
    Сердцу так сладки…
    О, белые звезды… Зачем же,
    Ветер, зачем ты свеваешь,
    Жгучий мучительный ветер,
    С думы и черной и тяжкой,
    Точно могильная насыпь,
    Белые блестки мечты?..
    В поле зачем их уносишь?
    Если б заснуть,
    Но не навеки,
    Если б заснуть
    Так, чтобы после проснуться,
    Только под небом лазурным…
    Новым, счастливым, любимым…
    1900

    40. Кэк-уок на цимбалах

    Молоточков лапки цепки,
    Да гвоздочков шапки крепки,
              Что не раз их,
              Пустоплясых,
              Там позастревало.
    Молоточки топотали,
    Мимо точки попадали,
              Что ни мах,
              На струнах
              Как и не бывало.
    Пали звоны топотом, топотом,
    Стали звоны ропотом, ропотом,
              То сзываясь,
              То срываясь,
              То дробя кристалл.
    В струнах, полных холода, холода,
    Пели волны молодо, молодо,
              И буруном
              Гул по струнам
              Следом пролетал.
    С звуками кэк-уока,
    Ожидая мокка,
    Во мгновенье ока
    Что мы не съедим…
    И Махмет-Мамаям,
    Ни зимой, ни маем
    Нами не внимаем,
              Он необходим.
    Молоточков цепки лапки,
    Да гвоздочков крепки шапки,
              Что не раз их,
              Пустоплясых,
              Там позастревало.
    Молоточки налетают.
    Мало в точки попадают,
              Мах да мах,
              Жизни… ах,
              Как и не бывало.
    <1904>

    41. Тоска отшумевшей грозы

    Сердце ль не томилося
              Желанием грозы,
    Сквозь вспышки бело-алые?
    А теперь влюбилося
              В бездонность бирюзы,
    В ее глаза усталые.
    Всё, что есть лазурного,
              Излилося в лучах
    На зыби златошвейные,
    Всё, что там безбурного
              И с ласкою в очах, —
    В сады зеленовейные.
    В стекла бирюзовые
              Одна глядит гроза
    Из чуждой ей обители…
    Больше не суровые,
              Печальные глаза,
    Любили ль вы, простите ли?..
    1904

    42. Träumerei[16]

    Сливались ли это тени,
    Только тени в лунной ночи мая?
    Это блики, или цветы сирени
    Там белели, на колени
              Ниспадая?
    Наяву ль и тебя ль безумно
              И бездумно
    Я любил в томных тенях мая?
              Припадая к цветам сирени.
    Лунной ночью, лунной ночью мая,
              Я твои ль целовал колени.
    Разжимая их и сжимая,
    В томных тенях, в томных тенях мая?
    Или сад был одно мечтанье
    Лунной ночи, лунной ночи мая?
    Или сам я лишь тень немая?
    Иль и ты лишь мое страданье,
              Дорогая,
    Оттого, что нам нет свиданья
    Лунной ночью, лунной ночью мая…
    1906

    43. Призраки

    И бродят тени, и молят тени:
                   «Пусти, пусти!»
    От этих лунных осеребрений
                   Куда ж уйти?
    Зеленый призрак куста сирени
                   Прильнул к окну…
    Уйдите, тени, оставьте, тени,
                   Со мной одну…
    Она недвижна, она немая,
                   С следами слез,
    С двумя кистями сиреней мая
                   В извивах кос…
    Но и неслышным я верен пеням,
                   И, как в бреду,
    На гравий сада я по ступеням
                   За ней сойду…
    О бледный призрак, скажи скорее
                   Мои вины,
    Покуда стекла на галерее
                   Еще черны.
    Цветы завянут, цветы обманны,
                   Но я… я — твой!
    В тумане холод, в тумане раны
                   Перед зарей…
    1906

    44. Перебой ритма Сонет

    Как ни гулок, ни живуч — Ям —
    — б, утомлен и он, затих
    Средь мерцаний золотых,
    Уступив иным созвучьям.
    То-то вдруг по голым сучьям
    Прозы утра, град шутих,
    На листы веленьем щучьим
    За стихом поскачет стих.
    Узнаю вас, близкий рампе,
    Друг крылатый эпиграмм, Пэ —
    — она третьего размер.
    Вы играли уж при мер —
    — цаньи утра бледной лампе
    Танцы нежные Химер.
    <?>

    45. Вербная неделя

    В желтый сумрак мертвого апреля,
    Попрощавшись с звездною пустыней,
    Уплывала Вербная неделя
    На последней, на погиблой снежной льдине;
    Уплывала в дымах благовонных,
    В замираньи звонов похоронных,
    От икон с глубокими глазами
    И от Лазарей, забытых в черной яме.
    Стал высоко белый месяц на ущербе,
    И за всех, чья жизнь невозвратима,
    Плыли жаркие слезы по вербе
    На румяные щеки херувима.
    1907

