Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    РУССКАЯ ПОЭЗИЯ НАЧАЛА ХХ ВЕКА (ДООКТЯБРЬСКИЙ ПЕРИОД)


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
     
  • РУССКАЯ ПОЭЗИЯ НАЧАЛА XX ВЕКА (дооктябрьский период)
  •   Е. Осетров. НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ
  •   МАКСИМ ГОРЬКИЙ[7]
  •     Девушка и Смерть[8] Сказка
  •     Песня о Соколе[9]
  •     Песня о Буревестнике[10]
  •   СКИТАЛЕЦ[11]
  •     Колокол[12]
  •     Кузнец
  •     «Колокольчики-бубенчики звенят…»
  •     «Я оторван от жизни родимых полей…»
  •     «Телами нашими устлали мы дорогу…»
  •     Тихо стало кругом…[13]
  •   ГЛЕБ КРЖИЖАНОВСКИЙ[14]
  •     Варшавянка[15]
  •     Красное знамя[16] (Польская рабочая песня)
  •     Беснуйтесь, тираны…[17]
  •   ЕГОР НЕЧАЕВ[18]
  •     Язычница
  •     Гутарям[19]
  •   АЛЕКСАНДР БОГДАНОВ[20]
  •     «Эту песню не сам я собою сложил…»
  •     Песня пролетариев[21]
  •   ЕВГЕНИЙ ТАРАСОВ[22]
  •     Смолкли залпы запоздалые…[23]
  •     Братьям[24]
  •     Ты говоришь, что мы устали…
  •     Старый дом
  •   ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ[25]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «TERTIA VIGILIA»[26] (1900)
  •       Из цикла «Возвращение»
  •         «Ребенком я, не зная страху…»
  •       Из цикла «Любимцы веков»
  •         Ассаргадон[27] Ассирийская надпись
  •         Скифы[30]
  •         Данте в Венеции
  •       Из цикла «В стенах»
  •         «Я люблю большие дома…»
  •       Из цикла «Прозрения»
  •         В неконченом здании
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «URBI ЕТ ORBI»[31] (1903)
  •       Из цикла «Вступления»
  •         У себя
  •         Работа[32]
  •       Из цикла «Думы»
  •         Мир[33]
  •       Из цикла «Картины»
  •         Люблю одно
  •         Каменщик («Каменщик, каменщик в фартуке белом…»)[34]
  •         Ночь
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «STEPHANOS»[35] (1906)
  •       Из цикла «Вечеровые песни»
  •         Голос прошлого
  •       Из цикла «Повседневность»
  •         Каменщик («Камни, полдень, пыль и молот…»)
  •       Из цикла «Современность»
  •         Кинжал
  •         Юлий Цезарь[37]
  •         Паломникам свободы
  •         Довольным[39]
  •         Грядущие гунны
  •         Фонарики[42]
  •       Из цикла «Лирические поэмы»
  •         Конь блед
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ВСЕ НАПЕВЫ» (1909)
  •       Поэту[44]
  •       Из цикла «В поле»
  •         Век за веком
  •       Из цикла «Мертвая любовь»
  •         Ранняя осень
  •       Из цикла «В городе»
  •         Городу Дифирамб
  •       Из цикла «Оды и послания»
  •         Хвала человеку
  •       Из цикла «Приветствия»
  •         К Медному всаднику[45]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗЕРКАЛО ТЕНЕЙ» (1912)
  •       Из цикла «На груди земной»
  •         «Снова, с тайной благодарностью…»
  •         «Идут года. Но с прежней страстью…»
  •       Из цикла «Родные степи»
  •         По меже
  •         «В полях забытые усадьбы…»
  •       Из цикла «Святое ремесло»
  •         Поэт — музе[49]
  •         Родной язык
  •       Из цикла «Властительные тени»
  •         Египетский раб
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ» (1916)
  •       Из раздела «Оранжевый»
  •         Из цикла «Я сам»
  •           Юношам
  •         Из цикла «Сын земли»
  •           Земле
  •       Из раздела «Зеленый»
  •         Из цикла «Природы соглядатай»
  •           Сухие листья
  •       Из раздела «Желтый»
  •         Из цикла «Стоим, мы слепы…»
  •           Круги на воде
  •       Из раздела «Голубой»
  •         Из цикла «В ваших чертогах»
  •           Певцу «Слова»
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ДЕВЯТАЯ КАМЕНА» (1917)
  •       Из цикла «В дни красных знамен»
  •         Освобожденная Россия
  •   КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ[57]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПОД СЕВЕРНЫМ НЕБОМ» (1894)
  •       Челн томленья
  •       Песня без слов
  •       В столице
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «В БЕЗБРЕЖНОСТИ» (1895)
  •       Из цикла «За пределы»
  •         Ковыль
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ГОРЯЩИЕ ЗДАНИЯ (1900)
  •       Из цикла «Отсветы зарева»
  •         В глухие дни Предание
  •       Из цикла «Страна неволи»
  •         Уроды Сонет
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ» (1902)
  •       Из цикла «Четверогласие стихий»
  •         Гимн Огню
  •         Двойная жизнь
  •         Испанский цветок
  •       Из цикла «Змеиный глаз»
  •         «Я — изысканность русской медлительной речи…»
  •         Слова — хамелеоны
  •         «Все равно мне, человек плох или хорош…»
  •       Из цикла «Сознание»
  •         Терцины
  •         Веласкес
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ» (1903)
  •       Из цикла «Безрадостность»
  •         Безглагольность
  •       Из цикла «Приближения»
  •         Воздушная дорога
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ФЕЙНЫЕ СКАЗКИ» (1905)
  •       Из цикла «Былинки»
  •         Береза
  •     ИЗ СБОРНИКА «СТИХОТВОРЕНИЯ» (1906)
  •       Русскому рабочему[63]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЖАР-ПТИЦА» (1907)
  •       Из цикла «Тени богов светлоглазых»
  •         Славянское древо
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗЕЛЕНЫЙ ВЕРТОГРАД» (1909)
  •       Радуйся
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗАРЕВО ЗОРЬ» (1912)
  •       Из цикла «Дочери ночи»
  •         Золотое слово
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «СОНЕТЫ СОЛНЦА, МЕДА И ЛУНЫ» (1917)
  •       Пантера
  •       Блеск боли
  •   ФЕДОР СОЛОГУБ[67]
  •     Ангел благого молчания[68]
  •     «Я ухо приложил к земле…»
  •     «Моя усталость выше гор…»
  •     «Когда звенят согласные напевы…»[69]
  •     «Я живу в темной пещере…»
  •     «Оргийное безумие в вине…»[70]
  •     «В тихий вечер на распутье двух дорог…»
  •     Из цикла «Гимны родине»
  •       «О Русь! в тоске изнемогая…»
  •       «Я один в безбрежном мире, я обман личин отверг…»
  •       Иван-Царевич[71]
  •       «Мы — плененные звери…»
  •       Швея
  •       Земле
  •       Искали дочь
  •       Веселая народная песня (На четыре голоса)
  •       Нюренбергский палач
  •       Чертовы качели
  •       На Волге
  •   ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ[72]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КОРМЧИЕ ЗВЕЗДЫ» (1903)
  •       Из цикла «Порыв и грани»
  •         Покорность
  •       Из цикла «Дионису»
  •         Музыка
  •         Листопад
  •       Из цикла «Геспериды»
  •         Тризна Диониса[77]
  •         Орфей[80]
  •       Из цикла «Ореады»
  •         Вечность и Миг
  •       Из цикла «Дистихи»
  •         Тихий фиас
  •         Демон
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПРОЗРАЧНОСТЬ» (1904)
  •       Прозрачность
  •     ИЗ СБОРНИКА «COR ARDENS»[90] (1911–1912)
  •       Из цикла «Солнце — сердце»
  •         Хвала Солнцу
  •         Завет Солнца
  •         Сердце Диониса
  •       Из цикла «Година гнева»
  •         Озимь
  •       Из цикла «Сивилла»
  •         На башне
  •         Медный всадник
  •       Песни из лабиринта
  •         1 Знаки
  •         2 Тишина
  •         3 Память
  •         4 Игры
  •         5 Сестра
  •         6 В облаках
  •       Из цикла «Руны прибоя»
  •         Фейерверк
  •       Из цикла «Северное солнце»
  •         Москва
  •         Сфинксы над Невой
  •       Канцона III
  •       Из цикла «Сонеты»
  •         Италия
  •         Собор св. Марка[108]
  •         Поэт
  •   АНДРЕЙ БЕЛЫЙ[112]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗОЛОТО В ЛАЗУРИ» (1904)
  •       Из цикла «Золото в лазури»
  •         Золотое руно
  •         Образ Вечности
  •         Душа мира
  •       Из цикла «Образы»
  •         Маг[114]
  •         Утро
  •       Из цикла «Багряница в терниях»
  •         Осень
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПЕПЕЛ» (1909)
  •       Из цикла «Россия»
  •         Отчаянье
  •         Деревня
  •         Шоссе
  •         Из окна вагона
  •         Телеграфист
  •         Арестанты
  •         Песенка комаринская
  •         Русь
  •         Родина
  •       Из цикла «Паутина»
  •         Паук
  •       Из цикла «Город»
  •         Праздник
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КОРОЛЕВНА И РЫЦАРИ» (1919)
  •       Родина
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗВЕЗДА» (1922)
  •       Родине
  •   ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ[126]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КИПАРИСОВЫЙ ЛАРЕЦ» (1910)
  •       ИЗ РАЗДЕЛА «ТРИЛИСТНИКИ»
  •         ИЗ «ТРИЛИСТНИКА СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО»
  •           Старая шарманка
  •         ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ОСЕННЕГО»
  •           То было на Валлен-Коски
  •         ТРИЛИСТНИК КОШМАРНЫЙ
  •           Кошмары
  •           Киевские пещеры[129]
  •           То и Это
  •         ТРИЛИСТНИК ВАГОННЫЙ
  •           Тоска вокзала
  •           В вагоне
  •           Зимний поезд
  •         ТРИЛИСТНИК ИЗ СТАРОЙ ТЕТРАДИ
  •           Тоска маятника
  •           Картинка
  •           Старая усадьба
  •         ТРИЛИСТНИК БАЛАГАННЫЙ
  •           Серебряный полдень
  •           Шарики детские
  •           Умирание
  •       ИЗ РАЗДЕЛА «РАЗМЕТАННЫЕ ЛИСТЫ»
  •         Среди миров
  •         Бабочка газа
  •     СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ
  •       ПЕСНИ С ДЕКОРАЦИЕЙ
  •         1 Гармонные вздохи
  •         2 Без конца и без начала (Колыбельная)
  •         3 Колокольчики
  •       СТАРЫЕ ЭСТОНКИ[134] Из стихов кошмарной совести
  •   ПЕТР ПОТЕМКИН[135]
  •     Свобода, Сожаление и Читатель[136]
  •     Дубасов и Свечка
  •     Пешка, Король и Ферязь Шахматная басня
  •     Манифест и таратайка
  •     «Он был прокурор из палаты…»[139]
  •     У ворот
  •     Скульптору Андрееву[142]
  •     На выставке «Треугольник»[143] Шутка
  •     Влюбленный парикмахер
  •     Честь
  •     Идиллия
  •   САША ЧЕРНЫЙ[150]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «САТИРЫ» (1910)
  •       Критику[151]
  •       Из цикла «Всем нищим духом»
  •         Ламентации[152]
  •         Песня о поле
  •         Пошлость[157] (Пастель)
  •         Культурная работа
  •         Отбой
  •       Из цикла «Быт»
  •         Обстановочка
  •         Окраина Петербурга
  •         Ночная песня пьяницы
  •         Городская сказка
  •       Из цикла «Литературный цех»
  •         Вешалка дураков
  •         Читатель
  •       Из цикла «Невольная дань»
  •         Там внутри
  •         Злободневность
  •       Из цикла «Лирические сатиры»
  •         У моря
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «САТИРЫ И ЛИРИКА» (1913)
  •       Из цикла «Бурьян»
  •         В пространство
  •         Пряник
  •       Из цикла «Горький мед»
  •         Хлеб (Роман)
  •         На Невском ночью
  •       Из цикла «У немцев»
  •         В Берлине
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЖАЖДА» (1923)
  •       Из цикла «Война»
  •         Чужая квартира
  •   НЕИЗВЕСТНЫЕ АВТОРЫ
  •     Эпиграммы[168]
  •       Новорожденному кабинету[169]
  •       Пять и одна
  •       Кто он?[172]
  •       «Господь Россию приукрасил… "
  •       Эпиграмма (на меньшевиков)[175]
  •       Артурцу[179]
  •       Гимнастика особого рода
  •       По поводу двух палат в России
  •       «Печатай книги и брошюры…»
  •       Выборный, Дума и Тюремщик[182]
  •       Тонкий расчет
  •   АЛЕКСЕЙ ГМЫРЕВ[184]
  •     Призыв
  •     Набат
  •     «Гори, мое сердце, бестрепетно, смело…»[185]
  •     «Нет в моих песнях ни тени искусства…»
  •     «Я погибну, но вместе со мной не умрут…»
  •   ФИЛИПП ШКУЛЕВ[186]
  •     «Гуди призывом благодатным…»
  •     Мы кузнецы, и дух наш молод…
  •     «Яснеет даль, все ярче блики…»
  •   САМОБЫТНИК[187]
  •     Гребцы[188]
  •     «Не говори в живом призванье…»
  •   АЛЕКСЕЙ ГАСТЕВ[189]
  •     Первый луч
  •     Дума работницы
  •   ДМИТРИЙ СЕМЕНОВСКИЙ[190]
  •     Кузнец
  •     Товарищ
  •   АЛЕКСАНДР БЛАГОВ[191]
  •     Дума
  •   НИКИФОР ТИХОМИРОВ[192]
  •     Братья
  •   ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ[193]
  •     О Демьяне Бедном, мужике вредном[194]
  •     Кукушка[195]
  •     Газета
  •     Работница
  •     Лапоть и сапог[197]
  •     Кларнет и рожок
  •     Размахнулся б я басней задорною…
  •     Бунтующие зайцы[198]
  •     Свеча
  •     Клоп
  •     Ерши и вьюны[200]
  •     Май
  •     Из цикла «Басни Эзопа»[201]
  •       Плакальщицы[202]
  •       Брак богов[203]
  •       Волк и овца
  •       Добряк
  •       Тофута Мудрый
  •       Приказано, да правды не сказано[206] Солдатская песня
  •       Мой стих
  •   СЕРГЕЙ ГОРОДЕЦКИЙ[207]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЯРЬ»[208] (1907)
  •       Из раздела «Зачало»
  •         Солнце
  •           1 «Стою, всевидящее око…»
  •           2 «Мое лицо — тайник рождений»
  •           3 «Солнце любимое, солнце осеннее!..»
  •           4 «Горные дали безбрежны…»
  •           5 «Ты отошел в кривые тени…»
  •           6 «Утро. Лазурное утро. Как ясен…»
  •         Луна
  •           1 «Сияет день золотолатый…»
  •           2 «О, лунный плен!..»
  •           3 «Затопила луна терема…»
  •           4 «В лунном свете белый дворик…»
  •         Земля
  •           1 «Душа надела цепи…»
  •           2 «Миром оплетенные…»
  •           3 «Как сладко, как тихо…»
  •       Из раздела «Ярь»
  •         Рожество Ярилы[209]
  •         Проводы
  •         Стрибог[213]
  •       Из раздела «Темь»
  •         Из цикла «Сердце»
  •           Городские дети
  •           На массовку[214]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ДИКАЯ ВОЛЯ» (1907)
  •       Из цикла «Воля»
  •         Воля[215]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ИВА» (1913)
  •       Из раздела «Русь»
  •         Нищая
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «АНГЕЛ АРМЕНИИ» (1918)
  •       Прощанье[216]
  •   АННА АХМАТОВА[217]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ВЕЧЕР» (1912)
  •       Читая «Гамлета»
  •       Первое возвращение
  •       В Царском Селе
  •       «И мальчик, что играет на волынке…»
  •       «Сжала руки под темной вуалью…»
  •       «Хорони, хорони меня, ветер!..»
  •       Сероглазый король
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЧЕТКИ» (1914)
  •       Прогулка
  •       Вечером
  •       «Все мы бражники здесь, блудницы…»
  •       «Косноязычно славивший меня…»
  •       «Не будем пить из одного стакана…»[218]
  •       «У меня есть улыбка одна…»
  •       «Столько просьб у любимой всегда!..»
  •       «Я научилась просто, мудро жить…»
  •       «Здесь все то же, то же, что и прежде…»
  •       «В ремешках пенал и книги были…»
  •       «Со дня Купальницы-Аграфены…»
  •       «Я с тобой не стану пить вино…»
  •       «Вечерние часы перед столом…»
  •       Стихи о Петербурге
  •       Венеция
  •       «Я пришла к поэту в гости…»[221]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «БЕЛАЯ СТАЯ» (1917)
  •       «Думали: нищие мы, нету у нас ничего…»
  •       «Все отнято: и сила, и любовь…»
  •       «Под крышей промерзшей пустого жилья…»
  •       Царскосельская статуя
  •       «Все мне видится Павловск холмистый…»
  •       «Вновь подарен мне дремотой…»
  •       «Двадцать первое. Ночь. Понедельник…»
  •       «Лучше б мне частушки задорно выкликать…»
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПОДОРОЖНИК» (1921)
  •       «Мне голос был. Он звал утешно…»
  •   МИХАИЛ ЗЕНКЕВИЧ[226]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ДИКАЯ ПОРФИРА» (1912)
  •       «Пары сгущая в алый кокон…»
  •       Темное родство
  •       Ящеры
  •       Махайродусы[227]
  •     ИЗ СБОРНИКА «ЧЕТЫРНАДЦАТЬ СТИХОТВОРЕНИЙ» (1918)
  •       «Подсолнух поздний догорал в полях…»
  •       Сибирь
  •   МИХАИЛ КУЗМИН[231]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «СЕТИ» (1908)
  •       Мои предки
  •       Из раздела «Александрийские песни»
  •         Вступление
  •           1 «Как песня матери…»
  •           2 «Когда мне говорят: «Александрия»…»
  •           3 «Вечерний сумрак над теплым морем…»
  •         Любовь
  •           1 «Когда я тебя в первый раз встретил…»
  •           2 «Ты — как у гадателя отрок…»
  •           3 «Наверно в полдень я был зачат…»
  •           4 «Люди видят сады с домами…»
  •           5 «Когда утром выхожу из дома…»
  •           6 «Не напрасно мы читали богословов…»
  •           7 «Если б я был древним полководцем…»
  •         Она
  •           1 «Нас было четыре сестры…»
  •           2 «Весною листья меняет тополь…»
  •           3 «Сегодня праздник…»
  •           4 «Разве неправда…»
  •           5 «Их было четверо в этот месяц…»
  •           6 «Не знаю, как это случилось…»
  •         Мудрость
  •           1 «Я спрашивал мудрецов вселенной…»
  •           2 «Что ж делать…»
  •           3 «Как люблю я, вечные боги…»
  •           4 «Сладко умереть…»
  •           5 «Солнце, солнце…»
  •         Заключение
  •           «Ах, покидаю я Александрию…»
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ОСЕННИЕ ОЗЕРА» (1912)
  •       Из цикла «Весенний возврат»
  •         «Окна неясны очертанья…»
  •       Из цикла «Зимнее солнце»
  •         «Ах, не плыть по голубому морю…»
  •         «Ветер с моря тучи гонит…»
  •       Из цикла «Венок весен (газэлы)»
  •         «От тоски хожу я на базары: что мне до них!..»
  •   ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ[247]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КАМЕНЬ» (1915)
  •       «Звук осторожный и глухой…»
  •       «Сусальным золотом горят…»
  •       «Только детские книга читать…»
  •       «Нежнее нежного…»
  •       «На бледно-голубой эмали…»
  •       «Есть целомудренные чары…»
  •       «Дано мне тело — что мне делать с ним…»
  •       «Невыразимая печаль…»
  •       «Ни о чем не нужно говорить…»
  •       «Когда удар с ударами встречается…»
  •       «Медлительнее снежный улей…»
  •       Раковина
  •       Пешеход
  •       Айя-София
  •       Петербургские строфы
  •       Адмиралтейство
  •       Кинематограф[256]
  •       «Есть иволги в лесах, и гласных долгота…»
  •       Посох[258]
  •       «Бессонница. Гомер. Тугие паруса…»
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «TRISTIA»[259] (1922)
  •       Зверинец
  •       Декабрист
  •       «Золотистого меда струя из бутылки текла…»[260]
  •   МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН[261]
  •     ИЗ СБОРНИКА «СТИХОТВОРЕНИЯ. 1900–1910» (1910)
  •       Из раздела «Годы странствий»
  •         Пустыня
  •         Акрополь[262]
  •       Из раздела «Амогi amara sacrum»[264]
  •         Старые письма
  •       Киммерийские сумерки[266]
  •         I Полынь
  •         II «Я иду дорогой скорбной…»
  •         III «Темны лики весны…»
  •         IV «Старинным золотом и желчью напитал…»
  •         V «Здесь был священный лес…»
  •         VI «Равнина вод колышется широко…»
  •         VII «Над зыбкой рябью вод…»
  •         VIII Mare internum[267]
  •         IX Гроза
  •         Х Полдень
  •         XI Облака
  •         XII Сехмет[276]
  •         XIII «Сочилась желчь шафранного тумана…»
  •         XIV Одиссей в Киммерии
  •       Corona Astralis[278]
  •         «В мирах любви — неверные кометы…»
  •         Венок сонетов
  •   ВЕЛИМИР ХЛЕБНИКОВ[285]
  •     «Там, где жили свиристели…»
  •     Кузнечик
  •     «Мы желаем звездам тыкать…»
  •     «Кому сказатеньки…»
  •     Алферово[294]
  •     Конь Пржевальского
  •     Перуну
  •     Написанное до войны[301]
  •     Тризна
  •     Курган[306]
  •     В лесу Словарь цветов
  •     «Усадьба ночью, чингисхань!»
  •     Смерть в озере
  •     «Народ поднял верховный жезел…»
  •   ВАСИЛИЙ КАМЕНСКИЙ[313]
  •     В кабаке
  •     Жить чудесно
  •     Зеленые деды
  •     Руский звенидень
  •     Чурлю-журль
  •     Росстань
  •     На аэропланах
  •     Танго с коровами
  •     Тифлис
  •     Солнцень-ярцень (Застольная)
  •     Иронический памятник
  •     Слова и слова
  •     Бурли, журчей
  •   ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН[321]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ГРОМОКИПЯЩИЙ КУБОК» (1913)
  •       Из цикла «Мороженое из сирени»
  •         Мороженое из сирени!
  •         Это было у моря Поэма-миньонет
  •         Июльский полдень Синематограф
  •       Из цикла «эгофутуризм»
  •         Эпилог
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗЛАТОЛИРА» (1914)
  •       Из цикла «Живи, живое!»
  •         Валерию Брюсову[328] Сонет-ответ (Акростих)[329]
  •         Самогимн
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «АНАНАСЫ В ШАМПАНСКОМ» (1915)
  •       Из цикла «Розирис»
  •         Увертюра
  •         На Островах[330]
  •         Она критикует
  •       Из цикла «Незабудки на канавках»
  •         Nocturne[338]
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «VICTORIA REGIA»[339] (1915)
  •       Из цикла «Монументальные моменты»
  •         Крымская трагикомедия
  •       Из цикла «Это было так недавно…»
  •         Выйди в сад
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ТОСТ БЕЗОТВЕТНЫЙ» (1916)
  •       Из цикла «Бал зацветающий»
  •         Примитива
  •       Из цикла «Амфора эстляндская»
  •         Поэза раскрытых глаз
  •     ИЗ КНИГИ СТИХОВ «МИРРЕЛИЯ» (1922)
  •       Из цикла «Поврага»
  •         Музей моей весны
  •   НИКОЛАЙ КЛЮЕВ[347]
  •     «Я надену черную рубаху…»
  •     «Сердцу сердца говорю…»
  •     «Я был прекрасен и крылат…»
  •     «Темным зовам не верит душа…»
  •     «Я — мраморный ангел на старом погосте…»
  •     Старуха
  •     Досюльная[348]
  •     Пропитущая песня
  •     «Просинь — море, туча — кит…»
  •     «Пашни буры, межи зелены…»
  •     «Изба-богатырица…»
  •     «Оттепель — баба хозяйка…»
  •     «Льнянокудрых тучен бег…»
  •   НИКОЛАЙ АСЕЕВ[349]
  •     Москве
  •     Звенчаль[352]
  •     Объявление[355]
  •     Венгерская песнь[356]
  •     Предчувствия
  •   АЛЕКСЕЙ ТОЛСТОЙ[357]
  •     Из цикла «Солнечные песни»[358]
  •       Весенний дождь
  •       Осеннее золото
  •       Золото
  •       Трава
  •       Лешак
  •     Из цикла «За синими реками»
  •       Скоморохи
  •       Ведьма-птица
  •       Мавка
  •   БОРИС ПАСТЕРНАК[359]
  •     «Февраль. Достать чернил и плакать!..»
  •     «Как бронзовой золой жаровевь…»
  •     Петербург
  •     «Оттепелями из магазинов…»
  •     «Не как люди, не еженедельно…»
  •     На пароходе
  •     Памяти Демона[363]
  •     «Сестра моя — жизнь и сегодня в разливе…»
  •     Плачущий сад
  •     Зеркало
  •     «Ты в ветре, веткой пробующем…»
  •     Определение поэзии
  •     Определение творчества
  •     Еще более душный рассвет
  •     «Давай ронять слова…»
  •     Послесловье
  •   МАРИНА ЦВЕТАЕВА[371]
  •     «Моим стихам, написанным так рано…»
  •     «Идешь, на меня похожий…»[372]
  •     «Посадила яблоньку…»
  •     «Ты запрокидываешь голову…»[373]
  •     «За девками доглядывать, не скис…»
  •     Из цикла «Стихи о Москве»
  •       «Настанет день — печальный, говорят!..»
  •       «Москва! какой огромный…»
  •     Из цикла «Бессонница»
  •       «Обвела мне глаза кольцом…»
  •       «Руки люблю…»
  •       «В огромном городе моем — ночь…»
  •       «После бессонной ночи слабеет тело…»
  •       «Нынче я гость небесный…»
  •       «Сегодня ночью я одна в ночи…»
  •       «Нежно-нежно, тонко-тонко…»
  •       «Черная, как зрачок, как зрачок, сосущая…»
  •       «Кто спит по ночам? Никто не спит!..»
  •       «Вот опять окно…»
  •     Из цикла «Ахматовой»
  •       «Охватила голову и стою…»
  •       «Не отстать тебе. Я — острожник…»
  •       «Ты солнце в выси мне за́стишь…»
  •       «Белое солнце и низкие, низкие тучи…»
  •     Стенька Разин
  •       1 «Ветры спать ушли — с золотой зарей…»
  •       2 «А над Волгой — ночь…»
  •       3 (Сон Разина)
  •   ИЛЬЯ ЭРЕНБУРГ[375]
  •     В августе 1914 года
  •     В детской
  •     «Ты сидел на низенькой лестнице…»
  •     В вагоне
  •     Натюрморт
  •     Летним вечером
  •     Гоголь
  •     Как умру
  •     Пугачья кровь
  •   ПРИМЕЧАНИЯ
  •     К иллюстрациям


    РУССКАЯ ПОЭЗИЯ НАЧАЛА XX ВЕКА
    (дооктябрьский период)

    Вступительная статья и составление: Евг. Осетрова.

    Примечания: В. Куприянов, Е. Плотникова (к иллюстрациям).


    Е. Осетров. НА РУБЕЖЕ ВЕКОВ

    В последние годы явственно обозначился повышенный читательский интерес к русской классической поэзии, а также к поэзии начала двадцатого века. Проявлению напряженного внимания способствовали серьезные причины, в числе их не последнее место занимает желание нового, обогащенного современностью, прочтения Пушкина, Лермонтова, Жуковского, Баратынского, Тютчева, Фета, а также Блока, Маяковского, Бунина, Есенина, Брюсова… Выросли и новые поколения читателей, жаждущие составить собственное представление о таких неоднозначных поэтических фигурах, как Иннокентий Анненский, Андрей Белый, Велимир Хлебников, Марина Цветаева, Федор Сологуб, Максимилиан Волошин, Константин Бальмонт… Надо отметить, что наука сделала в последнюю пору немало, чтобы разобраться в сложном литературном мире начала столетия, отбросить мифы и наслоения, полемические гиперболы, произносившиеся в пылу споров, перекочевавшие позднее на страницы учебных пособий. Дурную услугу оказали зарубежные издания, где наряду с серьезными и глубокими работами знатоков-русистов (интерес к нашей культуре огромен и растет во всем мире!) появлялись всевозможные исторические сенсации, отдающие пресловутой «развесистой клюквой», а иногда и откровенным политиканством.

    Конец девятнадцатого века и первые семнадцать лет — до Октября — пролетарский этап освободительной борьбы, становление ленинской партии — время трех революций. Октябрь потряс мир. Произошла смена всемирно-исторических формаций. В борьбе и муках рождалась новая социальная система, еще никогда не виданная в истории человечества. Поэзия, всегда бывшая в России чутким эхом действительности, не могла не испытать глубину и силу социальных катаклизмов, расколовших планету, ощутимых едва ли не во всех краях света. Можно сказать, что век двадцатый — «поистине железный век» — вступил в права под звуки пламенного революционного призыва, прозвучавшего на всю страну: «Пусть сильнее грянет буря!» Свидетели и участники незабываемых событий, вдохновенно певшие «Интернационал» и «Варшавянку», отмечали, что тогда стихи с революционным содержанием становились прокламациями, а прокламации писались, как стихи. Литература запечатлела на своих страницах такой важнейший исторический этап, как перерастание буржуазно-демократической революции в социалистическую, перегруппировку сил на мировой арене, когда Россия стала центром мирового революционного движения.

    «Дистанция времени» дает возможность провести четкий водораздел между литературно-общественными течениями, — его в начале века замечали лишь наиболее дальновидные. Охранительной поэзии как таковой тогда просто-напросто не существовало, ибо нельзя же считать стихами бездарные вирши, время от времени появлявшиеся на страницах консервативных изданий, которые не принимались всерьез. Политические потрясения и революции не могли не оказывать влияния даже на тех поэтов, которые почитали себя жрецами «чистого искусства» и проповедовали бегство от действительности, видя в удалении от жизни панацею от всех бед современности. Молодая пролетарская поэзия, звавшая на борьбу, проникала в сознание разнообразными путями, преодолевая эстетское пренебрежение к себе, гремя во весь голос на улицах, площадях, на летучих собраниях и маевках. Особенно большую действенную силу несло песенное слово, имевшее полуфольклорное-полукнижное происхождение. «Смело, товарищи, в ногу…» и «Мы кузнецы…» были для манифестантов оружием, своего рода — «булыжником пролетариата». Романтические образы молодого Максима Горького, нарисованные им в «Песне о Соколе» и в «Песне о Буревестнике», пронизанные пафосом «безумства храбрых», воспринимались как непосредственный призыв к революционному действию. Горький, который первым увидел, по ленинскому определению, «человека будущего в России», и его окружение — поэты «Звезды» и «Правды», молодые пролетарские стихотворцы — создавали литературу действия, которая говорила о том, «как надо жить и действовать», бывшую прообразом литературы, заявившей о себе на весь мир после семнадцатого года.

    Под воздействием большевистской печати вызревал и формировался отмеченный народностью талант Демьяна Бедного, принимавшего активное участие в работе редакции «Звезды», а затем и «Правды». Популярность получили его басни, в создании которых он опирался на основательно забытые к началу века в литературе традиции Ивана Крылова. Эзопов язык притч-сатир Демьяна Бедного пришелся по душе демократическому, скорее даже революционному читателю, ибо обращался к его ироническому складу ума, умеющего уловить политический намек, понять соль шутки, когда вместо обещанной «сотенной свечи» предлагался «копеечный огарок». Ненавистью к «господину Купону» были отмечены ранние стихи Маяковского.

    Несмотря на песенную громогласность, распространение пролетарской поэзии, олицетворяемой именами Шкулева, Нечаева, Благова, Тарасова, Гастева, множеством других, было сильно затруднено, связано с многими цензурными и иными мытарствами, что и приводило к частой анонимности ее бытования. Многие книги не каждому попадали в руки, и подпольные стихи были укрыты от власть имущих, как шубой, — по образному выражению Николая Асеева, — сочувствием масс. Высоким примером для молодых пролетарских поэтов служили гордые образы Максима Горького. В целом же поэзия трепетно ощущала «подземные толчки» истории, приближение времени, когда произойдут «неслыханные перемены, невиданные мятежи».

    В период нарастания революционных событий 1905–1907 годов Ленин разработал великий принцип партийности литературы, значение которого оказалось огромным, универсально-всеобъемлющим не только для современности, но для будущего. «Литература должна стать партийной, — писал Ленин. — В противовес буржуазным нравам, в противовес буржуазной предпринимательской, торгашеской печати, в противовес буржуазному литературному карьеризму и индивидуализму, «барскому анархизму» и погоне за наживой, — социалистический пролетариат должен выдвинуть принцип партийной литературы, развить этот принцип и провести его в жизнь в возможно более полной и цельной форме»[1].

    Рубеж столетия — знаменательная страница в жизни литературы, связанная с великими именами. Был жив, творил, проповедовал автор «Войны и мира». Событием, выходящим далеко за национальные пределы, вызвавшим отклики во всем мире, был уход Льва Толстого из Ясной Поляны и смерть его. Создатель величайших эпических произведений, гневный обличитель зла и насилия, Толстой олицетворял в глазах современников традицию классического реализма. Ему следовали, подражали, учились, старались продолжить и углубить… Рядом с романтическими героями Максима Горького — бунтарями, подвижниками, революционерами — действовали герои Чехова, Бунина, Куприна, Сергеева-Ценского, Алексея Толстого, Александра Серафимовича, нарисованные с реалистической достоверностью. Горьковская «Мать» — ею восхищался Ленин — была воспринята наиболее проницательными из читателей как учебник жизни, как революционное вторжение реалистического искусства в действительность, как революционный манифест рабочего класса. Маяковский и Блок искали сближения с «безъязыкой улицей».

    Ивана Бунина, преемника реалистических традиций русской классической литературы, читающая публика ценила как блистательного стилиста, возведшего прозу в степень поэзии. В его творчестве стихи, выделявшиеся чистотой и точностью чеканки, соседствовали с прозой на протяжении всего жизненного пути. Долгое время бытовало представление о Бунине-поэте как холодноватом пейзажисте, интересующемся скорее красками и пластической гармонией, нежели живой жизнью. Автор «Листопада», чей талант Горький сравнивал с матовым серебром, решительно опровергал умозрительный подход к его стихам, утверждая: «Нет, не пейзаж влечет меня, // Не краски жадный взор подметит, // А то, что в этих красках светит: // Любовь и радость бытия».

    Любовью и радостью бытия пронизаны и стихотворные опыты такого «надежного реалиста», как Алексей Толстой, воспроизводившего мотивы фольклора, не лишенные стилизации, но сохранившие до наших дней прелесть притягательного обаяния. Фольклорная струя была довольно сильной: в творчестве Николая Клюева, Сергея Клычкова, Петра Орешина, составивших позднее, в двадцатых годах, окружение Есенина. Частым было обращение к старой, допетровской книжности. Так, например, «для Клюева, — пишет В. Г. Базанов, — Аввакум был великим писателем, защитником «красоты народной», хранителем художественного наследия Древней Руси. Аввакум выступал против разрушения тех эстетических и духовных ценностей, которые были созданы в эпоху Древней Руси самим народом без вмешательства официальной церковной олигархии»[2].

    Рядом с великой реалистической традицией и пролетарской поэзией существовал декаданс — детище последних десятилетий девятнадцатого столетия. «Под декадансом, — писал А. В. Луначарский, — согласно определению талантливейших декадентов, надо понимать сознательное устремление от ценностей расцвета жизни — здоровья, силы, светлого разума, победоносной воли, мощной страсти… чувства солидарности с сочеловеками, восторга перед жизнью, творческого восхищения перед природой — к ценностям, или, вернее, минус-ценностям жизненного упадка, т. е. красоте угасания, красоте, черпающей свое обаяние в баюкающей силе вялых ритмов, бледных образов, получувств, в очаровании, каким обладают для усталой души настроения покорности и забвения, и все, что их навевает»[3]. Признаки декадентства, чье явление было связано с кризисными явлениями буржуазной культуры, — сознательный отказ от реалистического восприятия мира, проповедь индивидуализма, антиобщественный подход к социальной действительности, воспевание «цветов зла» — антигуманистических и антидемократических настроений. Нередко рассматривая себя как метафору романтизма, декадентство металось в страхе перед жизнью и ужасом перед смертью.

    Виднейшим направлением рубежа века был символизм, явление многогранное, не вмещающееся в рамки «чистой» доктрины. Его отечественные представители долго не желали называть себя декадентами (термин этот употреблялся критикой обычно в отрицательном смысле), но в конечном итоге они вошли в историю литературы — хотели этого или не хотели — как декаденты. Краеугольный камень направления — Символ, долженствующий заменить собой образ, — объединяющий платоновское царство идей с миром внутреннего опыта художника. Среди виднейших западных представителей символизма или тесно связанных с ним мы видим такие крупные имена, как Малларме, Рембо, Верлен, Верхарн, Метерлинк, Рильке…

    Опираясь на философские идеи — от Канта до Шопенгауэра, от Ницше до Владимира Соловьева, — русские символисты любимейшим афоризмом своим почитали тютчевскую строку: «Мысль изреченная есть ложь». Генерализируя подтекст, Мережковский утверждал: «В поэзии то, что не сказано и мерцает сквозь красоту символа, действует сильнее на сердце, чем то, что выражено словами. Символизм делает самый стиль, самое художественное вещество поэзии одухотворенным, прозрачным, насквозь просвечивающим, как тонкие стенки алебастровой амфоры, в которой зажжено пламя». Но при этом упускалось, что подтекст «работает», как правило, только при наличии глубокого поэтического текста.