    46. Лишь тому, чей покой таим

    Лишь тому, чей покой таим,
                   Сладко дышится…
    Полотно над окном моим
                   Не колышется.
    Ты придешь, коль верна мечтам,
                   Только та ли ты?
    Знаю: сад там, сирени там
                   Солнцем залиты.
    Хорошо в голубом огне,
                   В свежем шелесте;
    Только яркой так чужды мне
                   Чары прелести…
    Пчелы в улей там носят мед,
                   Пьяны гроздами…
    Сердце ж только во сне живет
                   Между звездами…
    <1909>

    47. Тринадцать строк

    Я хотел бы любить облака
    На заре… Но мне горек их дым:
    Так неволя тогда мне тяжка,
    Так я помню, что был молодым.
    Я любить бы их вечер хотел,
    Когда, рдея, там гаснут лучи,
    Но от жертвы их розовых тел
    Только пепел мне снится в ночи.
    Я люблю только ночь и цветы
    В хрустале, где дробятся огни,
    Потому что утехой мечты
    В хрустале умирают они…
    Потому что — цветы это ты.
    <?>

    48

    Если больше не плачешь, то слезы сотри:
    Зажигаясь, бегут по столбам фонари,
              Стали дымы в огнях веселее
              И следы золотыми в аллее…
    Только веток еще безнадежнее сеть,
    Только небу, чернея, над ними висеть.
    Если можешь не плакать, то слезы сотри:
    Забелелись далеко во мгле фонари.
              На лице твоем, ласково-зыбкий,
              Белый луч притворился улыбкой…
    Лишь теней всё темнее за ним череда,
    Только сердцу от дум не уйти никуда.
    <?>

    А. А. Блок (1880–1921)

    49

    Его встречали повсюду
    На улицах в сонные дни.
    Он шел и нес свое чудо,
    Спотыкаясь в морозной тени.
    Входил в свою тихую келью,
    Зажигал последний свет,
    Ставил лампаду веселью
    И пышный лилий букет.
    Ему дивились со смехом,
    Говорили, что он чудак.
    Он думал о шубке с мехом
    И опять скрывался во мрак.
    Однажды его проводили,
    Он весел и счастлив был,
    А утром в гроб уложили,
    И священник тихо служил.
    1902

    50

    По городу бегал черный человек.
    Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу.
    Медленный, белый подходил рассвет,
    Вместе с человеком взбирался на лестницу.
    Там, где были тихие, мягкие тени —
    Желтые полоски вечерних фонарей, —
    Утренние сумерки легли на ступени,
    Забрались в занавески, в щели дверей.
    Ах, какой бледный город на заре!
    Черный человечек плачет на дворе.
    1903

    51

    Просыпаюсь я — и в поле туманно,
    Но с моей вышки — на солнце укажу.
    И пробуждение мое безжеланно,
    Как девушка, которой я служу.
    Когда я в сумерки проходил по дороге.
    Заприметился в окошке красный огонек.
    Розовая девушка встала на пороге
    И сказала мне, что я красив и высок.
    В этом вся моя сказка, добрые люди.
    Мне больше не надо от вас ничего:
    Я никогда не мечтал о чуде —
    И вы успокойтесь — и забудьте про него.
    1903

    52

    Осень поздняя. Небо открытое,
    И леса сквозят тишиной.
    Прилегла на берег размытый
    Голова русалки больной.
    Низко ходят туманные полосы,
    Пронизали тень камыша.
    На зеленые длинные волосы
    Упадают листы, шурша.
    И опушками отдаленными
    Месяц ходит с легким хрустом и глядит,
    Но, запутана узлами зелеными,
    Не дышит она и не спит.
    Бездыханный покой очарован.
    Несказа́нная боль улеглась.
    И над миром, холодом скован,
    Пролился звонко-синий час.
    1905

    53. Незнакомка

    По вечерам над ресторанами
    Горячий воздух дик и глух,
    И правит окриками пьяными
    Весенний и тлетворный дух.
    Вдали, над пылью переулочной,
    Над скукой загородных дач,
    Чуть золотится крендель булочной,
    И раздается детский плач.
    И каждый вечер, за шлагбаумами,
    Заламывая котелки,
    Среди канав гуляют с дамами
    Испытанные остряки.
    Над озером скрипят уключины,
    И раздается женский визг,
    А в небе, ко всему приученный,
    Бессмысленно кривится диск.
    И каждый вечер друг единственный
    В моем стакане отражен
    И влагой терпкой и таинственной,
    Как я, смирён и оглушен.
    А рядом у соседних столиков
    Лакеи сонные торчат,
    И пьяницы с глазами кроликов
    «In vino veritas!»[17] кричат.
    И каждый вечер, в час назначенный
    (Иль это только снится мне?),
    Девичий стан, шелками схваченный,
    В туманном движется окне.
    И медленно, пройдя меж пьяными,
    Всегда без спутников, одна,
    Дыша духами и туманами,
    Она садится у окна.
    И веют древними поверьями
    Ее упругие шелка,
    И шляпа с траурными перьями,
    И в кольцах узкая рука.
    И странной близостью закованный,
    Смотрю за темную вуаль,
    И вижу берег очарованный
    И очарованную даль.
    Глухие тайны мне поручены,
    Мне чье-то солнце вручено,
    И все души моей излучины
    Пронзило терпкое вино.
    И перья страуса склоненные
    В моем качаются мозгу,
    И очи синие бездонные
    Цветут на дальнем берегу.
    В моей душе лежит сокровище,
    И ключ поручен только мне!
    Ты право, пьяное чудовище!
    Я знаю: истина в вине.
    1906

    54. Незнакомка (Отрывок из пьесы)

    Г о л у б о й
    В блеске зимней ночи тающая,
    Обрати ко мне твой лик.
    Ты, снегами тихо веющая,
    Подари мне легкий снег.
         Она обращает очи к нему.
    Н е з н а к о м к а
    Очи — звезды умирающие,
    Уклонившись от пути.
    О тебе, мой легковеющий,
    Я грустила в высоте.
         Его голубой плащ осыпан снежными звездами.
    Г о л у б о й
    В синеве твоей морозной
    Много звезд.
    Под рукой моей железной
    Светлый меч.
    Н е з н а к о м к а
    Опусти в руке железной
    Светлый меч.
    В синеве моей морозной
    Звезд не счесть.
         Голубой дремлет в бледном свете. На фоне плаща его светится луч, как будто он оперся на меч.
    Г о л у б о й
    Протекали столетья, как сны.
    Долго ждал я тебя на земле.
    Н е з н а к о м к а
    Протекали столетья, как миги.
    Я звездою в пространствах текла.
    Г о л у б о й
    Ты мерцала с твоей высоты
    На моем голубом плаще.
    Н е з н а к о м к а
    Ты гляделся в мои глаза.
    Часто на небо смотришь ты?
    Г о л у б о й
    Больше взора поднять не могу:
    Тобою, падучей, скован мой взор.
    Н е з н а к о м к а
    Ты можешь, сказать мне земные слова?
    Отчего ты весь в голубом?
    Г о л у б о й
    Я слишком долго в небо смотрел:
    Оттого — голубые глаза и плащ.
    1906

    55

    Придут незаметные белые ночи.
    И душу вытравят белым светом.
    И бессонные птицы выклюют очи.
    И буду ждать я с лицом воздетым,
    Я буду мертвый — с лицом подъятым.
    Придет, кто больше на свете любит;
    В мертвые губы меня поцелует,
    Закроет меня благовонным платом.
    Придут другие, разрыхлят глыбы,
    Зароют, — уйдут беспокойно прочь:
    Они обо мне помолиться могли бы,
    Да вот — помешала белая ночь!
    1907

    56

    Она пришла с мороза,
    Раскрасневшаяся,
    Наполнила комнату
    Ароматом воздуха и духов,
    Звонким голосом
    И совсем неуважительной к занятиям
    Болтовней.
    Она немедленно уронила на́ пол
    Толстый том художественного журнала,
    И сейчас же стало казаться,
    Что в моей большой комнате
    Очень мало места.
    Всё это было немножко досадно
    И довольно нелепо.
    Впрочем, она захотела,
    Чтобы я читал ей вслух «Макбе́та».
    Едва дойдя до пузырей земли,
    О которых я не могу говорить
                                            без волнения,
    Я заметил, что она тоже волнуется
    И внимательно смотрит в окно.
    Оказалось, что большой пестрый кот
    С трудом лепится по краю крыши,
    Подстерегая целующихся голубей.
    Я рассердился больше всего на то,
    Что целовались не мы, а голуби,
    И что прошли времена Па́оло
    и Франчески.
    1908

    57. На поле Куликовом

    1
    Река раскинулась. Течет, грустит лениво
                   И моет берега.
    Над скудной глиной желтого обрыва
                   В степи грустят стога.
    О, Русь моя! Жена моя! До боли
                   Нам ясен долгий путь!
    Наш путь — стрелой татарской древней воли
                   Пронзил нам грудь.
    Наш путь — степной, наш путь — в тоске
                                                      безбрежной,
                   В твоей тоске, о, Русь!
    И даже мглы — ночной и зарубежной —
                   Я не боюсь.
    Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
                   Степную даль.
    В степном дыму блеснет святое знамя
                   И ханской сабли сталь…
    И вечный бой! Покой нам только снится
                   Сквозь кровь и пыль…
    Летит, летит степная кобылица
                   И мнет ковыль…
    И нет конца! Мелькают версты, кручи…
                   Останови!
    Идут, идут испуганные тучи,
                   Закат в крови!
    Закат в крови! Из сердца кровь струится!
                   Плачь, сердце, плачь…
    Покоя нет! Степная кобылица
                   Несется вскачь!
    1908

    58

    Я сегодня не помню, что было вчера,
    По утрам забываю свои вечера,
    В белый день забываю огни,
    По ночам забываю дни.
    Но все ночи и дни наплывают на нас
    Перед смертью, в торжественный час.
    И тогда — в духоте, в тесноте
         Слишком больно мечтать
             О былой красоте
               И не мочь:
            Хочешь встать —
                 И ночь.
    1909