    Символисты, как первого, так и второго призывов, ставили перед новым направлением глобальные задачи, рассчитывая, что «идеальные порывы духа» не только вознесут их над покровами повседневности, обнажат трансцендентную сущность бытия, но и сокрушат также «крайний материализм», равнозначный «титаническому мещанству». Красота рассматривалась как ключ к тайнам природы, идее Добра и всего мироздания, дающий возможность проникновения в область запредельного, как знак инобытия, поддающийся расшифровке в искусстве. Отсюда — представление о художнике, как о демиурге, творце и повелителе. Поэзии же отводилась роль религии, приобщение к которой дает возможность увидеть «незримыми очами» иррациональный мир, метафизически выступающий как «очевидная красота». Становится понятным, почему, скажем, вновь найденной своеобразной рифме придавалось значение огромного открытия, далеко выходящего за пределы технических средств письма.

    Отвлеченность и конкретность необходимо легко и естественно слить в поэтическом символе, мечтал Бальмонт, как в летнее утро воды реки гармонически слиты с солнечным светом. Эстетика старших символистов, согласно их манифестам, покоилась на трех китах: мистическое содержание, символы и расширение художественной впечатлительности. Бальмонт так обозначил индивидуалистический идеал декадентского искусства: «Я ненавижу человечество, // я от него бегу спеша. // Мое единое отечество — // Моя пустынная душа».

    Начало столетия ознаменовалось возникновением новой волны символизма, обозначаемой такими именами, как Анненский, Белый, Блок, Вячеслав Иванов, Эллис, Сергей Соловьев… Они настойчиво и решительно выдвигали на первый план философско-мистические вопросы, рожденные трагическим мировосприятием, предчувствием социальных катастроф. Страстное стремление проникнуть в возможности, лежащие «по ту сторону добра и зла», приводило в творческой практике к изощренным философским, религиозным или филологическим исканиям, диктовавшим — в свой черед — необычную поэтику. Поэт выступал в роли жреца Диониса, теурга, языческого прорицателя, шамана, вместителя провидческой интуиции.

    Многое в символизме было связано и с непосредственным состоянием отечественной поэзии эпохи безвременья, когда завоевания классического стиха, его золотая пора были далеко позади. Это сознавали многие. Константин Случевский горько сетовал: «Конечно, пушкинской весною // Вторично внукам, нам, не жить…» И давалась оценка современному состоянию: «Переживая злые годы // Всех извращений красоты — // Наш стих, как смысл людской природы, // Обезобразишься и ты…» Не последнюю роль сыграло стремление преодолеть плоский утилитаризм, провозгласивший еще в прошлом веке: «Сапоги выше Шекспира», Поэтому появление манифестов, суливших прорывание «в область нетленного дня», взгляд на природу и явления, как на своего рода иероглифы, на первых порах встречались как откровение, которое следует постичь во всей его запредельной глубине. На западный манер — правда, с некоторым опозданием — стали модными — анализ жизни и бегство от жизни.

    Творчество крупного художника любой эпохи невозможно вместить в прокрустово ложе эстетических или философских деклараций. Было бы очевидным упрощением сводить символизм к доктрине. В наши дни это особенно очевидно. Когда листаешь разнообразные издания, выходившие в «Скорпионе», «Грифе», «Мусагете», такие респектабельные журналы, как «Весы», «Золотое руно», «Мир искусства», то со всей наглядностью осознаешь, что имеешь дело с отечественным «александрийством», рассчитанным на рафинированных представителей стилизованной культуры.

    Необходимо также помнить, что символизм нельзя воспринимать как нечто внутренне целостное, что он объединял художников, искавших нередко в противоположных или во многих случаях в далеко отстоящих направлениях. Например, Андрей Белый писал, что ему казалось, что Мережковский и Брюсов тянут его за руки в разные стороны. Мережковский предупреждал Белого: «… бойся Валерия Брюсова и всей пошлятины духа его»; Брюсов же, вспоминал Белый в «Начале века», откровенно глумился над «жалкостями беспринципных «пророков», то есть над Мережковским и Гиппиус. Далее, Белый, подводя итог спорам, в «Начале века» отмечал, что Мережковский «пугался меня в девятьсот уже пятом», а Брюсов «стал не на словах, а на деле действительно левым».

    В конце первого десятилетия, когда напряженно осмысливался опыт революции пятого года, Александр Блок писал: «Словами «декадентство», «символизм» и т. д. было принято (а пожалуй, принято и до сих пор) соединять людей, крайне различных между собою… Самое время показало с достаточной очевидностью, что многие школьные и направленческие цепи, казавшиеся ночью верными и крепкими, оказались при свете утра только тоненькими цепочками, на которых можно и следует держать щенков, но смешно держать взрослого пса».

    К десятым годам символизм — после закрытия журнала «Весы» — внутренне исчерпал себя как целостное течение, оставив, как я уже сказал, глубокий след в различных сферах культуры. Влияние крупнейших поэтов, связанных с символизмом, еще долго ощущалось и, пожалуй, полностью не исчерпало себя до сих пор. Я имею в виду не только Блока, но и Анненского, Брюсова, Белого, Бальмонта, Сологуба… При всем своем различии символистам — с их эмоциональной напряженностью и музыкальностью — был присущ культ формы, стремление к демонстрации глубоких познаний в различных областях — от историко-географической экзотики до философских и лингвистических тонкостей. Не случайно Максим Горький называл Валерия Брюсова самым культурным писателем на Руси. Вместе с тем духовный аристократизм и эстетство, бывшие своеобразным бегством от действительности, отделяли поэтов-символистов от народа почти непроницаемой стеной, которую они тщетно жаждали устранить. Уже в двадцатых годах Брюсов, пришедший к революции, писал: «Из любого явления прошлого, вычитанного в книге, символисты делали поэму, и любую поэму украшали ссылками на события иных времен, щеголяя выискиванием малоизвестных имен и намеками на факты, ведомые лишь специалистам-историкам. Эллада и Рим, Ассирия и Египет, сказания Эдды и мифология полинезийских дикарей, мифическая Атлантида и средневековые бредни — все равно шло в дело. Поэзия превращалась в какой-то гербарий прошлых веков, в ряд упражнений на исторические и мифологические темы». Что и говорить, довольно красноречивое признание. Оно особенно интересно тем, что непосредственно исходит от одного из тех, кто был долгое время признанным и глубоко почитаемым вождем символизма.

    Примечательны и другие литературные судьбы.

    На рубеже столетия поэтическая деятельность Дмитрия Мережковского, начинавшего с народнических настроений, пришедшего в середине девяностых годов к декадансу, была, по сути дела, позади. Его скорее знали как автора исторических романов и эстетических деклараций, занятого пересмотром догм «исторического христианства» и увлекающегося поисками «святой плоти». Зинаиду Гиппиус современная ей критика характеризовала как создателя «высокомерно-умных стихов», утверждавших ницшеанские мотивы: «Люблю я себя, как бога». Самым значительным из старших символистов был, пожалуй, Федор Сологуб. Его стихи заслонял роман «Мелкий бес», имевший шумный успех, в герое которого — Передонове — читатели видели новоявленного провинциального Смердякова, мелкого и опустившегося пакостника, клеветника и доносчика. Стихи Сологуба были отмечены строгой серьезностью содержания. Гармоничность и мелодичность выделяют его среди других «мастеровитых» символистов крупными художественными достоинствами. Его холодные иносказания афористичны; изысканность стиха доступна лишь зоркому взгляду. Исследователи обращала внимание на то, что стихи Сологуба необычайно близки музыке. Андрей Белый в своем обширном труде «Символизм» писал: «Ритм Сологуба представляет собою сложное видоизменение ритмов Фета и Баратынского, с примесью некоторого влияния Лермонтова, Пушкина и Тютчева. Но родственность напевности Сологуба с напевностью Фета и Баратынского резко подчеркнута». Надо также обратить внимание на смелость эпитетов Сологуба. О солнце он, например, говорит — «безответное светило». Максим Горький, многократно и иронично критиковавший безысходный пессимизм Сологуба, отмечал, что его стихотворный сборник «Пламенный круг» — «книга удивительная и — надолго».

    Константин Бальмонт слыл среди самых строгих ценителей «поэтом божьей милостью». О себе он имел право (будем справедливыми!) сказать: «Я — изысканность русской медлительной речи…» Но далее в этом же стихотворении вполне очевиден авторский, рожденный самовлюбленностью, гиперболизм: «Предо мною другие поэты — предтечи». Изысканность — великолепное свойство, но она часто оборачивается самой заурядной манерностью, подменой красоты красивостью, самовлюбленностью. Поэтому-то и повисает в воздухе, не подкрепленное творчеством, важнейшее положение символизма, провозглашенное Бальмонтом: «Поэты-символисты дают нам в своих созданьях магическое кольцо, которое радует нас, как драгоценность, и в то же время зовет нас к чему-то еще, мы чувствуем близость неизвестного нам, нового, и, глядя на талисман, идем, уходим куда-то дальше, все дальше и дальше». Обращают внимание на обороты, отличающиеся неопределенностью: «зовет нас к чему-то», «уходит куда-то»… Самая сильная сторона Бальмонта — «певучая сила», ритмическое разнообразие. Говорят, что в русской поэзии нет размеров, которых бы ни испробовал Бальмонт. Недаром о нем писали, что он — поэт-эхо, отражающий все звуки, которые к нему долетают. Но и ритмическая виртуозность требует чувства меры, а его-то и не хватало поэту, служителю «культа мимолетностей», умевшему «вместить мгновение в предел нескольких размеренных строю». Крупнейшее техническое достижение Бальмонта — звукоподражание, аллитерации, мастерское владение внутренней рифмой, символический фонетизм.

    Нет обмана страшнее, чем самообман, а именно ему-то с демонической самоуглубленностью и предавались символисты, искавшие в своем внутреннем мире иррационально-магическую силу поэтического слова. Они полагали, что творят религию-искусство; последнее метафорически рисовалось им в образе Мистических Ключей, растворяющих человечеству двери на свободу из его «голубой тюрьмы», — этим фетовским определением характеризовался мир рациональных представлений. Что магам до бедной жизни, когда их взору открываются дали сверхвременной, трансцендентной Красоты…

    В стихах тех лет мы часто встречаем эсхатологические образы и метафоры, аллегории и символы из Апокалипсиса («И се конь блед и сидящий на нем, имя ему Смерть»), но и поэты и читатели воспринимали их скорее как жутковатую, но захватывающую игру в одиночество, мистерию-пророчество, которое едва ли когда сбудется. Нельзя же было всерьез воспринимать, когда поэт с веселым самодовольством («Я ненавижу человечество…») объявлял, что он славит «чуму, проказу, тьму, убийство и беду, Гоморру и Содом», что он, автор, приветствует, как брата, Нерона, жестокого тирана-позера. И — одновременно — декларации о прорыве в другой мир, «от реальностей к более реальному», от земных корней к мистически прозреваемой сущности, к соответствиям и аналогиям.

    Символисты напряженно стремились существовать в двух планах — реальном и мистическом. В творческой практике это вело к лирико-стихотворному иллюзионизму. Подлинная же роль модернистов напоминала роль средневековых алхимиков, которые так и не нашли золота, в мечтах слепившего им глаза.

    Искусство искало самоценную содержательность формы, где звуки говорят не меньше слов, где слово отличается многозначностью, где символ — эстетическое воплощение бесчисленных связей, существующих в живой жизни. Символ потеснил натурализм, расширил фонд образов, интонаций и экспрессий, выиграл бой с фотографическим бытовизмом, достиг вершин музыкальности, но обещанных «торжествующих созвучий», идущих от зыбких таинственных запредельностей, читатель так и не услышал, как не постигли их и авторы. Это привело символистов в идейный и художественный тупик, обнаружило полуусловную стилизованность их поэтического слова, а затем и взорвало движение изнутри, ибо оно не могло дать ответов на животрепещущие вопросы дня. А именно ими и жила страна, готовившаяся к «неслыханным переменам».

    … Анна Ахматова говорила пишущему эти строки о том, что ее литературное поколение — из Иннокентия Анненского, и не потому что подражала автору «Кипарисового ларца», ибо, как она сказала, «мы содержались в нем».

    Действительно, Иннокентию Анненскому выпала почетная, хотя и не очень громкая, участь стать крупнейшим «поэтом для поэтов». Анна Андреевна продемонстрировала примеры, подтверждающие ее высокую оценку Анненского. В интонациях, ритмическом рисунке, лексике, строфике, парафразах Анненского «обнаруживались» и Ахматова, и Гумилев, и Мандельштам, и Есенин, и Хлебников, и Цветаева, и Маяковский, и Пастернак… При жизни Анненского читатель его не знал — известность ограничивалась узким кружком, группировавшимся вокруг журнала «Аполлон», начавшего выходить в свет в год смерти поэта.

    Единственный прижизненный сборник «Тихие песни» (1904) Анненский выпустил под псевдонимом — «Никто». Посмертная слава Анненского началась с выходом сборника «Кипарисовый ларец» (1910), стихи в котором выделялась совершенством, доведенным до изысканности. Культ формы, музыкальность, превращение слова в «мелодический дождь символов», выражающих в тысячах переходов, переливов и оттенков постоянное «желание уничтожиться и боязнь умереть». Особенно удавались Анненскому выражения настроения «городской, отчасти каменной, музейной души», которую, как он сам считал, «пытали Достоевским».

    Если приверженцы реалистической эстетики ценили и ценят верность жизненным наблюдениям, то для поэтики декаданса характерно умение быть «потусторонним», улавливающим «эхо иных звуков, о которых мы не знаем — откуда они приходят и куда уходят».

    Иннокентий Анненский стремился от «безнадежной разоренности своего пошлого мира уйти в «сладостный гашиш» поэзии.

    Тогдашний опытный читатель считал Александра Блока «потустороннейшим из певцов» и наслаждался своим умением истолковывать-расшифровывать стихи-ребусы.

    Вячеслав Иванов, стремившийся возвысить до мифа, знаменующего высшую — «космическую» — реальность, жизнь человеческого духа, любил в стихах согласные звуки, затруднявшие и замедлявшие чтение, располагавшие к размышлениям над смысловой полнотой слова. Это и дало повод (ведь его предшественники апологизировали гласные) к ироническому сравнению Вячеслава Иванова с Тредиаковским, почитавшимся предельно неуклюжим. Невозможно, думается, отрицать умозрительность поэзии Вяч. Иванова — она была и нарочитой и преднамеренной.

    «Как у лейбницевой монады, — пишет современный исследователь Сергей Аверинцев, — у слова в стихах Иванова «нет окна»: оно замкнулось в себе и самовластно держит всю полноту своего исторически сложившегося значения».

    Мечтая об искусстве, полном жизни, всенародном, торжественно-декламационном, приближенном по стилю к дифирамбам и гимнам, Вячеслав Иванов, увлеченный своей религиозно-философской концепцией, насыщал стихи тяжеловесными архаизмами (вроде — зрак, девий, пря, мрежа) и неологизмами, отдающими преднамеренной стилизацией под средневековую старину. Стихи его — сложные и двусмысленные — были доступны лишь читательскому кругу, способному понимать сугубо условный религиозно-философский язык. Намеренная запутанность стиха вела к утрате его живой непосредственности. Виртуозность же отдавала литературным салоном, где нежные напевы принимались и перетолковывались как глубокие мысли. Стремление «пить из всех рек» — от Нила, Ганга и Евфрата до Волги, Невы и Фонтанки — вело к всеядности. В конечном итоге поэзия утрачивала издавна присущий ей демократизм, ориентируясь на высоколобого читателя, занимающего элитарное положение в духовном мире. Символисты это болезненно ощущали.

    Сборник «Пепел» (1909) — лучшая поэтическая книга Андрея Белого — попытка вернуться к некрасовским мотивам, страстное желание стать не только поэтом, но и гражданином. Позднее Андрей Белый, некогда объявлявший искусство религией религий, горестно признается: «Сердцем века измерил, а жизнь прожить не сумел». Думаю, что под этими словами мог подписаться не один Андрей Белый. Художественным открытием Белого — поэта и романиста — считалось осознание того, что фонетический и буквальный смысл слов слиты, — он постигается во внутреннем ритме стиха.

    К десятым годам в общественно-литературной жизни созрел эстетический бунт. Главный удар наносился символизму, — на него шли в атаку недруги с прямо противоположных сторон. Кроме последовательных реалистов, всегда рассматривавших символистов как декадентов, важнейшими из противников являлась акмеисты и футуристы. Союз или даже временное соглашение между новыми течениями были совершенно невозможны. Не сговариваясь, противники пошли в атаку на одряхлевшую твердыню мистиков, переманивая на свою сторону неустойчивых стражей крепости Символа.

    Провозглашая положительную программу, акмеисты с внешней сыновней почтительностью и — одновременно — с молодой внутренней беспощадностью обличали пороки символизма, зорко рассмотрев его болевые места.

    Акмеизм — производная от «акме» — цвет, цветущая пора, сила, высшая степень. Акмеисты, выступив против символистских уходов в «миры иные», именовали свое направление еще и адамизмом, связывая с библейским Адамом представление о мужестве и ясном, твердом и непосредственном взгляде на жизнь.

    Адамисты, объявив символизм своим отцом, прокламировали внимание к миру человека, мудрую физиологичность (тело и его радости), внимание к жизни во всей ее полноте, не сомневающуюся в себе самой, с ее радостями и пороками и, наконец, обещали найти для выражения всего этого в искусстве «достойные одежды безупречных форм». Последнее было воспринято как возврат к ясному и гармоничному пушкинскому началу, хотя критика тут же отметила, что в акмеистских стихах больше дано глазу, чем слуху. Акмеисты были против того, чтобы направлять главные силы в область неведомого, уличали символистов в братании с мистикой, теософией и оккультизмом.

    Возводя в культ любование вещами, акмеисты возвестили миру, что к работе приступил Цех поэтов. Их трибуной был журнал «Аполлон». С юношеской зоркостью новый Адам заметил, как вокруг «ожили камни и металлы», как отовсюду хлынули звери, как радостно засверкал мир, избавившись от символистских туманов. На глазах у изумленных читателей возникла страна-остров, расположенный за клокочущими пенами океана. Там горные озера, пальмовые рощи, там бродят царственные барсы, блуждающие пантеры, слоны-пустынники… Там действуют заблудившиеся конквистадоры и старые капитаны в ботфортах, с пистолетами за поясом… Там девушки-колдуньи, девы-воины, царицы, обладающие чарами невиданной красоты и над всем этим таинственный скиталец — «Летучий Голландец». Вся эта экзотика должна была повествовать о красоте, открывающейся ясному и мужественному взгляду. У акмеистов роза опять стала хороша сама по себе, — провозглашали сторонники нового направления, — своими лепестками, запахом и цветом, а не своими мыслимыми подобиями с мистической любовью или чем-нибудь еще.

    Не только в теургов целили акмеисты, их честолюбивые вожделения простирались гораздо дальше. Не только в пылу полемики, а по принципиальным соображениям наносились удары и по реализму минувшего столетия, воспринимавшемуся через призму неонатурализма, через прозу Арцыбашева, А. Каменского и Винниченко, доказывавших, что «человек гадок по своей натуре».

    Новый Адам иронически противопоставлялся Ивану Саввичу Никитину, которого акмеисты пренебрежительно именовали певцом горшков. Народность в истинном и глубоком значении как эстетическая категория была враждебна акмеистам.

    Мэтры нового течения — Сергей Городецкий, Николай Гумилев, Анна Ахматова, Михаил Кузмин, Владимир Нарбут, Осип Мандельштам, Михаил Зенкевич. Личные склонности и несколько умозрительное стремление к предметному реализму определили тематику акмеистов. Географические живописные диковины стали областью Гумилева. Зенкевич рисовал картины доисторической жизни. Нарбут воспроизводил мельчайшие подробности повседневного быта. Каждый на свой манер стремился писать «тяжелыми» словами, в которых «как бы застыла железная плоть земли». Отсюда излюбленные названия — «Камень», «Дикая порфира» и пр. Жемчуг был не просто жемчугом, а подразделялся — жемчуг черный, жемчуг серый и жемчуг розовый.

    Новый Адам пришел, однако, не в райские кущи, а в российскую действительность. Его ждала не Ева, а «проклятые вопросы», социальные проблемы, которые нельзя было миновать. Акмеисты же не могли вырваться за чисто эстетические пределы, — при всей тяге к простому разговорному языку, они были оторваны от реальной действительности, оторваны, пожалуй, не меньше, чем символисты. Попытка же «делать» стихи в Цехе поэтов обернулась формализмом, едва ли не худшего толка, чем запредельные мистерии символистов.

    Александр Блок написал слова упрека по адресу акмеистов; отметив, что несомненно даровитые поэты «топят самих себя в холодном болоте бездушных теорий и всяческого формализма, они спят непробудным сном без сновидений; они не имеют и не желают иметь тени представления о русской жизни и о жизни мира вообще; в своей поэзии (а следовательно, и в себе самих) они замалчивают самое главное, единственно ценное: душу».

    Филиппика Александра Блока относится скорее к акмеистским декларациям, чем к собственно поэтическому творчеству. Блок выделял, точнее, отделял от акмеизма стихи Анны Ахматовой, Сергея Городецкого, Игоря Северянина. С не меньшим основанием можно отделить Блока от символизма, представив, какой сложной была дорога от стихов о Прекрасной Даме к «Двенадцати».

    Оценивая положения статьи Блока со значительной временной дистанции, нельзя не признать его историческую и художническую правоту. Примечательно, что Александр Блок, мучительно искавший пути избавления от «яда декадентства», писал матери в 1911 году: «Настоящее произведение искусства… может возникнуть только тогда, когда поддерживаешь… непосредственное (не книжное) отношение с миром». Мастеровитость Цеха поэтов основывалась скорее на формальной выучке, чем на художественном постижении действительности во всем ее сложном многообразии.

    Поэзия акмеистов не могла не отличаться от декларируемых ими принципов. Наиболее последовательным акмеистом был Николай Гумилев, увлекавшийся созданием героических баллад. Он ввел в поэзию всевозможные африканские и восточные декоративные мотивы. Его стихи часто напоминали таитянские полотна Поля Гогена, живописной школы синтетизма, объединявшей декоративные и монументальные начала. Его стих отличался энергичной поступью, легкостью, живописностью. Автор снискал у читателя славу певца «жизни ужасной и чудной». Культ сильной личности был в стихах Гумилева модной данью ницшеанству.

    Анна Ахматова с первых шагов на поэтическом поприще обратила внимание на себя «личной своеобычностью». Лаконичный и точный почерк автора «Четок» был близок широко распространившейся тогда графике, которую культивировали мастера «Мира искусства». С акмеизмом Анну Ахматову, пожалуй, сближала способность «принимать и любить вещи именно в их непонятной связи с переживаемыми минутами». Тема обреченности в ее ранних стихах соседствовала с элегическими и несколько декоративными мотивами, связанными с уходящим бытом, чья устойчивость иллюзорна: «Течет река неспешно по долине, // Многооконный на пригорке дом, // и мы живем, как при Екатерине, // Молебны служим, урожая ждем». Большое место в поэзии Ахматовой заняла северная столица, Царское Село, его архитектура, парки и пруды. Преодоление камерности («В то время я гостила на земле…») и богемности («Все мы бражники здесь, блудницы…») было связано в ее стихах, опиравшихся с годами все больше и больше на величавые традиции русского классического стиха, с усилением социальной темы, которая нелегко воспринималась поэтом.

    Другим противником Магов и Жрецов неизреченного — куда менее почтительным! — были футуристы, выступившие в конце двенадцатого года с необыкновенно крикливой декларацией в сборнике «Пощечина общественному вкусу», подписанной Д. Бурлюком, А. Крученых, В. Маяковским и В. Хлебниковым. Несколько ранее появился альманах «Садок судей», напечатавший «первых футуристов» — Каменского, Хлебникова и братьев Бурлюков. Даже видавшие виды московские и питерские читатели были изумлены, знакомясь с манифестами и творениями футуристов. А ведь молва давно разнесла невероятные слухи о скандальных концертах новоявленных рыцарей Самоценного Слова, лишенного смысла. Впрочем, следует без преувеличения отметить, что скандальные новости — устные и печатные — входили в авангардистский этикет и высоко ценились почитателями различных модернистских групп и школ. Отсюда — розочки на щеках выступающих на сцене поэтов, рояль, поднятый к потолку на концерте, желтая кофта и носок вместо галстука.

    Стремление «бить по голове» буржуа и обывателя было не целью, а лишь средством. Футуристы, социологизируя литературу, взрывая язык, внося деформацию слова и дисгармонию в стихи, нигилистически отрицая достижения культуры, восхищаясь «телеграфным языком», отказываясь даже от знаков препинания, мечтали о новой — неслыханной и невиданной — модели искусства, призванного обновить дряхлеющий старый мир. С первых шагов движение состояло из решительно несогласных между собой группировок, что и дало повод Максиму Горькому сказать: «… русского футуризма нет. Есть просто Игорь Северянин, Маяковский, Бурлюк, В. Каменский».

    Отрыв от народа болезненно ощущался наиболее чуткими и дальновидными из тех, кто создавал художественные ценности. «Забавно смотреть, — писал Александр Блок, — на крошечную кучку русской интеллигенции, которая в течение десятка лет сменила кучу миросозерцаний и разделилась на 50 враждебных лагерей, и на многонациональный народ, который с XV века несет одну и ту же однообразную и упорную думу…

    Символизм, как наиболее распространенное и изрядно одряхлевшее явление, был весьма подходящим объектом для нападок, хотя и реалистов — от Максима Горького до Ивана Бунина — футуристы не жаловали. Более того, в начальных абзацах «Пощечины» футуристы ниспровергали классиков — вот это-то и была действительно «сплошная невидаль», ошеломлявшая тогдашнего читателя. В знаменитом манифесте говорилось: «Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности. Кто не забудет своей первой любви, не узнает последней». Далее шли громобойные удары по здравствующим современникам: «Кто же, доверчивый, обратит последнюю Любовь к парфюмерному блуду Бальмонта? В ней ли отражение мужественной души сегодняшнего дня? Кто же, трусливый, устрашится стащить бумажные латы с черного фрака воина Брюсова? Или на них зори неведомых красот? Вымойте ваши руки, прикасавшиеся к грязной слизи книг, написанных этими бесчисленными Леонидами Андреевыми. Всем этим Куприным, Блокам, Сологубам, Ремизовым, Аверченкам, Черным, Кузминым, Буниным и проч. и проч. нужна лишь дача на реке. Такую награду дает судьба портным. С высоты небоскребов мы взираем на их ничтожество!..»

    Положительная программа высказывалась футуристами по преимуществу в отрицательной форме. Там же, где шли позитивные утверждения, «люди новой жизни» оказывались до крайности несамостоятельными, обнаруживая теоретические заимствования из самых разнообразных зарубежных и отечественных источников — от итальянского поэта и теоретика, основателя футуризма Маринетти, до филолога-слависта А. А. Потебни, с его учением о «лингвистической поэтике».

    Антиэстетизм, отвержение традиций культуры, телеграфный синтаксис, преклонение перед городом и достижениями техники, увлечение кинематографическим стилем, стремление создавать неологизмы — все это входило в азбуку футуризма; взаимопроникновение объемов, смещения, сдвиги, наплывы — все это, по мнению новаторов, должно было не только поразить воображение читателя, слушателя, зрителя («Лошадь с двадцатью ногами»!), но и передать общую атмосферу современной жизни, с ее все более и более убыстряющимися темпами.

    Симпатию к футуристам, особенно среди молодежи, вызывала ультрареволюционная фразеология, густо уснащавшая стихи, поэмы, всевозможные издания-декларации. Иногда говорят, что футуристы первыми ввели в поэзию город и технику. С этим нельзя согласиться. Символист Брюсов был убежденным урбанистом, а техника встречала читателей в стихах довольно давно — вспомним хотя бы «Железную дорогу» Некрасова. Футуристы обращались к мотивам разнообразного толка — от язычества и шаманства до урбанизма и техницизмов, от анархического своеволия до салонных изысканностей, от ницшеанства до революционного радикализма.

    Среди «будетлян» (так еще иногда называли себя футуристы) — этих «Гениальных Детей Современности» — не было, пожалуй, ни одного, не прославлявшего современного перемещения в пространстве. Игорю Северянину, представлявшему самую незначительную ветвь футуризма, — грезилась поездка: «Из Москвы в Нагасаки, из Нью-Йорка на Марс». Василий Каменский (он одно время был летчиком), пролетая над Варшавой, ощущал себя «одиноким Колумбом», живым памятником, поражаясь при этом своей «святой скромности».

    В футуристских откровениях обращает на себя внимание следующее теоретическое обстоятельство. Футуристы, видя сущность жизни в стремительном динамизме, понимая время и движение чисто механистически, забывали, что перемещение происходит не только в пространстве, но и во времени, производя глубочайшие качественные изменения. Ребенок становятся взрослым, из желудя вырастает дуб, зерно превращается в колос. Эти очевидности великолепно понимал, скажем, Велимир Хлебников, постоянно обращавшийся в поэмах-утопиях к огромным временным пластам, гневно бунтовавший против буржуазной культуры. Тем более не вмещался в рамки футуризма Маяковский, чья революционная поэзия, по остроумному наблюдению Николая Асеева, была как бы начертана огромными буквами.

    Футуризм, прославляя и возвеличивая жизнь, непрестанно и бурно трансформируемую победоносной наукой, провозглашая «свободу слов», отвергая все, что было «до», не мог стать искусством будущего, ибо оперировал упрощенными, вульгарно-механистическими представлениями о человеке как о мыслящей машине, близкой к роботу… Это вело к нивелировке и дегуманизации личности. Человек без прошлого напоминает бабочку-однодневку, родившуюся на заре и умирающую к вечеру. Искусство нового времени пошло по совершенно иному пути, что и было осознано лучшими, наиболее дальновидными и талантливыми последователями доктрины в двадцатых годах, Те же, кто и в совершенно иную эпоху продолжал повторять футуристские рационалистические прописи или жонглировал заумными словесами, оказались не в будущем, а в прошлом, которому не было возврата.

    К величайшему революционному рубежу совершенно несхожие, враждующие модернистские течения пришли в кризисном состоянии. Символисты, полагавшиеся на интуицию, акмеисты, возведшие форму в культ, футуристы, увлекавшиеся и заумью, и рацио, отстаивавшие дисгармонию содержания, ниспровергавшие смысл слова, — оказались неподготовленными к пониманию событий, эхо которых прокатилось по всему миру. «Безъязыкая улица» подхватила стихи-агитки Демьяна Бедного, запела революционные гимны и марши, стала повторять и выучивать наизусть безыскусственные стихи пролетарских поэтов, созвучные настроению.

    В жизни, да и в искусстве, ничто не проходит бесследно.

    Александр Блок окунулся в революционную стихию и создал, пойдя на разрыв с многолетними единомышленниками, «Двенадцать», поэму, ставшую первой страницей поэзии социалистического мира. Споры о поэме не утихают и сегодня, но несомненно, что Блоку удалось первому воспроизвести громыхавшую над Петроградом «музыку революции».

    Владимир Маяковский — через футуристский космизм, декларативность, черновую работу в Окнах РОСТА, преодолевая детскую болезнь «левизны», шел к прославленным поэтическим хроникам революции, принадлежавшим к лучшему, созданному в литературе двадцатых годов.

    Сергей Есенин, приняв события по-своему, с «крестьянским уклоном», от мечтаний о деревенском мужицком рае обратился к реальной жизни страны и деревни, написав «Анну Снегину» и шедевры лирической поэзии.

    Далеко не все представители художественной интеллигенции приняли и поняли революцию, что роковым образом сказалось на их литературных и личных судьбах. Мережковский и Гиппиус, перекочевав в зарубежье, оказались в контрреволюционном стане, присоединив свой голос к голосу тех, кто по идеологическим мотивам чернил Блока, Маяковского и Есенина. Николай Гумилев остался верен легитимистским симпатиям с налетом мистицизма, что и привело его в конце концов в лагерь контрреволюции. Анна Ахматова, преодолевая камерность, стала выразительницей драматической стороны эпохи, когда новое рождалось в муках и так трудно складывались людские судьбы. Знаменитое ахматовское стихотворение «Мне голос был…», написанное еще до Октября, оказалось выразительнейшим поэтическим прологом к патриотической лирике сороковых годов, рожденной пафосом всенародной борьбы с гитлеровским нашествием.

    Когда мы размышляем о судьбах словесного искусства начала века, нельзя не согласиться с выводом, сделанным в заключительной главе новейшей «Истории русской поэзии», где говорится, что ввиду сложных исторических обстоятельств тем более надо отдать должное гражданскому подвигу поэтов, сделавших решительные шаги навстречу революционному народу: «Обретение новой идейной позиции поэтами старшего поколения достигалось порой ценой личных утрат, тяжело ранящих душу, противоречий, отказа от привычного уклада жизни, издавна сложившихся форм общения и литературных связей»[4].

    Авангардистские течения охотно и постоянно подчеркивали свою новизну. В футуризме «невидаль» была составной и неотъемлемой частью поэтики. Существует, однако, известный афоризм Поля Валери: «Ничто не проходит так быстро, как новизна». Величайшие открыватели новых художественных путей, преобразователи словесного искусства — Пушкин, Лермонтов, Толстой, Достоевский — никогда не стремились к тому, чтобы ни на кого не походить. Бегство от литературных родичей — явление совсем иной эпохи, иного эстетического порядка, связанное с тщательно маскируемой неуверенностью в собственной художественной мощи.

    «Метафора романтизма, как показал опыт, не убила, не отменила и даже не потеснила реализм. Конечно, реалистический метод художественного воссоздания жизни в новом столетии заметно отличался от реалистических традиций девятнадцатого века, но ведь иначе и не могло быть. Искусство потому и является искусством, что к достигнутому всегда добавляется живой опыт современности. Если бы это не происходило, искусство сделал ось бы музейным реликтом, повторением пройденного, эпигонской имитацией.

    В недрах жизни и искусства рождался новый метод художественного познания действительности, который много позднее, уже в новую эпоху — в 1934 году, — Максим Горький охарактеризовал следующим образом: «Социалистический реализм утверждает бытие как деяние, как творчество, цель которого — непрерывное развитие ценнейших индивидуальных способностей человека ради победы его над силами природы, ради его здоровья и долголетия, ради великого счастья жить на земле, которую он сообразно непрерывному росту его потребностей хочет обработать как прекрасное жилище человечества, объединенного в одну семью».

    Крупные писатели-реалисты двадцатого столетия, не приемля в целом поэтики декаданса и авангарда, сумели использовать некоторые их художественные достижения, видоизменяя свой изобразительный язык, углубляя и обостряя социальный и психологический взгляд на человека и общество.

    Упорный процесс отчуждения человека в буржуазном обществе, разрушение цельности личности, распадение мира на элементы, — все эти явления не могли не заставить художников обратиться к поискам новых исторических и эстетических путей. Для значительной части художественной интеллигенции модернизм стал знамением времени, и не случайны многочисленные попытки обновить все — от поэзии до религии.

    «Для авангардистов, — пишет Петр Палиевский в книге «Пути реализма», — следовательно, так же как и для их предшественников из раннего «модерна», форма была главным в искусстве и носительницей художественной идеи. Но они попытались выразить этой формой не себя и не какой-либо целый художественный образ, который требовал усложнения, отделки и создания индивидуального организма, нет, они стремились прямо передать в ней эпоху и только ею представить дух своего времени».

    * * *

    В начале века в области русской культуры творили Михаил Врубель, Федор Шаляпин, Сергей Рахманинов, Валентин Серов, Илья Репин, Борис Кустодиев, Константин Станиславский, Николай Рерих… Каждое из этих имен (список может быть значительно умножен) — золотая страница не только в отечественном, но европейском искусстве.

    Вся эпоха была пронизана, пропитана озоном революции. В. И. Ленин писал в начале века: «Мы переживаем бурные времена, когда история России шагает вперед семимильными шагами, каждый год значит иногда более, чем десятилетия мирных периодов»[5].

    Центр революционного движения переместился из Западной Европы в Россию. Октябрьская революция открыла пути решения коренных проблем, выдвинутых всем ходом предшествующего развития всемирной истории. Созревание новой революции резко ускорила первая мировая война. Искусство не могло пройти мимо этих эпохальных событий, — оно отразило их во всей многогранной полноте. В. И. Ленин страстно мечтал о литературе будущего общества: «Это будет свободная литература, потому что не корысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербовать новые и новые силы в ее ряды»[6].

    Поэзия начала века — сложнейшее культурное явление. Творческая практика, как мы уже видели, была неизмеримо шире манифестов и деклараций. Литература помогает нам глубже заглянуть в жизнь и души людей эпохи, которая и сегодня вызывает самый жгучий интерес во всем мире.

    В поэтических творениях, привлекающих нас поныне художественным своеобразием, отразивших по-своему эпоху и душу творца, мы видим теперь не столько событийную сторону происходившего, не только монументальность того, что несло небывалое время, но и, прежде всего, Человека — подлинного героя революционного эпоса.