    59

    Поздней осенью из гавани
    От заметенной снегом земли
    В предназначенное плаванье
    Идут тяжелые корабли.
    В черном небе означается
    Над водой подъемный кран,
    И один фонарь качается
    На оснеженном берегу.
    И матрос, на борт не принятый,
    Идет, шатаясь, сквозь буран.
    Всё потеряно, всё выпито!
    Довольно — больше не могу…
    А берег опустелой гавани
    Уж первый легкий снег занес…
    В самом чистом, в самом нежном саване
    Сладко ли спать тебе, матрос?
    1909

    60

    Черный ворон в сумраке снежном,
    Черный бархат на смуглых плечах.
    Томный голос пением нежным
    Мне поет о южных ночах.
    В легком сердце — страсть и беспечность,
    Словно с моря мне подан знак.
    Над бездонным провалом в вечность,
    Задыхаясь, летит рысак.
    Снежный ветер, твое дыханье,
    Опьяненные губы мои…
    Валентина, звезда, мечтанье!
    Как поют твои соловьи…
    Страшный мир! Он для сердца тесен?
    В нем — твоих поцелуев бред,
    Темный мо́рок цыганских песен,
    Торопливый полет комет!
    1910

    61

    Дух пряный марта был в лунном круге.
    Под талым снегом хрустел песок.
    Мой город истаял в мокрой вьюге,
    Рыдал, влюбленный, у чьих-то ног.
    Ты прижималась всё суеверней,
    И мне казалось — сквозь храп коня —
    Венгерский танец в небесной черни
    Звенит и плачет, дразня меня.
    А шалый ветер, носясь над далью, —
    Хотел он выжечь душу мне,
    В лицо швыряя твоей вуалью
    И запевая о старине…
    И вдруг — ты, дальняя, чужая,
    Сказала с молнией в глазах:
    То душа, на последний путь вступая,
    Безумно плачет о прошлых снах,
    1910

    62

    Ночь, улица, фонарь, аптека,
    Бессмысленный и тусклый свет.
    Живи еще хоть четверть века —
    Всё будет так. Исхода нет.
    Умрешь — начнешь опять сначала
    И повторится всё, как встарь:
    Ночь, ледяная рябь канала,
    Аптека, улица, фонарь.
    1912

    63. Роза и Крест (Отрывок из пьесы)

    А л и с к а н
    Вспомните прежние игры!
    Вспомните: только весной
    Мы на поляне зеленой
    В плясках беспечных
    Коротали легкую жизнь…
    И з о р а
    Паж, не забудь: я — твоя госпожа!
    А л и с а
    Она больна, Алискан.
    И з о р а (напевает)
    «Сердцу закон непреложный…
    Радость-Страданье…»
    А л и с к а н
    Вы песню твердите,
    Которую пел кривляка наемный.
    И з о р а
    Пусть! — песню он пел не свою…
    А л и с к а н
    Какой-нибудь жалкий рыбак
    Из чужой и дикой Бретани
    Непонятную песню сложил…
    И з о р а
    Паж, ты ревнуешь? —
    Успокойся… его я не знаю… —
    Ах… кто знает? вернется пора,
    Может быть, на зеленой поляне
    К нам вернется прежняя радость…
    Нет!.. Теперь — все постыло и дико…
    Жизнь такая не явь и не сон!
    1913

    64. Анне Ахматовой

    «Красота страшна» — Вам скажут, —
    Вы накинете лениво
    Шаль испанскую на плечи,
    Красный розан — в волосах.
    «Красота проста» — Вам скажут, —
    Пестрой шалью неумело
    Вы укроете ребенка,
    Красный розан — на полу.
    Но, рассеянно внимая
    Всем словам, кругом звучащим,
    Вы задумаетесь грустно
    И твердите про себя:
    «Не страшна и не проста я;
    Я не так страшна, чтоб просто
    Убивать; не так проста я,
    Чтоб не знать, как жизнь страшна».
    1913

    65. Коршун

    Чертя за кругом плавный круг,
    Над сонным лугом коршун кружит
    И смотрит на пустынный луг. —
    В избушке мать над сыном тужит:
    «На́ хлеба, на́, на́ грудь, соси,
    Расти, покорствуй, крест неси».
    Идут века, шумит война,
    Встает мятеж, горят деревни,
    А ты всё та ж, моя страна,
    В красе заплаканной и древней. —
    Доколе матери тужить?
    Доколе коршуну кружить?
    1916

    Андрей Белый (1880–1934)

    66

    Огонечки небесных свечей
    снова борются с горестным мраком.
    И ручей
    чуть сверкает серебряным знаком.
    О поэт — говори
    о неслышном полете столетий.
    Голубые восторги твои
    ловят дети.
    Говори о безумье миров,
    завертевшихся в танцах,
    о смеющейся грусти веков,
    о пьянящих багрянцах.
    Говори
    о полете столетий.
    Голубые восторги твои
    чутко слышат притихшие дети.
    Говори…
    1903