    Евгений Осетров


    МАКСИМ ГОРЬКИЙ[7]


    Девушка и Смерть[8]
    Сказка

    1
    По деревне ехал царь с войны.
    Едет — черной злобой сердце точит.
    Слышит — за кустами бузины
    Девушка хохочет.
    Грозно брови рыжие нахмуря,
    Царь ударил шпорами коня,
    Налетел на Девушку, как буря,
    И кричит, доспехами звеня:
    «Ты чего, — кричит он зло и грубо, —
    Ты чего, девчонка, скалишь зубы?
    Одержал враг надо мной победу,
    Вся моя дружина перебита,
    В плен попала половина свиты,
    Я домой, за новой ратью еду,
    Я — твой царь, я в горе и обиде, —
    Каково мне глупый смех твой видеть?»
    Кофточку оправя на груди,
    Девушка ответила царю:
    «Отойди, — я с милым говорю!
    Батюшка, ты лучше отойди».
    Любишь, так уж тут не до царей, —
    Некогда беседовать с царями!
    Иногда любовь горит скорей
    Тонкой свечки в жарком божьем храме.
    Царь затрясся весь от дикой злости,
    Приказал своей покорной свите:
    «Нуте-ко, в тюрьму девчонку бросьте,
    Или, лучше, — сразу удавите!»
    Исказив угодливые рожи,
    Бросились к Девице, словно черти.
    Конюхи царевы и вельможи, —
    Предали Девицу в руки Смерти.
    2
    Смерть всегда злым демонам покорна.
    Но в тот день она была не в духе, —
    Ведь весной любви и жизни зерна
    Набухают даже в ней, старухе.
    Скучно век возиться с тухлым мясом,
    Истреблять в нем разные болезни;
    Скучно мерять время смертным часом —
    Хочется пожить побесполезней.
    Все пред неизбежной с нею встречей
    Ощущают только страх нелепый.
    Надоел ей ужас человечий,
    Надоели похороны, склепы.
    Занята неблагодарным делом
    На земле и грязной, и недужной,
    Делает она его умело, —
    Люди же считают Смерть ненужной,
    Ну конечно, ей обидно это,
    Злит ее людское наше стадо,
    И, озлясь, сживает Смерть со света
    Иногда не тех, кого бы надо.
    Полюбить бы Сатану ей, что ли,
    Подышать бы вволю адским зноем,
    Зарыдать бы от любовной боли
    Вместе с огнекудрым Сатаною!
    3
    Девушка стоит пред Смертью, смело
    Грозного удара ожидая.
    Смерть бормочет — жертву пожалела:
    «Ишь ты ведь, какая молодая!
    Что ты нагрубила там царю?
    Я тебя за это уморю!»
    «Не сердись, — ответила Девица, —
    За что на меня тебе сердиться?
    Целовал меня впервые милый
    Под кустом зеленой бузины, —
    До царя ли мне в ту пору было?
    Ну, а царь — на грех — бежит с войны.
    Я и говорю ему, царю,
    Отойди, мол, батюшка, отсюда!
    Хорошо, как будто, говорю,
    А — гляди-ко, вышло-то как худо!
    Что ж?! От Смерти некуда деваться,
    Видно, я умру, не долюбя.
    Смертушка! Душой прошу тебя —
    Дай ты мне еще поцеловаться!»
    Странны были Смерти речи эти, —
    Смерть об этом никогда не просят!
    Думает: «Чем буду жить на свете,
    Если люди целоваться бросят?»
    И, на вешнем солнце кости грея,
    Смерть сказала, подманив змею:
    «Ну, ступай, целуйся, да — скорее!
    Ночь — твоя, а на заре — убью!»
    И на камень села, — ожидает,
    А змея ей жалом косу лижет.
    Девушка от счастия рыдает,
    Смерть ворчит: «Иди скорей, иди же!»
    4
    Вешним солнцем ласково согрета,
    Смерть разула стоптанные лапти,
    Прилегла на камень и уснула.
    Нехороший сон приснился Смерти!
    Будто бы ее родитель, Каин,
    С правнуком своим, Искариотом,
    Дряхленькие оба, лезут в гору —
    Точно две змеи ползут тихонько.
    «Господи!» — угрюмо стонет Каин,
    Глядя в небо тусклыми глазами.
    «Господи!» — взывает злой Иуда,
    От земли очей не поднимая.
    Над горою, в облаке румяном
    Возлежит господь — читает книгу;
    Звездами написана та книга,
    Млечный Путь — один ее листочек!
    На верху горы стоит архангел,
    Снопик молний в белой ручке держит.
    Говорит он путникам сурово:
    «Прочь идите! Вас господь не примет!»
    «Михаиле! — жалуется Каин, —
    Знаю я — велик мой грех пред миром!
    Я родил убийцу светлой Жизни,
    Я отец проклятой, подлой Смерти!»
    «Михаиле! — говорит Иуда, —
    Знаю, что я Каина грешнее,
    Потому что предал подлой Смерти
    Светлое, как солнце, божье сердце!»
    И взывают оба они в голос:
    «Михаиле! Пусть господь хоть слово
    Скажет нам, хоть только пожалеет —
    Ведь прощенья мы уже не молим!»
    Тихо отвечает им архангел:
    «Трижды говорил ему я это,
    Дважды ничего он не сказал мне,
    В третий раз, качнув главою, молвил:
    «Знай, — доколе Смерть живое губит,
    Каину с Иудой нет прощенья.
    Пусть их тот простит, чья сила может
    Побороть навеки силу Смерти».
    Тут Братоубийца и Предатель
    Горестно завыли, зарыдали
    И, обнявшись, оба покатились
    В смрадное болото под горою.
    А в болоте бесятся, ликуя,
    Упыри, кикиморы и черти.
    И плюют на Каина с Иудой
    Синими болотными огнями.
    5
    Смерть проснулась около полудня,
    Смотрит — а Девица не пришла!
    Смерть бормочет сонно: «Ишь ты, блудня!
    Видно, ночь-то коротка была!»
    Сорвала подсолнух за плетнем.
    Нюхает; любуется, как солнце.
    Золотит живым своим огнем
    Лист осины в желтые червонцы.
    И, на солнце глядя, вдруг запела
    Тихо и гнусаво, как умела:
    «Беспощадною рукой
    Люди ближнего убьют,
    И хоронят, и поют:
    «Со святыми упокой!»
    Не пойму я ничего!
    Деспот бьет людей и гонит,
    А издохнет — и его
    С той же песенкой хоронят!
    Честный помер или вор —
    С одинаковой тоской
    Распевает грустный хор:
    «Со святыми упокой!»
    Дурака, скота иль хама
    Я убью моей рукой,
    Но для всех поют упрямо:
    «Со святыми упокой!»
    6
    Спела песню — начинает злиться:
    Уж прошло гораздо больше суток,
    А — не возвращается Девица,
    Это — плохо. Смерти — не до шуток.
    Становясь все злее и жесточе,
    Смерть обула лапти и онучи
    И, едва дождавшись лунной ночи,
    В путь идет, грозней осенней тучи.
    Час прошла и видит: в перелеске,
    Под росистой молодой орешней,
    На траве атласной, в лунном блеске
    Девушка сидит богиней вешней.
    Как земля гола весною ранней,
    Грудь ее обнажена бесстыдно,
    И на коже шелковистой, ланьей
    Звезды поцелуев ярко видны.
    Два соска, как звезды, красят грудь,
    И — как звезды — кротко смотрят очи
    В небеса, на светлый Млечный Путь,
    На тропу синеволосой ночи.
    Под глазами голубые тени,
    Точно рана — губы влажно алы.
    Положив ей голову в колени,
    Дремлет парень, как олень усталый.
    Смерть глядит, и тихо пламя гнева
    Гаснет в ее черепе пустом.
    «Ты чего же это, словно Ева,
    Спряталась от бога за кустом?»
    Точно небом — лунно-звездным телом
    Милого от Смерти заслоня,
    Отвечает ей Девица смело:
    «Погоди-ко, не ругай меня!
    Не шуми, не испугай беднягу,
    Острою косою не звени!
    Я сейчас приду, в могилу лягу,
    А его — подольше сохрани!
    Виновата, не пришла я к сроку,
    Думала — до Смерти недалеко.
    Дай еще парнишку обниму:
    Больно хорошо со мной ему!
    Да и он — хорош! Ты погляди,
    Вон какие он оставил знаки
    На щеках моих и на груди,
    Вишь, цветут, как огненные маки!»
    Смерть, стыдясь, тихонько засмеялась:
    «Да, ты будто с солнцем целовалась,
    Но — ведь у меня ты не одна —
    Тысячи я убивать должна!
    Я ведь честно времени служу,
    Дела много, а уж я — стара,
    Каждою минутой дорожу,
    Собирайся, Девушка, пора!»
    Девушка — свое:
    «Обнимет милый.
    Ни земли, ни неба больше нет.
    И душа полна нездешней силой,
    И горит в душе нездешний свет.
    Нету больше страха пред Судьбой.
    И ни бога. ни людей не надо!
    Как дитя, собою радость рада,
    И любовь любуется собой!»
    Смерть молчит задумчиво и строго,
    Видит — не прервать ей этой песни!
    Краше солнца — нету в мире бога,
    Нет огня — огня любви чудесней!
    7
    Смерть молчит, а Девушкины речи
    Зависти огнем ей кости плавят,
    В жар и холод властно ее мечут;
    Что же сердце Смерти миру явит?
    Смерть не мать, но — женщина, и в ней
    Сердце тоже разума сильней;
    В темном сердце Смерти есть ростки
    Жалости, и гнева, и тоски.
    Тем, кого она полюбит крепче,
    Кто ужален в душу злой тоскою,
    Как она любовно ночью шепчет
    О великой радости покоя!
    «Что ж, — сказала Смерть, — пусть будет чудо!
    Разрешаю я тебе — живи!
    Только я с тобою рядом буду,
    Вечно буду около Любви!»
    С той поры Любовь и Смерть, как сестры,
    Ходят неразлучно до сего дня,
    За Любовью Смерть с косою острой
    Тащится повсюду, точно сводня.
    Ходит, околдована сестрою,
    И везде — на свадьбе и на тризне —
    Неустанно, неуклонно строит
    Радости Любви и счастье Жизни.

    <1892>


    Песня о Соколе[9]

    1
    Высоко в горы вполз Уж и лег там в сыром ущелье. свернувшись в узел и глядя в море.
    Высоко в небе сияло солнце, а горы зноем дышали в небо, и бились волны внизу о камень…
    А по ущелью, во тьме и брызгах, поток стремился навстречу морю, гремя камнями…
    Весь в белой пене, седой и сильный, он резал гору и падал в море, сердито воя.
    Вдруг в то ущелье, где Уж свернулся, пал с неба Сокол с разбитой грудью, в крови на перьях…
    С коротким криком он пал на землю и бился грудью в бессильном гневе о твердый камень…
    Уж испугался, отполз проворно, но скоро понял, что жизни птицы две-три минуты…
    Подполз он ближе к разбитой птице, и прошипел он ей прямо в очи:
    — Что, умираешь?
    — Да, умираю! — ответил Сокол, вздохнув глубоко. — Я славно пожил!.. Я знаю счастье!.. Я храбро бился!.. Я видел небо… Ты не увидишь его так близко!.. Эх ты, бедняга!
    — Ну, что же — небо? — пустое место… Как мне там ползать? Мне здесь прекрасно… тепло и сыро!
    Так Уж ответил свободной птице и усмехнулся в душе над нею за эти бредни.
    И так подумал: «Летай иль ползай, конец известен: все в землю лягут, все прахом будет…»
    Но Сокол смелый вдруг встрепенулся, привстал немного и по ущелью повел очами.
    Сквозь серый камень вода сочилась, и было душно в ущелье темном и пахло гнилью.
    И крикнул Сокол с тоской и болью, собрав все силы:
    — О, если б в небо хоть раз подняться!.. Врага прижал бы я… к ранам груди и… захлебнулся б моей он кровью!.. О, счастье битвы!..
    А Уж подумал: «Должно быть, в небе и в самом деле пожить приятно, коль он так стонет!..»
    И предложил он свободной птице:
    — А ты подвинься на край ущелья и вниз бросайся, Быть может, крылья тебя поднимут, и поживешь ты еще немного в твоей стихии.
    И дрогнул Сокол и, гордо крикнув, пошел к обрыву, скользя когтями по слизи камня.
    И подошел он, расправил крылья, вздохнул всей грудью, сверкнул очами и — вниз скатился.
    И сам, как камень, скользя по скалам, он быстро падал, ломая крылья, теряя перья…
    Волна потока его схватила и, кровь омывши, одела в пену, умчала в море.
    А волны моря с печальным ревом о камень бились… И трупа птицы не видно было в морском пространстве…
    2
    В ущелье лежа, Уж долго думал о смерти птицы, о страсти к небу.
    И вот взглянул он в ту даль, что вечно ласкает очи мечтой о счастье.
    — А что он видел, умерший Сокол, в пустыне этой без дна и края? Зачем такие, как он, умерши, смущают душу своей любовью к полетам в небо? Что им там ясно? А я ведь мог бы узнать все это, взлетевши в небо хоть ненадолго.
    Сказал и — сделал. В кольцо свернувшись, он прянул в воздух и узкой лентой блеснул на солнце.
    Рожденный ползать — летать не может!.. Забыв об этом, он пал на камни, но не убился, а рассмеялся…
    — Так вот в чем прелесть полетов в небо! Она — в паденье!.. Смешные птицы! Земли не зная, на ней тоскуя, они стремятся высоко в небо и ищут жизни в пустыне знойной. Там только пусто. Там много света, но нет там пищи и нет опоры живому телу. Зачем же гордость? Зачем укоры? Затем, чтоб ею прикрыть безумство своих желаний и скрыть за ними свою негодность для дела жизни? Смешные птицы!.. Но не обманут теперь уж больше меня их речи! Я сам всё знаю! Я — видел небо… Взлетал в него я, его измерил, познал паденье, но не разбился, а только крепче в себя я верю. Пусть те, что землю любить не могут, живут обманом. Я знаю правду. И их призывам я не поверю. Земли творенье — землей живу я.
    И он свернулся в клубок на камне, гордясь собою.
    Блестело море, все в ярком свете, и грозно волны о берег бились.
    В их львином реве гремела песня о гордой птице, дрожали скалы от их ударов, дрожало небо от грозной песни:
    «Безумству храбрых поем мы славу!
    Безумство храбрых — вот мудрость жизни! О смелый Сокол! В бою с врагами истек ты кровью… Но будет время — и капли крови твоей горячей, как искры, вспыхнут во мраке жизни и много смелых сердец зажгут безумной жаждой свободы, света!
    Пускай ты умер!.. Но в песне смелых и сильных духом всегда ты будешь живым примером, призывом гордым к свободе, к свету!
    Безумству храбрых поем мы песню!..»

    <1894>


    Серов В. А.

    «Солдатушки, бравы ребятушки!

    Где же ваша слава?»

    Журнал «Жупел», 1905, № 1


    Песня о Буревестнике[10]

    Над седой равниной моря ветер тучи собирает. Между тучами и морем гордо реет Буревестник, черной молнии подобный.
    То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит, и — тучи слышат радость в смелом крике птицы.
    В этом крике — жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике.
    Чайки стонут перед бурей, — стонут, мечутся над морем и на дно его готовы спрятать ужас свой пред бурей.
    И гагары тоже стонут, — им, гагарам, недоступно наслажденье битвой жизни: гром ударов их пугает.
    Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах… Только гордый Буревестник реет смело и свободно над седым от пены морем!
    Все мрачней и ниже тучи опускаются над морем, и поют, и рвутся волны к высоте навстречу грому.
    Гром грохочет. В пене гнева стонут волны, с ветром споря. Вот охватывает ветер стаи волн объятьем крепким и бросает их с размаху в дикой злобе на утесы, разбивая в пыль и брызги изумрудные громады.
    Буревестник с криком реет, черной молнии подобный, как стрела пронзает тучи, пену волн крылом срывает.
    Вот он носится, как демон, — гордый, черный демон бури, — и смеется, и рыдает… Он над тучами смеется, он от радости рыдает!
    В гневе грома — чуткий демон, — он давно усталость слышит, он уверен, что не скроют тучи солнца, — нет, не скроют!
    Ветер воет… Гром грохочет…
    Синим пламенем пылают стаи туч над бездной моря. Море ловит стрелы молний и в своей пучине гасит. Точно огненные змеи, вьются в море, исчезая, отраженья этих молний.
    — Буря! Скоро грянет буря!
    Это смелый Буревестник гордо реет между молний над ревущим гневно морем; то кричит пророк победы:
    — Пусть сильнее грянет буря!..

    <1901>


    СКИТАЛЕЦ[11]


    Колокол[12]

    Я — гулкий медный рев, рожденный жизни бездной,
    Злой крик набата я!
    Груб твердый голос мой, тяжел язык железный,
    Из меди — грудь моя!
    И с вашим пением не может слиться вместе
    Мой голос: он поет
    Обиду кровную, а сердце — песню мести
    В груди моей кует!
    Из грязи выходец, я жил в болотной тине,
    И в муках возмужал.
    Суровый рок меня от юных дней доныне
    Давил и унижал.
    О да! Судьба меня всю жизнь нещадно била;
    Душа моя — в крови…
    И в сердце, где теперь еще осталась сила,
    Нет больше слов любви!
    Я лишь суровые слова и мысли знаю,
    Я весь, всегда — в огне…
    И песнь моя — дика, и в слово «проклинаю!»
    Слилося все во мне!

    <1901>


    Кузнец

    Некрасива песнь моя —
    Знаю я!
    Не похож я на певца —
    Я похож на кузнеца.
    Я для кузницы рожден,
    Я — силен!
    Пышет горн в груди моей:
    Не слова, а угли в ней!
    Песню молотом кую,
    Раздувает песнь мою
    Грусть моя!
    В искрах я!
    Я хотел бы вас любить,
    Но не в силах нежным быть:
    Нет — я груб!
    Ласки сумрачны мои:
    Не идут слова любви
    С жарких губ.
    Кто-то в сердце шепчет мне:
    «Слишком прям ты и суров —
    Не скуешь ты нежных слов
    На огне!
    Лучше молот кузнеца
    Подними в руке твоей
    И в железные сердца —
    Бей!»

    <1901>


    «Колокольчики-бубенчики звенят…»

    Колокольчики-бубенчики звенят,
    Простодушную рассказывают быль…
    Тройка мчится, комья снежные летят,
    Обдает лицо серебряная пыль!
    Нет ни звездочки на темных небесах,
    Только видно, как мелькают огоньки.
    Не смолкает звон малиновый в ушах,
    В сердце нету ни заботы, ни тоски.
    Эх! лети, душа, отдайся вся мечте,
    Потоните, хороводы бледных лиц!
    Очи милые мне светят в темноте
    Из-под черных, из-под бархатных ресниц…
    Эй, вы, шире, сторонитесь, раздавлю!
    Бесконечно, жадно хочется мне жить!
    И дороги никому не уступлю,
    Я умею ненавидеть и любить…
    Ручка нежная прижалась в рукаве…
    Не пришлось бы мне лелеять той руки.
    Да от снежной пыли мутно в голове,
    Да баюкают бубенчики-звонки!
    Простодушные бубенчики-друзья,
    Говорливые союзники любви,
    Замолчите вы, лукаво затая
    Тайны нежные, заветные мои!
    Ночь окутала нас бархатной тафтой,
    Звезды спрятались, лучей своих не льют,
    Да бубенчики под кованой дугой
    Про любовь мою болтают и поют…
    Пусть узнают люди хитрые про нас,
    Догадаются о ласковых словах
    По бубенчикам, по блеску черных глаз.
    По растаявшим снежинкам на щеках.
    Хорошо в ночи бубенчики звенят,
    Простодушную рассказывают быль…
    Сквозь ресницы очи милые блестят,
    Обдает лицо серебряная пыль!..

    <1901>


    «Я оторван от жизни родимых полей…»

    Я оторван от жизни родимых полей,
    Позабыт моим краем далеким,
    Стал чужим для родных подъяремных людей
    И отверженцем стал одиноким.
    Но для тех, в чью страну я заброшен судьбой.
    Я не сделался близким и другом:
    И их проклял проклятием злобы святой.
    И отброшен я сытым их кругом.
    Сытой пошлости я покориться не мог
    И ушел, унося свою муку…
    И тому, кто отвержен, как я, одинок,
    Подаю мою сильную руку.
    О, придите ко мне, кто душой изболел,
    Кто судьбою своей не изнежен!
    О, придите ко мне, кто озлоблен и смел!
    О, придите, кто горд и мятежен!
    Вы живете во мраке, в оковах, в аду…
    Я вас к свету, к свободе, вперед поведу!..
    Верьте — некуда больше идти!
    Нет иного пути!

    <1902>


    «Телами нашими устлали мы дорогу…»

    Телами нашими устлали мы дорогу
    И кровью наших жил спаяли вам мосты.
    Мы долго молча шли, взывая только к богу, —
    И нам вослед легли могилы и кресты.
    Порабощенные, мы с петлею на шее,
    В цепях, во тьме брели — без песен боевых…
    Погибло много нас, зато теперь — светлее,
    И вот идете вы, рать новых, молодых.
    Так много вас теперь, что дрогнуло все злое.
    Идет гроза небес, близка борьба громов…
    И наша песнь звучит, как пред началом боя
    В горящем городе набат колоколов.
    Идите же смелей и пойте песнь свободы:
    Ведь только для нее, страдая, гибли мы!
    Лишь этих песен мы в былые дни невзгоды
    Так страстно жаждали под сводами тюрьмы!

    <1906>


    Тихо стало кругом…[13]

    Струны порваны! Песня, умолкни теперь!
    Все слова мы до битвы сказали.
    Снова ожил дракон, издыхающий зверь,
    И мечи вместо струн зазвучали.
    Потонули в крови города на земле!
    Задымились и горы, и степи!
    Ночь настала опять, притаилась во мгле
    И кует еще новые цепи.
    Тихо стало кругом: люди грудой костей
    В темных ямах тихонько зарыты.
    Люди в тюрьмах гниют, в кольцах крепких цепей,
    Люди в каменных склепах укрыты.
    Тихо стало кругом; в этой жуткой ночи
    Нет ни звука из жизни бывалой.
    Там — внизу — побежденные точат мечи.
    Наверху — победитель усталый.
    Одряхлел и иссох обожравшийся зверь!
    Там, внизу, что-то видит он снова,
    Там дрожит и шатается старая дверь,
    Богатырь разбивает оковы.
    Задохнется дракон под железной рукой,
    Из когтей он уронит свободу.
    С громким, радостным криком могучий герой
    Смрадный труп его бросит народу.

    <1906>


    ГЛЕБ КРЖИЖАНОВСКИЙ[14]


    Варшавянка[15]

    Вихри враждебные веют над нами,
    Темные силы нас злобно гнетут,
    В бой роковой мы вступили с врагами,
    Нас еще судьбы безвестные ждут.
    Но мы подымем гордо и смело
    Знамя борьбы за рабочее дело,
    Знамя великой борьбы всех народов
    За лучший мир, за святую свободу.
    На бой кровавый,
    Святой и правый,
    Марш, марш вперед,
    Рабочий народ!
    Мрет в наши дни с голодухи рабочий.
    Станем ли, братья, мы дольше молчать?
    Наших сподвижников юные очи
    Может ли вид эшафота пугать?
    В битве великой не сгинут бесследно
    Павшие с честью во имя идей,
    Их имена с нашей песней победной
    Станут священны мильонам людей.
    На бой кровавый,
    Святой и правый,
    Марш, марш вперед,
    Рабочий народ!
    Нам ненавистны тиранов короны,
    Цепи народа-страдальца мы чтим,
    Кровью народной залитые троны
    Кровью мы наших врагов обагрим.
    Месть беспощадная всем супостатам,
    Всем паразитам трудящихся масс,
    Мщенье и смерть всем царям-плутократам,
    Близок победы торжественный час.
    На бой кровавый,
    Святой и правый,
    Марш, марш вперед,
    Рабочий народ!

    <1897>


    Красное знамя[16]
    (Польская рабочая песня)

    Слезами залит мир безбрежный,
    Вся наша жизнь — тяжелый труд,
    Но день настанет неизбежный,
    Неумолимо грозный суд!
    Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом!
    Над миром знамя наше реет
    И несет клич борьбы, мести гром,
    Семя грядущего сеет.
    Оно горит и ярко рдеет,
    То наша кровь горит огнем,
    То кровь работников на нем.
    Пусть слуги тьмы хотят насильно
    Связать разорванную сеть,
    Слепое зло падет бессильно,
    Добро не может умереть.
    Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом!
    Над миром знамя наше реет
    И несет клич борьбы, мести гром,
    Семя грядущего сеет.
    Оно горит и ярко рдеет,
    То наша кровь горит огнем,
    То кровь работников на нем.
    Бездушный гнет, тупой, холодный,
    Готов погибнуть наконец,
    Нам будет счастьем труд свободный,
    И братство даст ему венец.
    Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом!
    Над миром знамя наше реет
    И несет клич борьбы, мести гром,
    Семя грядущего сеет.
    Оно горит и ярко рдеет,
    То наша кровь горит огнем,
    То кровь работников на нем.
    Скорей, друзья! Идем все вместе,
    Рука с рукой и мысль одна!
    Кто скажет буре: стой на месте?
    Чья власть на свете так сильна?
    Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом!
    Над миром знамя наше реет
    И несет клич борьбы, мести гром,
    Семя грядущего сеет.
    Оно горит и ярко рдеет,
    То наша кровь горит огнем,
    То кровь работников на нем.
    Долой тиранов! Прочь оковы,
    Не нужно старых, рабских пут!
    Мы путь земле укажем новый,
    Владыкой мира будет труд!
    Лейся вдаль, наш напев! Мчись кругом!
    Над миром знамя наше реет
    И несет клич борьбы, мести гром,
    Семя грядущего сеет.
    Оно горит и ярко рдеет,
    То наша кровь горит огнем,
    То кровь работников на нем.

    <1897>


    Беснуйтесь, тираны…[17]

    Беснуйтесь, тираны, глумитесь над нами,
    Грозитесь свирепо тюрьмой, кандалами!
    Мы вольны душою, хоть телом попра́ны, —
    Позор; позор, позор вам, тираны!
    Пусть слабые духом трепещут пред вами,
    Торгуют бесстыдно святыми правами:
    Телесной неволи не страшны нам раны, —
    Позор, позор, позор вам, тираны!
    За тяжким трудом, в доле вечного рабства,
    Народ угнетенный вам копит богатства,
    Но рабство и муки не сломят титана! —
    На страх, на страх, на страх вам, тираны!
    В рудниках под землей, за станком и на поле,
    Везде раздаются уж песни о воле,
    И звуки той песни доходят до тронов, —
    На страх, на страх, на страх всем тиранам!
    Сверкайте штыками, грозите войсками,
    Спасти вас не могут казармы с тюрьмами,
    Ваш собственный страх не сковать вам цепями, —
    И стыд, и страх, и месть вам, тираны!
    От пролитой крови заря заалела,
    Могучая всюду борьба закипела,
    Пожаром восстанья объяты все страны —
    И смерть, и смерть, и смерть вам, тираны!

    <1897 или 1898>


    ЕГОР НЕЧАЕВ[18]


    Язычница

    Я верила ему от колыбели:
    «Он добр, он добр, — мне говорила мать,
    Когда меня укладывала спать,
    Голодную, склонившись у постели. —
    Он справедлив, голубка, и над нами
    Взойдет заря и осчастливит нас…
    Ты запоешь, как птичка в ранний час
    Поет, резвясь, согретая лучами.
    Ты расцветешь, как ландыш белоснежный,
    Как василек на ниве золотой…
    Болезная, с горячею слезой
    Молись ему душою безмятежной».
    Я верила… В нужде изнемогая,
    Чуждаясь слов «зачем» и «почему»,
    Несчастная, я верила ему,
    Всю горечь зла в молитве забывая.
    Прошла пора. Мечтам моим бесплодным —
    Увы! — теперь не верю, как и снам.
    Я поняла: он не поможет нам,
    Рабам нужды, забитым и голодным.
    Он изваян жрецом честолюбивым,
    Одетый в шелк. И, золотом залит,
    Он бедняку страданием грозит,
    А рай земной он отдает счастливым.
    Повсюду зло… Кровь неповинных льется,
    И с каждым днем мучительней, слышней
    Несется стон измученных людей,
    Мольба ж к нему бесплодной остается…
    Довольно лгать! И не могу склониться
    В мольбе пред тем, кто близок богачу,
    А бедным чужд… Довольно! Не хочу
    И не могу я более молиться!

    <1899>


    Гутарям[19]

    В адском пекле, в тучах пыли,
    Под напев стекла и стали,
    За работой, на заводе,
    Песен звонких о свободе
    Мы начало положили.
    А мотивы к песням этим
    На рассвете
    Нам дубравы нашептали.
    Чем дышали и болели,
    Проливая пот и слезы,
    Выход к светлому простору,
    Что орлам лишь видеть впору,
    В единенье усмотрели…
    А идти стальной стеною
    Смело к бою
    Против зла — внушили грозы.

    <1905>


    АЛЕКСАНДР БОГДАНОВ[20]


    «Эту песню не сам я собою сложил…»

    Эту песню не сам я собою сложил,
    И не деды ее мне пропели.
    Нет, ту песню принес ко мне ветер с могил,
    Где останки товарищей тлели.
    Тише, вслушайтесь в звуки фабричных свистков,
    Лязг цепей, крик безвольных, бесправных рабов,
    Плач детей беспризорных, голодных,
    Стон и скрежет проклятий народных…
    Через Польшу, Финляндию, дальний Кавказ,
    Вплоть до тундры, где день безнадежно погас,
    Стон за стоном несется, как в буре морской
    За волною волна, за прибоем прибой…
    Стон за стоном… На шахтах, полях, рудниках,
    У плавильных печей, за станками,
    Надрываясь в тяжелых, бессменных трудах,
    То рабочие и́дут рядами…
    И пред нами, вперед, кандалами звеня,
    В путь суровый Сибири холодной
    В ожидании близкого лучшего дня
    Идут вестники жизни свободной.

    <Конец 1890-х годов>


    Песня пролетариев[21]

    Кто добыл во тьме рудников миллионы?
    Кто сталь для солдатских штыков отточил?
    Воздвиг из гранита и мрамора троны,
    В ненастье и холод за плугом ходил?
    Кто дал богачам и вино и пшеницу
    И горько томится в нужде безысходной?
    Не ты ль, пролетарий, рабочий голодный?
    Кто с ранней зари и до поздней полночи
    Стонал, надрывался под грохот машин,
    Тяжелым трудом ослеплял себе очи,
    Чтоб в роскоши жил фабрикант-господин?
    Кто мощно вертит колесо мировое
    И гибнет бесправным, как червь непригодный?
    Не ты ль, пролетарий, рабочий голодный?
    Кто гнету насилья века обрекался,
    В оковах неволи боролся и жил,
    Под знаменем красным геройски сражался
    И кровь неповинную жертвенно лил?
    О вестник победы!.. Титан непреклонный!
    Ты молнии бросил из сумрака ночи…
    Вперед — на борьбу, пролетарий, рабочий!..
    Пусть пламя борьбы разрастется пожаром
    И бурей пройдет среди братьев всех стран!..
    Твердыни насилья мы рушим недаром…
    Могуч и един наш воинственный стан…
    Пусть враг нас встречает предательством черным, —
    Победа за нами, за силой народной!
    Победа близка, пролетарий голодный!

    <1900>


    ЕВГЕНИЙ ТАРАСОВ[22]


    Смолкли залпы запоздалые…[23]

    Смолкли залпы запоздалые,
    Смолк орудий гром.
    Чуть дымятся лужи алые,
    Спят кругом борцы усталые —
    Спят нездешним сном.
    Вечер веет над скелетами
    Павших баррикад.
    Над телами неотпетыми
    Гимны скорбными приветами
    В сумраке звучат.
    Спите, братья, с честью павшие, —
    Близок судный час.
    Спите, радости не знавшие, —
    Ночь в руках у нас.
    Все, что днем у нас разрушено,
    Выстроим во мгле.
    Жажда битвы не задушена
    В раненом орле.
    Ночью снова баррикадами
    Город обовьем.
    Утром свежими отрядами
    Новый бой начнем.
    Спите, братья и товарищи!
    Близок судный час —
    На неслыханном пожарище
    Мы помянем вас!

    <Декабрь 1905>


    Братьям[24]

    Новый год я встречаю не гордыми, мощными гимнами.
    Новый год к нам подкрался средь стынущих тел мертвецов.
    Но молчать не могу. Буду плакаться с вьюгами зимними
    Над могилами павших — нам близких и милых — борцов.
    Будь я сердцем суровей — лишь местью святою звучала бы
    Эта песня моя, увлекая вперед и вперед.
    Но не верен мне голос. Протяжной, медлительной жалобой
    Провожаю кровавый — для многих неконченный — год.
    Сердце слишком полно неотмщенными алыми обидами,
    И молчать не могу, — для молчанья не стало бы сил.
    Но простите, коль песни мои прозвучат панихидами
    Над холмами несчетных — нам близких и милых — могил.

    <Декабрь 1905>


    Ты говоришь, что мы устали…

    Ты говоришь, что мы устали,
    Что и теперь, при свете дня,
    В созданьях наших нет огня,
    Что гибкий голос твердой стали
    Обвит в них сумраком печали
    И раздается, чуть звеня.
    Но ведь для нас вся жизнь — тревога…
    Лишь для того, чтоб отдохнуть,
    Мы коротаем песней путь.
    И вот теперь, когда нас много, —
    У заповедного порога
    Нас в песнях сменит кто-нибудь.
    Мы не поэты, мы — предтечи
    Пред тем, кого покамест нет.
    Но он придет — и будет свет,
    И будет радость бурной встречи,
    И вспыхнут радостные речи,
    И он нам скажет: «Я — поэт!»
    Он не пришел, но он меж нами.
    Он в шахтах уголь достает,
    Он тяжким молотом кует,
    Он раздувает в горне пламя,
    В его руках победы знамя —
    Он не пришел, но он придет.
    Ты прав, мой друг, — и мы устали.
    Мы — предрассветная звезда,
    Мы в солнце гаснем без следа.
    Но близок он. Из гибкой стали
    Создаст он чуждые печали
    Напевы воли и труда.

    <1905>


    Старый дом

    Воздух к вечеру прозрачен.
    Ветер тише. Пыли нет.
    Старый дом тревожно-мрачен.
    В старом доме поздний свет.
    Кто-то щурится пугливо,
    Кто-то ходит за окном…
    А ведь было: спал счастливо,
    Спал спокойно старый дом.
    Спали лапчатые ели,
    Спали мощные дубы.
    На деревне песни пели
    Истомленные рабы.
    Песни пели. Песни плыли,
    Разливались по реке.
    Дни за днями проходили
    Здесь — неслышно, там — в тоске.
    Завтра так же, как сегодня,
    А сегодня — как всегда.
    Что же, — станет посвободней?
    Если станет — так когда?
    Было время — миновало
    И травою поросло.
    Старый дом глядит устало.
    Птица бьется о стекло.
    Тихий парк в ограде древней
    По ночам не может спать.
    За рекою на деревне
    Звонких песен не слыхать.
    Странно-чуткою дремотой
    Все охвачено вокруг.
    На деревне ждут чего-то,
    Что-то ярко вспыхнет вдруг.
    Где-то тень летучей птицы
    Промелькнула, замерла.
    В старом парке стало тише,
    Всюду трепет, всюду мгла.
    В старом доме бродит кто-то,
    Окна мертвы. Свет погас.
    На деревне ждут чего-то.
    Ждут, когда свершится час.
    Ждут, когда прольются росы,
    Звонких песен не поют.
    На деревне точат косы,
    Эй, вставай, крещеный люд!

    <1906>


    ВАЛЕРИЙ БРЮСОВ[25]


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «TERTIA VIGILIA»[26]
    (1900)


    Из цикла «Возвращение»


    «Ребенком я, не зная страху…»

    Ребенком я, не зная страху,
    Хоть вечер был и шла метель,
    Блуждал в лесу, и встретил пряху,
    И полюбил ее кудель.
    И было мне так сладко в детстве
    Следить мелькающую нить,
    И много странных соответствий
    С мечтами в красках находить.
    То нить казалась белой, чистой;
    То вдруг, под медленной луной,
    Блистала тканью серебристой;
    Потом слилась со мглой ночной.
    Я, наконец, на третьей страже.
    Восток означился, горя,
    И обагрила нити пряжи
    Кровавым отблеском заря!

    21 октября 1900


    Из цикла «Любимцы веков»


    Ассаргадон[27]
    Ассирийская надпись

    Я — вождь земных царей и царь, Ассаргадон.
    Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
    Едва я принял власть, на нас восстал Сидон[28].
    Сидон я ниспроверг и камни бросил в море.
    Египту речь моя звучала, как закон,
    Элам[29] читал судьбу в моем едином взоре,
    Я на костях врагов воздвиг свой мощный трон.
    Владыки и вожди, вам говорю я: горе!
    Кто превзойдет меня? Кто будет равен мне?
    Деянья всех людей — как тень в безумном сне,
    Мечта о подвигах — как детская забава.
    Я исчерпал до дна тебя, земная слава!
    И вот стою один, величьем упоен,
    Я, вождь земных царей и царь — Ассаргадон.

    17 декабря 1897


    Скифы[30]

    Если б некогда гостем я прибыл
    К вам, мои отдаленные предки, —
    Вы собратом гордиться могли бы,
    Полюбили бы взор мой меткий.
    Мне легко далась бы наука
    Поджидать матерого тура.
    Вот — я чувствую гибкость лука,
    На плечах моих барсова шкура.
    Словно с детства я к битвам приучен!
    Все в раздолье степей мне родное!
    И мой голос верно созвучен
    С оглушительным бранным воем.
    Из пловцов окажусь я лучшим,
    Обгоню всех юношей в беге;
    Ваша дева со взором жгучим
    Заласкает меня ночью в телеге.
    Истукан на середине деревни
    Поглядит на меня исподлобья.
    Я уважу лик его древний,
    Одарить его пышно — готов я.
    А когда рассядутся старцы,
    Молодежь запляшет под клики, —
    На куске сбереженного кварца
    Начерчу я новые лики.
    Я буду как все — и особый.
    Волхвы меня примут, как сына.
    Я сложу им песню для пробы.
    Но от них уйду я в дружину.
    Где вы! слушайте, вольные волки!
    Повинуйтесь жданному кличу!
    У коней развеваются челки,
    Мы опять летим на добычу.

    29 ноября 1899


    Данте в Венеции

    По улицам Венеции, в вечерний
    Неверный час, блуждал я меж толпы,
    И сердце трепетало суеверней.
    Каналы, как громадные тропы,
    Манили в вечность; в переменах тени
    Казались дивны строгие столпы,
    И ряд оживших призрачных строений
    Являл очам, чего уж больше нет,
    Что́ было для минувших поколений.
    И, словно унесенный в лунный свет,
    Я упивался невозможным чудом,
    Но тяжек был мне дружеский привет…
    В тот вечер улицы кишели людом,
    Во мгле свободно веселился грех,
    И был весь город дьявольским сосудом.
    Бесстыдно раздавался женский смех,
    И зверские мелькали мимо лица…
    И помыслы разгадывал я всех.
    Но вдруг среди позорной вереницы
    Угрюмый облик предо мной возник.
    — Так иногда с утеса глянут птицы, —
    То был суровый, опаленный лик,
    Не мертвый лик, но просветленно-страстный,
    Без возраста — не мальчик, не старик.
    И жалким нашим нуждам не причастный.
    Случайный отблеск будущих веков,
    Он сквозь толпу и шум прошел, как властный.
    Мгновенно замер говор голосов,
    Как будто в вечность приоткрылись двери,
    И я спросил, дрожа, кто он таков.
    Но тотчас понял: Данте Алигьери.

    18 декабря 1900


    Из цикла «В стенах»


    «Я люблю большие дома…»

    Я люблю большие дома
    И узкие улицы города, —
    В дни, когда не настала зима,
    А осень повеяла холодом.
    Пространства люблю площадей,
    Стенами кругом огражденные, —
    В час, когда еще нет фонарей,
    А затеплились звезды смущенные.
    Город и камни люблю,
    Грохот его и шумы певучие, —
    В миг, когда песню глубоко таю,
    Но в восторге слышу созвучия.

    29 августа 1898


    Из цикла «Прозрения»


    В неконченом здании

    Мы бродим в неконченом здании
    По шатким, дрожащим лесам,
    В каком-то тупом ожидании,
    Не веря вечерним часам.
    Бессвязные, странные лопасти
    Нам путь отрезают… мы ждем.
    Мы видим бездонные пропасти
    За нашим неверным путем.
    Оконные встретив пробоины,
    Мы робко в пространства глядим:
    Над крышами крыши надстроены,
    Безмолвие, холод и дым.
    Нам страшны размеры громадные
    Безвестной растущей тюрьмы.
    Над безднами, жалкие, жадные,
    Стоим, зачарованы, мы.
    Но первые плотные лестницы,
    Ведущие к балкам, во мрак,
    Встают как безмолвные вестницы,
    Встают как таинственный знак!
    Здесь будут проходы и комнаты!
    Здесь стены задвинутся сплошь!
    О думы упорные, вспомните!
    Вы только забыли чертеж!
    Свершится, что вами замыслено,
    Громада до неба взойдет
    И в глуби, разумно расчисленной,
    Замкнет человеческий род.
    И вот почему — в ожидании
    Не верим мы темным часам:
    Мы бродим в неконченом здании,
    Мы бродим по шатким лесам!

    1 февраля 1900


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «URBI ЕТ ORBI»[31]
    (1903)


    Из цикла «Вступления»


    У себя

    Так все понятно и знакомо,
    Ко всем изгибам глаз привык;
    Да, не ошибся я, я — дома:
    Цветы обоев, цепи книг…
    Я старый пепел не тревожу, —
    Здесь был огонь и вот остыл.
    Как змей на сброшенную кожу,
    Смотрю на то, чем прежде был.
    Пусть много гимнов не допето
    И не исчерпано блаженств,
    Но чую блеск иного света,
    Возможность новых совершенств!
    Меня зовет к безвестным высям
    В горах поющая весна,
    А эта груда женских писем
    И нежива, и холодна!
    Лучей зрачки горят на росах,
    Как серебром все залито…
    Ты ждешь меня у двери, посох!
    Иду! иду! со мной — никто!

    1901


    Работа[32]

    Здравствуй, тяжкая работа,
    Плуг, лопата и кирка!
    Освежают капли пота,
    Ноет сладостно рука!
    Прочь венки, дары царевны,
    Упадай порфира с плеч!
    Здравствуй, жизни повседневной
    Грубо кованная речь!
    Я хочу изведать тайны
    Жизни мудрой и простой.
    Все пути необычайны,
    Путь труда, как путь иной.
    В час, когда устанет тело
    И ночлегом будет хлев, —
    Мне под кровлей закоптелой
    Что приснится за напев?
    Что восстанут за вопросы,
    Опьянят что за слова
    В час, когда под наши косы
    Ляжет влажная трава?
    А когда, и в дождь и в холод,
    Зазвенит кирка моя,
    Буду ль верить, что я молод,
    Буду ль знать, что силен я?

    <Июль 1901>


    Из цикла «Думы»


    Мир[33]

    Я помню этот мир, утраченный мной с детства,
    Как сон непонятый и прерванный, как бред…
    Я берегу его — единое наследство
    Мной пережитых и забытых лет.
    Я помню формы, звуки, запах… О! и запах!
    Амбары темные, огромные кули,
    Подвалы по́д полом, в грудях земли,
    Со сходами, припрятанными в трапах,
    Картинки в рамочках на выцветшей стене,
    Старинные скамьи и прочные конторки,
    Сквозь пыльное окно какой-то свет незоркий,
    Лежащий без теней в ленивой тишине,
    И запах надо всем, нежалящие когти
    Вонзающий в мечты, в желанья, в речь, во все!
    Быть может, выросший в веревках или дегте
    Иль вползший, как змея, в безлюдное жилье,
    Но царствующий здесь над всем житейским складом,
    Проникший все насквозь, держащий все в себе!
    О, позабытый мир! и я дышал тем ядом,
    И я причастен был твоей судьбе!
    Я помню: за окном, за дверью с хриплым блоком
    Был плоский и глухой, всегда нечистый двор.
    Стеной и вывеской кончался кругозор
    (Порой закат блестел на куполе далеком).
    И этот старый двор всегда был пуст и тих,
    Как заводь сорная, вся в камышах и тине…
    Мелькнет монахиня… Купец в поддевке синей…
    Поспешно пробегут два юрких половых…
    И снова душный сон всех звуков, красок, линий.
    Когда въезжал сюда телег тяжелый ряд
    С самоуверенным и беспощадным скрипом, —
    И дюжим лошадям, и безобразным кипам,
    И громким окрикам сам двор казался рад.
    Шумели молодцы, стуча вскрывались люки,
    Мелькали руки, пахло кумачом…
    Но проходил тот час, вновь умирали звуки,
    Двор застывал во сне, привычном и немом…
    А под вечер опять мелькали половые,
    Лениво унося порожние судки…
    Но поздно… Главы гаснут золотые.
    Углы — приют теней — темны и глубоки.
    Уже давно вся жизнь влачится неисправней,
    Мигают лампы, пахнет керосин…
    И скоро вынесут на волю, к окнам, ставни,
    И пропоет замок, и дом заснет — один.
    Я помню этот мир. И сам я в этом мире
    Когда-то был как свой, сливался с ним в одно.
    Я мальчиком глядел в то пыльное окно,
    У сумрачных весов играл в большие гири
    И лазил по мешкам в сараях, где темно.
    Мечтанья детские в те дни уже светлели;
    Мне снились: рощи пальм, безвестный океан,
    И тайны полюсов, и бездны подземелий,
    И дерзкие пути междупланетных стран.
    Но дряхлый, ветхий мир на все мои химеры
    Улыбкой отвечал, как ласковый старик.
    И тихо надо мной — ребенком — ник,
    Громадный, неподвижный, серый.
    И что-то было в нем родным и близким мне.
    Он глухо мне шептал, и понимал его я…
    И смешивалось все, как в смутном сне:
    Мечта о неземном и сладкий мир покоя…
    …………………………………………….
    Недавно я прошел знакомым переулком
    И не узнал заветных мест совсем.
    Тот, мне знакомый, мир был тускл и нем —
    Теперь сверкало все, гремело в гуле гулком!
    Воздвиглись здания из стали и стекла,
    Дворцы огромные, где вольно бродят взоры…
    Разрыты навсегда таинственные норы,
    Бесстрастный свет вошел туда, где жалась мгла.
    И лица новые, и говор чужд… Все ново!
    Как сказка смелая — воспоминанья лет!
    Нет даже и во мне тогдашнего былого,
    Напрасно я ищу в душе желанный след…
    В душе все новое, как в городе торговли,
    И мысли, и мечты, и чаянья, и страх.
    Я мальчиком мечтал о будущих годах:
    И вот они пришли… Ну, что же? Я таков ли,
    Каким желал я быть? Добыл ли я венец?
    Иль эти здания, все из стекла и стали,
    Восставшие в душе, как призрачный дворец,
    Все утоленные восторги и печали,
    Все это новое — напрасно взяло верх
    Над миром тем, что мне — столетья завещали,
    Который был моим, который я отверг!

    <1901>

    Москва


    Из цикла «Картины»


    Люблю одно

    Люблю одно: бродить без цели
    По шумным улицам, один;
    Люблю часы святых безделий,
    Часы раздумий и картин.
    Я с изумленьем, вечно новым,
    Весной встречаю синеву,
    И в вечер пьян огнем багровым,
    И ночью сумраком живу.
    Смотрю в лицо идущих мимо,
    В их тайны властно увлечен,
    То полон грустью нелюдимой,
    То богомолен, то влюблен.
    Под вольный грохот экипажей
    Мечтать и думать я привык,
    В теснине стен я весь на страже:
    Да уловлю господень лик!

    12 октября 1900


    Каменщик («Каменщик, каменщик в фартуке белом…»)[34]

    — Каменщик, каменщик в фартуке белом,
    Что ты там строишь? кому?
    — Эй, не мешай нам, мы заняты делом,
    Строим мы, строим тюрьму.
    — Каменщик, каменщик с верной лопатой,
    Кто же в ней будет рыдать?
    — Верно, не ты и не твой брат, богатый.
    Незачем вам воровать.
    — Каменщик, каменщик, долгие ночи
    Кто ж проведет в ней без сна?
    — Может быть, сын мой, такой же рабочий.
    Тем наша доля полна.
    — Каменщик, каменщик, вспомнит, пожалуй,
    Тех он, кто нес кирпичи!
    — Эй, берегись! под лесами не балуй…
    Знаем всё сами, молчи!

    16 июля 1901


    Ночь

    Горящее лицо земля
    В прохладной тени окунула.
    Пустеют знойные поля,
    В столицах молкнет песня гула.
    Идет и торжествует мгла,
    На лампы дует, гасит свечи,
    В постели к любящим легла
    И властно их смежила речи.
    Но пробуждается разврат.
    В его блестящие приюты
    Сквозь тьму, по улицам, спешат
    Скитальцы покупать минуты.
    Стрелой вонзаясь в города,
    Свистя в полях, гремя над бездной,
    Летят немолчно поезда
    Вперед по полосе железной.
    Глядят несытые ряды
    Фабричных окон в темный холод,
    Не тихнет резкий стон руды,
    Ему в ответ хохочет молот.
    И, спину яростно клоня,
    Скрывают бешенство проклятий
    Среди железа и огня
    Давно испытанные рати.

    Сентябрь 1902


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «STEPHANOS»[35]
    (1906)


    Из цикла «Вечеровые песни»


    Голос прошлого

    Вьет дорога на деревни
    Зеленеющим овсом,
    И поет мне голос древний,
    Колокольчик, о былом.
    Словно в прошлое глядится
    Месяц, вставший над рекой,
    И янтарный лик двоится:
    Он и тот же, и другой.
    Снова смутное бряцанье,
    Вновь и вечер, и овес,
    Лишь одни воспоминанья
    Я живыми не донес.
    Как в тумане все поблекло,
    На минувших годах тень…
    Так едва мерцают стекла
    Удаленных деревень.
    Все темнее. Кто томится
    В смутной песне под дугой?
    Словно в прошлое глядится
    Лик янтарный над рекой.

    1904


    Из цикла «Повседневность»


    Каменщик («Камни, полдень, пыль и молот…»)

    Камни, полдень, пыль и молот,
    Камни, пыль и зной.
    Горе тем, кто свеж и молод
    Здесь, в тюрьме земной!
    Нам дана любовь — как цепи,
    И нужда — как плеть…
    Кто уйдет в пустые степи
    Вольно умереть!
    Камни, полдень, пыль и молот,
    Камни, пыль и зной…
    Камень молотом расколот,
    Длится труд дневной.
    Камни бьем, чтоб жить на свете,
    И живем, — чтоб бить…
    Горе тем, кто ныне дети,
    Тем, кто должен быть!
    Камни, полдень, пыль и молот,
    Камни, пыль и зной…
    Распахнет ли смертный холод
    Двери в мир иной!

    <Декабрь 1903>


    Из цикла «Современность»


    Кинжал

    Иль никогда на голос мщенья

    Из золотых ножон не вырвешь свой клинок…[36]

    М. Лермонтов
    Из ножен вырван он и блещет вам в глаза,
    Как и в былые дни, отточенный и острый.
    Поэт всегда с людьми, когда шумит гроза,
    И песня с бурей вечно сестры.
    Когда не видел я ни дерзости, ни сил,
    Когда все под ярмом клонили молча выи,
    Я уходил в страну молчанья и могил,
    В века, загадочно былые.
    Как ненавидел я всей этой жизни строй,
    Позорно-мелочный, неправый, некрасивый,
    Но я на зов к борьбе лишь хохотал порой,
    Не веря в робкие призывы.
    Но чуть заслышал я заветный зов трубы,
    Едва раскинулась огнистые знамена,
    Я — отзыв вам кричу, я — песенник борьбы,
    Я вторю грому с небосклона.
    Кинжал поэзии! Кровавый молний свет,
    Как прежде, пробежал по этой верной стали,
    И снова я с людьми, — затем, что я поэт.
    Затем, что молнии сверкали.

    1903


    Юлий Цезарь[37]

    Они кричат: за нами право!
    Они клянут: ты бунтовщик,
    Ты поднял стяг войны кровавой,
    На брата брата ты воздвиг!
    Но вы, что́ сделали вы с Римом,
    Вы, консулы, и ты, сенат!
    О вашем гнете нестерпимом
    И камни улиц говорят!
    Вы мне твердите о народе,
    Зовете охранять покой,
    Когда при вас Милон и Клодий
    На площадях вступают в бой!
    Вы мне кричите, что не смею
    С сенатской волей спорить я,
    Вы, Рим предавшие Помпею
    Во власть секиры и копья!
    Хотя б прикрыли гроб законов
    Вы лаврами далеких стран!
    Но что же! Римских легионов
    Значки — во храмах у парфян!
    Давно вас ждут в родном Эребе[38]!
    Вы — выродки былых времен!
    Довольно споров. Брошен жребий.
    Плыви, мой конь, чрез Рубикон!

    <Август 1905>


    Добужинский М. В.

    Гримасы города.

    Акварель, гуашь. 1908.

    Государственная Третьяковская галерея.


    Паломникам свободы

    Свои торжественные своды
    Из-за ограды вековой
    Вздымал к простору Храм Свободы,
    Затерянный в тайге глухой.
    Сюда, предчувствием томимы,
    К угрюмо запертым дверям,
    Сходились часто пилигримы
    Возжечь усердно фимиам.
    И, плача у заветной двери,
    Не смея прикоснуться к ней,
    Вновь уходили — той же вере
    Учить, как тайне, сыновей.
    И с гулом рухнули затворы,
    И дрогнула стена кругом,
    И вот уже горят, как взоры,
    Все окна храма торжеством.
    Так что ж, с испугом и укором,
    Паломники иных времен
    Глядят, как зарево над бором
    Весь заливает небосклон.

    1905


    Довольным[39]

    Мне стыдно ваших поздравлений,
    Мне страшно ваших гордых слов!
    Довольно было унижений
    Пред ликом будущих веков!
    Довольство ваше — радость стада,
    Нашедшего клочок травы.
    Быть сытым — больше вам не надо,
    Есть жвачка — и блаженны вы!
    Прекрасен, в мощи грозной власти,
    Восточный царь Ассаргадон
    И океан народной страсти,
    В щепы дробящий утлый трон!
    Но ненавистны полумеры,
    Не море, а глухой канал,
    Не молния, а полдень серый,
    Не агора́[40], а общий зал.
    На этих всех, довольных малым,
    Вы, дети пламенного дня,
    Восстаньте смерчем, смертным шквалом,
    Крушите жизнь — и с ней меня!

    18 октября 1905


    Грядущие гунны

    Топчи их рай, Аттила.[41]

    Вяч. Иванов
    Где вы, грядущие гунны,
    Что тучей нависли над миром!
    Слышу ваш топот чугунный
    По еще не открытым Памирам.
    На нас ордой опьянелой
    Рухните с темных становий —
    Оживить одряхлевшее тело
    Волной пылающей крови.
    Поставьте, невольники воли,
    Шалаши у дворцов, как бывало,
    Всколосите веселое поле
    На месте тронного зала.
    Сложите книги кострами,
    Пляшите в их радостном свете,
    Творите мерзость во храме, —
    Вы во всем неповинны, как дети!
    А мы, мудрецы и поэты,
    Хранители тайны и веры,
    Унесем зажженные светы
    В катакомбы, в пустыни, в пещеры.
    И что́, под бурей летучей,
    Под этой грозой разрушений
    Сохранит играющий Случай
    Из наших заветных творений?
    Бесследно все сгибнет, быть может,
    Что ведомо было одним нам,
    Но вас, кто меня уничтожит,
    Встречаю приветственным гимном.

    <Осень 1904,

    30 июля — 10 августа 1905>


    Фонарики[42]

    Столетия — фонарики! о, сколько вас во тьме,
    На прочной нити времени, протянутой в уме!
    Огни многообразные, вы тешите мой взгляд…
    То яркие, то тусклые фонарики горят.
    Сверкают, разноцветные, в причудливом саду,
    В котором, очарованный, и я теперь иду.
    Вот пламенники красные — подряд по десяти.
    Ассирия! Ассирия! мне мимо не пройти!
    Хочу полюбоваться я на твой багряный свет:
    Цветы в крови, трава в крови, и в небе красный след.
    А вот гирлянда желтая квадратных фонарей.
    Египет! сила странная в неяркости твоей!
    Пронизывает глуби все твой беспощадный луч
    И тянется властительно с земли до хмурых туч.
    Но что горит высоко там и что слепит мой взор?
    Над озером, о Индия, застыл твой метеор.
    Взнесенный, неподвижен он, в пространствах — брат звезде,
    Но пляшут отражения, как змеи, по воде.
    Широкая, свободная, аллея вдаль влечет,
    Простым, но ясным светочем украшен строгий вход.
    Тебя ли не признаю я, святой Периклов век!
    Ты ясностью, прекрасностью победно мрак рассек!
    Вхожу: все блеском залито, все сны воплощены,
    Все краски, все сверкания, все тени сплетены!
    О Рим, свет ослепительный одиннадцати чаш:
    Ты — белый, торжествующий, ты нам родной, ты наш!
    Век Данте — блеск таинственный, зловеще золотой…
    Лазурное сияние, о Леонардо, — твой!..
    Большая лампа Лютера — луч, устремленный вниз…
    Две маленькие звездочки, век суетных маркиз…
    Сноп молний — Революция! За ним громадный шар,
    О, ты! век девятнадцатый, беспламенный пожар!
    И вот стою ослепший я, мне дальше нет дорог,
    А сумрак отдаления торжественен и строг.
    К сырой земле лицом припав, я лишь могу глядеть,
    Как вьется, как сплетается огней мелькнувших сеть.
    Но вам молюсь, безвестные! еще в ночной тени
    Сокрытые, не жившие, грядущие огни!

    1904


    Из цикла «Лирические поэмы»


    Конь блед

    И се конь блед и сидящий на нем, имя ему Смерть.[43]

    Откровение, VI, 8
    1
    Улица была — как буря. Толпы проходили,
    Словно их преследовал неотвратимый Рок,
    Мчались омнибусы, кебы и автомобили,
    Был неисчерпаем яростный людской поток.
    Вывески, вертясь, сверкали переменным оком
    С неба, с страшной высоты тридцатых этажей;
    В гордый гимн сливались с рокотом колес и скоком
    Выкрики газетчиков и щелканье бичей.
    Лили свет безжалостный прикованные луны,
    Луны, сотворенные владыками естеств.
    В этом свете, в этом гуле — души были юны,
    Души опьяневших, пьяных городом существ.
    2
    И внезапно — в эту бурю, в этот адский шепот,
    В этот воплотившийся в земные формы бред, —
    Ворвался, вонзился чуждый, несозвучный топот,
    Заглушая гулы, говор, грохоты карет.
    Показался с поворота всадник огнеликий,
    Конь летел стремительно и стал с огнем в глазах.
    В воздухе еще дрожали — отголоски, крики,
    Но мгновенье было — трепет, взоры были — страх!
    Был у всадника в руках развитый длинный свиток,
    Огненные буквы возвещали имя: Смерть…
    Полосами яркими, как пряжей пышных ниток,
    В высоте над улицей вдруг разгорелась твердь.
    3
    И в великом ужасе, скрывая лица, — люди
    То бессмысленно взывали: «Горе! с нами бог!»,
    То, упав на мостовую, бились в общей груде…
    Звери морды прятали, в смятенье, между ног.
    Только женщина, пришедшая сюда для сбыта
    Красоты своей, — в восторге бросилась к коню,
    Плача целовала лошадиные копыта,
    Руки простирала к огневеющему дню.
    Да еще безумный, убежавший из больницы,
    Выскочил, растерзанный, пронзительно крича:
    «Люди! Вы ль не узнаете божией десницы!
    Сгибнет четверть вас — от мора, глада и меча!»
    4
    Но восторг и ужас длились — краткое мгновенье.
    Через миг в толпе смятенной не стоял никто:
    Набежало с улиц смежных новое движенье,
    Было все обычным светом ярко залито.
    И никто не мог ответить, в буре многошумной,
    Было ль то виденье свыше или сон пустой.
    Только женщина из зал веселья да безумный
    Всё стремили руки за исчезнувшей мечтой.
    Но и их решительно людские волны смыли,
    Как слова ненужные из позабытых строк.
    Мчалась омнибусы, кебы и автомобили,
    Был неисчерпаем яростный людской поток.

    <Май, июль и декабрь 1903>


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ВСЕ НАПЕВЫ»
    (1909)


    Поэту[44]

    Ты должен быть гордым, как знамя;
    Ты должен быть острым, как меч;
    Как Данту, подземное пламя
    Должно тебе щеки обжечь.
    Всего будь холодный свидетель,
    На все устремляя свой взор.
    Да будет твоя добродетель —
    Готовность взойти на костер.
    Быть может, все в жизни лишь средство
    Для ярко-певучих стихов,
    И ты с беспечального детства
    Ищи сочетания слов.
    В минуты любовных объятий
    К бесстрастью себя приневоль
    И в час беспощадных распятий
    Прославь исступленную боль.
    В снах утра и в бездне вечерней
    Лови, что шепнет тебе Рок,
    И помни: от века из терний
    Поэта заветный венок.

    18 декабря 1907


    Из цикла «В поле»


    Век за веком

    Взрывают весенние плуги
    Корявую кожу земли, —
    Чтоб осенью снежные вьюги
    Пустынный простор занесли.
    Краснеет лукаво гречиха,
    Синеет младенческий лен…
    И снова все бело и тихо,
    Лишь волки проходят, как сон.
    Колеблются нивы от гула,
    Их топчет озлобленный бой…
    И снова безмолвно Микула
    Взрезает им грудь бороздой.
    А древние пращуры зорко
    Следят за работой сынов,
    Ветлой наклоняясь с пригорка,
    Туманом вставая с лугов.
    И дальше тропой неизбежной,
    Сквозь годы и бедствий и смут,
    Влечется, суровый, прилежный,
    Веками завещанный труд.

    <Январь 1907>


    Из цикла «Мертвая любовь»


    Ранняя осень

    Ранняя осень любви умирающей.
    Тайно люблю золотые цвета
    Осени ранней, любви умирающей.
    Ветви прозрачны, аллея пуста,
    В сини бледнеющей, веющей, тающей
    Странная тишь, красота, чистота.
    Листья со вздохом, под ветром, их нежащим,
    Тихо взлетают и катятся вдаль
    (Думы о прошлом в видении нежащем).
    Жить и не жить — хорошо и не жаль.
    Острым серпом, безболезненно режущим,
    Сжаты в душе и восторг и печаль.
    Ясное солнце — без прежней мятежности,
    Дождь — словно капли струящихся рос
    (Томные ласки без прежней мятежности),
    Запах в садах доцветающих роз.
    В сердце родник успокоенной нежности,
    Счастье — без ревности, страсть — без угроз.
    Здравствуйте, дни голубые, осенние,
    Золото лип и осин багрянец!
    Здравствуйте, дни пред разлукой, осенние!
    Бледный — над яркими днями — венец!
    Дни недосказанных слов и мгновения
    В кроткой покорности слитых сердец!

    21 августа 1905


    Из цикла «В городе»


    Городу
    Дифирамб

    Царя властительно над долом,
    Огни вонзая в небосклон,
    Ты труб фабричных частоколом
    Неумолимо окружен.
    Стальной, кирпичный и стеклянный,
    Сетями проволок обвит,
    Ты — чарователь неустанный,
    Ты — не слабеющий магнит.
    Драконом, хищным и бескрылым,
    Засев, — ты стережешь года,
    А по твоим железным жилам
    Струится газ, бежит вода.
    Твоя безмерная утроба
    Веков добычей не сыта, —
    В ней неумолчно ропщет Злоба,
    В ней грозно стонет Нищета.
    Ты, хитроумный, ты, упрямый,
    Дворцы из золота воздвиг,
    Поставил праздничные храмы
    Для женщин, для картин, для книг;
    Но сам скликаешь, непокорный,
    На штурм своих дворцов — орду
    И шлешь вождей на митинг черный:
    Безумье, Гордость и Нужду!
    И в ночь, когда в хрустальных залах
    Хохочет огненный Разврат
    И нежно пенится в бокалах
    Мгновений сладострастных яд, —
    Ты гнешь рабов угрюмых спины,
    Чтоб, исступленны и легки,
    Ротационные машины
    Ковали острые клинки.
    Коварный змей с волшебным взглядом!
    В порыве ярости слепой
    Ты нож, с своим смертельным ядом,
    Сам подымаешь над собой.

    Январь 1907


    Из цикла «Оды и послания»


    Хвала человеку

    Молодой моряк вселенной,
    Мира древний дровосек,
    Неуклонный, неизменный,
    Будь прославлен, Человек!
    По глухим тропам столетий
    Ты проходишь с топором,
    Целишь луком, ставишь сети,
    Торжествуешь над врагом!
    Камни, ветер, воду, пламя
    Ты смирил своей уздой,
    Взвил ликующее знамя
    Прямо в купол голубой.
    Вечно властен, вечно молод,
    В странах Сумрака и Льда,
    Петь заставил вещий молот,
    Залил блеском города.
    Сквозь пустыню и над бездной
    Ты провел свои пути,
    Чтоб нервущейся, железной
    Нитью землю оплести.
    В древних вольных Океанах,
    Где играли лишь киты,
    На стальных левиафанах
    Пробежал державно ты.
    Змея, жалившего жадно
    С неба выступы дубов,
    Изловил ты беспощадно,
    Неустанный зверолов,
    И, шипя под хрупким шаром,
    И в стекле согнут в дугу,
    Он теперь, покорный чарам,
    Светит хитрому врагу.
    Царь несытый и упрямый
    Четырех подлунных царств,
    Не стыдясь, ты роешь ямы,
    Множишь тысячи коварств, —
    Но, отважный, со стихией
    После бьешься с грудью грудь,
    Чтоб еще над новой выей
    Петлю рабства захлестнуть.
    Верю, дерзкий! ты поставишь
    По Земле ряды ветрил.
    Ты своей рукой направишь
    Бег планеты меж светил, —
    И насельники вселенной,
    Те, чей путь ты пересек,
    Повторят привет священный:
    Будь прославлен, Человек!

    1 декабря 1906


    Из цикла «Приветствия»


    К Медному всаднику[45]

    В морозном тумане белеет Исакий.
    На глыбе оснеженной высится Петр.
    И люди проходят в дневном полумраке,
    Как будто пред ним выступая на смотр.
    Ты так же стоял здесь, обрызган и в пене,
    Над темной равниной взмутившихся волн;
    И тщетно грозил тебе бедный Евгений,
    Охвачен безумием, яростью полн.
    Стоял ты, когда между криков и гула
    Покинутой рати ложились тела,
    Чья кровь на снегах продымилась, блеснула
    И полюс земной растопить не могла!
    Сменяясь, шумели вокруг поколенья,
    Вставали дома, как посевы твои…
    Твой конь попирал с беспощадностью звенья
    Бессильно под ним изогнутой змеи.
    Но северный город — как призрак туманный,
    Мы, люди, проходам, как тени во сне.
    Лишь ты, сквозь века, неизменный, венчанный,
    С рукою простертой летишь на коне.

    24–25 января 1906

    Петербург


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗЕРКАЛО ТЕНЕЙ»
    (1912)


    Из цикла «На груди земной»


    «Снова, с тайной благодарностью…»

    Что устоит перед дыханьем

    И первой встречею весны![46]

    Ф. Тютчев
    Снова, с тайной благодарностью,
    Глубоко дышу коварностью
    В сердце льющейся весны,
    Счастье тихое предчувствую
    И живой душой сопутствую
    Птицам в далях вышины.
    Снова будут сны и радости!
    Разольются в поле сладости
    Красных кашек, свежих трав.
    Слух занежу в вешней прелести,
    В шуме мошек, в легком шелесте
    Вновь проснувшихся дубрав.
    Снова ночи обнаженные
    Заглядятся в воды сонные,
    Чтоб зардеться на заре.
    Тучка тонкая привесится
    К золотому рогу месяца,
    Будет таять в серебре.
    Эти веянья и таянья,
    Эти млеянья и чаянья,
    Этот милый майский шум, —
    Увлекая к беспредельности,
    Возвращают тайну цельности
    Снов и мира, слов и дум…

    1911


    «Идут года. Но с прежней страстью…»

    О нет, мне жизнь не надоела,

    Я жить хочу, я жизнь люблю![47]

    А. Пушкин
    Идут года. Но с прежней страстью,
    Как мальчик, я дышать готов
    Любви неотвратимой властью
    И властью огненной стихов.
    Как прежде, детски верю счастью
    И правде переменных снов!
    Бывал я, с нежностью, обманут
    И, с лаской, дружбой оскорблен, —
    Но строфы славить не устанут
    Мечты и страсти сладкий сон.
    Я говорю: пусть розы вянут,
    Май будет ими напоен!
    Все прошлое — мне только снилось,
    Разгадка жизни — впереди!
    Душа искать не утомилась,
    И сердце — дрожью жить в груди.
    Пусть все свершится, — что б ни сбылось! —
    Грядущий миг, — скорей приди!
    Вновь, с рыбаком, надежды полный,
    Тая восторженную дрожь,
    В ладье гнилой, бросаюсь в волны.
    Гроза бушует вкруг. Так что ж!
    Не бойся, друг! пусть гибнут челны:
    Ты счастье Цезаря везешь![48]

    1911


    Из цикла «Родные степи»


    По меже

    Как ясно, как ласково небо!
    Как радостно реют стрижи
    Вкруг церкви Бориса и Глеба!
    По горбику тесной межи
    Иду и дышу ароматом
    И мяты, и зреющей ржи.
    За полем усатым, не сжатым
    Косами стучат носари.
    День медлит пред ярким закатом…
    Душа, насладись и умри!
    Все это так странно знакомо,
    Как сон, что ласкал до зари.
    Итак, я вернулся, я — дома?
    Так здравствуй, июльская тишь,
    И ты, полевая истома,
    Убогость соломенных крыш
    И полосы желтого хлеба!
    Со свистом проносится стриж
    Вкруг церкви Бориса и Глеба.

    1910

    Белкино


    «В полях забытые усадьбы…»

    В полях забытые усадьбы
    Свой давний дозирают сон.
    И церкви сельские, простые
    Забыли про былые свадьбы,
    Про роскошь барских похорон.
    Дряхлеют парки вековые
    С аллеями душистых лип.
    Над прудом, где гниют беседки,
    В тиши, в часы вечеровые,
    Лишь выпи слышен зыбкий всхлип.
    Выходит месяц, нежит ветки
    Акаций, нежит робость струй.
    Он помнит прошлые затеи,
    Шелк, кружева, на косах сетки,
    Смех, шепот, быстрый поцелуй.
    Теперь все тихо. По аллее
    Лишь жаба, волочась, ползет
    Да еж проходит осторожно…
    И все бессильней, все грустнее
    Сгибаются столбы ворот.
    Лишь в бурю, осенью, тревожно
    Парк стонет громко, как больной,
    Стряхнуть стараясь ужас сонный…
    Старик! Жить дважды невозможно:
    Ты вдруг проснешься, пробужденный
    Внезапно взвизгнувшей пилой.

    <1910–1911>


    Из цикла «Святое ремесло»


    Поэт — музе[49]

    Я изменял и многому, и многим,
    Я покидал в час битвы знамена,
    Но день за днем твоим веленьям строгим
    Душа была верна.
    Заслышав зов, ласкательный и властный,
    Я труд бросал, вставал с одра, больной,
    Я отрывал уста от ласки страстной,
    Чтоб снова быть с тобой.
    В тиши полей, под нежный шепот нивы,
    Овеян тенью тучек золотых,
    Я каждый трепет, каждый вздох счастливый
    Вместить стремился в стих.
    Во тьме желаний, в муке сладострастья,
    Вверяя жизнь безумью и судьбе,
    Я помнил, помнил, что вдыхаю счастье,
    Чтоб рассказать тебе!
    Когда стояла смерть, в одежде черной,
    У ложа той, с кем слиты все мечты,
    Сквозь скорбь и ужас я ловил упорно
    Все миги, все черты.
    Измучен долгим искусом страданий,
    Лаская пальцами тугой курок,
    Я счастлив был, что из своих признаний
    Тебе сплету венок.
    Не знаю, жить мне много или мало,
    Иду я к свету иль во мрак ночной, —
    Душа тебе быть верной не устала,
    Тебе, тебе одной!

    27 ноября 1911


    Родной язык

    Мой верный друг! мой враг коварный!
    Мой царь! мой раб! родной язык!
    Мои стихи — как дым алтарный!
    Как вызов яростный — мой крик!
    Ты дал мечте безумной крылья,
    Мечту ты путами обвил,
    Меня спасал в часы бессилья
    И сокрушал избытком сил.
    Как часто в тайне звуков странных
    И в потаенном смысле слов
    Я обретал напев — нежданных,
    Овладевавших мной стихов!
    Но часто, радостью измучен
    Иль тихой упоен тоской,
    Я тщетно ждал, чтоб был созвучен
    С душой дрожащей — отзвук твой!
    Ты ждешь, подобен великану.
    Я пред тобой склонен лицом.
    И все ж бороться не устану
    Я, как Израиль с божеством![50]
    Нет грани моему упорству.
    Ты — в вечности, я — в кратких днях,
    Но все ж, как магу, мне покорствуй
    Иль обрати безумца в прах!
    Твои богатства, по наследству,
    Я, дерзкий, требую себе.
    Призыв бросаю, — ты ответствуй,
    Иду, — ты будь готов к борьбе!
    Но, побежден иль победитель,
    Равно паду я пред тобой:
    Ты — Мститель мой, ты — мой Спаситель.
    Твой мир — навек моя обитель,
    Твой голос — небо надо мной!

    31 декабря 1911


    Из цикла «Властительные тени»


    Египетский раб

    Я жалкий раб царя. С восхода до заката,
    Среди других рабов, свершаю тяжкий труд,
    И хлеба кус гнилой — единственная плата
    За слезы и за пот, за тысячи минут.
    Когда порой душа отчаяньем объята,
    Над сгорбленной спиной свистит жестокий кнут,
    И каждый новый день товарища иль брата
    В могилу общую крюками волокут.
    Я жалкий раб царя, и жребий мой безвестен;
    Как утренняя тень, исчезну без следа,
    Меня с лица земли века сотрут, как плесень;
    Но не исчезнет след упорного труда,
    И вечность простоит, близ озера Мерида,
    Гробница царская, святая пирамида.

    7-20 октября 1911


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «СЕМЬ ЦВЕТОВ РАДУГИ»
    (1916)


    Из раздела «Оранжевый»


    Из цикла «Я сам»


    Юношам

    Мне все равно, друзья ль вы мне, враги ли,
    И вам я мил иль ненавистен вам,
    Но знаю, — вы томились и любили,
    Вы душу предавали тайным снам;
    Живой мечтой вы жаждете свободы,
    Вы верите в безумную любовь,
    В вас жизнь бушует, как морские воды,
    В вас, как прибой, стучит по жилам кровь;
    Ваш зорок глаз, и ваши легки ноги,
    И дерзость подвига волнует вас,
    Вы не боитесь, — ищете тревоги,
    Не страшен, — сладок вам опасный час;
    И вы за то мне близки и мне милы,
    Как стеблю тонкому мила земля:
    В вас, в вашей воле черпаю я силы,
    Любуюсь вами, ваш огонь деля.
    Вы — мой прообраз. Юности крылатой
    Я, в вашем облике, молюсь всегда.
    Вы то, что вечно, дорого и свято,
    Вы — миру жизнь несущая вода!
    Хочу лишь одного — быть вам подобным
    Теперь и после: легким и живым,
    Как волны океанские свободным,
    Взносящимся в лазурь, как светлый дым.
    Как вы, в себя я полон вещей веры,
    Как вам, судьба поет и мне: живи!
    Хочу всего, без грани и без меры,
    Опасных битв и роковой любви!
    Как перед вами, предо мной — открытый,
    В безвестное ведущий, темный путь!
    Лечу вперед изогнутой орбитой —
    В безмерностях пространства потонуть!
    Кем буду завтра, нынче я не знаю,
    Быть может, два-три слова милых уст
    Вновь предо мной врата раскроют к раю,
    Быть может, вдруг мир станет мертв и пуст.
    Таким живу, таким пребуду вечно, —
    В моих, быть может, чуждых вам стихах,
    Всегда любуясь дерзостью беспечной
    В неугасимых молодых зрачках!