    67. Игры кентавров

    Кентавр бородатый,
    мохнатый
    и голый
    на страже
    у леса стоит.
    С дубиной тяжелой
    от зависти вражьей
    жену и детей сторожит.
    В пещере кентавриха кормит ребенка
    пьянящим
    своим молоком.
    Шутливо трубят молодые кентавры над звонко
    шумящим
    ручьем.
    Вскочивши один на другого,
    копытами стиснувши спину,
    кусают друг друга, заржав.
    Согретые жаром тепла золотого,
    другие глядят на картину,
    а третьи валяются, ноги задрав.
    Тревожно зафыркал старик, дубиной корнистой
    взмахнув.
    В лес пасмурно-мглистый
    умчался, хвостом поседевшим вильнув.
    И вмиг присмирели кентавры, оставив затеи,
    и скопом,
    испуганно вытянув шеи,
    к пещере помчались галопом.
    1903

    68. В полях

    Солнца контур старинный,
    золотой, огневой,
    апельсинный и винный
    над червонной рекой.
    От воздушного пьянства
    онемела земля.
    Золотые пространства,
    золотые поля.
    Озаренный лучом, я
    опускаюсь в овраг.
    Чернопыльные комья
    замедляют мой шаг.
    От всего золотого
    к ручейку убегу —
    холод ветра ночного
    на зеленом лугу.
    Солнца контур старинный,
    золотой, огневой,
    апельсинный и винный
    убежал на покой.
    Убежал в неизвестность.
    Над полями легла,
    заливая окрестность,
    бледно-синяя мгла.
    Жизнь в безвременье мчится
    пересохшим ключом:
    всё земное нам снится
    утомительным сном.
    <1904>

    69. Серенада

    Ты опять у окна, вся доверившись снам, появилась…
    Бирюза, бирюза заливает окрестность…
    Дорогая,
    луна — заревая слеза —
    где-то там в неизвестность
    скатилась.
    Беспечальных седых жемчугов
    поцелуй, о пойми ты!..
    Меж кустов, и лугов, и цветов струй
    зеркальных узоры разлиты…
    Не тоскуй,
    грусть уйми ты!
    Дорогая,
    о пусть
    стая белых, немых лебедей
    меж росистых ветвей
    на струях серебристых застыла —
    одинокая грусть нас туманом покрыла.
    От тоски в жажде снов нежно крыльями плещут.
    Меж цветов светляки изумрудами блещут.
    Очерк белых грудей
    на струях точно льдина:
    это семь лебедей,
    это семь лебедей Лоэнгрина —
    лебедей
    Лоэнгрина.
    1904

    70. Ночью на кладбище

    Кладбищенский убогий сад
    И зеленеющие кочки.
    Над памятниками дрожат,
    Потрескивают огонечки.
    Над зарослями из дерев,
    Проплакавши колоколами,
    Храм яснится, оцепенев
    В ночь вырезанными крестами.
    Серебряные тополя
    Колеблются из-за ограды,
    Разметывая на поля
    Бушующие листопады.
    В колеблющемся серебре
    Бесшумное возникновенье
    Взлетающих нетопырей, —
    Их жалобное шелестенье,
    О сердце тихое мое,
    Сожженное в полдневном зное, —
    Ты погружаешься в родное,
    В холодное небытие.
    1908

    71. Тело стихий

    В лепестке лазурево-лилейном
    Мир чудесен.
    Всё чудесно в фейном, вейном, змейном
    Мире песен.
    Мы — повисли,
    Как над пенной бездною ручей.
    Льются мысли
    Блесками летающих лучей.
    1916

    Вяч. Ив. Иванов (1866–1949)

    72. Taedium phaenomeni[18]

    Кто познал тоску земных явлений,
    Тот познал явлений красоту.
              В буйном вихре вожделений,
              Жизнь хватая на лету,
    Слепы мы на красоту явлений.
    Кто познал явлений красоту,
    Тот познал мечту Гиперборея:
              Тишину и полноту
              В сердце сладостно лелея,
    Он зовет лазурь и пустоту.
    Вспоминая долгие эоны,
    Долгих нег блаженство и полон, —
              Улыбаясь, слышит звоны
              Теплых и прозрачных лон, —
    И нисходит на живые лона.
    <1911>

    73. Троицын день

    Дочь лесника незабудки рвала в осоке́
              В Троицын день;
    Веночки плела над рекой и купалась в реке
              В Троицын день…
    И бледной русалкой всплыла в бирюзовом венке.
    Гулко топор застучал по засеке лесной
              В Троицын день;
    Лесник с топором выходил за смолистой сосной
              В Троицын день;
    Тоскует и тужит, и тешет он гроб смоляной.
    Свечка в светлице средь темного леса блестит
              В Троицын день;
    Под образом блеклый веночек над мертвой грустит
              В Троицын день…
    Бор шепчется глухо. Река в осоке́ шелестит…
    <1911>