    23 января 1914


    Из цикла «Сын земли»


    Земле

    Я — ваш, я ваш родич, священные гады![51]

    Ив. Коневской
    Как отчий дом, как старый горец горы,
    Люблю я землю: тень ее лесов,
    И моря ропоты, и звезд узоры,
    И странные строенья облаков.
    К зеленым далям с детства взор приучен,
    С единственной луной сжилась мечта,
    Давно для слуха грохот грома звучен,
    И глаз усталый нежит темнота.
    В безвестном мире, на иной планете,
    Под сенью скал, под лаской алых лун,
    С тоской любовной вспомню светы эти
    И ровный ропот океанских струн.
    Среди живых цветов, существ крылатых,
    Я затоскую о своей земле,
    О счастье рук, в объятье тесном сжатых,
    Под старым дубом, в серебристой мгле.
    В Эдеме вечном, где конец исканьям,
    Где нам блаженство ставит свой предел,
    Мечтой перенесусь к земным страданьям,
    К восторгу и томленью смертных тел.
    Я брат зверью, и ящерам, и рыбам.
    Мне внятен рост весной встающих трав,
    Молюсь земле, к ее священным глыбам
    Устами неистомными припав!

    25 августа 1912


    Из раздела «Зеленый»


    Из цикла «Природы соглядатай»


    Сухие листья

    Сухие листья, сухие листья,
    Сухие листья, сухие листья
    Под тусклым ветром кружат, шуршат.
    Сухие листья, сухие листья,
    Под тусклым ветром сухие листья,
    Кружась, что шепчут, что говорят?
    Трепещут сучья под тусклым ветром;
    Сухие листья под тусклым ветром
    Что говорят нам, нам шепчут что?
    Трепещут сучья под тусклым ветром,
    Лепечут листья под тусклым ветром,
    Но слов не понял никто, никто!
    Меж черных сучьев синеет небо,
    Так странно-нежно синеет небо,
    Так странно-нежно прозрачна даль.
    Меж голых сучьев прозрачно небо,
    Над черным прахом синеет небо,
    Как будто небу земли не жаль.
    Сухие листья шуршат о смерти,
    Кружась под ветром, шуршат о смерти:
    Они блестели, им время тлеть.
    Прозрачно небо. Шуршат о смерти
    Сухие листья, — чтоб после смерти
    В цветах весенних опять блестеть!

    Октябрь 1913

    Опалиха


    Из раздела «Желтый»


    Из цикла «Стоим, мы слепы…»


    Круги на воде

    От камня, брошенного в воду.
    Далеко ширятся круги.
    Народ передает народу
    Проклятый лозунг: «Мы — враги!»
    Племен враждующих не числи:
    Круги бегут, им нет числа;
    В лазурной Марне, в желтой Висле[52]
    Влачатся чуждые тела;
    В святых просторах Палестины[53]
    Уже звучат шаги войны;
    В Анголе девственной[54] — долины
    Ее стопой потрясены;
    Безлюдные утесы Чили[55]
    Оглашены глухой пальбой,
    И воды Пе-че-ли[56] покрыли
    Флот, не отважившийся в бой.
    Везде — вражда! где райской птицы
    Воздушный зыблется полет,
    Где в джунглях страшен стон тигрицы,
    Где землю давит бегемот!
    В чудесных, баснословных странах
    Визг пуль и пушек ровный рев,
    Повязки белые на ранах
    И пятна красные крестов!
    Внимая дальнему удару,
    Встают народы, как враги,
    И по всему земному шару
    Бегут и ширятся круги.

    2 декабря 1914

    Варшава


    Из раздела «Голубой»


    Из цикла «В ваших чертогах»


    Певцу «Слова»

    Стародавней Ярославне тихий ропот струн:
    Лик твой скорбный, лик твой бледный, как и прежде, юн.
    Раным-рано ты проходишь по градской стене,
    Ты заклятье шепчешь солнцу, ветру и волне,
    Полететь зегзицей хочешь в даль, к реке Каял,
    Где без сил, в траве кровавой, милый задремал.
    Ах, о муже-господине вся твоя тоска!
    И, крутясь, уносит слезы в степи Днепр-река.
    Стародавней Ярославне тихий ропот струн.
    Лик твой древний, лик твой светлый, как и прежде, юн.
    Иль певец безвестный, мудрый, тот, кто «Слово» спел,
    Все мечты веков грядущих тайно подсмотрел?
    Или русских женщин лики все в тебе слиты?
    Ты — Наташа, ты — и Лиза, и Татьяна — ты!
    На стене ты плачешь утром… Как светла тоска!
    И, крутясь, уносит слезы песнь певца — в века!

    1912


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ДЕВЯТАЯ КАМЕНА»
    (1917)


    Из цикла «В дни красных знамен»


    Освобожденная Россия

    Освобожденная Россия, —
    Какие дивные слова!
    В них пробужденная стихия
    Народной гордости — жива!
    Как много раз в былые годы
    Мы различали властный зов:
    Зов обновленья и свободы,
    Стон-вызов будущих веков!
    Они, пред нами стоя, грозно
    Нас вопрошали: «Долго ль ждать?
    Пройдут года, и будет поздно!
    На сроках есть своя печать.
    Пусть вам тяжелый жребий выпал:
    Вы ль отречетесь от него?
    По всем столетьям Рок рассыпал
    Задачи, труд и торжество!»
    Кто, кто был глух на эти зовы?
    Кто, кто был слеп средь долгой тьмы?
    С восторгом первый гул суровый, —
    Обвала гул признали мы.
    То, десять лет назад, надлома
    Ужасный грохот пробежал…
    И вот теперь, под голос грома,
    Сорвался и летит обвал!
    И тем, кто в том работал, — слава!
    Не даром жертвы без числа
    Россия, в дни борьбы кровавой
    И в дни былого, принесла!
    Не даром сгибли сотни жизней
    На плахе, в тюрьмах и в снегах!
    Их смертный стон был гимн отчизне,
    Их подвиг оживет в веках!
    Как те, и наше поколенье
    Свой долг исполнило вполне.
    Блажен, въявь видевший мгновенья,
    Что прежде грезились во сне!
    Воплощены сны вековые
    Всех лучших, всех живых сердец:
    Преображенная Россия
    Свободной стала, — наконец!

    1 марта 1917


    КОНСТАНТИН БАЛЬМОНТ[57]


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПОД СЕВЕРНЫМ НЕБОМ»
    (1894)


    Челн томленья

    Князю А. И. Урусову[58]

    Вечер. Взморье. Вздохи ветра.
    Величавый возглас волн.
    Близко буря. В берег бьется
    Чуждый чарам черный челн.
    Чуждый чистым чарам счастья,
    Челн томленья, челн тревог
    Бросил берег, бьется с бурей,
    Ищет светлых снов чертог.
    Мчится взморьем, мчится морем,
    Отдаваясь воле волн.
    Месяц матовый взирает,
    Месяц горькой грусти полн.
    Умер вечер. Ночь чернеет.
    Ропщет море. Мрак растет.
    Челн томленья тьмой охвачен.
    Буря воет в бездне вод.


    Песня без слов

    Ландыши, лютики. Ласки любовные.
    Ласточки лепет. Лобзанье лучей.
    Лес зеленеющий. Луг расцветающий.
    Светлый свободный журчащий ручей.
    День догорает. Закат загорается.
    Шепотом, ропотом рощи полны.
    Новый восторг воскресает для жителей
    Сказочной светлой свободной страны.
    Ветра вечернего вздох замирающий.
    Полной луны переменчивый лик.
    Радость безумная. Грусть непонятная.
    Миг невозможного. Счастия миг.


    В столице

    Свежий запах душистого сена мне напомнил далекие дни,
    Невозвратного светлого детства предо мной загорелись огни;
    Предо мною воскресло то время, когда мир я безгрешно любил,
    Когда не был еще человеком, но когда уже богом я был.
    Мне снятся родные луга,
    И звонкая песня косца,
    Зеленого сена стога,
    Веселье и смех без конца.
    Июльского дня красота,
    Зарница июльских ночей,
    И детского сердца мечта
    В сиянье нездешних лучей.
    Протяжное пенье стрекоз,
    Чуть слышные всплески реки,
    Роптание лип и берез,
    В полу́ночной тьме светляки.
    И все, что в родной стороне
    Меня озарило на миг,
    Теперь пробудило во мне
    Печали певучий родник.
    И зачем истомленною грудью я вдыхаю живой аромат,
    Вспоминая луга с их раздольем и забытый запущенный сад?
    Свежий запах душистого сена только болью терзает меня:
    Он мне душною ночью напомнил отлетевшие радости дня.


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «В БЕЗБРЕЖНОСТИ»
    (1895)


    Из цикла «За пределы»


    Ковыль

    И. А. Бунину[59]

    Точно призрак умирающий,
    На степи ковыль качается,
    Смотрит месяц догорающий,
    Белой тучкой омрачается.
    И блуждают тени смутные
    По пространству неоглядному,
    И, непрочные, минутные,
    Что-то шепчут ветру жадному.
    И мерцание мелькнувшее
    Исчезает за туманами;
    Утонувшее минувшее
    Возникает над курганами.
    Месяц меркнет, омрачается,
    Догорающий и тающий,
    И, дрожа, ковыль качается,
    Точно призрак умирающий.


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ГОРЯЩИЕ ЗДАНИЯ
    (1900)


    Из цикла «Отсветы зарева»


    В глухие дни
    Предание

    В глухие дни Бориса Годунова,
    Во мгле Российской пасмурной страны,
    Толпы́ людей скиталися без крова
    И по ночам всходило две луны.
    Два солнца по утрам светило с неба,
    С свирепостью на дольный мир смотря.
    И вопль протяжный: «Хлеба! Хлеба! Хлеба!» —
    Из тьмы лесов стремился до царя.
    На улицах иссохшие скелеты
    Щипали жадно чахлую траву,
    Как скот, озверены и неодеты, —
    И сны осуществлялись наяву.
    Гроба, отяжелевшие от гнили,
    Живым давали смрадный адский хлеб,
    Во рту у мертвых сено находили,
    И каждый дом был сумрачный вертеп.
    От бурь и вихрей башни низвергались,
    И небеса, таясь меж туч тройных,
    Внезапно красным светом озарялись,
    Являя битву воинств неземных.
    Невиданные птицы прилетали,
    Орлы парили с криком над Москвой,
    На перекрестках, молча, старцы ждали,
    Качая поседевшей головой.
    Среди людей блуждали смерть и злоба,
    Узрев комету, дрогнула земля,
    И в эти дни Димитрий встал из гроба,
    В Отрепьева свой дух переселя.


    Из цикла «Страна неволи»


    Уроды
    Сонет

    Я горько вас люблю, о бедные уроды,
    Слепорожденные, хромые, горбуны,
    Убогие рабы, не знавшие свободы,
    Ладьи, разбитые веселостью волны.
    И вы мне дороги, мучительные сны
    Жестокой матери, безжалостной Природы, —
    Кривые кактусы, побеги белены
    И змей и ящериц отверженные роды.
    Чума, проказа, тьма, убийство и беда,
    Гоморра и Содом, слепые города,
    Надежды хищные с раскрытыми губами, —
    О, есть же и для вас в молитве череда!
    Во имя господа, блаженного всегда,
    Благословляю вас, да будет счастье с вами!


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «БУДЕМ КАК СОЛНЦЕ»
    (1902)


    Из цикла «Четверогласие стихий»


    Гимн Огню

    1
    Огонь очистительный,
    Огонь роковой,
    Красивый, властительный,
    Блестящий, живой!
    2
    Бесшумный в мерцанье церковной свечи,
    Многошумный в пожаре,
    Глухой для мольбы, многоликий,
    Многоцветный при гибели зданий,
    Проворный, веселый и страстный,
    Так победно-прекрасный,
    Что, когда он сжигает мое,
    Не могу я не видеть его красоты, —
    О красивый Огонь, я тебе посвятил все мечты!
    3
    Ты меняешься вечно,
    Ты — повсюду другой.
    Ты красный и дымный
    В клокотанье костра.
    Ты — как страшный цветок с лепестками из пламени,
    Ты — как вставшие дыбом блестящие волосы.
    Ты трепещешь, как желтое пламя свечи
    С его голубым основаньем.
    Ты являешься в быстром сиянье зарниц.
    Ты, застывши, горишь в грозовых облаках —
    Фиолетовых, аспидно-синих.
    Ты средь шума громов и напева дождей
    Возникаешь неверностью молний,
    То изломом сверкнешь,
    То сплошной полосой,
    То как шар, окруженный сияющим воздухом,
    Золотой, огневой,
    С переменными красными пятнами.
    Ты — в хрустальности звезд и в порыве комет.
    Ты от солнца идешь и, как солнечный свет,
    Согревательно входишь в растенья
    И, будя и меняя в них тайную влагу,
    То засветишься алой гвоздикой,
    То зашепчешь, как колос пушистый,
    То протянешься пьяной лозой.
    Ты как искра встаешь
    Из глухой темноты,
    Долго ждешь, стережешь.
    Кто пришел? Это ты!
    Через миг ты умрешь,
    Но пока ты живешь,
    Нет сильней, нет страшней, нет светлей красоты!
    4
    Не устану тебя восхвалять,
    О внезапный, о страшный, о вкрадчивый!
    На тебе расплавляют металлы.
    Близ тебя создают и куют
    Много тяжких подков,
    Много кос легкозвонных,
    Чтоб косить, чтоб косить,
    Много колец для пальцев лилейных,
    Много колец, чтоб жизни сковать,
    Чтобы в них, как в цепях, годы долгие быть
    И устами остывшими слово «любить»
    Повторять.
    Много можешь ты странных вещей создавать:
    Полносложность орудий, чтоб горы дробить,
    Чтобы ценное золото в безднах добыть,
    И отточенный нож, чтоб убить!
    5
    Вездесущий Огонь, я тебе посвятил все мечты,
    Я такой же, как ты.
    О, ты светишь, ты греешь, ты жжешь,
    Ты живешь, ты живешь!
    В старину ты, как Змей, прилетал без конца
    И невест похищал от венца.
    И, как огненный гость, много раз, в старину,
    Ты утешил чужую жену.
    О блестящий, о жгучий, о яростный!
    В ярком пламени несколько разных слоев.
    Ты горишь, как багряный, как темный, как желтый,
    Весь согретый изменчивым золотом, праздник осенних листов.
    Ты блестишь — как двенадцатицветный алмаз,
    Как кошачья ласкательность женских влюбляющих глаз,
    Как восторг изумрудный волны океана,
    В тот миг как она преломляется,
    Как весенний листок, на котором росинка дрожит и качается,
    Как дрожанье зеленой мечты светляков,
    Как мерцанье бродячих огней,
    Как зажженные светом вечерним края облаков,
    Распростерших свой траур над ликом сожженных и гаснущих дней!
    6
    Я помню, Огонь,
    Как сжигал ты меня
    Меж колдуний и ведьм, трепетавших от ласки Огня.
    Нас терзали за то, что мы видели тайное,
    Сожигали за радость полночного шабаша, —
    Но увидевшим то, что мы видели,
    Был не страшен Огонь.
    Я помню еще,
    О, я помню другое: горящие здания,
    Где сжигали себя добровольно, средь тьмы,
    Меж неверных, невидящих, верные — мы.
    И при звуках молитв, с исступленными воплями
    Мы слагали хваленья Даятелю сил.
    Я помню, Огонь, я тебя полюбил!
    7
    Я знаю, Огонь,
    И еще есть иное сиянье для нас,
    Что горит перед взором навеки потухнувших глаз.
    В нем внезапное знанье, в нем ужас, восторг
    Пред безмерностью новых глубоких пространств.
    Для чего, из чего, кто их взял, кто исторг,
    Кто облек их в лучи многозвездных убранств?
    Я уйду за ответом!
    О душа восходящей стихии, стремящейся в твердь,
    Я хочу, чтобы белым немеркнущим светом
    Засветилась мне — смерть!

    29 декабря 1900


    Добужинский М. В.

    Окно парикмахерской

    Акварель, гуашь, уголь. 1906

    Государственная Третьяковская галерея


    Двойная жизнь

    Мы унижаемся и спорим
    С своею собственной душой.
    Я на год надышался морем,
    И на год я для всех чужой.
    Своих я бросил в чуждых странах,
    Ушел туда, где гул волны,
    Тонул в серебряных туманах
    И видел царственные сны.
    В прозрачном взоре отражая
    Всю безграничность бледных вод,
    Моя душа, для всех чужая,
    Непостижимостью живет.
    Поняв подвижность легкой пены,
    Я создаю дрожащий стих
    И так люблю свои измены,
    Как неизменность всех своих.
    Недели странствий миновали, —
    Я к ним вернусь для тишины,
    Для нерассказанной печали
    И для сверкания струны.
    В тот час, когда погаснет солнце,
    Она забьется, запоет —
    Светлее звонкого червонца
    И полнозвучней синих вод.

    <1902>


    Испанский цветок

    Я вижу Толедо,
    Я вижу Мадрид.
    О белая Леда! Твой блеск и победа
    Различным сияньем горит.
    Крылатым и смелым
    Был тот, кто влюблен.
    И белый на белом, ликующим телом,
    Он бросил в столетья свой сон.
    Иные есть птицы,
    Иные есть сны;
    Я вижу бойницы: в них гордость орлицы,
    В них пышность седой старины.
    Застыли громады
    Оконченных снов.
    И сумрачно рады руины Гранады
    Губительной силе веков.
    Здесь дерзость желанья
    Не гаснет ни в чем.
    Везде изваянья былого влиянья,
    Крещенья огнем и мечом.
    О строгие лики
    Умевших любить!
    Вы смутно-велики, красивы и дики,
    Вы поняли слово: убить.
    Я вас не забуду,
    Я с вами везде.
    Жестокому чуду я верным пребуду.
    Я предан испанской звезде!

    <1901>


    Из цикла «Змеиный глаз»


    «Я — изысканность русской медлительной речи…»

    Я — изысканность русской медлительной речи,
    Предо мною другие поэты — предтечи,
    Я впервые открыл в этой речи уклоны,
    Перепевные, гневные, нежные звоны.
    Я — внезапный излом,
    Я — играющий гром,
    Я — прозрачный ручей,
    Я — для всех и ничей.
    Переплеск многопевный, разорванно-слитный,
    Самоцветные камни земли самобытной,
    Переклички лесные зеленого мая —
    Все пойму, все возьму, у других отнимая.
    Вечно юный, как сон,
    Сильный тем, что влюблен
    И в себя и в других,
    Я — изысканный стих.

    <1901>


    Слова — хамелеоны

    Слова — хамелеоны,
    Они живут спеша.
    У них свои законы,
    Особая душа.
    Они спешат меняться,
    Являя все цвета;
    Поблекнут — обновятся,
    И в том их красота.
    Все радужные краски,
    Все, что чарует взгляд,
    Желая вечной сказки,
    Они в себе таят.
    И сказка длится, длится
    И нарушает плен.
    Как сладко измениться, —
    Живите для измен!

    6 ноября 1901


    «Все равно мне, человек плох или хорош…»

    Все равно мне, человек плох или хорош,
    Вое равно мне, говорит правду или ложь.
    Только б вольно он всегда да сказал на да,
    Только б он, как вольный свет, нет сказал на нет.
    Если в небе свет погас, значит — поздний час,
    Значит — в первый мы с тобой и в последний раз.
    Если в небе света нет, значит — умер свет,
    Значит — ночь бежит, бежит, заметая след.
    Если ключ поет всегда: «Да, — да, да, — да, да», —
    Значит, в нем молчанья нет — больше никогда.
    Но опять зажжется свет в бездне новых туч,
    И, быть может, замолчит на мгновенье ключ.
    Красен солнцем вольный мир, черной тьмой хорош.
    Я не знаю, день и ночь — правда или ложь.
    Будем солнцем, будем тьмой, бурей и судьбой,
    Будем счастливы с тобой в бездне голубой.
    Если ж в сердце свет погас, значит — поздний час,
    Значит — в первый мы с тобой и в последний раз.


    Из цикла «Сознание»


    Терцины

    Когда художник пережил мечту,
    В его душе слагаются картины,
    И за чертой он создает черту.
    Исчерпав жизнь свою до половины,[60]
    Поэт, скорбя о том, чего уж нет,
    Невольно пишет стройные терцины.
    В них чувствуешь непогасимый свет
    Страстей перекипевших и отживших,
    В них слышен ровный шаг прошедших лет.
    Виденья дней, как будто бы не бывших,
    Встают, как сказка, в зеркале мечты,
    И слышен гул приливов отступивших.
    А в небесах, в провалах пустоты,
    Светло горят закатным блеском тучи —
    Светлее, чем осенние листы.
    Сознаньем смерти глянувшей могучи,
    Звучат напевы пышных панихид,
    Величественны, скорбны и певучи.
    Все образы, что память нам хранит,
    В одежде холодеющих весталок
    Идут, идут, спокойные на вид.
    Но, боже мой, как тот безумно жалок,
    Кто не узнает прежний аромат
    В забытой сказке выцветших фиалок.
    Последний стон. Дороги нет назад.
    Кругом, везде, густеют властно тени.
    Но тучи торжествующе горят.
    Горят огнем переддремотной лени
    И, завладев всем царством высоты,
    Роняют свет на дольние ступени.
    Я вас люблю, предсмертные цветы!

    <1900>


    Веласкес

    Веласкес, Веласкес, единственный гений.
    Сумевший таинственным сделать простое,
    Как властно над сонмом твоих сновидений
    Безумствует солнце, всегда молодое!
    С каким унижевьем, и с болью, и в страхе,
    Тобою — бессмертные, смотрят шуты,
    Как странно белеют согбенные пряхи
    В величье рабочей своей красоты!
    И этот Распятый, над всеми Христами
    Вознесшийся телом утонченно-бледным,
    И длинные копья, что встали рядами
    Над бранным героем, смиренно-победным!
    И эти инфанты с Филиппом Четвертым,
    Так чувственно-ярким поэтом-царем, —
    Во всем этом блеске, для нас распростертом,
    Мы пыль золотую, как пчелы, берем!
    Мы черпаем силу для наших созданий
    В живом роднике, не иссякшем доныне,
    И в силе рожденных тобой очертаний
    Приветствуем пышный оазис в пустыне.
    Мы так и не знаем, какою же властью
    Ты был — и оазис и вместе мираж, —
    Судьбой ли, мечтой ли, умом или страстью
    Ты вечно — прошедший, грядущий и наш!

    <1901>


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ»
    (1903)


    Из цикла «Безрадостность»


    Безглагольность

    Есть в русской природе усталая нежность,
    Безмолвная боль затаенной печали,
    Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
    Холодная высь, уходящие дали.
    Приди на рассвете на склон косогора, —
    Над зябкой рекою дымится прохлада,
    Чернеет громада застывшего бора,
    И сердцу так больно, и сердце не радо.
    Недвижный камыш. Не трепещет осока.
    Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
    Луга убегают далёко-далёко.
    Во всем утомленье — глухое, немое.
    Войди на закате, как в свежие волны,
    В прохладную глушь деревенского сада, —
    Деревья так сумрачно-странно-безмолвны,
    И сердцу так грустно, и сердце не радо.
    Как будто душа о желанном просила,
    И сделали ей незаслуженно больно.
    И сердце простило, но сердце застыло,
    И плачет, и плачет, и плачет невольно.

    <1900>


    Из цикла «Приближения»


    Воздушная дорога

    Памяти Владимира Сергеевича Соловьева[61]

    Недалека воздушная дорога[62], —
    Как нам сказал единый из певцов,
    Отшельник скромный, обожатель бога,
    Поэт-монах Владимир Соловьев.
    Везде идут незримые теченья,
    Они вкруг нас, они в тебе, во мне.
    Все в мире полно скрытого значенья,
    Мы на земле — как бы в чужой стране.
    Мы говорим. Но мы не понимаем
    Всех пропастей людского языка.
    Морей мечты, дворцов души не знаем,
    Но в нас проходит звездная река.
    Ты подарил мне свой привет когда-то,
    Поэт-отшельник с кроткою душой.
    И ты ушел отсюда без возврата,
    Но мир земли — для неба не чужой.
    Ты шествуешь теперь в долинах бога,
    О дух, приявший светлую печать.
    Но так близка воздушная дорога,
    Вот вижу взор твой — я с тобой — опять.


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ФЕЙНЫЕ СКАЗКИ»
    (1905)


    Из цикла «Былинки»


    Береза

    Береза родная со стволом серебристым,
    О тебе я в тропических чащах скучал.
    Я скучал о сирени в цвету и о нем, соловье голосистом,
    Обо всем, что я в детстве с мечтой обвенчал.
    Я был там далёко —
    В многокрасочной пряности пышных ликующих стран.
    Там зловещая пума враждебно так щурила око
    И пред быстрой грозой оглушал меня рев обезьян.
    Но, тихонько качаясь
    На тяжелом, чужом, мексиканском седле,
    Я душою дремал — и, воздушно во мне расцвечаясь,
    Восставали родимые тени в серебряной мгле.
    О весенние грозы!
    Детство с веткой сирени, в вечерней тиши — соловей,
    Зыбь и шепот листвы этой милой плакучей березы,
    Зачарованность снов — только раз расцветающих дней!


    ИЗ СБОРНИКА «СТИХОТВОРЕНИЯ»
    (1906)


    Русскому рабочему[63]

    Рабочий, только на тебя
    Надежда всей России.
    Тяжелый молот пал, дробя
    Оплоты крепостные.
    Тот молот — твой. Пою тебя
    Во имя всей России!
    Ты знал нужду, ты знаешь труд,
    Ты слишком знаешь голод.
    Но ты восстал. С тобой идут
    Все те, кто сердцем молод.
    Будь тверд, яви еще свой суд, —
    Острог не весь расколот.
    Тебя желают обмануть
    Опять, опять и снова.
    Но ты нам всем наметил путь,
    Дал всем свободу слова.
    Так в бой со тьмой, и грудь — на грудь, —
    То — зов сторожевого.
    Сторожевой средь темноты,
    Сторожевой средь ночи —
    Лишь ты, бесстрашно-смелый, ты!
    Твои нам светят очи.
    Осуществятся все мечты,
    Ты победишь, рабочий!

    <Октябрь 1905>


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЖАР-ПТИЦА»
    (1907)


    Из цикла «Тени богов светлоглазых»


    Славянское древо

    Корнями гнездится глубоко,
    Вершиной восходит высоко,
    Зеленые ветви уводит в лазурно-широкую даль.
    Корнями гнездится глубоко в земле,
    Вершиной восходит к высокой скале,
    Зеленые ветви уводит широко в безмерную синюю даль.
    Корнями гнездится глубоко в земле и в бессмертном подземном огне,
    Вершиной восходит высоко-высоко, теряясь светло в вышине,
    Изумрудные ветви в расцвете уводит в бирюзовую вольную даль.
    И знает веселье,
    И знает печаль.
    И, от моря до моря раскинув свои ожерелья,
    Колыбельно поет над умом и уводит мечтание в даль.
    Девически вспыхнет красивой калиной,
    На кладбище горькой зажжется рябиной,
    Взнесется упорно, как дуб вековой.
    Качаясь и радуясь свисту метели,
    Растянется лапчатой зеленью ели,
    Сосной перемолвится с желтой совой.
    Осиною тонкой, как дух, затрепещет,
    Березой засветит, березой заблещет,
    Серебряной ивой заплачет листвой.
    Как тополь, как факел пахучий, восстанет,
    Как липа июльская, ум затуманит,
    Шепнет звездоцветно в ночах, как сирень.
    И яблонью цвет свой рассыплет по саду,
    И вишеньем ластится к детскому взгляду,
    Черемухой нежит душистую тень.
    Раскинет резьбу изумрудного клена
    И долгою песней зеленого звона
    Чарует дремотную лень.
    В вешней роще, вдоль дорожки,
    Ходит легкий ветерок.
    На березе есть сережки,
    На беляне — сладкий сок.
    На березе белоствольной
    Бьются липкие листки.
    Над рекой весенней, вольной
    Зыбко пляшут огонька.
    Над рекою в час разлива
    Дух узывчивый бежит.
    Ива, ива так красива,
    Тонким кружевом дрожит.
    Слышен голос ивы гибкой,
    Как русалочий напев,
    Как протяжность сказки зыбкой,
    Как улыбка водных дев:
    Срежь одну из веток стройных,
    Освяти мечтой апрель
    И, как Лель, для беспокойных,
    Заиграй, запой в свирель.
    Не забудь, что возле Древа
    Есть кусты и есть цветки,
    В зыбь свирельного напева
    Все запутай огоньки,
    Все запутай, перепутай,
    Наш славянский цвет воспой,
    Будь певучею минутой,
    Будь веснянкой голубой.
    И все растет зеленый звон,
    И сон в душе поет:
    у нас в полях есть нежный лен
    И люб-трава цветет.
    у нас есть папороть-цветок
    И перелет-трава.
    Небесно-радостный намек,
    У нас есть синий василек —
    Вся нива им жива.
    Есть подорожник, есть дрема́,
    Есть ландыш-первоцвет.
    И нет цветов, где злость и тьма,
    И мандрагоры нет.
    Нет тяжких кактусов, агав,
    Цветов, глядящих, как удав,
    Кошмаров естества.
    Но есть ромашек нежный свет,
    И сладких кашек есть расцвет,
    И есть плакун-трава.
    А наш пленительник долин,
    Светящий, нежный наш жасмин —
    Не это ль красота?
    А сну подобные цветы,
    Что безымянны, как мечты,
    И странны, как мечта?
    А наших лилий водяных —
    Какой восторг заменит их?
    Не нужно ничего.
    И самых пышных орхидей
    Я не возьму за сеть стеблей
    Близ Древа моего.
    Не все еще вымолвил голос свирели,
    Но лишь не забудем, что круглый нам год
    От ивы к березе, от вишенья к ели
    Зеленое Древо цветет.
    И туча протянется с молнией, с громом,
    Как дьявольский омут, как ведьмовский сглаз,
    Но Древо есть терем — и этим хоромам
    Нет гибели, вечен их час.
    Свежительны бури, рожденье в них чуда,
    Колодец, криница, ковер-самолет.
    И вечно нам, вечно, как сон изумруда,
    Славянское Древо цветет.


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗЕЛЕНЫЙ ВЕРТОГРАД»
    (1909)


    Радуйся

    Радуйся — Сладим-река, Сладим-река течет,
    Радуйся — в Сладим-реке, в Сладим-реке есть мед,
    Радуйся — к Сладим-реке, к Сладим-реке прильнем,
    Радуйся — с Сладим-рекой мы в рай, мы в рай войдем,
    Радуйся — Сладим-река поит и кормит всех,
    Радуйся — Сладим-река смывает всякий грех,
    Радуйся — в Сладим-реке вещанье для души,
    Радуйся — к Сладим-реке, к Сладим-реке спеши,
    Радуйся — Сладим-река, Сладим-река есть рай,
    Радуйся — в Сладим-реке Сладим-реку вбирай,
    Радуйся — Сладим-река, Сладим-река есть мед,
    Радуйся — Сладим-река, Сладим-река зовет.


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗАРЕВО ЗОРЬ»
    (1912)


    Из цикла «Дочери ночи»


    Золотое слово

    Осень обещала: «Я озолочу».
    А зима сказала: «Как я захочу».
    А весна сказала: «Ну-ка, ну, зима».
    И весна настала. Всюду кутерьма.
    Солнце золотится. Лютик — золотой.
    Речка серебрится и шалит водой.
    Родилась на воле, залила луга,
    Затопила поле, стерла берега.
    Там, где не достала, — лютик золотой,
    Желтый одуванчик — будет и седой.
    Осень обещала. Помогла весна.
    Ну, зима, пропала, хоть была сильна.


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ
    «СОНЕТЫ СОЛНЦА, МЕДА И ЛУНЫ»
    (1917)


    Пантера

    Она пестра, стройна и горяча.
    Насытится — и на три дня дремота.
    Проснется — и предчувствует. Охота
    Ее зовет. Она встает, рыча.
    Идет, лениво длинный хвост влача.
    А мех ее — пятнистый. Позолота
    Мерцает в нем. И говорил мне кто-то,
    Что взор ее — волшебная свеча.
    Дух от нее идет весьма приятный.
    Ее воспел средь острых гор грузин,[64]
    Всех любящих призывный муэззин[65], —
    Чей стих — алоэ густо-ароматный.
    Как барс, ее он понял лишь один,
    Горя зарей кроваво-беззакатной.

    <Октябрь 1915 (?)>


    Блеск боли

    «Дай сердце мне твое неразделенным», —
    Сказала Тариэлю Нэстан-Джар.[66]
    И столько было в ней глубоких чар,
    Что только ею он пребыл зажженным.
    Лишь ей он был растерзанным, взметенным,
    Лишь к Нэстан-Дарэджан был весь пожар.
    Лишь молния стремит такой удар,
    Что ей нельзя не быть испепеленным.
    О Нэстан-Джар! О Нэстан-Дарэджан!
    Любовь твоя была — как вихрь безумий.
    Твой милый был в огне, в жерле, в самуме.
    Но высшей боли — блеск сильнейший дан.
    Ее пропел, как никогда не пели,
    Пронзенным сердцем Шота Руставели.

    27 июня 1916


    ФЕДОР СОЛОГУБ[67]


    Ангел благого молчания[68]

    Грудь ли томится от зною,
    Страшно ль смятение вьюг, —
    Только бы ты был со мною,
    Сладкий и радостный друг.
    Ангел благого молчанья,
    Тихий смиритель страстей,
    Нет ни венца, ни сиянья
    Над головою твоей.
    Кротко потуплены очи,
    Стан твой окутала мгла,
    Тонкою влагою ночи
    Веют два легких крыла.
    Реешь над дольным пределом
    Ты без меча, без луча, —
    Только на поясе белом
    Два золотые ключа.
    Друг неизменный и нежный,
    Тенью прохладною крыл
    Век мой безумно-мятежный
    Ты от толпы заслонил.
    В тяжкие дни утомленья,
    В ночи бессильных тревог
    Ты отклонил помышленья
    От недоступных дорог.

    2–3 декабря 1900


    «Я ухо приложил к земле…»

    Я ухо приложил к земле,
    Чтобы услышать конский топот, —
    Но только ропот, только шепот
    Ко мне доходит по земле.
    Нет громких стуков, нет покоя,
    Но кто же шепчет, и о чем?
    Кто под моим лежит плечом
    И уху не дает покоя?
    Ползет червяк? Растет трава?
    Вода ли капает до глины?
    Молчат окрестные долины,
    Земля суха, тиха трава.
    Пророчит что-то тихий шепот?
    Иль, может быть, зовет меня,
    К покою вечному клоня,
    Печальный ропот, темный шепот?

    31 декабря 1900

    Миракс


    «Моя усталость выше гор…»

    Моя усталость выше гор,
    Во рву лежит моя любовь,
    И потускневший ищет взор,
    Где слезы катятся и кровь.
    Моя усталость выше гор,
    Не для земли ее труды…
    О, темный взор, о, скучный взор,
    О, злые, страшные плоды!

    10 мая 1902


    «Когда звенят согласные напевы…»[69]

    Когда звенят согласные напевы
    Ойлейских дев
    И в пляске медленной кружатся девы
    Под свой напев, —
    Преодолев несносные преграды
    И смерти рад,
    Вперяю я внимательные взгляды
    В их светлый град.
    Отрад святых насытясь дуновеньем,
    С тебя, Ойле,
    Стремлюсь опять, окованный забвеньем,
    К моей земле.
    Во мгле земли свершаю превращенья,
    Покорен я, —
    И дней медлительных влачатся звенья,
    О, жизнь моя!

    16 июня 1902


    «Я живу в темной пещере…»

    Я живу в темной пещере,
    Я не вижу белых ночей.
    В моей надежде, в моей вере
    Нет сиянья, нет лучей.
    Ход к пещере никем не иден,
    И не то ль защита от меча!
    Вход в пещеру чуть виден,
    И предо мною горит свеча.
    В моей пещере тесно и сыро,
    И нечем ее согреть.
    Далекий от земного мира,
    Я должен здесь умереть.

    16 июня 1902


    «Оргийное безумие в вине…»[70]

    Оргийное безумие в вине,
    Оно весь мир, смеясь, колышет.
    Но в трезвости и в мирной тишине
    Порою то ж безумье дышит.
    Оно молчит в нависнувших ветвях,
    И стережет в пещере жадной,
    И, затаясь в медлительных струях,
    Оно зовет в покой прохладный.
    Порою, в воду мирно погрузясь,
    Вдруг власть безумия признает тело,
    И чуешь ты таинственную связь
    С твоей душой губительного дела.

    18 июня 1902


    «В тихий вечер на распутье двух дорог…»

    В тихий вечер на распутье двух дорог
    Я колдунью молодую подстерег,
    И во имя всех проклятых вражьих сил
    У колдуньи талисмана я просил.
    Предо мной она стояла чуть жива,
    И шептала чародейные слова,
    И искала талисмана в тихой мгле,
    И нашла багряный камень на земле,
    И сказала: «Этот камень ты возьмешь, —
    С ним не бойся, — не захочешь, не умрешь.
    Этот камень всё на шее ты носи
    И другого талисмана не проси.
    Не для счастья, иль удачи, иль венца, —
    Только жить, все жить ты будешь без конца.
    Станет скучно — ты веревку оборвешь,
    Бросишь камень, станешь волен, и умрешь».

    7 июля 1902


    Из цикла «Гимны родине»


    «О Русь! в тоске изнемогая…»

    О Русь! в тоске изнемогая,
    Тебе слагаю гимны я.
    Милее нет на свете края,
    О родина моя!
    Твоих равнин немые дали
    Полны томительной печали,
    Тоскою дышат небеса,
    Среди болот, в бессилье хилом,
    Цветком поникшим и унылым,
    Восходит бледная краса.
    Твои суровые просторы
    Томят тоскующие взоры
    И души полные тоской.
    Но и в отчаянье есть сладость.
    Тебе, отчизна, стон и радость,
    И безнадежность, и покой.
    Милее нет на свете края,
    О Русь, о родина моя.
    Тебе, в тоске изнемогая,
    Слагаю гимны я.

    6 апреля 1903


    «Я один в безбрежном мире, я обман личин отверг…»

    Я один в безбрежном мире, я обман личин отверг.
    Змий в пылающей порфире пред моим огнем померк,
    Разделенья захотел я и воздвиг широкий круг,
    Вольный мир огня, веселья, сочетаний и разлук.
    Но наскучила мне радость переменчивых лучей,
    Я зову иную сладость, слитность верную ночей.
    Темнота ночная пала, скрылась бледная луна,
    И под сенью покрывала ты опять со мной одна.
    Ты оставила одежды у порога моего.
    Исполнение надежды — радость тела твоего.
    Предо мною ты нагая, как в творящий первый час.
    Содрогаясь и вздыхая, ты нагая. Свет погас.
    Ласки пламенные чую, вся в огне жестоком кровь.
    Весть приемлю роковую: «Ты один со мною вновь».

    17 июня 1904


    Иван-Царевич[71]

    Сел Иван-Царевич
    На коня лихого.
    Молвил нам Царевич
    Ласковое слово:
    «Грозный меч подъемлю,
    В бой пойду я рано,
    Заберу всю землю
    Вплоть до океана».
    Год проходит. Мчится
    Вестник, воин бледный.
    Он поспешно мчится,
    Шлем иссечен медный.
    «Сгибли наши рати
    Силой вражьей злобы.
    Кстати иль некстати,
    Запасайте гробы.
    Наш Иван-Царевич
    Бился с многой славой».
    «Где ж Иван-Царевич?»
    «В битве пал кровавой».

    3 декабря 1904


    «Мы — плененные звери…»

    Мы — плененные звери,
    Голосим, как умеем.
    Глухо заперты двери,
    Мы открыть их не смеем.
    Если сердце преданиям верно,
    Утешаясь лаем, мы лаем.
    Что в зверинце зловонно и скверно,
    Мы забыли давно, мы не знаем.
    К повторениям сердце привычно, —
    Однозвучно и скучно кукуем.
    Все в зверинце безлично, обычно,
    Мы о воле давно не тоскуем.
    Мы — плененные звери,
    Голосим, как умеем.
    Глухо заперты двери,
    Мы открыть их не смеем.

    <24 февраля 1905>


    Швея

    Нынче праздник. За стеною
    Разговор веселый смолк.
    Я одна с моей иглою,
    Вышиваю красный шелк.
    Все ушли мои подруги
    На веселый свет взглянуть,
    Скоротать свои досуги,
    Забавляясь как-нибудь.
    Мне веселости не надо.
    Что мне шум и что мне свет!
    В праздник вся моя отрада,
    Чтоб исполнить мой обет.
    Все, что юность мне сулила,
    Все, чем жизнь меня влекла,
    Все судьба моя разбила,
    Все коварно отняла.
    «Шей нарядные одежды
    Для изнеженных госпож!
    Отвергай свои надежды!
    Проклинай их злую ложь!»
    И в покорности я никла,
    Трепетала, словно лань,
    Но зато шептать привыкла
    Слово гордое: восстань!
    Белым шелком красный мечу,
    И сама я в грозный бой
    Знамя вынесу навстречу
    Рати вражеской и злой.

    5 августа 1905


    Земле

    В блаженном пламени восстанья
    Моей тоски не утоля,
    Спешу сказать мои желанья
    Тебе, моя земля.
    Производительница хлеба,
    Разбей оковы древних меж
    И нас, детей святого Феба,
    Простором вольности утешь.
    Дыханьем бури беспощадной,
    Пожаром ярым уничтожь
    Заклятья собственности жадной,
    Заветов хитрых злую ложь.
    Идущего за тяжким плугом
    Спаси от долга и от клятв
    И озари его досугом
    За торжествами братских жатв.
    И засияют светлой волей
    Труда и сил твои поля
    Во всей безгранности раздолий
    Твоих, моя земля.

    20 ноября 1905


    Искали дочь

    Печаль в груди была остра,
    Безумна ночь, —
    И мы блуждали до утра,
    Искали дочь.
    Нам запомнилась навеки
    Жутких улиц тишина,
    Хрупкий снег, немые реки,
    Дым костров, штыки, луна.
    Чернели тени на огне
    Ночных костров.
    Звучали в мертвой тишине
    Шаги врагов.
    Там, где били и рубили,
    У застав и у палат,
    Что-то чутко сторожили
    Цепи хмурые солдат.
    Всю ночь мерещилась нам дочь,
    Еще жива,
    И нам нашептывала ночь
    Ее слова.
    По участкам, по больницам
    (Где пускали, где и нет)
    Мы склоняли к многим лицам
    Тусклых свеч неровный свет.
    Бросали груды страшных тел
    В подвал сырой.
    Туда пустить нас не хотел
    Городовой.
    Скорби пламенной язык ли,
    Деньги ль дверь открыли нам, —
    Рано утром мы проникли
    В тьму, к поверженным телам.
    Ступени скользкие вели
    В сырую мглу, —
    Под грудой тел мы дочь нашли
    Там, на полу…

    25 ноября 1905


    Веселая народная песня
    (На четыре голоса)

    Что вы, старцы, захудали,
    Таковы невеселы,
    Головы повесили?
    «Отошшали!»
    Что вы, старые старухи,
    Таковы невеселы,
    Головы повесили?
    «C голодухи!»
    Что вы, парни, тихи стали,
    Не играете, не скачете,
    Всё ревете, плачете?
    «Тятьку угнали!»
    Что вы, детки, приуныли,
    Не играете, не скачете,
    Всё ревете, плачете?
    «Мамку убили!»

    4 декабря 1905


    Нюренбергский палач

    Кто знает, сколько скуки
    В искусстве палача!
    Не брать бы вовсе в руки
    Тяжелого меча.
    И я учился в школе
    В стенах монастыря,
    От мудрости и боли
    Томительно горя.
    Но путь науки строгой
    Я в юности отверг,
    И вольною дорогой
    Пришел я в Нюренберг.
    На площади казнили:
    У чьих-то смуглых плеч
    В багряно-мглистой пыли
    Сверкнул широкий меч.
    Меня прельстила алость
    Казнящего меча
    И томная усталость
    Седого палача.
    Пришел к нему, учился
    Владеть его мечом,
    И в дочь его влюбился,
    И стал я палачом.
    Народною боязнью
    Лишенный вольных встреч,
    Один пред каждой казнью
    Точу мой темный меч.
    Один взойду на помост
    Росистым утром я,
    Пока спокоен дома
    Строгий судия.
    Свяжу веревкой руки
    У жертвы палача.
    О, сколько тусклой скуки
    В сверкании меча!
    Удар меча обрушу,
    И хрустнут позвонки,
    И кто-то бросит душу
    В размах моей руки.
    И хлынет ток багряный,
    И, тяжкий труп влача,
    Возникнет кто-то рдяный
    И темный у меча.
    Не опуская взора,
    Пойду неспешно прочь
    От скучного позора
    В мою дневную ночь.
    Сурово хмуря брови,
    В окошко постучу,
    И дома жажда крови
    Приникнет к палачу.
    Мой сын покорно ляжет
    На узкую скамью,
    Опять веревка свяжет
    Тоску мою.
    Стенания и слезы, —
    Палач — везде палач.
    О, скучный плеск березы!
    О, скучный детский плач!
    Кто знает, сколько скуки
    В искусстве палача!
    Не брать бы вовсе в руки
    Тяжелого меча!

    22 февраля, 1907


    Чертовы качели

    В тени косматой ели
    Над шумною рекой
    Качает черт качели
    Мохнатою рукой.
    Качает и смеется,
    Вперед, назад,
    Вперед, назад.
    Доска скрипит и гнется,
    О сук тяжелый трется
    Натянутый канат.
    Снует с протяжным скрипом
    Шатучая доска,
    И черт хохочет с хрипом,
    Хватаясь за бока.
    Держусь, томлюсь, качаюсь,
    Вперед, назад,
    Вперед, назад,
    Хватаюсь и мотаюсь,
    И отвести стараюсь
    От черта томный взгляд.
    Над верхом темной ели
    Хохочет голубой:
    «Попался на качели,
    Качайся, черт с тобой».
    В тени косматой ели
    Визжат, кружась гурьбой:
    «Попался на качели,
    Качайся, черт с тобой».
    Я знаю, черт не бросит
    Стремительной доски,
    Пока меня не скосит
    Грозящий взмах руки,
    Пока не перетрется,
    Крутяся, конопля,
    Пока не подвернется
    Ко мне моя земля.
    Взлечу я выше ели,
    И лбом о землю трах.
    Качай же, черт, качели,
    Всё выше, выше… ах!

    14 июня 1907


    На Волге

    Плыву вдоль волжских берегов,
    Гляжу в мечтаньях простодушных
    На бронзу яркую лесов,
    Осенней прихоти послушных.
    И тихо шепчет мне мечта:
    «Кончая век, уже недолгий,
    Приди в родимые места
    И догорай над милой Волгой».
    И улыбаюсь я, поэт,
    Мечтам сложивший много песен,
    Поэт, которому весь свет
    Для песнопения стал тесен.
    Скиталец вечный, ныне здесь,
    А завтра там, опять бездомный,
    Найду ли кров себе и весь,
    Где положу мой посох скромный?

    21 сентября 1915

    Волга. Кострома — Нагорево


    ВЯЧЕСЛАВ ИВАНОВ[72]


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КОРМЧИЕ ЗВЕЗДЫ»
    (1903)


    Из цикла «Порыв и грани»


    Покорность

    И сердце вновь горит и любит — оттого,

    Что не любить оно не может.[73]

    Пушкин

    Ты любишь горестно и трудно.

    Пушкин
    Иду в вечерней мгле под сводами древес.
    Звезда, как перл слезы, на бледный лик небес
    Явилась и дрожит… Иду, как верный воин, —
    Устал — и мужествен. Унылый дух спокоен…
    Эоны[74] долгие, светило, ты плывешь;
    Ты мой летучий век, как день, переживешь;
    Мы — братья чуждые: но мой привет печальный
    Тебе сопутствует в твоей дороге дальной!
    Светило братское, во мне зажгло ты вновь
    Неутолимую, напрасную любовь!
    Детей творения, нас, в разлученной доле,
    Покорность единит единой вечной Воле.
    Как осенью листы, сменяясь без конца,
    Несутся смертные дыханием Отца;
    Простертые, на миг соединяют руки —
    И вновь гонимы в даль забывчивой разлуки…
    Сосредоточив жар, объемлющий весь мир,
    Мы любим в Женщине его живой кумир:
    Но в грани существа безвыходно стесненный,
    Наш тайный, лучший пыл умрет неизъясненный…
    Иду. В лазури ночь и веет, и парит;
    Светило вечное торжественней горит:
    А долу дышит мгла, влажней густые тени,
    И тленьем пахнет лес, подобный смертной сени.
    Покорностъ! нам испить три чаши суждено:
    Дано нам умереть, как нам любить дано;
    Гонясь за призраком — и близким, и далеким, —
    Дано нам быть в любви и в смерти одиноким.


    Из цикла «Дионису»


    Музыка

    Голос музыки

    Мой отец —
    Оный алчущий бог, что нести восхотел
    Воплощений слепых цветно-тканый удел,
    Многострадную, страстную долю.
    И поит он, и пенит сосуд бытия,
    И лиют, не вместив, золотые края
    Неисчерпно-кипящую волю.
    Но, как облак златой,
    Я рождаюсь из пены, в громах пролитой,
    И несусь, и несу
    Неизбытых пыланий глухую грозу,
    И рыдаю в пустынях эфира…

    Человеческий голос

    И меня, и меня,
    Ненасытного семя и светоч огня,
    На шумящие бурно возьми ты крыла!
    Как тебя,
    Несказанная воля мне сердце зажгла;
    Нерожденную Землю объемлю, любя, —
    И колеблю узилище мира!


    Листопад

    В чаще багряной
    Мраморный Пан[75]
    С праздной свирелью
    Дремлет у влаги:
    «Дуй, Аквилон[76],
    В мою свирель,
    Мой сон лелея!
    Ярче алейте,
    Хладные зори,
    Пред долгой ночью!
    Дольше кружитесь,
    Желтые листья,
    Над влагой черной!
    Ждет терпеливо
    Судьбы неизбежной
    Темное лоно…»
    Желтые листья
    Ветр гонит к поблекшему брегу;
    Царственный лебедь скользит между них,
    А важная Муза героев,
    С мраморным свитком,
    Вперила на волны
    Незрящие зрящие очи —
    И думает думу:
    «Над темным лоном судеб,
    Обагренным жатвой падучей
    Мгновенной жизни,
    Как царственный лебедь,
    Скользит ваш смертный соперник,
    Титаноубийцы, —
    Среди поколений летучих —
    Муж Рока! —
    И мерит бестрепетным оком
    Бездонные тайны;
    И, в омут времен недвижимых
    Глядясь, узнаёт
    Лелеемый влагой дремучей —
    Свой образ…»


    Из цикла «Геспериды»


    Тризна Диониса[77]

    Зимой, порою тризн вакхальных,
    Когда менад безумный хор
    Смятеньем воплей погребальных
    Тревожит сон пустынных гор, —
    На высотах, где Мельпомены[78]
    Давно умолкнул страшный глас
    И меж развалин древней сцены
    Алтарь вакхический угас, —
    В благоговенье и печали
    Воззвав к тому, чей был сей дом,
    Менаду[79] новую венчали
    Мы Дионисовым венцом:
    Сплетались пламенные розы
    С плющом, отрадой дерзких нег,
    И на листах, как чьи-то слезы,
    Дрожа, сверкал алмазный снег…
    Тогда пленительно-мятежной
    Ты песнью огласила вдруг
    Покрытый пеленою снежной
    Священный Вакхов полукруг.
    Ты пела, вдохновеньем оргий
    И опьяняясь, и пьяня,
    И беспощадные восторги,
    И темный гроб земного дня:
    «Увейте гроздьем тирсы, чаши!
    Властней богов, сильней Судьбы,
    Несите упоенья ваши!
    Восстаньте — боги, не рабы!
    Земных обетов и законов
    Дерзните преступить порог, —
    И в муке нег, и в пире стонов
    Воскреснет исступленный бог!..»
    Дул ветер; осыпались розы;
    Склонялся скорбный кипарис…
    Обнажены, роптали лозы:
    «Почил великий Дионис!»
    И с тризны мертвенно-вакхальной
    Мы шли, туманны и грустны;
    И был далек земле печальной
    Возврат языческой весны.

    <1898>


    Орфей[80]

    Не Судьба — незрячий пастырь — властным посохом, Орфей! —
    Боги путь твой указали промыслительной рукой,
    И склонили путь рыданий к безнадежным глубинам,
    И живым увидеть оком дали тихой Смерти дол.
    И томительной неволи, умолительный певец,
    Вечны створы бледноликий пред тобой разверз Аид!
    Даровали мудро боги невредиму быть певцу
    В преисподней, скрытой милой цветоносною землей.
    В сумрак бездны, над которой наш беспечный хор скользит,
    Он доверчиво нисходит к рою зыблемых теней.
    Видит ловчий лет Эриний[81] на пахучий крови след,
    Видит пленных вечный ужас в медяных тюрьмах Горгон[82].
    И, с Харитой[83] неразлучен, уклонясь от многих рук,
    К нам восходит и заводит победительный пеан[84].

    Сомов К. А.

    Фронтиспис книги стихов Вяч. Иванова «Cor ardens»

    (Москва, изд-во «Скорпион», 1911)

    Акварель, гуашь, тушь, кисть, перо

    Государственная Третьяковская галерея


    Из цикла «Ореады»


    Вечность и Миг

    Играет луч, на гранях гор алея;
    Лучится дум крылатая беспечность…
    Не кровью ль истекает сердце, млея?..
    Мгновенью ль улыбнулась, рдея, Вечность?
    Лобзаньем ли прильнуло к ней Мгновенье?..
    Но всходит выше роковая млечность.
    Пугливый дух приник в благоговенье:
    Гость бледный входит в льдистый дом к Бессмертью,
    И синей мглой в снегах легло Забвенье…
    Молчанье! Вечность там, одна со Смертью!


    Из цикла «Дистихи»


    Тихий фиас

    С маской трагической мы заедино мыслить привыкли
    Бурю страстных речей, кровь на железе мечей.
    Древний фиас[85] Мельпомены, ступень у фимелы[86] прищельцам
    Дай! Герои встают; проникновенно глядят;
    Красноречивые губы, безмолвно-страдальные, сжаты;
    Тайный свершается рок в запечатленных сердцах.
    Бремя груди тесной — тяжелую силу — Титаны[87]
    Вылили в ярой борьбе: внуки выносят в себе.


    Демон

    Ваши на сводах небес бремена престольные, боги!
    Твой, их превыше, висит трон своевластный, Судьба!
    Все вы, что вне человека, одержите, вечные силы!
    Дух же таинственно вы предали в чуждую власть.
    В духе людском недвижно царит обитатель незримый,
    Чьим послушный толчкам слепо бредет человек.
    К лучшему знает он путь, и путь он знает в погибель;
    Но не противься ему: он седмерицею мстит.


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПРОЗРАЧНОСТЬ»
    (1904)


    Прозрачность

    Прозрачность! купелью кристальной
    Ты твердь улегчила — и тонет
    Луна в среброзарности сизой.
    Прозрачность! Ты лунною ризой
    Скользнула на влажные лона;
    Пленила дыхания мая,
    И звук отдаленного лая,
    И призраки тихого звона.
    Что полночь в твой сумрак уронит,
    В бездонности тонет зеркальной.
    Прозрачность! колдуешь ты с солнцем,
    Сквозной раскаленностью тонкой
    Лелея пожар летучий;
    Колыша под влагой зыбучей,
    Во мгле голубых отдалений,
    По мхам малахитным узоры;
    Граня снеговерхие горы
    Над смутностью дольних селений;
    Простор раздражая звонкий
    Под дальним осенним солнцем.
    Прозрачность! воздушною лаской
    Ты спишь на челе Джоконды[88],
    Дыша покрывалом стыдливым.
    Прильнула к устам молчаливым —
    И вечностью веешь случайной;
    Таящейся таешь улыбкой,
    Порхаешь крылатостью зыбкой,
    Бессмертною, двойственной тайной.
    Прозрачность! божественной маской
    Ты реешь в улыбке Джоконды.
    Прозрачность! улыбчивой сказкой
    Соделай видения жизни,
    Сквозным — покрывало Майи![89]
    Яви нам бледные раи
    За листвою кущ осенних;
    За радугой легкой — обеты;
    Вечерние скорбные светы
    За цветом садов весенних!
    Прозрачность! божественной маской
    Утишь изволения жизни.


    ИЗ СБОРНИКА «COR ARDENS»[90]
    (1911–1912)


    Из цикла «Солнце — сердце»


    Хвала Солнцу

    О Солнце! вожатый ангел божий
    С расплавленным сердцем в разверстой груди!
    Куда нас влечешь ты, на нас непохожий,
    Пути не видящий пред собой впереди?
    Предвечный солнца сотворил и планеты.
    Ты — средь ангелов-солнц! Мы — средь темных планет…
    Первозданным светом вы, как схимой, одеты:
    Вам не светят светы, — вам солнца нет!
    Слепцы Любви, вы однажды воззрели,
    И влечет вас, приливом напухая в груди,
    Притяженный пламень к первоизбранной цели, —
    И пути вам незримы в небесах впереди.
    И в расплавленном лоне пока не иссякла
    Вихревой пучины круговратная печь, —
    Нас, зрящих и темных, к созвездью Геракла,
    Вожатый слепец, ты будешь влечь!
    Любовью ты будешь истекать неисчерпной
    К созвездью родному, — и влечь, — и влечь!
    В веках ты поволил венец страстотерпный
    Христа-Геракла[91] своим наречь!


    Завет Солнца

    Солнце ясное восходит,
    Солнце красное заходит,
    Солнце белое горит
    Во свершительном притине —
    И о жертвенной судьбине
    Солнцу-сердцу говорит:
    «Ты, сжимаясь, разжимаясь,
    Замирая, занимаясь
    Пылом пламенным, горишь,
    Сердце, брат мой неутомный,
    И в своей неволе темной
    Светлый подвиг мой творишь!
    Истекаешь неисчерпно,
    Поникаешь страстотерпно
    Во притине роковом;
    Весь ты — радость, ранним-рано,
    Брат мой, — весь ты кровь и рана
    На краю вечеровом!
    Будь же мне во всем подобен:
    Бескорыстен и незлобен,
    И целительно-могуч,
    Сердце, — милостный губитель,
    Расточитель, воскреситель,
    Из себя воскресший луч!
    От себя я возгораюсь,
    Из себя я простираюсь,
    Отдаюсь во все концы,
    И собою твердь и землю,
    Пышно-распятый, объемлю:
    Раздели мои венцы, —
    Острия и лалы терна,
    Как венчаемый покорно,
    Помазуемый в цари!
    Уподобься мне в распятье,
    Распростри свое объятье —
    И гори, гори, гори!»


    Сердце Диониса

    Осияв алмазной славой,
    Снеговерхий, двоеглавый, —
    В день избранный, — ясногранный, за лазурной пеленой
    Узкобрежной Амфитриты[92],
    Где купаются Хариты, —
    Весь прозрачностью повитый
    И священной тишиной, —
    Ты предстал, Парнас венчанный, в день избранный, предо мной!
    Сердце, сердце Диониса под своим святым курганом,
    Сердце отрока Загрея, обреченного Титанам,[93]
    Что, исторгнутое, рдея, трепетало в их деснице,
    Действо жертвенное дея, скрыл ты в солнечной гробнице, —
    Сердце древнего Загрея, о таинственный Парнас!
    И до дня, в который Гея[94], — мать Земля сырая, Гея, —
    Как божественная Ниса[95], просветится заленея, —
    Сердце Солнца-Диониса утаил от буйных нас.


    Из цикла «Година гнева»


    Озимь

    Как осенью ненастной тлеет
    Святая озимь, — тайно дух
    Над черною могилой реет,
    И только душ легчайших слух
    Незадрожавший трепет ловит
    Меж косных глыб, — так Русь моя
    Немотной смерти прекословит
    Глухим зачатьем бытия…

    1904


    Из цикла «Сивилла»


    На башне

    Л. Д. Зиновьевой-Аннибал[96]

    Пришелец, на башне[97] притон я обрел
    С моею царицей — Сивиллой[98],
    Над городом-мороком, — смурый орел
    С орлицей ширококрылой.
    Стучится, вскрутя золотой листопад,
    К товарищам ветер в оконца:
    «Зачем променяли свой дикий сад,
    Вы, дети-отступники Солнца,
    Зачем променяли вы ребра скал,
    И шепоты вещей пещеры,
    И ропоты моря у гордых скал,
    И пламенноликие сферы —
    На тесную башню над городом мглы?
    Со мной, — на родные уступы!..»
    И клекчет Сивилла: «Зачем орлы
    Садятся, где будут трупы?»


    Медный всадник

    В этой призрачной Пальмире[99],
    В этом мареве полярном,
    О, пребудь с поэтом в мире,
    Ты, над взморьем светозарным
    Мне являвшаяся дивной
    Ариадной, с кубком рьяным,[100]
    С флейтой буйно-заунывной
    Иль с узывчивым тимпаном, —
    Там, где в гроздьях, там, где в гимнах
    Рдеют Вакховы экстазы…
    В тусклый час, как в тучах дымных
    Тлеют мутные топазы.
    Закружись стихийной пляской
    С предзакатным листопадом
    И под сумеречной маской
    Пой, подобная менадам!
    В желто-серой рысьей шкуре,
    Увенчавшись хвоей ельной,
    Вихревейной взвейся бурей,
    Взвейся вьюгой огнехмельной!..
    Ты стоишь, на грудь склоняя
    Лик духовный, лик страдальный,
    Обрывая и роняя
    В тень и мглу рукой печальной
    Лепестки прощальной розы, —
    И в туманные волокна,
    Как сквозь ангельские слезы,
    Просквозили розой окна —
    И потухли… Все смесилось,
    Погасилось в волнах сизых…[101]
    Вот — и ты преобразилась
    Медленно… В убогих ризах
    Мнишься ты в ночи Сивиллой…
    Что, седая, ты бормочешь?
    Ты грозишь ли мне могилой?
    Или миру смерть пророчишь?
    Приложила перст молчанья
    Ты к устам, — и я, сквозь шепот,
    Слышу медного скаканья
    Заглушенный тяжкий топот…[102]
    Замирая, кликом бледным
    Кличу я: «Мне страшно, дева,
    В этом мороке победном
    Медно-скачущего Гнева…»
    А Сивилла: «Чу, как тупо
    Ударяет медь о плиты…
    То о трупы, трупы, трупы
    Спотыкаются копыта…»


    Песни из лабиринта


    1
    Знаки

    То пело ль младенцу мечтанье?
    Но все я той песни полн…
    Мне снится лучей трепетанье,
    Шептанье угаданных волн.
    Я видел ли в грезе сонной,
    Младенцем, живой узор, —
    Сень тающей сети зеленой,
    С ней жидкого золота спор?
    Как будто вечерние воды
    Набросили зыбкий плен
    На бледно-отсветные своды,
    На мрамор обветренный стен.
    И там, в незримом просторе,
    За мшистой оградой плит, —
    Я чую, — на плиты море
    Волной золотой пылит…
    Чуть шепчет, — не шепчет, дышит,
    И вспомнить, вспомнить велит, —
    И знаки светом пишет,
    И тайну родную сулит.


    2
    Тишина

    С отцом родная сидела;
    Молчали она и он.
    И в окна ночь глядела…
    «Чу, — молвили оба, — звон…»
    И мать, наклонясь, мне шепнула:
    «Далече — звон… Не дыши!..»
    Душа к тишине прильнула,
    Душа потонула в тиши…
    И слышать я начал безмолвье
    (Мне было три весны), —
    И сердцу доносит безмолвье
    Заветных звонов сны.


    3
    Память

    И видел, младенцем, я море
    (Я рос от морей вдали):
    Белели на тусклом море
    В мерцающей мгле корабли.
    И кто-то гладь голубую
    Показывал мне из окна;
    И вещей душой я тоскую
    По чарам живого сна…
    И видел я робких оленей
    У черной воды ложбин.
    О, темный рост поколений!
    О, тайный сев судьбин!


    4
    Игры

    Мой луг замыкали своды
    Исто́нченных мраморных дуг…
    Часы ль там играл я — иль годы —
    Средь бабочек, легких подруг?
    И там, под сенью узорной,
    Сидели отец и мать.
    Далось мне рукой проворной
    Крылатый луч поймать.
    И к ним я пришел, богатый, —
    Поведать новую быль…
    Серела в руке разжатой,
    Как в урне могильной, — пыль.
    Отец и мать глядели:
    Немой ли то был укор?
    Отец и мать глядели:
    Тускнел неподвижный взор…
    И старая скорбь мне снится,
    И хлынет в слезах из очей…
    А в темное сердце стучится
    Порханье живых лучей.


    5
    Сестра

    И где те плиты порога?
    Из аметистных волн —
    Детей — нас выплыло много.
    Чернел колыбельный челн.
    Белела звезда отрады
    Над жемчугом утра вдали.
    Мы ждали у серой ограды…
    И все предо мной вошли.
    И я в притвор глубокий
    Ступил, — и вот — Сестра.
    Не знал я сестры светлоокой:
    Но то была — Сестра.
    И жалостно так возрыдала,
    И молвила мне: «Не забудь!
    Тебя я давно поджидала:
    Мой дар возьми в свой путь.»
    И нити клуб волокнистый —
    Воздушней, чем может спрясти
    Луна из мглы волнистой, —
    Дала и шепнула: «Прости!
    До тесной прости колыбели,
    До тесного в дугах двора, —
    Прости до заветной цели,
    Прости до всего, что — вчера…»


    6
    В облаках

    Ночь пряжу прядет из волокон
    Пронизанной светом волны.
    И в кружево облачных окон
    Глядят голубые сны.
    И в трещинах куполов тлеет
    Зенит надлунных слав;
    И в тусклых колодцах белеет
    Глубоких морей расплав.
    В даль тихо плывущих чертогов
    Уводит светлая нить, —
    Та нить, что у тайных порогов
    Сестра мне дала хранить.
    Как звон струны заунывной,
    В затвор из затвора ведет,
    Мерцая, луч прерывный, —
    И пряха-Ночь прядет.
    И, рея в призраках зданий,
    Кочует душа, чутка
    К призывам сквозящих свиданий,
    За нитью живой мотка.
    Кочует средь кладбищ сонных
    И реет под сень и столпы,
    Где жатвы коленопреклонных,
    Где пляска свивает толпы, —
    На овчие паствы безбрежий,
    И в шаткий под инеем лес,
    Сплетеньем разостланных мрежей,
    По за́мкам глухим небес…
    И путь окрыленный долог;
    Но Тайной — мне ль изменить?
    Из полога в облачный полог
    Бежит, мелькая, нить…
    И вдруг, из глуби черной,
    Зигзаг ледяной возник:
    Увижу ль с кручи горной
    Разоблаченный лик?
    Сугробы последней поляны
    Алмазный застлали восклон…
    Сквозят и тают туманы, —
    И тает, сквозя, мой сон…


    Из цикла «Руны прибоя»


    Фейерверк

    Константину Сомову[103]

    Замер синий сад в испуге…
    Брызнув в небо, змеи-дуга
    Огневые колесят,
    Миг — и сумрак оросят:
    Полночь пламенные плуги
    Нивой звездной всколосят…
    Саламандры[104] ль чары деют?
    Сени ль искристые рдеют?
    В сенях райских гроздья зреют!..
    Не Жар-Птицы ль перья реют,
    Опахалом алым веют,
    Ливнем радужным висят?
    Что же огненные лозы,
    Как плакучие березы,
    Как семья надгробных ив,
    Косы длинные развив,
    Тая, тлеют, — сеют слезы, —
    И, как светляки в траве,
    Тонут в сонной синеве?
    Тускнут чары, тухнут грезы
    В похоронной синеве…
    И недвижные созвездья
    Знаком тайного возмездья
    Выступают в синеве.


    Из цикла «Северное солнце»


    Москва

    А. М. Ремизову[105]

    Влачась в лазури, облака
    Истомой влаги тяжелеют.
    Березы никлые белеют,
    И низом стелется река.
    И Город-марево, далече
    Дугой зеркальной обойден, —
    Как солнца зарных ста знамен —
    Ста жарких глав затеплил свечи.
    Зеленой тенью поздний свет,
    Текучим золотом играет;
    А Град горит и не сгорает,
    Червонный зыбля пересвет.
    И башен тесною толпою
    Маячит, как волшебный стан,
    Меж мглой померкнувших полян
    И далью тускло-голубою:
    Как бы, ключарь мирских чудес,
    Всей столпной крепостью заклятий
    Замкнув от супротивных ратей
    Он некий талисман небес.


    Сфинксы над Невой

    Волшба ли ночи белой приманила
    Вас маревом в поло́н полярных див,
    Два зверя-дива из стовратных Фив[106]?
    Вас бледная ль Изида[107] полонила?
    Какая тайна вам окаменила
    Жестоких уст смеющийся извив?
    Полночных волн немеркнущий разлив
    Вам радостней ли звезд святого Нила?
    Так в час, когда томят нас две зари
    И шепчутся лучами, дея чары,
    И в небесах меняют янтари, —
    Как два серпа, подъемля две тиары,
    Друг другу в очи — девы иль цари —
    Глядите вы, улыбчивы и яры.


    Канцона III

    1
    Я вопрошал полуденные волны:
    «К вам, волны, прихожу осиротелый:
    Как одиноким быть — и быть единым?»
    Ответствовали волны: «В полдень белый
    Мы осмоленные лелеем челны
    И прядаем, гоняясь за дельфином.
    Вернись, когда на побережье длинном
    Луч удлинит гребней зеленых тени
    И час пески опенит розой алой».
    Я на заре усталой
    Сошел на отмель и заслышал пени
    Стихии одичалой:
    Луна всходила, и волна вставала,
    По ласке лунной томно тосковала.
    2
    Мятежной влаги рос прилив, мужая,
    Под пристальным и нежным притяженьем;
    И в камни зыбь хлестала ценой белой,
    До глубины волнуема движеньем,
    Всем зе́ркальным простором отражая
    Богини нимб, средь неба онемелой,
    Сплав серебра в золе порозовелой, —
    Впивая полным лоном свет струистый,
    Струясь и рея струйностью двойною, —
    Вся жизнию родною,
    Вся плотию согретая пречистой, —
    Волшебной пеленою
    Покрытая, — но светлых чар не видя,
    В касаниях разлуку ненавидя.
    3
    Подлунные так в полночь пели волны
    Свою тоску душе осиротелой;
    Я ж в одиночестве прозрел слиянность
    Сил соприродных, и на лире смелой
    Отшедшей пел: «О ты, которой полны
    Все сны мои, — чья в сердце осиянность
    Мерцает мне сквозь тусклую туманность
    Мирской пустыни! Стала прозорлива
    Душа страданьем, и прикосновений
    Твоих, мой близкий гений,
    Познала трепет, и в огне прилива
    Незримою счастлива.
    Откройся ж мне, мои разверзни очи,
    Разоблачись светилом ясной ночи!»
    * * *
    Она в ответ: «Когда б узнали волны,
    Что в них луна, что блеща реют ею, —
    В струях своих узрели б лик желанный.
    Твоим, о мой избранный,
    Я стала телом; ты — душой моею.
    В песках моею манной
    Питаемый! воззри на лик свой вчуже:
    Жену увидишь воплощенной в муже».


    Из цикла «Сонеты»


    Италия

    В стране богов, где небеса лазурны,
    И меж олив, где море светозарно,
    Где Пиза спит, и мутный плещет Арно,
    И олеандр цветет у стен Либурны,
    Я счастлив был. И вам, святые урны
    Струй фэзуланских, сердце благодарно,
    За то, что бог настиг меня коварно,
    Где вы шумели, благостны и бурны.
    Туда, туда, где умереть просторней,
    Где сердца сны — и вздох струны — эфирней,
    Несу я посох, луч ловя вечерний.
    И суеверней странник и покорней —
    Проходит опустелою кумирней,
    Минувших роз ища меж новых терний.


    Собор св. Марка[108]

    Царьградских солнц замкнув в себе лучи,
    Ты на порфирах темных и агатах
    Стоишь, согбен, как патриарх в богатых
    И тяжких ризах кованой парчи,
    В деснице три и в левой две свечи
    Подъемлющий во свещниках рогатых, —
    Меж тем как на галерах и фрегатах
    Сокровищниц початки и ключи
    В дарохранительный ковчежец божий
    Вселенная несет, служа жезлам
    Фригийскою скуфьей венчанных дожей,
    По изумрудным Адрии валам;
    И роза Византии червленеет,
    Где с книгой лев[109] крылатый каменеет.


    Поэт

    В науке царственной, крепящей дух державный,
    В повиновении, сей доблести владык,
    Ты музами, поэт, наставлен и привык
    Их мере подчинять свой голос своенравный.
    Зане ты сердце сжег и дал богам язык,
    Тебе судили лавр, пророческий и славный,
    С плющом, что Пинд[110] взрастил и Киферон[111] дубравный
    Вещуньи Памяти и матери Музык.
    И твой безумный плющ и ужас твой лавровый
    Улыбкой озарив Авроры пурпуровой,
    Венчальный пламенник вознесшему в ночи
    В листву священную вплетают три Хариты, —
    За то что недр земных ты пел земле лучи, —
    Божественный цветок престольной Афродиты.


    АНДРЕЙ БЕЛЫЙ[112]


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗОЛОТО В ЛАЗУРИ»
    (1904)


    Из цикла «Золото в лазури»


    Золотое руно

    Посвящено Э. К. Метнеру[113]

    1
    Золотея, эфир просветится
    и в восторге сгорит.
    А над морем садится
    ускользающий, солнечный щит.
    И на море от солнца
    золотые дрожат языки.
    Всюду отблеск червонца
    среди всплесков тоски.
    Встали груди утесов
    средь трепещущей солнечной ткани.
    Солнце село. Рыданий
    полон крик альбатросов:
    «Дети солнца, вновь холод бесстрастья!
    Закатилось оно —
    золотое, старинное счастье —
    золотое руно!»
    Нет сиянья червонца.
    Меркнут светочи дня.
    Но везде вместо солнца
    ослепительный пурпур огня.

    <Апрель 1903>

    Москва

    2
    Пожаром склон неба объят…
    И вот аргонавты нам в рог отлетаний
    трубят…
    Внимайте, внимайте…
    Довольно страданий!
    Броню надевайте
    из солнечной ткани!
    Зовет за собою
    старик аргонавт,
    взывает
    трубой
    золотою:
    «За солнцем, за солнцем, свободу любя,
    умчимся в эфир
    голубой!..»
    Старик аргонавт призывает на солнечный пир,
    трубя
    в золотеющий мир.
    Все небо в рубинах,
    Шар солнца почил.
    Все небо в рубинах
    над нами.
    На горных вершинах
    наш Арго,
    наш Арго,
    готовясь лететь, золотыми крылами
    забил.
    Земля отлетает…
    Вино
    мировое
    пылает
    пожаром
    опять:
    то огненным шаром
    блистать
    выплывает
    руно
    золотое,
    искрясь.
    И, блеском объятый,
    светило дневное,
    что факелом вновь зажжено,
    несясь,
    настигает
    наш Арго крылатый.
    Опять настигает
    свое золотое
    руно…

    <Октябрь 1903>

    Москва


    Образ Вечности

    Бетховену

    Образ возлюбленной — Вечности —
    встретил меня на горах.
    Сердце в беспечности.
    Гул, прозвучавший в веках.
    В жизни загубленной
    образ возлюбленной,
    образ возлюбленной — Вечности,
    с ясной улыбкой на милых устах.
    Там стоит,
    там манит рукой…
    И летит
    мир предо мной —
    вихрь крутит
    серых облак рой.
    Полосы солнечных струй златотканые
    в облачной стае горят…
    Чьи-то призывы желанные,
    чей-то задумчивый взгляд.
    Я стар — сребрится
    мой ус и темя,
    но радость снится.
    Река, что время:
    летит — кружится…
    Мой челн сквозь время,
    сквозь мир помчится.
    И умчусь сквозь века в лучесветную даль…
    И в очах старика
    не увидишь печаль.
    Жизни не жаль
    мне загубленной.
    Сердце полно несказанной беспечности —
    образ возлюбленной,
    образ возлюбленной —
    Вечности!..