    74. Вечеровое коло

    В заревой багрянице выходила жница.
    Багряне́ц отряхнула, возмахнула серпом.
              Золот серп уронила
              («Гори, заряница!»),
              Серп вода схоронила
              На дне скупом.
    И, послушна царице, зыбких дев вереница
    Меж купавами реет («Мы сплетем хоровод!»),
              Серп исхитить не смеет
              («Звени, вечерница!»)
              И над гладью белеет
              Отуманенных вод.
    Серп в стеклянной темнице! («Промелькнула зарница!..»)
    Серп в осо́ке высокой! («Сомкнулся круг!..»)
              Над зеркальной излукой
              Мы храним, о царица,
              Серп наш, серп крутолукий —
              От твоих подруг!
    <1911>

    75. Роза обручения (Из «Газел о розе»)

    Упоена и в неге тонет роза;
    А соловей поет и стонет, роза,
    В сплетенье кущ, тобой благоуханных,
    Пока восточных гор не тронет Роза.
    Усыплена волшебным обаяньем,
    Колеблет лень и стебель клонит роза;
    А царь певцов поет — и под наитьем
    Предутренним росу уронит роза.
    О женихе поет он, о влюбленном…
    Лелеет плен и чар не гонит роза:
    В бездонных снах, с кольцом любви забвенной
    Обет одной любви хоронит роза.
    <1911>

    76. Адонис Рондель

    О розе амброзийных нег
    Не верь поэта баснословью:
    Забудь Киприды ризу вдовью,
    Адониса живой ковчег.
    Что, древле белая, как снег,
    Она его зардела кровью, —
    О розе амброзийных нег
    Не верь поэта баснословью.
    Завиден пастыря ночлег.
    Зови богиню к изголовью;
    О ней мечтай, — пронзен любовью, —
    Из волн ступающей на брег,
    О розе амброзийных нег.
    <1911>

    М. А. Волошин (1877–1932)

    77 (Из цикла «Киммерийские сумерки»)

    Я иду дорогой скорбной в мой безрадостный Коктебель…
    По нагорьям терн узорный и кустарники в серебре.
    По долинам тонким дымом розовеет внизу миндаль,
    И лежит земля страстная в черных ризах и орарях.
    Припаду я к острым щебням, к серым срывам размытых гор,
    Причащусь я горькой соли задыхающейся волны,
    Обовью я чобром, мятой и полынью седой чело.
    Здравствуй, ты, в весне распятый, мой торжественный Коктебель!
    1907