    <Апрель 1903>


    Душа мира

    Вечной
    тучкой несется,
    улыбкой
    беспечной,
    улыбкой зыбкой
    смеется.
    Грядой серебристой
    летит над водою —
    — лучисто —
    волнистой
    грядою.
    Чистая,
    словно мир,
    вся лучистая —
    золотая заря,
    мировая душа.
    За тобой бежишь,
    весь
    горя,
    как на пир,
    как на пир
    спеша.
    Травой шелестишь:
    «Я здесь,
    где цветы…
    Мир
    вам…»
    И бежишь,
    как на пир,
    но ты —
    Там…
    Пронесясь
    ветерком,
    ты зелень чуть тронешь,
    ты пахнёшь
    холодком
    и, смеясь,
    вмиг
    в лазури утонешь,
    улетишь на крыльях стрекозовых.
    С гвоздик
    малиновых,
    с бледно-розовых
    кашек —
    ты рубиновых
    гонишь
    букашек.

    1902


    Из цикла «Образы»


    Маг[114]

    В. Я. Брюсову

    Я в свисте временных потоков,
    мой черный плащ мятежно рвущих.
    Зову людей, ищу пророков,
    о тайне неба вопиющих.
    Иду вперед я быстрым шагом.
    И вот — утес, и вы стоите
    в венце из звезд упорным магом,
    с улыбкой вещею глядите.
    У ног веков не стройный рокот,
    катясь, бунтует в вечном сне.
    И голос ваш — орлиный клекот —
    растет в холодной вышине.
    В венце огня над царством скуки,
    над временем вознесены —
    застывший маг, сложивший руки,
    пророк безвременной весны.

    1903


    Утро

    1
    Грядой пурпурной
    проходят облачка всё той же сменой.
    В них дышит пламень.
    Отхлынет прочь волна, разбившись бурной
    шипучей пеной
    о камень.
    Из чащи вышедший погреться, фавн лесной,
    смешной
    и бородатый,
    копытом бьет
    на валуне.
    Поет
    в волынку гимн весне,
    наморщив лоб рогатый.
    У ног его вздохнет
    волна и моется.
    Он вдаль бросает взгляды.
    То плечи, то рука играющей наяды
    меж волн блеснет
    и скроется…
    2
    В небе туча горит янтарем.
    Мглой курится.
    На туманном утесе забила крылом
    белоснежная птица.
    Водяная поет.
    Волоса распускает.
    Скоро солнце взойдет,
    и она, будто сказка, растает.
    И невольно грустит.
    И в алмазах ресницы.
    Кто-то, милый, кричит.
    Это голос восторженной птицы.
    Над морскими сапфирами рыбьим хвостом
    старец старый трясет, грозовой и сердитый.
    Скоро весь он рассеется призрачным сном,
    желто-розовой ценой покрытый.
    Солнце тучу перстом
    огнезарным пронзило.
    И опять серебристым крылом
    эта птица забила.

    1902

    Москва


    Из цикла «Багряница в терниях»


    Осень

    1
    Огромное стекло
    в оправе изумрудной
    разбито вдребезги под силой ветра чудной —
    огромное стекло
    в оправе изумрудной.
    Печальный друг, довольно слез — молчи!
    Как в ужасе застывшая зарница,
    луны осенней багряница.
    Фатою траурной грачи
    несутся — затенили наши лица.
    Протяжно дальний визг
    окрестность опояшет.
    Полынь метлой испуганно нам машет.
    И красный лунный диск
    в разбитом зеркале, чертя рубины, пляшет.
    2
    В небесное стекло
    с размаху свой пустил железный молот…
    И молот грянул тяжело.
    Казалось мне — небесный свод расколот.
    И я стоял,
    как вольный сокол.
    Беспечно хохотал
    среди осыпавшихся стекол.
    И что-то страшное мне вдруг
    открылось.
    И понял я — замкнулся круг,
    и сердце билось, билось, билось.
    Раздался вздох ветров среди могил:
    «Ведь ты, убийца,
    себя убил, —
    убийца!»
    Себя убил.
    За мной пришли. И я стоял,
    побитый бурей сокол —
    молчал
    среди осыпавшихся стекол.

    <Август 1903>

    Серебряный Колодезь


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ПЕПЕЛ»
    (1909)


    Из цикла «Россия»


    Отчаянье

    Довольно: не жди, не надейся —
    Рассейся, мой бедный народ!
    В пространство пади и разбейся
    За годом мучительный год!
    Века нищеты и безволья.
    Позволь же, о родина мать,
    В сырое, в пустое раздолье,
    В раздолье твое прорыдать:
    Туда, на равнине горбатой,
    Где стая зеленых дубов
    Волнуется купой подъятой,
    В косматый свинец облаков,
    Где по полю Оторопь рыщет,
    Восстав сухоруким кустом,
    И в ветер пронзительно свищет
    Ветвистым своим лоскутом,
    Где в душу мне смотрят из ночи,
    Поднявшись над сетью бугров,
    Жестокие, желтые очи
    Безумных твоих кабаков, —
    Туда, — где смертей и болезней
    Лихая прошла колея, —
    Исчезни в пространство, исчезни,
    Россия, Россия моя!

    <Июль 1908>

    Серебряный Колодезь


    Деревня

    Г. А. Рачинскому[115]

    Снова в поле, обвеваем
    Легким ветерком.
    Злое поле жутким лаем
    Всхлипнет за селом.
    Плещут облаком косматым
    По полям седым
    Избы, роем суковатым
    Изрыгая дым.
    Ощетинились их спины,
    Как сухая шерсть.
    День и ночь струят равнины
    В них седую персть.
    Огоньками злых поверий
    Там глядят в простор,
    Как растрепанные звери
    Пав на лыс-бугор.
    Придавила их неволя,
    Вы — глухие дни.
    За бугром с пустого поля
    Мечут головни,
    И над дальним перелеском
    Просверкает пыл:
    Будто змей взлетает блеском
    Искрометных крыл.
    Журавель кривой подъемлет,
    Словно палец, шест.
    Сердце оторопь объемлет,
    Очи темень ест.
    При дороге в темень сухо
    Чиркает сверчок.
    За деревней тукнет глухо
    Дальний колоток.
    С огородов над полями
    Взмоется лоскут.
    Здесь встречают дни за днями:
    Ничего не ждут.
    Дни за днями, год за годом:
    Вновь за годом год.
    Недород за недородом.
    Здесь — немой народ.
    Пожирают их болезни,
    Иссушает глаз…
    Промерцает в синей бездне —
    Продрожит — алмаз,
    Да заря багровым краем
    Над бугром стоит.
    Злое поле жутким лаем
    Всхлипнет; и молчит.

    1908

    Серебряный Колодезь


    Шоссе

    Д. В. Философову[116]

    За мною грохочущий город
    На склоне палящего дня.
    Уж ветер в расстегнутый ворот
    Прохладой целует меня.
    В пространство бежит — убегает
    Далекая лента шоссе.
    Лишь перепел серый мелькает,
    Влетая, ныряя в овсе.
    Рассыпались по полю галки.
    В деревне блеснул огонек.
    Иду. За плечами на палке
    Дорожный висит узелок.
    Слагаются темные тени
    В узоры промчавшихся дней.
    Сижу. Обнимаю колени
    На груде дорожных камней.
    Сплетается сумрак крылатый
    В одно роковое кольцо.
    Уставился столб полосатый
    Мне цифрой упорной в лицо.

    <Август 1904>

    Ефремов


    Из окна вагона

    Эллису[117]

    Поезд плачется. В дали родные
    Телеграфная тянется сеть.
    Пролетают поля росяные.
    Пролетаю в поля: умереть.
    Пролетаю: так пусто, так голо…
    Пролетают — вон там и вон здесь —
    Пролетают — за селами села,
    Пролетает — за весями весь;
    И кабак, и погост, и ребенок,
    Засыпающий там у грудей;
    Там — убогие стаи избенок,
    Там — убогие стаи людей.
    Мать Россия! Тебе мои песни, —
    О немая, суровая мать! —
    Здесь и глуше мне дай, и безвестней
    Непутевую жизнь отрыдать.
    Поезд плачется. Дали родные.
    Телеграфная тянется сеть —
    Там — в пространства твои ледяные
    С буреломом осенним гудеть.

    <Август 1908>

    Суйда


    Телеграфист

    С. Н. Величкину[118]

    Окрестность леденеет
    Туманным октябрем.
    Прокружится, провеет
    И ляжет под окном, —
    И вновь взметнуться хочет
    Большой кленовый лист.
    Депешами стрекочет
    В окне телеграфист.
    Служебный лист исчертит.
    Руками колесо
    Докучливое вертит,
    А в мыслях — то и се.
    Жена болеет боком,
    А тут — не спишь, не ешь,
    Прикованный потоком
    Летающих депеш.
    В окне кустарник малый.
    Окинет беглый взгляд —
    Протянутые шпалы
    В один тоскливый ряд,
    Вагон, тюки, брезенты
    Да гаснущий закат…
    Выкидывает ленты,
    Стрекочет аппарат.
    В лесу сыром, далеком
    Теряются пески,
    И еле видным оком
    Мерцают огоньки.
    Там путь пространства чертит…
    Руками колесо
    Докучливое вертит;
    А в мыслях — то и се.
    Детишки бьются в школе
    Без книжек (где их взять!):
    С семьей прожить легко ли
    Рублей на двадцать пять:
    На двадцать пять целковых —
    Одежа, стол, жилье.
    В краях сырых, суровых
    Тянись, житье мое! —
    Вновь дали мерит взором:
    Сырой, осенний дым
    Над гаснущим простором
    Пылит дождем седым.
    У рельс лениво всхлипнул
    Дугою коренник,
    И что-то в ветер крикнул
    Испуганный ямщик.
    Поставил в ночь над склоном
    Шлагбаум пестрый шест:
    Ямщик ударил звоном
    В простор окрестных мест.
    Багрянцем клен промоет —
    Промоет у окна.
    Домой бы! Дома ноет,
    Без дел сидит жена, —
    В который раз, в который,
    С надутым животом!..
    Домой бы! Поезд скорый
    В полях вопит свистком;
    Клокочут светом окна —
    И искр мгновенный сноп
    Сквозь дымные волокна
    Ударил блеском в лоб.
    Гремя, прошли вагоны.
    И им пропел рожок.
    Зеленый там, зеленый,
    На рельсах огонек…
    Стоит он на платформе,
    Склонясь во мрак ночной, —
    Один, в потертой форме,
    Под стужей ледяной.
    Слезою взор туманит.
    В костях озябших — лом.
    А дождик барабанит
    Над мокрым козырьком.
    Идет (приподнял ворот)
    К дежурству — изнемочь.
    Вдали уездный город
    Кидает светом в ночь.
    Всю ночь над аппаратом
    Он пальцем в клавиш бьет.
    Картонным циферблатом
    Стенник ему кивнет.
    С речного косогора
    В густой, в холодный мрак —
    Он видит — семафора
    Взлетает красный знак.
    Вздыхая, спину клонит;
    Зевая над листом,
    В небытие утонет,
    Затянет вечным сном
    Пространство, время, бога
    И жизнь, и жизни цель —
    Железная дорога,
    Холодная постель.
    Бессмыслица дневная
    Сменяется иной —
    Бессмыслица дневная
    Бессмыслицей ночной.
    Листвою желтой, блеклой,
    Слезливой, мертвой мглой
    Постукивает в стекла
    Октябрьский дождик злой.
    Лишь там на водокачке
    Моргает фонарек.
    Лишь там в сосновой дачке
    Рыдает голосок.
    В кисейно нежной шали
    Девица средних лет
    Выводит на рояли
    Чувствительный куплет.

    1906–1908

    Серебряный Колодезь


    Арестанты

    В. П. Поливанову[119]

    Много, брат, перенесли
    На веку с тобою бурь мы.
    Помнишь — в город нас свезли.
    Под конвоем гнали в тюрьмы.
    Била ливнем нас гроза:
    И одежда перемокла.
    Шел ты, в даль вперив глаза,
    Неподвижные, как стекла.
    Заковали ноги нам
    В цепи.
    Вспоминали по утрам
    Степи.
    За решеткой в голубом
    Быстро ласточки скользили.
    Коротал я время сном
    В желтых клубах душной пыли.
    Ты не раз меня будил.
    Приносил нам сторож водки.
    Тихий вечер золотил
    Окон ржавые решетки.
    Как с убийцей, с босяком,
    С вором,
    Распевали вечерком
    Хором.
    Здесь, на воле, меж степей
    Вспомним душные палаты,
    Неумолчный лязг цепей,
    Наши серые халаты.
    Не кручинься, брат, о том,
    Что морщины лоб изрыли.
    Всё забудем: отдохнем —
    Здесь, в волнах седой ковыли.

    1904

    Серебряный Колодезь


    Песенка комаринская

    Шел калика, шел неведомой дороженькой —
    Тень ползучую бросал своею ноженькой.
    Протянулись страны хмурые, мордовские —
    Нападали силы-прелести бесовские.
    Приключилось тут с каликою мудреное:
    Уж и кипнем закипала степь зеленая.
    Тень возговорит калике гласом велием:
    «Отпусти меня, калика, со веселием.
    Опостылело житье мне мое скромное,
    Я пройдусь себе повадочкою темною».
    Да и втапоры калику опрокидывала;
    Кафтанишко свой по воздуху раскидывала.
    Кулаками-тумаками бьет лежачего —
    Вырастает выше облака ходячего.
    Над рассейскими широкими раздольями
    Как пошла кидаться в люд хрестьянский кольями.
    Мужикам, дьякам, попам она поповичам
    Из-под ног встает лихим Сморчом-Сморчовичем.
    А и речи ее дерзкие, бесовские:
    «Заведу у вас порядки не таковские;
    Буду водочкой опаивать-угащивать:
    Свое брюхо на напастиях отращивать.
    Мужичище-кулачище я почтеннейший:
    Подпираюсь я дубиной здоровеннейшей!»
    Темным вихорем уносит подорожного
    Со пути его прямого да не ложного.
    Засигает он в кабак кривой дорожкою;
    Загуторит, засвистит своей гармошкою:
    «Ты такой-сякой комаринский дурак:
    Ты ходи-ходи с дороженьки в кабак.
    Ай люли-люли люли-люли-люли:
    Кабаки-то по всея Руси пошли!..»
    ___
    А и жизнь случилась втапоры дурацкая:
    Только ругань непристойная, кабацкая.
    Кабаки огнем моргают ночкой долгою
    Над Сибирью, да над Доном, да над Волгою.
    То и свет, родимый, видеть нам прохожего —
    Видеть старого калику перехожего.
    Все-то он гуторит, все-то сказы сказывает,
    Все-то посохом, сердешный, вдаль указывает:
    На житье-бытье-де горькое да о́ховое
    Нападало тенью чучело гороховое.

    <Июнь 1907>

    Петровское


    Русь

    Поля моей скудной земли
    Бон там преисполнены скорби.
    Холмами пространства вдали
    Изгорби, равнина, изгорби!
    Косматый, далекий дымок.
    Косматые в далях деревни.
    Туманов косматый поток.
    Просторы голодных губерний.
    Просторов простертая рать:
    В пространствах таятся пространства.
    Россия, куда мне бежать
    От голода, мора и пьянства?
    От голода, холода тут
    И мерли, и мрут миллионы.
    Покойников ждали и ждут
    Пологие скорбные склоны.
    Там Смерть протрубила вдали
    В леса, города и деревни,
    В поля моей скудной земли,
    В просторы голодных губерний.

    1908

    Серебряный Колодезь


    Родина

    В. П. Свентицкому[120]

    Те же росы, откосы, туманы,
    Над бурьянами рдяный восход,
    Холодеющий шелест поляны,
    Голодающий, бедный народ;
    И в раздолье, на воле — неволя;
    И суровый свинцовый наш край
    Нам бросает с холодного поля —
    Посылает нам крик: «Умирай —
    Как и все умирают…» Не дышишь,
    Смертоносных не слышишь угроз:
    Безысходные возгласы слышишь
    И рыданий, и жалоб, и слез.
    Те же возгласы ветер доносит;
    Те же стаи несытых смертей
    Над откосами косами косят,
    Над откосами косят людей.
    Роковая страна, ледяная,
    Проклята́я железной судьбой —
    Мать Россия, о родина злая,
    Кто же так подшутил над тобой?

    1908

    Москва


    Из цикла «Паутина»


    Паук

    Нет, буду жить — и буду пить
    Весны благоуханный запах.
    Пусть надо мной, где блещет нить,
    Звенит комар в паучьих лапах.
    Пусть на войне и стон, и крик,
    И дым пороховой — пусть едок, —
    Зажгу позеленевший лик
    В лучах, блеснувших напоследок,
    Пусть веточка росой блеснет;
    Из-под нее, горя невнятно,
    Пусть на меня заря прольет
    Жемчужно-розовые пятна…
    Один. Склонился на костыль.
    И страстного лобзанья просит
    Душа моя…
    И ветер пыль
    В холодное пространство бросит, —
    В лазуревых просторах носит.
    И вижу:
    Ты бежишь в цветах
    Под мраморною, старой аркой
    И пурпуровых своих шелках
    И в шляпе с кисеею яркой.
    Ты вот: застенчиво мила,
    Склоняешься в мой лед и холод;
    Ты не невестой мне цвела:
    Жених твой и красив, и молод.
    Дитя, о улыбнись, — дитя!
    Вот рук — благоуханных лилий —
    Браслеты бледные, — блестя,
    Снопы лучей озолотили.
    Но урони, смеясь сквозь боль,
    Туда, где облака-скитальцы, —
    Ну, урони желтофиоль
    В мои трясущиеся пальцы!
    Ты вскрикиваешь, шепчешь мне:
    «Там, где ветвей окрестились дуги,
    Смотри, — крестовик в вышине
    Повис на серебристом круге…»
    Смеешься, убегаешь вдаль;
    Там улыбнулась в дали вольной.
    Бежишь — а мне чего-то жаль.
    Ушла — а мне так больно, больно…
    Так в бирюзовую эмаль
    Над старой, озлащенной башней
    Касатка малая взлетит —
    И заюлит, и завизжит,
    Не помня о грозе вчерашней;
    За ней другая — и смотри:
    За ней, повизгивая окол,
    В лучах пурпуровой зари
    Над глянцем колокольных стекол —
    Вся черная ее семья…
    Грызет меня тоска моя.
    И мне кричат издалека —
    Из зарослей сырой осоки,
    Что я похож на паука:
    Прислушиваюсь… Смех далекий,
    Потрескиванье огонька…
    Приглядываюсь… Спит река…
    В туманах — берегов излучья…
    Туда грозит моя рука,
    Сухая, мертвая… паучья…
    Иду я в поле за плетень.
    Рожь тюкает перепелами;
    Пред изумленными очами
    Свивается дневная сень.
    И разольется над лугами
    В ночь умножаемая тень —
    Там отверзаемыми мглами,
    Испепеляющими день.
    И над обрывами откоса,
    И над прибрежною косой
    Попыхивает папироса,
    Гремит и плачет колесо.
    И зеленеющее просо
    Разволновалось полосой…
    Невыразимого вопроса —
    Проникновение во всё…
    Не мирового ль там хаоса
    Забормотало колесо?

    1908

    Москва


    Из цикла «Город»


    Праздник

    В. В. Гофману[121]

    Слепнут взоры: а джиорно[122]
    Освещен двухсветный зал.
    Гость придворный непритворно
    Шепчет даме мадригал, —
    Контредансом, контредансом[123]
    Завиваясь в «chinoise»[124]
    Искры прыщут по фаянсам,
    По краям хрустальных ваз.
    Там — вдали — проходит полный
    Седовласый кавалер.
    У окна вскипают волны
    Разлетевшихся портьер.
    Обернулся: из-за пальмы
    Маска черная глядит.
    Плещут струи красной тальмы
    В ясный блеск паркетных плит.
    «Кто вы, кто вы, гость суровый, —
    Что вам нужно, домино?»
    Но, закрывшись в плащ багровый,
    Удаляется оно.
    Прислонился к гобелэнам,
    Он белее полотна…
    А в дверях шуршит уж трэном
    Гри-де-перлевым[125] жена.
    Искры прыщут по фаянсам,
    По краям хрустальных ваз.
    Контредансом, контредансом
    Вьются гости в «chinoise».

    <Июль 1908>

    Серебряный Колодезь


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ
    «КОРОЛЕВНА И РЫЦАРИ»
    (1919)


    Родина

    Наскучили
    Старые годы…
    Измучили:
    Сердце,
    Скажи им: «Исчезните, старые
    Годы!»
    И старые
    Годы
    Исчезнут.
    Как тучи, невзгоды
    Проплыли.
    Над чащей
    И чище и слаще
    Тяжелый, сверкающий воздух;
    И — отдыхи…
    В сладкие чащи
    Несутся зеленые воды.
    И песня знакомого
    Гнома
    Несется вечерним приветом.
    «Вернулись
    Ко мне мои дети
    Под розовый куст розмарина…
    Склоняюсь над вами
    Цветами
    Из старых столетий….
    Ты, злая година, —
    Рассейся!
    В уста эти влейся —
    О нектар! —
    Тяжелый, сверкающий воздух
    Из пьяного сладкого кубка.
    Проснулись:
    Вернулись!

    <Апрель 1909>

    Москва


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЗВЕЗДА»
    (1922)


    Родине

    Рыдай, буревая стихия,
    В столбах громового огня!
    Россия, Россия, Россия, —
    Безумствуй, сжигая меня!
    В твои роковые разрухи,
    В глухие твои глубины, —
    Струят крылорукие духи
    Свои светозарные сны.
    Не плачьте: склоните колени
    Туда — в ураганы огней,
    В грома серафических пений,
    В потоки космических дней!
    Сухие пустыни позора,
    Моря неизливные слез —
    Лучом безглагольного взора
    Согреет сошедший Христос.
    Пусть в небе — и кольца Сатурна,
    И млечных путей серебро, —
    Кипи фосфорически бурно,
    Земли огневое ядро!
    И ты, огневая стихия,
    Безумствуй, сжигая меня,
    Россия, Россия, Россия —
    Мессия грядущего дня!

    <Август 1917>

    Поворовка


    ИННОКЕНТИЙ АННЕНСКИЙ[126]


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «КИПАРИСОВЫЙ ЛАРЕЦ»
    (1910)


    ИЗ РАЗДЕЛА «ТРИЛИСТНИКИ»


    ИЗ «ТРИЛИСТНИКА СЕНТИМЕНТАЛЬНОГО»


    Старая шарманка

    Небо нас совсем свело с ума:
    То огнем, то снегом нас слепило,
    И, ощерясь, зверем отступила
    За апрель упрямая зима.
    Чуть на миг сомлеет в забытьи —
    Уж опять на брови шлем надвинут,
    И под наст ушедшие ручьи,
    Не допев, умолкнут и застынут.
    Но забыто прошлое давно,
    Шумен сад, а камень бел и гулок,
    И глядит раскрытое окно,
    Как трава одела закоулок.
    Лишь шарманку старую знобит,
    И она в закатном мленье мая
    Все никак не смелет злых обид,
    Цепкий вал кружа и нажимая.
    И никак, цепляясь, не поймет
    Этот вал, что не к чему работа,
    Что обида старости растет
    На шипах от муки поворота.
    Но когда б и понял старый вал,
    Что такая им с шарманкой участь,
    Разве б петь, кружась, он перестал
    Оттого, что петь нельзя, не мучась?..


    ИЗ «ТРИЛИСТНИКА ОСЕННЕГО»


    То было на Валлен-Коски

    То было на Валлен-Коски[127].
    Шел дождик из дымных туч,
    И желтые мокрые доски
    Сбегали с печальных круч.
    Мы с ночи холодной зевали,
    И слезы просились из глаз;
    В утеху нам куклу бросали
    В то утро в четвертый раз.
    Разбухшая кукла ныряла
    Послушно в седой водопад,
    И долго кружилась сначала,
    Все будто рвалася назад.
    Но даром лизала пена
    Суставы прижатых рук, —
    Спасенье ее неизменно
    Для новых и новых мук.
    Гляди, уж поток бурливый
    Желтеет, покорен и вял;
    Чухонец-то был справедливый,
    За дело полтину взял.
    И вот уж кукла на камне,
    И дальше идет река…
    Комедия эта была мне
    В то серое утро тяжка.
    Бывает такое небо,
    Такая игра лучей,
    Что сердцу обида куклы
    Обиды своей жалчей.
    Как листья, тогда мы чутки:
    Нам камень седой, ожив,
    Стал другом, а голос друга,
    Как детская скрипка, фальшив.
    И в сердце со знанье глубоко,
    Что с ним родился только страх,
    Что в мире оно одиноко,
    Как старая кукла в волнах…


    ТРИЛИСТНИК КОШМАРНЫЙ


    Кошмары

    «Вы ждете? Вы в волненье? Это бред.
    Вы отворять ему идете? Нет!
    Поймите: к вам стучится сумасшедший,
    Бог знает где и с кем всю ночь проведший,
    Оборванный, и речь его дика,
    И камешков полна его рука;
    Того гляди — другую опростает,
    Вас листьями сухими закидает,
    Иль целовать задумает, и слез
    Останутся следы в смятенье кос,
    Коли от губ удастся скрыть лицо вам,
    Смущенным и мучительно пунцовым.

    …………………………………..

    Послушайте!.. Я только вас пугал:
    Тот далеко, он умер… Я солгал.
    И жалобы, и шепоты, и стуки —
    Все это «шелест крови»[128], голос муки…
    Которую мы терпим, я ли, вы ли…
    Иль вихри в плен попалась и завыли?
    Да нет же! Вы спокойны… Лишь у губ
    Змеится что-то бледное… Я глуп…
    Свиданье здесь назначено другому…
    Все понял я теперь: испуг, истому
    И влажный блеск таимых вами глаз».
    Стучат? Идут? Она приподнялась.
    Гляжу — фитиль у фонаря спустила,
    Он розовый… Вот косы отпустила.
    Взвились и пали косы… Вот ко мне
    Идет… И мы в огне, в одном огне…
    Вот руки обвились и увлекают,
    А волосы и колют, и ласкают…
    Так вот он ум мужчины, тот гордец,
    Не стоящий ни трепетных сердец,
    Ни влажного и розового зноя!

    ……………………………………..

    И вдруг я весь стал существо иное…
    Постель… Свеча горит. На грустный тон
    Лепечет дождь… Я спал и видел сон.


    Киевские пещеры[129]

    Тают зеленые свечи,
    Тускло мерцает кадило,
    Что-то по самые плечи
    В землю сейчас уходило,
    Чьи-то беззвучно уста
    Молят дыханья у плит,
    Кто-то, нагнувшись, «с креста»
    Желтой водой их поит…
    «Скоро ль?» — Терпение, скоро…
    Звоном наполнились уши,
    А чернота коридора
    Все безответней и глуше…
    Нет, не хочу, не хочу!
    Как? Ни людей, ни пути?
    Гасит дыханье свечу?
    Тише… Ты должен ползти…


    То и Это

    Ночь не тает. Ночь как камень.
    Плача тает только лед,
    И струит по телу пламень
    Свой причудливый полет.
    Но лопочут, даром тая,
    Ледышки на голове:
    Не запомнить им, считая,
    Что подушек только две.
    И что надо лечь в угарный,
    В голубой туман костра,
    Если тошен луч фонарный
    На скользоте топора.
    Но отрадной до рассвета
    Сердце дремой залито,
    Все простит им… если это
    Только Это, а не То.


    ТРИЛИСТНИК ВАГОННЫЙ


    Тоска вокзала

    О канун вечных будней,
    Скуки липкое жало…
    В пыльном зное полудней
    Гул и краска вокзала…
    Полумертвые мухи
    На забитом киоске,
    На пролитой известке
    Слепы, жадны и глухи.
    Флаг линяло-зеленый,
    Пара белые взрывы,
    И трубы отдаленной
    Без отзыва призывы.
    И эмблема разлуки
    В обманувшем свиданье —
    Кондукто́р однорукий
    У часов в ожиданье…
    Есть ли что-нибудь нудней,
    Чем недвижная точка,
    Чем дрожанье полудней
    Над дремотой листочка…
    Что-нибудь, но не это…
    Подползай — ты обязан;
    Как ты жарок, измазан,
    Все равно — ты не это!
    Уничтожиться, канув
    В этот омут безликий,
    Прямо в одурь диванов,
    В полосатые тики!..


    В вагоне

    Довольно дел, довольно слов,
    Побудем молча, без улыбок,
    Снежит из низких облаков,
    А горний свет уныл и зыбок.
    В непостижимой им борьбе
    Мятутся черные ракиты.
    «До завтра, — говорю тебе, —
    Сегодня мы с тобою квиты».
    Хочу, не грезя, не моля,
    Пускай безмерно виноватый,
    Глядеть на белые поля
    Через стекло с налипшей ватой.
    А ты красуйся, ты — гори…
    Ты уверяй, что ты простила,
    Гори полоской той зари,
    Вокруг которой все застыло.


    Зимний поезд

    Снегов немую черноту
    Прожгло два глаза из тумана,
    И дым остался на лету
    Горящим золотом фонтана.
    Я знаю — пышущий дракон,
    Весь занесен пушистым снегом,
    Сейчас порвет мятежным бегом
    Завороженной дали сон.
    А с ним, усталые рабы,
    Обречены холодной яме,
    Влачатся тяжкие гробы,
    Скрипя и лязгая цепями.
    Пока с разбитым фонарем,
    Наполовину притушенным,
    Среди кошмара дум и дрем
    Проходит Полночь по вагонам.
    Она — как призрачный монах,
    И чем ее дозоры глуше,
    Тем больше чада в черных снах,
    И затеканий, и удуший;
    Тем больше слов, как бы не слов,
    Тем отвратительней дыханье,
    И запрокинутых голов
    В подушках красных колыханье.
    Как вор, наметивший карман,
    Она тиха, пока мы живы,
    Лишь молча точит свой дурман
    Да тушит черные наплывы.
    А снизу стук, а сбоку гул,
    Да все бесцельней, безымянней…
    И мерзок тем, кто не заснул,
    Хаос полусуществований!
    Но тает ночь… И дряхл и сед,
    Еще вчера Закат осенний,
    Приподнимается Рассвет
    С одра его томившей Тени.
    Забывшим за ночь свой недуг
    В глаза опять глядит терзанье,
    И дребезжит сильнее стук,
    Дробя налеты обмерзанья.
    Пары желтеющей стеной
    Загородили красный пламень,
    И стойко должен зуб больной
    Перегрызать холодный камень.


    ТРИЛИСТНИК ИЗ СТАРОЙ ТЕТРАДИ


    Тоска маятника

    Неразгаданным надрывом
    Подоспел сегодня срок:
    В стекла дождик бьет порывом,
    Ветер пробует крючок.
    Точно вымерло все в доме…
    Желт и черен мой огонь,
    Где-то тяжко по соломе
    Переступит, звякнув, конь.
    Тело скорбно и разбито,
    Но его волнует жуть,
    Что обиженно-сердито
    Кто-то мне не даст уснуть.
    И лежу я околдован,
    Разве тем и виноват,
    Что на белый циферблат
    Пышный розан намалеван.
    Да по стенке ночь и день,
    В душной клетке человечьей,
    Ходит-машет сумасшедший,
    Волоча немую тень.
    Ходит-ходит, вдруг отскочит,
    Зашипит — отмерил час,
    Зашипит и захохочет,
    Залопочет, горячась.
    И опять шагами мерить
    На стене дрожащий свет,
    Да стеречь, нельзя ль проверить,
    Спят ли люди или нет.
    Ходит-машет, а для такта
    И уравнивая шаг,
    С злобным рвеньем «так-то, так-то»
    Повторяет маниак…
    Все потухло. Больше в яме
    Не видать и не слыхать…
    Только кто же там махать
    Продолжает рукавами?
    Нет. Довольно… хоть едва,
    Хоть тоскливо даль белеет,
    И на пледе голова
    Не без сладости хмелеет.


    Картинка

    Мелко, мелко, как из сита,
    В тарантас дождит туман,
    Бледный день встает сердито,
    Не успев стряхнуть дурман.
    Пуст и ровен путь мой дальний…
    Лишь у черных деревень
    Бесконечный все печальней,
    Словно дождь, косой плетень.
    Чу… Проснулся грай вороний,
    В шалаше встает пастух,
    И сквозь тучи липких мух
    Тяжело ступают кони.
    Но узлы седых хвостов
    У буланой нашей тройки,
    Доски свежие мостов,
    Доски черные постройки, —
    Все поплыло в хлябь и смесь,
    Пересмякло, послипалось…
    Ночью мне совсем не спалось,
    Не попробовать ли здесь?
    Да, заснешь… чтоб быть без шапки.
    Вот дела… — Держи к одной! —
    Глядь — замотанная в тряпки
    Амазонка предо мной.
    Лет семи всего — ручонки
    Так и впилися в узду,
    Не дают плестись клячонке,
    А другая — в поводу.
    Жадным взглядом проводила,
    Обернувшись, экипаж
    И в тумане затрусила,
    Чтоб исчезнуть, как мираж.
    И щемящей укоризне
    Уступило забытье:
    «Это — праздник для нее.
    Это — утро, утро жизни».


    Старая усадьба

    Сердце дома. Сердце радо. А чему?
    Тени дома? Тени сада? Не пойму.
    Сад старинный, всё осины — тощи, страх!
    Дом — руины… Тины, тины что в прудах…
    Что утрат-то!.. Брат на брата… Что обид!..
    Прах и гнилость… Накренилось… А стоит…
    Чье жилище? Пепелище?.. Угол чей?
    Мертвой нищей логови́ще без печей…
    Ну как встанет, ну как глянет из окна:
    «Взять не можешь, а тревожишь, старина!
    Ишь затейник! Ишь забавник! Что за прыть!
    Любит древних, любит давних ворошить…
    Не сфальшивишь, так иди уж: у меня
    Не в окошке, так из кошки два огня.
    Дам и брашна — волчьих ягод, белены…
    Только страшно — месяц за год у луны…
    Столько вышек, столько лестниц — двери нет…
    Встанет месяц, глянет месяц — где твой след?..»
    Тсс… ни слова даль былого — но сквозь дым
    Мутно зрима… Мимо, мимо… И к живым!
    Иль истомы сердцу надо моему?
    Тени дома? Шума сада?.. Не пойму…


    ТРИЛИСТНИК БАЛАГАННЫЙ


    Серебряный полдень

    Серебряным блеском туман
    К полудню еще не развеян,
    К полудню от солнечных ран
    Стал даже желтее туман,
    Стал даже желтей и мертвей он,
    А полдень горит так суров,
    Что мне в этот час неприятны
    Лиловых и алых шаров
    Меж клочьями мертвых паров
    В глаза замелькавшие пятна.
    И что ей тут надо скакать,
    Безумной и радостной своре,
    Всё солнце ловить и искать?
    И солнцу с чего ж их ласкать,
    Воздушных на мертвом просторе!
    Подумать, что помпа бюро,
    Огней и парчи серебро,
    Должна потускнеть в фимиаме:
    Пришли Арлекин и Пьеро,
    О, белая помпа бюро!
    И стали у гроба с свечами!


    Шарики детские

    Шарики, шарики!
    Шарики детские!
    Деньги отецкие!
    Покупайте, сударики, шарики!
    Эй, лисья шуба, коли есть лишни,
    Не пожалей пятишни:
    Запущу под самое нёбо —
    Два часа потом глазей, да в оба!
    Хорошо ведь, говорят, на воле.
    Чирикнуть, ваше степенство, что ли?
    Прикажите для общего восторгу,
    Три семьдесят пять — без торгу!
    Ужели же менее
    За освободительное движение?
    Что? Пасуешь?..
    Эй, тетка! Который торгуешь?
    Мал?
    Извините, какого поймал…
    Бывает —
    Другой и вырастает,
    А наш Тит
    Так себя понимает,
    Что брюха не растит,
    А все по верхам глядит
    От больших от дум!..
    Ты который торгуешь?
    Да не мни, не кум,
    Наблудишь — не надуешь…
    Шарика детски,
    Красны, лиловы,
    Очень дешёвы!
    Шарики детски!
    Эй, воротник, говоришь по-немецки?
    Так бери десять штук по парам,
    Остальные даром…
    Жалко, ты по-немецки слабенек,
    А не то — уговор лучше денет!
    Пожалте, старичок!
    Как вы — чок в чок —
    Вот этот пузатенький,
    Желтоватенький
    И на сердце с Катенькой…
    Цена не цена —
    Всего пятак,
    Да разве еще четвертак,
    А прибавишь гривенник для барства, —
    Бери с гербом государства!
    Шарики детски, шарики!
    Вам, сударики, шарики,
    А нам бы, сударики, на шкалики!..


    Умирание

    Слава богу, снова тень!
    Для чего-то спозаранья
    Надо мною целый день
    Длится это умиранье,
    Целый сумеречный день!
    Между старых желтых стен,
    Доживая горький плен,
    Содрогается опалый
    Шар на нитке, темно-алый,
    Между старых желтых стен!
    И бессильный, точно тень,
    В этот сумеречный день
    Все еще он тянет нитку
    И никак не кончит пытку
    В этот сумеречный день…
    Хоть бы ночь скорее, ночь!
    Самому бы изнемочь,
    Да забыться присмиренным,
    И уйти бы одуренным
    В одуряющую ночь!
    Только б тот над головой,
    Темно-алый, чуть живой,
    Подождал пока над ложем
    Быть таким со мною схожим…
    Этот темный, чуть живой,
    Там, над самой головой…


    ИЗ РАЗДЕЛА «РАЗМЕТАННЫЕ ЛИСТЫ»


    Среди миров

    Среди миров, в мерцании светил
    Одной Звезды я повторяю имя…
    Не потому, чтоб я Ее любил,
    А потому, что я томлюсь с другими.
    И если мне сомненье тяжело,
    Я у Нее одной молю ответа,
    Не потому, что от Нее светло,
    А потому, что с Ней не надо света.