    78. Corona astralis[19] Венок сонетов

    1
    В мирах любви неверные кометы,
    Сквозь горних сфер мерцающий стожар —
    Клубы огня, мятущийся пожар,
    Вселенских бурь блуждающие светы
    Мы вдаль несем… Пусть темные планеты
    В нас видят меч грозящих миру кар, —
    Мы правим путь свой к солнцу, как Икар,
    Плащом ветров и пламени одеты.
    Но — странные, — его коснувшись, прочь
    Стремим свой бег: от солнца снова в ночь —
    Вдаль, по путям парабол безвозвратных…
    Слепой мятеж наш дерзкий дух стремит
    В багровой тьме закатов незакатных…
    Закрыт нам путь проверенных орбит!
    2
    Закрыт нам путь проверенных орбит,
    Нарушен лад молитвенного строя…
    Земным богам земные храмы строя,
    Нас жрец земли земле не причастит.
    Безумьем снов скитальный дух повит.
    Как пчелы мы, отставшие от роя!..
    Мы беглецы, и сзади наша Троя,
    И зарево наш парус багрянит.
    Дыханьем бурь таинственно влекомы,
    По свиткам троп, по росстаням дорог
    Стремимся мы. Суров наш путь и строг.
    И пусть кругом грохочут глухо громы.
    Пусть веет вихрь сомнений и обид, —
    Явь наших снов земля не истребит!
    3
    Явь наших снов земля не истребит:
    В парче лучей истают тихо зори,
    Журчанье утр сольется в дневном хоре,
    Ущербный серп истлеет и сгорит,
    Седая зыбь в алмазы раздробит
    Снопы лучей, рассыпанные в море,
    Но тех ночей, разверстых: на Фаворе,
    Блеск близких Солнц в душе не победит.
    Нас не слепят полдневные экстазы
    Земных пустынь, ни жидкие топазы,
    Ни токи смол, ни золото лучей.
    Мы шелком лун, как ризами, одеты,
    Нам ведом день немеркнущих ночей, —
    Полночных Солнц к себе нас манят светы.
    4
    Полночных Солнц к себе нас манят светы…
    В колодцах труб пытливый тонет взгляд.
    Алмазный бег вселенные стремят:
    Системы звезд, туманности, планеты,
    От Альфы Пса до Веги и от Беты
    Медведицы до трепетных Плеяд —
    Они простор небесный бороздят,
    Творя во тьме свершенья и обеты.
    О, пыль миров! О, рой священных пчел!
    Я исследил, измерил, взвесил, счел.
    Дал имена, составил карты, сметы…
    Но ужас звезд от знанья не потух.
    Мы помним все: наш древний, темный дух
    Ах, не крещен в глубоких водах Леты!
    5
    Ах, не крещен в глубоких водах Леты
    Наш звездный дух забвением ночей!
    Он не испил от Орковых ключей,
    Он не принес подземные обеты.
    Не замкнут круг. Заклятья недопеты…
    Когда для всех сапфирами лучей
    Сияет день, журчит в полях ручей, —
    Для нас во мгле слепые бродят светы,
    Шуршит тростник, мерцает тьма болот,
    Напрасный ветр свивает и несет
    Осенний рой теней Персефонеи,
    Печальный взор вперяет в ночь Пелид…
    Но он еще тоскливей и грустнее,
    Наш горький дух… И память нас томит.
    6
    Наш горький дух… (И память нас томит…)
    Наш горький дух пророс из тьмы, как травы,
    В нем навий яд, могильные отравы.
    В нем время спит, как в недрах пирамид.
    Но ни порфир, ни мрамор, ни гранит
    Не создадут незыблемой оправы
    Для роковой, пролитой в вечность лавы,
    Что в нас свой ток невидимо струит.
    Гробницы Солнц! Миров погибших Урна!
    И труп Луны и мертвый лик Сатурна —
    Запомнит мозг и сердце затаит:
    В крушеньях звезд рождалась жизнь и крепла,
    Но дух устал от свеянного пепла, —
    В нас тлеет боль внежизненных обид!
    7
    В нас тлеет боль внежизненных обид,
    Томит печаль, и глухо точит пламя,
    И всех скорбей развернутое знамя
    В ветрах тоски уныло шелестит.
    Но пусть огонь и жалит и язвит
    Певучий дух, задушенный телами, —
    Лаокоон, опутанный узлами
    Горючих змей, напрягся… и молчит.
    И никогда — ни счастье этой боли,
    Ни гордость уз, ни радости неволи,
    Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы
    Не отдадим за все забвенья Леты!
    Грааль скорбей несем по миру мы —
    Изгнанники, скитальцы и поэты!
    8
    Изгнанники, скитальцы и поэты —
    Кто жаждал быть, но стать ничем не смог…
    У птиц — гнездо, у зверя — темный лог,
    А посох — нам и нищенства заветы.
    Долг не свершен, не сдержаны обеты,
    Не пройден путь, и жребий нас обрек
    Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог…
    Расплескан мед, и песни недопеты.
    О, в срывах воль найти, познать себя
    И, горький стыд смиренно возлюбя,
    Припасть к земле, искать в пустыне воду,
    К чужим шатрам идти просить свой хлеб,
    Подобным стать бродячему рапсоду —
    Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.
    9
    Тому, кто зряч, но светом дня ослеп, —
    Смысл голосов, звук слов, событий звенья,
    И запах тел, и шорохи растенья —
    Весь тайный строй сплетений, швов и скреп
    Раскрыт во тьме. Податель света — Феб
    Дает слепцам глубинные прозренья.
    Скрыт в яслях бог. Пещера заточенья
    Превращена в Рождественский Вертеп.
    Праматерь ночь, лелея в темном чреве
    Скупым Отцом ей возвращенный плод,
    Свои дары избраннику несет —
    Тому, кто в тьму был Солнцем ввергнут в гневе,
    Кто стал слепым игралищем судеб,
    Тому, кто жив и брошен в темный склеп.
    10
    Тому, кто жив и брошен в темный склеп,
    Видны края расписанной гробницы:
    И Солнца челн, богов подземных лица,
    И строй земли: в полях маис и хлеб,
    Быки идут, жнет серп, бьет колос цеп,
    В реке плоты, спит зверь, вьют гнезда птицы, —
    Так видит он из складок плащаницы
    И смену дней, и ход людских судеб.
    Без радости, без слез, без сожаленья
    Следить людей напрасные волненья,
    Без темных дум, без мысли «почему?»,
    Вне бытия, вне воли, вне желанья,
    Вкусив покой, неведомый тому,
    Кому земля — священный край изгнанья.
    11
    Кому земля — священный край изгнанья,
    Того простор полей не веселит,
    Но каждый шаг, но каждый миг таит
    Иных миров в себе напоминанья.
    В душе встают неясные мерцанья,
    Как будто он на камнях древних плит
    Хотел прочесть священный алфавит
    И позабыл понятий начертанья.
    И бродит он в пыли земных дорог —
    Отступник жрец, себя забывший бог,
    Следя в вещах знакомые узоры.
    Он тот, кому погибель не дана,
    Кто, встретив смерть, в смущенье клонит взоры,
    Кто видит сны и помнит имена.
    12
    Кто видит сны и помнит имена,
    Кто слышит трав прерывистые речи,
    Кому ясны идущих дней предтечи,
    Кому поет влюбленная волна;
    Тот, чья душа землей убелена,
    Кто бремя дум, как плащ, принял на плечи,
    Кто возжигал мистические свечи,
    Кого влекла Изиды пелена.
    Кто не пошел искать земной услады
    Ни в плясках жриц, ни в оргиях менад,
    Кто в чашу нег не выжал виноград,
    Кто, как Орфей, нарушив все преграды,
    Все ж не извел родную тень со дна, —
    Тому в любви не радость встреч дана.
    13
    Тому в любви не радость встреч дана,
    Кто в страсти ждал не сладкого забвенья,
    Кто в ласках тел не ведал утоленья,
    Кто не испил смертельного вина.
    Страшится он принять на рамена
    Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья,
    Не хочет уз и рвет живые звенья,
    Которыми связует нас Луна.
    Своей тоски — навеки одинокой,
    Как зыбь морей пустынной и широкой, —
    Он не отдаст. Кто оцет жаждал — тот
    И в самый миг последнего страданья
    Не мирный путь блаженства изберет,
    А темные восторги расставанья.
    14
    А темные восторги расставанья,
    А пепел грез и боль свиданий — нам.
    Нам не ступать по синим лунным льнам,
    Нам не хранить стыдливого молчанья.
    Мы шепчем всем ненужные признанья,
    От милых рук бежим к обманным снам,
    Не видим лиц и верим именам,
    Томясь в путях напрасного скитанья.
    Со всех сторон из мглы глядят на нас
    Зрачки чужих, всегда враждебных глаз.
    Ни светом звезд, ни солнцем не согреты,
    Стремим свой путь в пространствах вечной тьмы,
    В себе несем свое изгнанье мы —
    В мирах любви неверные кометы!
    15
    В мирах любви, — неверные кометы, —
    Закрыт нам путь проверенных орбит!
    Явь наших снов земля не истребит, —
    Полночных Солнц к себе нас манят светы.
    Ах, не крещен в глубоких водах Леты
    Наш горький дух, и память нас томит.
    В нас тлеет боль внежизненных обид —
    Изгнанники, скитальцы и поэты!
    Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.
    Тому, кто жив и брошен в темный склеп,
    Кому земля — священный край изгнанья,
    Кто видит сны и помнит имена, —
    Тому в любви не радость встреч дана,
    А темные восторги расставанья!
    1909

    И. А. Бунин (1870–1953)

    79. Песнь о Гайавате (Отрывок)

    Если спросите, откуда
    Эти сказки и легенды
    С их лесным благоуханьем,
    Влажной свежестью долины,
    Голубым дымком вигвамов,
    Шумом рек и водопадов,
    Шумом, диким и стозвучным,
    Как в горах раскаты грома? —
    Я скажу вам, я отвечу:
    «От лесов, равнин пустынных,
    От озер Страны Полночной,
    Из страны Оджибуэев,
    Из страны Дакотов диких,
    С гор и тундр, с болотных топей,
    Где среди осоки бродит
    Цапля сизая, Шух-шух-га.
    Повторяю эти сказки,
    Эти старые преданья,
    По напевам сладкозвучным
    Музыканта Навадаги».
    Если спросите, где слышал,
    Где нашел их Навадага, —
    Я скажу вам, я отвечу:
    «В гнездах певчих птиц, по рощам,
    На прудах, в норах бобровых,
    На лугах, в следах бизонов,
    На скалах, в орлиных гнездах.
    Эти песни раздавались
    На болотах и на топях,
    В тундрах севера печальных:
    Читовейк, зуек, там пел их,
    Манг, нырок, гусь дикий, Вава,
    Цапля сизая, Шух-шух-га,
    И глухарка, Мушкодаза».
    1898

    Максим Горький (1868–1936)

    80. Песня о Буревестнике

    Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный.
    То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы.
    В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.
    Чайки стонут перед бурей, — стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.
    И гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.
    Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
    Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
    Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады.
    Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.
    Вот он носится, как демон, — гордый, черный демон бури, — и смеется, и рыдает… Он над тучами смеется, он от радости рыдает!
    В гневе грома — чуткий демон — он давно усталость слышит,
    он уверен, что не скроют тучи солнца, — нет, не скроют!
    Ветер воет… Гром грохочет…
    Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи вьются в море, исчезая, отраженья этих молний.
    — Буря! Скоро грянет буря!
    Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:
    — Пусть сильнее грянет буря!
    1901

    Саша Черный (1880–1932)

    81. Гармония

    Подражание древним
    Роза прекрасна по форме и запах имеет приятный.
    Болиголов некрасив и при этом ужасно воняет.
    Байрон, и Шиллер, и Скотт совершенны и духом
                                                                          и телом.
    Но безобразен Буренин, и дух от него нехороший.
    Тихо приветствую мудрость любезной природы —
    Ловкой рукою она ярлыки налепляет:
    Даже слепой различит, что серна, свинья и гиена
    Так и должны быть — серной, свиньей и гиеной.
    Видели, дети мои, приложения к русским газетам?
    Видели избранных, лучших, достойных и правых
                                                                          из правых?
    В лица их молча вглядитесь, бумагу в руках разминая,
    Тихо приветствуя мудрость любезной природы.
    1907

    82. Переутомление

    Посвящается исписавшимся «популярностям»
                        Я похож на родильницу,
                        Я готов скрежетать…
                        Проклинаю чернильницу
                        И чернильницы мать!
                        Патлы дыбом взлохмачены,
                        Отупел, как овца, —
                        Ах, все рифмы истрачены
                        До конца, до конца!..
    Мне, правда, неч