    1901


    Бабочка газа

    Скажите, что сталось со мной?
    Что сердце так жарко забилось?
    Какое безумье волной
    Сквозь камень привычки пробилось?
    В нем сила иль мука моя,
    В волненье не чувствую сразу:
    С мерцающих строк бытия
    Ловлю я забытую фразу…
    Фонарь свой не водит ли тать
    По скопищу литер унылых?
    Мне фразы нельзя не читать,
    Но к ней я вернуться не в силах…
    Не вспыхнуть ей было невмочь,
    Но мрак она только тревожит:
    Так бабочка газа всю ночь
    Дрожит, а сорваться не может…


    СТИХОТВОРЕНИЯ, НЕ ВОШЕДШИЕ В СБОРНИКИ


    ПЕСНИ С ДЕКОРАЦИЕЙ


    1
    Гармонные вздохи

    Фруктовник. Догорающий костер среди туманной ночи под осень. Усохшая яблоня. Оборванец на деревяшке перебирает лады старой гармоники. В шалаше на соломе разложены яблоки.

    Под яблонькой, под вишнею
    Всю ночь горят огни, —
    Бывало, выпьешь лишнее,
    А только ни-ни-ни.
    ………………………
    Под яблонькой кудрявою
    Прощались мы с тобой, —
    С японскою державою
    Предполагался бой.
    С тех пор семь лет я плаваю,
    На шапке «Громобой»[130], —
    А вы остались павою,
    И хвост у вас трубой…
    …………………………..
    Как получу, мол, пенцию,
    В Артуре[131] стану бой[132],
    Не то, так в резиденцию[133]
    Закатимся с тобой…
    ……………………….
    Зачем скосили с травушкой
    Цветочек голубой?
    А ты с худою славушкой
    Ушедши за гульбой?
    ………………………….
    Ой, яблонька, ой, грушенька,
    Ой, сахарный миндаль, —
    Пропала наша душенька,
    Да вышла нам медаль!
    ………………………….
    На яблоне, на вишенке
    Нет гусени числа…
    Ты стала хуже нищенки
    И вскоре померла.
    Поела вместе с листвием
    Та гусень белый цвет…
    ……………………………
    Хоть нам и все единственно,
    Конца японцу нет.
    ……………………..
    Ой, реченька желты-пески,
    Куплись в тебе другой…
    А мы уж, значит, к выписке…
    С простреленной ногой…
    …………………………..
    Под яблонькой, под вишнею
    Сиди да волком вой…
    И рад бы выпить лишнее,
    Да лих карман с дырой.


    2
    Без конца и без начала
    (Колыбельная)

    Ночь. Керосинка чадит. Баба над зыбкой борется со сном.

    Баю-баюшки-баю,
    Баю деточку мою!
    Полюбился нам буркот,
    Что буркотик, серый кот…
    Как вечор на речку шла,
    Ночевать его звала.
    «Ходи, Васька, ночевать,
    Колыбель со мной качать!»
    …………………………….
    Выйду, стану в ворота,
    Встречу серого кота…
    Ба-ай, ба-ай, бай-баю,
    Баю милую мою…
    …………………….
    Я для того для дружка
    Нацедила молока…
    ………………………..
    Кот латушку облизал,
    Облизавши, отказал.
    ………………………..
    Отказался напрямик:
    (Будешь спать ты, баловник?)
    «Вашей службы не берусь:
    У меня над губой ус.
    Не иначе, как в избе
    Тараканов перебей.
    Тараканы ваши злы.
    Съели в избе вам углы.
    Как бы после тех углов
    Да не съели мне усов».
    ………………………….
    Баю-баю, баю-бай,
    Поскорее засыпай.
    …………………………
    Я кота за те слова
    Коромыслом оплела…
    Коромыслом по губы:
    «Не порочь моей избы.
    Молока было не пить,
    Чем так подло поступить?
    ……………………………..

    (Сердито.)

    Долго ж эта маета?
    Кликну черного кота…
    Черный кот-то с печки шасть, —
    Он ужо тебе задасть…

    Вынимает ребенка из зыбки и закачивает.

    (Тише.)

    А ты, котик, не блуди,
    Приходи к бело́й груди.

    (Еще тише.)

    Не один ты приходи,
    Сон-дрему с собой веди…

    (Сладко зевая.)

    А я дитю перевью,
    А кота за верею.

    Пробует положить ребенка. Тот начинает кричать.

    (Гневно.)

    Расстрели тебя пострел,
    Ай ты нынче очумел?
    ………………………..

    Тщетно борется с одолевающим сном.

    Баю-баюшки-баю…
    Баю-баюшки-баю…
    ………………………


    3
    Колокольчики

    Глухая дорога. Колокольчик в зимнюю ночь рассказывает путнику свадебную историю.

    Динь-динь-динь,
    Дини-дини…
    Дидо Ладо, Дидо Ладо,
    Лиду диду ладили,
    Дида Лиде ладили,
    Ладили, не сладили,
    Деду надосадили.
    День делали,
    Да день не делали,
    Дела не доделали,
    Головы-то целы ли?
    Ляду дида надо ли —
    Диду баню задали.
    Динь-динь-динь, дини-динь…
    Колоколы — балаболы,
    Колоколы-балаболы,
    Накололи, намололи,
    Дале боле, дале боле…
    Накололи, намололи,
    Колоколы-балаболы.
    Лопотуньи налетели,
    Болмоталы навязали,
    Лопотали-хлопотали,
    Лопотали, болмотали,
    Лопоталы поломали.
    Динь!
    Ты бы, дид, не зеньками,
    Ты бы, диду, деньгами…
    Деньгами, деньгами…
    Долго ли, не долго ли,
    Лиде шубу завели…
    Холили — не холили,
    Волили — неволили,
    Мало ль пили, боле лили,
    Дида Ладу золотили.
    Дяди ли, не дяди ли,
    Ладили — наладили…
    Ой, пила, пила, пила,
    Диду пива не дала:
    Диду Лиду надобе,
    Ляду дида надобе.
    Ой, динь, динь, динь — дини, динь, дини, динь,
    Деньги дида милые,
    А усы-то сивые…
    Динь!
    День.
    Дан вам день…
    Долго ли вы там?
    Мало было вам?
    Вам?
    Дам
    По губам.
    По головам
    Дам.
    Буби-буби-бубенцы-ли,
    Мы ли ныли, вы ли ныли,
    Бубенцы ли, бубенцы ли…
    День, дома бы день,
    День один…
    Колоколы-балаболы,
    Мало лили, боле пили,
    Балаболы потупили…
    Бубенцы-бубенчики,
    Малые младенчики,
    Болмоталы вынимали,
    Лопоталы выдавали,
    Лопотали, лопотали…
    Динь…
    Колоколы-балаболы…
    Колоколы-балаболы…

    30 марта 1906

    Вологодский поезд


    СТАРЫЕ ЭСТОНКИ[134]
    Из стихов кошмарной совести

    Если ночи тюремны и глухи,
    Если сны паутинны и тонки,
    Так и знай, что уж близко старухи,
    Из-под Ревеля близко эстонки.
    Вот вошли, — приседают так строго,
    Не уйти мне от долгого плена,
    Их одежда темна и убога,
    И в котомке у каждой полено.
    Знаю, завтра от тягостной жути
    Буду сам на себя непохожим…
    Сколько раз я просил их: «Забудьте…»
    И читал их немое: «Не можем».
    Как земля, эти лица не скажут,
    Что в сердцах похоронено веры…
    Не глядят на меня — только вяжут
    Свой чулок бесконечный и серый.
    Но учтивы — столпились в сторонке…
    Да не бойся: присядь на кровати…
    Только тут не ошибка ль, эстонки?
    Есть куда же меня виноватей.
    Но пришли, так давайте калякать,
    Не часы ж, не умеем мы тикать.
    Может быть, вы хотели б поплакать?
    Так тихонько, неслышно… похныкать?
    Иль от ветру глаза ваши пухлы,
    Точно почки берез на могилах…
    Вы молчите, печальные куклы,
    Сыновей ваших… я ж не казнил их…
    Я, напротив, я очень жалел их,
    Прочитав в сердобольных газетах,
    Про себя я молился за смелых,
    И священник был в ярких глазетах.
    Затрясли головами эстонки.
    «Ты жалел их… На что ж твоя жалость,
    Если пальцы руки твоей тонки,
    И ни разу она не сжималась?
    Спите крепко, палач с палачихой!
    Улыбайтесь друг другу любовней!
    Ты ж, о нежный, ты кроткий, ты тихий,
    В целом мире тебя нет виновней!
    Добродетель… Твою добродетель
    Мы ослепли вязавши, а вяжем…
    Погоди — вот накопится петель,
    Так словечко придумаем, скажем…»
    …………………………………..
    Сон всегда отпускался мне скупо,
    И мои паутины так тонки…
    Но как это печально… и глупо…
    Неотвязные эти чухонки…

    <?>


    Сомов К. А.

    Арлекин и смерть

    Акварель, гуашь. 1907

    Государственная Третьяковская галерея


    ПЕТР ПОТЕМКИН[135]


    Свобода, Сожаление и Читатель[136]

    Однажды нам была дарована Свобода,
    Но, к Сожалению, такого рода,
    Что в тот же миг куда-то затерялась…
    Тебе, Читатель мой, она не попадалась?

    <1905>


    Дубасов и Свечка

    Придя к Дубасову[137], копеечная Свечка
    С ним о заслугах стала толковать
    И утверждать,
    Что он пред ней смиренная овечка.
    «Превосходительный, судите сами вы, —
    Так Свечка говорила, —
    Сожгли вы только треть Москвы,
    А я так всю Москву спалила».

    <1905>


    Пешка, Король и Ферязь
    Шахматная басня

    В своем бессилии уверясь,
    Сказала Пешка: «Друг мой Ферязь,
    Скажи мне, отчего, как я ни бьюсь,
    Все в Короли не проберусь,
    Хотя, не скрою,
    Фигурой сделаться могу любою?»
    «Утешься, не горюй о том, —
    Ей Ферязь говорит с усмешкой. —
    Ты не бываешь королем,
    Зато Король бывает Пешкой».

    <1905>


    Манифест и таратайка

    Наняв газетчик таратайку,
    Пук манифестов[138] вез с собою,
    Но, подвернувшись под нагайку,
    Лечим был преданной женою.
    Читатель, в басне сей, откинув манифесты,
    Здесь помещенные не к месту,
    Ты только это соблюди:
    Чтоб не попробовать нагайки,
    Не езди ты на таратайке,
    Да и пешком не выходи.

    <1905 или 1906>


    «Он был прокурор из палаты…»[139]

    Он был прокурор из палаты[140],
    Она же — родная печать.
    Она о свободе мечтала,
    А он — как бы крестик поймать.
    И с горя она побледнела,
    Померкнул сатиры задор…
    И грезится ей беспрестанно:
    «Сто третья»[141], арест, прокурор.

    <1905 или 1906>


    У ворот

    Суббота. Отзвонили
    От всенощной в церквах.
    Летят автомобили
    В блестящих фонарях.
    Давно устал татарин
    «Халат, халат!» кричать.
    Прислугу выслал барин
    С собакой погулять.
    На пуделе намордник,
    На горничной бурнус…
    Увидел старший дворник,
    Лукаво крутит ус.
    Направо у калитки
    Уселся вместе с ней,
    Просил принять две нитка
    Поддельных янтарей…
    Растаял старший дворник,
    Растаял у ворот…
    Собака сквозь намордник
    Понюхает — пройдет.

    <1908>


    Скульптору Андрееву[142]

    Он выбрал Гоголя «Портрет»,
    Когда поэт
    Страдал последние недели.
    Испортив множество резцов,
    В конце концов
    Он сделал Гоголя из «Носа» и «Шинели».

    <1909>


    На выставке «Треугольник»[143]
    Шутка

    1
    ШМИТ-РЫЖОВА[144]
    Шмит-Рыжова падка
    К рифмам на «адко»,
    Всё очень сладко,
    Тона — помадка,
    А в общем…
    2
    С. ГОРОДЕЦКИЙ[145]
    На грязной рогоже
    Рожа на роже.
    Художе —
    Ство тоже!
    3
    БУРЛЮК
    («МОЯ СЕСТРА»[146])
    Коль у тебя фантазия востра —
    Взгляни-ка на портрет «Моя сестра»
    И объясни: чем разнится от бурдюка
    Сестрица Бурлюка?
    4
    Д. БУРЛЮК
    («ЗИМНЯЯ БАНЯ»[147])
    Пальцем, выпачканным в сажу
    (В бане не был я давно),
    Я все мажу, мажу, мажу
    Терпеливо полотно.
    И нечистый плод исканий
    Называю «Зимней баней».
    5
    СТАТУЭТКА[148]
    Колено, изрытое оспой,
    Будет весь век колено
    Это нередко, —
    А полено, изрытое оспой,
    Будет уже не полено,
    А статуэтка.

    <1910>


    Влюбленный парикмахер

    Скоро глянет месяц бледный
    В милу горенку твою —
    Одинешенек я, бедный,
    В палисадничке стою.
    Невтерпеж мне дух жасминный,
    Хоть всегда я вижу в нем
    Безусловную причину,
    Что я в Катеньку влюблен.
    Под жасминовым кусточком
    Мы видались первый раз.
    Ты цвела совсем цветочком
    Для моих влюбленных глаз.
    Ты клялась, что не обманешь,
    Фотографию дала —
    А теперь ты и не взглянешь
    На несчастного меня.
    С той поры я все страдаю:
    На портрет ли посмотрю
    Или книжку почитаю —
    Все страдаю и горю.
    Жду, когда пройдешь ты мимо…
    Слезы капают на ус…
    Катя, непреодолимо
    Я к тебе душой стремлюсь!

    <1910>


    Честь

    Служа в охранке
    Уже лет десять,
    Свои замашки
    И привычки
    Давно успел уравновесить
    Иван Петров.
    Подле часов
    Всегда в кармашке
    Носил он спички,
    Медаль в петличке,
    И в Новом банке
    Имел он свой вклад —
    Сто пятьдесят.
    Мужчина в соку,
    Под тридцать лет,
    Вставал он чуть свет
    И до поздней ночи
    Был начеку.
    За всеми следил,
    За всеми ходил
    Походкой тяжелой,
    Подняв воротник…
    Короче —
    Наблюдал за крамолой,
    Как честный шпик.
    Была у него любовница,
    Мелкая чиновница,
    Угощала его по воскресеньям
    Пирогами
    С грибами.
    Сравнивала себя с грациями
    И завязывала банки с вареньем
    Прокламациями.
    Любил он ее лет пять,
    И жизнь его была благодать.
    Но вдруг все вокруг изменилось.
    Распустились цветочки акаций,
    И чиновница весною влюбилась.
    Нет уже прокламаций
    На банках с вареньем,
    Явились с новой любовью
    Пироги с морковью,
    А на сладкое бомбы.
    И, обиженный сим охлажденьем,
    Лишился совсем апломба
    Мой Иван Петров.
    И хмур, и суров,
    Ходит он, опустив воротник,
    И судьбу ругает аллигатором,
    Ведь обидно: он — честный шпик,
    А она связалась с провокатором.
    И, с горя о чувстве столь чистом,
    Стал мой шпик октябристом.

    <1911>


    Идиллия

    Околоточный Ива́нов злым домой
    Из участка полицейского вернулся.
    Хлопнул дверью, двинул пса ногой,
    А на вой собачий и не обернулся.
    Примаком прошел Иванов в кабинет,
    И фальшиво не свистел он «Периколу» —
    Нынче времени на «Периколу» нет,
    Нынче он идет излавливать крамолу.
    Приставом своим назначен нынче он
    В лекционный зал на реферат дежурить,
    И ему придется прения сторон
    Олегалить, оскопить и оцензурить.
    Ну, а как цензурить, если Ивано́в
    (Иль Ива́нов, это, в общем, безразлично)
    Не знавал значенья иностранных слов,
    Кроме слов «шикарно» или «симпатично»?
    И решил Иванов бедный почитать
    Хоть немножко перед лекцией по книжкам —
    После обыска на Курской, сорок пять,
    У него брошюр имеется с излишком.
    Вынул книжку, начал разбирать — куда!
    Ничего не понял и позвал сынишку,
    И сынишка-гимназист не без труда
    Начал объяснять ему лихую книжку.
    Через час взопрел и младший Иванов:
    «Нет, папаша, будет! Я вам приготовлю
    Список нецензурных иностранных слов,
    С этим списком и ступайте вы на ловлю».
    Так и сделали. Сынишка написал
    Сорок с лишком измов, уций, аций,
    Бебель, Каутский, и Бокль, и «Капитал» —
    Все сюда попали, даже сам Гораций.
    Только Маркса околоточный изъял,[149]
    Вычеркнув из списка и испортив строчку:
    Карла Маркса знал он, ибо получал
    «Ниву» с приложеньями семь лет в рассрочку.

    <1912>


    САША ЧЕРНЫЙ[150]


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «САТИРЫ»
    (1910)


    Критику[151]

    Когда поэт, описывая даму,
    Начнет: «Я шла по улице. В бока впился корсет», —
    Здесь «я» не понимай, конечно, прямо —
    Что, мол, под дамою скрывается поэт.
    Я истину тебе по-дружески открою:
    Поэт — мужчина. Даже с бородою.

    <1909>


    Из цикла «Всем нищим духом»


    Ламентации[152]

    Хорошо при свете лампы
    Книжки милые читать,
    Пересматривать эстампы
    И по клавишам бренчать, —
    Щекоча мозги и чувство
    Обаяньем красоты,
    Лить душистый мед искусства
    В бездну русской пустоты…
    В книгах жизнь широким пиром
    Тешит всех своих гостей,
    Окружая их гарниром
    Из страданья и страстей:
    Смех, борьба и перемены,
    С мясом вырван каждый клок!
    А у нас… углы да стены
    И над ними потолок.
    Но подчас, не веря мифам,
    Так событий личных ждешь!
    Заболеть бы, что ли, тифом,
    Учинить бы, что ль, дебош?
    В книгах гений Соловьевых[153],
    Гейне, Гете и Золя,
    А вокруг от Ивановых
    Содрогается земля.
    На полотнах Магдалины,
    Сонм Мадонн, Венер и Фрин[154],
    А вокруг — кривые спины
    Мутноглазых Акулин.
    Где событья нашей жизни,
    Кроме насморка и блох?
    Мы давно живем, как слизни,
    В нищете случайных крох.
    Спим и хнычем. В виде спорта,
    Не волнуясь, не любя,
    Ищем бога, ищем черта,[155]
    Потеряв самих себя.
    И с утра до поздней ночи
    Все, от крошек до старух,
    Углубив в страницы очи,
    Небывалым дразнят дух.
    В звуках музыки — страданье,
    Боль любви и шепот грез,
    А вокруг одно мычанье,
    Стоны, храп и посвист лоз.
    Отчего? Молчи и дохни.
    Рок — хозяин, ты — лишь раб.
    Плюнь, ослепни и оглохни
    И ворочайся, как краб!
    …Хорошо при свете лампы
    Книжки милые читать,
    Перелистывать эстампы
    И по клавишам бренчать.

    <1909>


    Песня о поле

    «Проклятые» вопросы,
    Как дым от папиросы,
    Рассеялись во мгле.
    Пришла Проблема Пола,
    Румяная фефела,
    И ржет навеселе.
    Заерзали старушки,
    Юнцы и дамы-душки
    И прочий весь народ.
    Виват, Проблема Пола!
    Сплетайте вкруг подола
    Веселый «Хоровод»[156].
    Ни слез, ни жертв, ни муки…
    Подымем знамя-брюки
    Высоко над толпой.
    Ах, нет доступней темы!
    На ней сойдемся все мы —
    И зрячий и слепой.
    Научно и приятно,
    Идейно и занятно —
    Умей момент учесть:
    Для слабенькой головки
    В проблеме-мышеловке
    Всегда приманка есть.

    1908


    Пошлость[157]
    (Пастель)

    Лиловый лиф и желтый бант у бюста,
    Безглазые глаза — как два пупка.
    Чужие локоны к вискам прилипли густо
    И маслянисто свесились бока.
    Сто слов, навитых в черепе на ролик,
    Замусленную всеми ерунду, —
    Она, как четки набожный католик,
    Перебирает вечно на ходу.
    В ее салонах — все, толпою смелой,
    Содравши шнуру с девственных идей,
    Хватают лапами бесчувственное тело
    И рьяно ржут, как стадо лошадей.
    Там говорят, что вздорожали яйца
    И что комета стала над Невой, —
    Любуясь, как каминные китайцы
    Кивают в такт, под граммофонный вой.
    Сама мадам наклонна к идеалам:
    Законную двуспальную кровать
    Под стеганым атласным одеялом
    Она всегда умела охранять.
    Но, нос суя любовно и сурово
    В случайный хлам бесштемпельных «грехов»,
    Она читает вечером Баркова[158]
    И с кучером храпит до петухов.
    Поет. Рисует акварелью розы.
    Следит, дрожа, за модой всех сортов,
    Копя остроты, слухи, фразы, позы
    И растлевая музу и любовь.
    На каждый шаг — расхожий катехизис,
    Прин-ци-пи-аль-но носит бандажи.
    Некстати поминает слово «кризис»
    И томно тяготеет к глупой лжи.
    В тщеславном, нестерпимо остром зуде
    Всегда смешна, себе самой в ущерб,
    И даже на интимнейшей посуде
    Имеет родовой дворянский герб.
    Она в родстве и дружбе неизменной
    С бездарностью, нахальством, пустяком.
    Знакома с лестью, пафосом, изменой
    И, кажется, в амурах с дураком…
    Ее не знают, к счастью, только… Кто же?
    Конечно — дети, звери и народ.
    Одни — когда со взрослыми не схожи,
    А те — когда подальше от господ.
    Портрет готов. Карандаши бросая,
    Прошу за грубость мне не делать сцен:
    Когда свинью рисуешь у сарая —
    На полотне не выйдет belle Hélène[159].

    <1910>


    Культурная работа

    Утро. Мутные стекла как бельма,
    Самовар на столе замолчал.
    Прочел о визитах Вильгельма
    И сразу смертельно устал.
    Шагал от дверей до окошка,
    Барабанил марш по стеклу
    И следил, как хозяйская кошка
    Ловила свой хвост на полу.
    Свистал. Рассматривал тупо
    Комод, «Остров мертвых»[160], кровать.
    Это было и скучно, И глупо —
    И опять начинал я шагать.
    Взял Маркса. Поставил на полку.
    Взял Гете — и тоже назад.
    Зевая, подглядывал в щелку,
    Как соседка пила шоколад.
    Напялил пиджак и пальтишко
    И вышел. Думал, курил…
    При мне какой-то мальчишка
    На мосту под трамвай угодил.
    Сбежались. Я тоже сбежался.
    Кричали. Я тоже кричал,
    Махал рукой, возмущался
    И карточку приставу дал.
    Пошел на выставку. Злился.
    Ругал бездарность и ложь.
    Обедал. Со скуки напился
    И качался, как спелая рожь.
    Поплелся к приятелю в гости,
    Говорил о холере, добре,
    Гучкове[161], Урьеле д'Акосте —
    И домой пришел на заре.
    Утро… Мутные стекла как бельма.
    Кипит самовар. Рядом «Русь»
    С речами того же Вильгельма.
    Встаю — и снова тружусь.

    <1910>


    Отбой

    За жирными коровами следуют тощие,

    за тощими — отсутствие мяса.

    Гейне
    По притихшим редакциям,
    По растерзанным фракциям,
    По рутинным гостиным,
    За молчанье себя награждая с лихвой,
    Несется испуганный вой:
    Отбой, отбой,
    Окончен бой,
    Под стол гурьбой!
    Огонь бенгальский потуши,
    Соси свой палец, не дыши,
    Кошмар исчезнет сам собой —
    Отбой, отбой, отбой!
    Читали, как сын полицмейстера ездил по городу,
    Таскал по рынку почтеннейших граждан за бороду,
    От нечего делать нагайкой их сек,
    Один — восемьсот человек?
    Граждане корчились, морщились,
    Потом послали письмо со слезою в редакцию
    И обвинили… реакцию.
    Читали?
    Ах, политика узка
    И притом опасна.
    Ах, партийность так резка
    И притом пристрастна.
    Разорваны по листику
    Программки и брошюры,
    То в ханжество, то в мистику
    Нагие прячем шкуры.
    Славься, чистое искусство
    С грязным салом половым!
    В нем лишь черпать мысль и чувство
    Нам — ни мертвым ни живым.
    Вечная память прекрасным и звучным словам!
    Вечная память дешевым и искренним позам!
    Страшно дрожать по своим беспартийным углам
    Крылья спалившим стрекозам!
    Ведьмы, буки, черные сотни,
    Звездная палата[162], «черный кабинет»…[163]
    Все проворней и все охотней
    Лезем сдуру в чужие подворотни —
    Влез. Молчок И нет как нет.
    Отбой, отбой,
    В момент любой,
    Под стол гурьбой.
    В любой момент
    Индифферент:
    Семья, горшки,
    Дела, грешки —
    Само собой.
    Отбой, отбой, отбой!
    «Отречемся от старого мира…»
    И полезем гуськом под кровать.
    Нам, уставшим от шумного пира,
    Надо свежие силы набрать.
    Ура!!

    <1908>


    Из цикла «Быт»


    Обстановочка

    Ревет сынок. Побит за двойку с плюсом,
    Жена на локоны взяла последний рубль,
    Супруг, убитый лавочкой и флюсом,
    Подсчитывает месячную убыль.
    Кряхтят на счетах жалкие копейки:
    Покупка зонтика и дров пробила брешь,
    А розовый капот из бумазейки
    Бросает в пот склонившуюся плешь.
    Над самой головой насвистывает чижик
    (Хоть птичка божия не кушала с утра),
    На блюдце киснет одинокий рыжик,
    Но водка выпита до капельки вчера.
    Дочурка под кроватью ставит кошке клизму,
    В наплыве счастия полуоткрывши рот,
    И кошка, мрачному предавшись пессимизму,
    Трагичным голосом взволнованно орет.
    Безбровая сестра в облезлой кацавейке
    Насилует простуженный рояль,
    А за стеной жиличка-белошвейка
    Поет романс: «Пойми мою печаль».
    Как не понять? В столовой тараканы,
    Оставя черствый хлеб, задумались слегка,
    В буфете дребезжат сочувственно стаканы,
    И сырость капает слезами с потолка.

    <1909>


    Окраина Петербурга

    Время года неизвестно.
    Мгла клубится пеленой.
    С неба падает отвесно
    Мелкий бисер водяной.
    Фонари горят как бельма,
    Липкий смрад навис кругом,
    За рубашку ветер-шельма
    Лезет острым холодком.
    Пьяный чуйка обнял нежно
    Мокрый столб — и голосит.
    Бесконечно, безнадежно
    Кислый дождик моросит…
    Поливает стены, крыши,
    Землю, дрожки, лошадей.
    Из ночной пивной все лише
    Граммофон хрипит, злодей.
    «Па-ца-луем дай забвенье!»
    Прямо за сердце берет.
    На панели тоже пенье:
    Проститутку дворник бьет.
    Брань и звуки заушений…
    И на них из всех дверей
    Побежали светотени
    Жадных к зрелищу зверей.
    Смех, советы, прибаутки,
    Хлипкий плач, свистки и вой —
    Мчится к бедной проститутке
    Постовой городовой.
    Увели… Темно и тихо.
    Лишь в ночной пивной вдали
    Граммофон выводит лихо:
    «Муки сердца утоли!»

    <1910>


    Ночная песня пьяницы

    Темно…
    Фонарь куда-то к черту убежал!
    Вино
    Качает толстый мой фрегат, как в шквал…
    Впотьмах
    За телеграфный столб держусь рукой,
    Но, ах!
    Нет вовсе сладу с правою ногой:
    Она
    Вокруг меня танцует — вот и вот…
    Стена
    Все время лезет прямо на живот.
    Свинья!!
    Меня назвать свиньею? Ах, злодей!
    Меня,
    Который благородней всех людей?!
    Убью!
    А впрочем, милый малый, бог с тобой —
    Я пью,
    Но так уж предназначено судьбой.
    Ослаб…
    Дрожат мои колени — не могу!
    Как раб,
    Лежу на мостовой и ни гугу…
    Реву…
    Мне нынче сорок лет — я нищ и глуп.
    В траву
    Заройте наспиртованный мой труп.
    В ладье
    Уже к чертям повез меня Харон[164]
    Adieu![165]
    Я сплю, Я сплю, Я сплю со всех сторон…

    <1909>


    Городская сказка

    Профиль тоньше камеи,
    Глаза как спелые сливы,
    Шея белее лилеи
    И стан как у леди Годивы[166].
    Деву с душою бездонной,
    Как первая скрипка оркестра, —
    Недаром прозвали мадонной
    Медички шестого семестра.
    Пришел к мадонне филолог,
    Фаддей Симеонович Смяткин.
    Рассказ мой будет недолог:
    Филолог влюбился по пятки.
    Влюбился жестоко и сразу
    В глаза ее, губы и уши,
    Цедил за фразою фразу,
    Томился, как рыба на суше.
    Хотелось быть ее чашкой,
    Братом ее или теткой,
    Ее эмалевой пряжкой
    И даже зубной ее щеткой!..
    «Устали, Варвара Петровна?
    О, как дрожат ваши ручки!» —
    Шепнул филолог любовно,
    А в сердце вонзились колючки.
    «Устала. Вскрывала студента:
    Труп был жирный и дряблый.
    Холод… Сталь инструмента.
    Руки, конечно, иззябли.
    Потом у Калинкина моста
    Смотрела своих венеричек.
    Устала: их было до ста.
    Что с вами? Вы ищете спичек?
    Спички лежат на окошке.
    Ну, вот. Вернулась обратно,
    Вынула почки у кошки
    И зашила ее аккуратно.
    Затем мне с подругой достались
    Препараты гнилой пуповины.
    Потом… был скучный анализ:
    Выделенье в моче мочевины…
    Ах, я! Прошу извиненья:
    Я роль хозяйки забыла —
    Коллега! Возьмите варенья, —
    Сама сегодня варила».
    Фаддей Симеонович Смяткин
    Сказал беззвучно: «Спасибо!»
    А в горле ком кисло-сладкий
    Бился, как в неводе рыба.
    Не хотелось быть ее чашкой,
    Ни братом ее и ни теткой,
    Ни ее эмалевой пряжкой,
    Ни зубной ее щеткой!

    <1909>


    Из цикла «Литературный цех»


    Вешалка дураков

    1
    Раз двое третьего рассматривали в лупы
    И изрекли: «Он глуп». Весь ужас здесь был в том,
    Что тот, кого они при знали дураком,
    Был умницей, — они же были глупы.
    2
    «Кто этот, лгущий так туманно,
    Неискренно, шаблонно и пространно?»
    «Известный мистик N, большой чудак».
    «Ах, мастак? Так… Я полагал — дурак»,
    3
    Ослу образованье дали.
    Он стал умней? Едва ли.
    Но раньше, как осел,
    Он просто чушь порол,
    А нынче — ах, злодей —
    Он, с важностью педанта,
    При каждой глупости своей
    Ссылается на Канта.
    4
    Дурак рассматривал картину:
    Лиловый бык лизал моржа.
    Дурак пригнулся, сделал мину
    И начал: «Живопись свежа…
    Идея слишком символична,
    Но стилизовано прилично»
    (Бедняк скрывал сильней всего,
    Что он не понял ничего).
    5
    Умный слушал терпеливо
    Излиянья дурака:
    «Не затем ли жизнь тосклива,
    И бесцветна, и дика,
    Что вокруг, в конце концов,
    Слишком много дураков?»
    Но, скрывая желчный смех,
    Умный думал, свирепея:
    «Он считает только тех,
    Кто его еще глупее, —
    «Слишком много» для него…
    Ну а мне-то каково?»
    6
    Дурак и мудрецу порою кровный брат:
    Дурак вовек не поумнеет,
    Но если с ним заспорит хоть Сократ, —
    С двух первых слов Сократ глупеет!
    7
    Пусть свистнет рак,
    Пусть рыба запоет,
    Пусть манна льет с небес, —
    Но пусть дурак
    Себя в себе найдет —
    Вот чудо из чудес!

    <Между 1909 и 1910>


    Читатель

    Я знаком по последней версии
    С настроением Англии в Персии
    И не менее точно знаком
    С настроеньем поэта Кубышкина,
    С каждой новой статьей Кочерыжкина
    И с газетно-журнальным песком.
    Словом, чтенья всегда в изобилии —
    Недосуг прочитать лишь Вергилия,
    Говорят: здоровенный талант!
    Да еще не мешало б Горация —
    Тоже был, говорят, не без грации…
    А Шекспир, а Сенека, а Дант?
    Утешаюсь одним лишь — к приятелям
    (Чрезвычайно усердным читателям)
    Как-то в клубе на днях я пристал:
    «Кто читал Ювенала, Вергилия?»
    Но, увы (умолчу о фамилиях),
    Оказалось — никто не читал!
    Перебрал и иных для забавы я:
    Кто припомнил обложку, заглавие,
    Кто цитату, а кто анекдот,
    Имена переводчиков, критику…
    Перешли вообще на пиитику —
    И поехали. Пылкий народ!
    Разобрали детально Кубышкина,
    Том шестой и восьмой Кочерыжкина,
    Альманах «Обгорелый фитиль»,
    Поворот к реализму Поплавкина
    И значенье статьи Бородавкина
    «О влиянье желудка на стиль»…
    Утешенье, конечно, большущее…
    Но в душе есть сознанье сосущее,
    Что я сам до кончины моей,
    Объедаясь трухой в изобилии,
    Ни строки не прочту из Вергилия
    В суете моих пестреньких дней!

    <1911>


    Из цикла «Невольная дань»


    Там внутри

    У меня серьезный папа —
    Толстый, важный и седой;
    У него с кокардой шляпа,
    А в сенях городовой.
    Целый день он пишет, пишет —
    Даже кляксы на груди.
    Подойдешь, а он не слышит,
    Или скажет: «Уходи».
    Ухожу… У папы дело,
    Как у всех других мужчин.
    Только как мне надоело:
    Все один да все один!
    Но сегодня утром рано
    Он куда-то заспешил
    И на коврик из кармана
    Ключ в передней обронил.
    Наконец-то… Вот так штука.
    Я обрадовался страсть.
    Кабинет открыл без звука
    И, как мышка, в двери — шасть!
    На столе четыре папки,
    Все на месте. Все — точь-в-точь,
    Ну-с, пороемся у папки —
    Что он пишет день и ночь?
    «О совместном обученье,
    Как вреднейшей из затей»,
    «Краткий список книг для чтенья
    Для кухаркиных детей»,
    «В Думе выступить с законом:
    Чтобы школ не заражать,
    Запретить еврейским женам
    Девяносто лет рожать»,
    «Об издании журнала
    «Министерский детский сад»,
    «О любви ребенка к баллам»,
    «О значении наград»,
    «Черновик проекта школы
    Государственных детей»,
    «Возбуждение крамолой
    Малолетних на властей»,
    «Дух законности у немцев
    В младших классах корпусов»,
    «Поощрение младенцев,
    Доносящих на отцов».
    Фу, устал. В четвертой папке
    «Апология плетей».
    Вот так штука… Значит, папка
    Любит маленьких детей?

    <1909>


    Злободневность

    Я сегодня всю ночь просидел до утра, —
    Я испортил, волнуясь, четыре пера:
    Злободневность мелькала, как бешеный хвост,
    Я поймал ее, плюнул и свез на погост.
    Называть наглецов наглецами, увы,
    Не по силам для бедной моей головы,
    Наглецы не поверят, а зрячих смешно
    Убеждать в том, что зрячим известно давно.
    Пуришкевич[167]… обглоданный, тухлый Гучков…
    О, скорее полы натирать я готов
    И с шарманкой бродить по глухим деревням,
    Чем стучать погремушкой по грязным камням.
    Сколько дней, золотых и потерянных дней,
    Возмущалась мы черствостью этих камней
    И сердились, как дети, что камни не хлеб,
    И громили ничтожество жалких амеб?
    О, ужели пять-шесть ненавистных имен
    Погрузили нас в черный, безрадостный сон?
    Разве солнце погасло и дети мертвы?
    Разве мы не увидим весенней травы?
    Я, как страус, не раз зарывался в песок…
    Но сегодня мой дух так спокойно высок…
    Злободневность — Гучкова и Гулькина дочь —
    Я с улыбкой прогнал в эту ночь.

    <1910>


    Из цикла «Лирические сатиры»


    У моря

    Облаков жемчужный поясок
    Полукругом вьется над заливом.
    На горячий палевый песок
    Мы легли в томлении ленивом.
    Голый доктор, толстый и большой,
    Подставляет солнцу бок и спину.
    Принимаю вспыхнувшей душой
    Даже эту дикую картину.
    Мы наги, как дети-дикари,
    Дикари, но в самом лучшем смысле.
    Подымайся, солнце, и гори,
    Растопляй кочующие мысли!
    По морскому хрену, возле глаз,
    Лезет желтенькая божия коровка.
    Наблюдаю трудный перелаз
    И невольно восхищаюсь: ловко!
    В небе тают белые клочки.
    Покраснела грудь от ласки солнца.
    Голый доктор смотрит сквозь очки,
    И в очках смеются два червонца.
    «Доктор, друг! А не забросить нам
    И белье, и платье в сине море?
    Будем спины подставлять лучам
    И дремать, как галки на заборе…
    Доктор, друг… мне кажется, что я
    Никогда не нашивал одежды!»
    Но коварный доктор — о, змея! —
    Разбивает все мои надежды:
    «Фантазер! Уже в закатный час
    Будет холодно, и ветрено, и сыро.
    И притом фигуришки у нас:
    Вы — комар, а я — бочонок жира.
    Но всего важнее, мой поэт,
    Что меня и вас посадят в каталажку».
    Я кивнул задумчиво в ответ
    И пошел напяливать рубашку.

    <1909>


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «САТИРЫ И ЛИРИКА»
    (1913)


    Из цикла «Бурьян»


    В пространство

    В литературном прейскуранте
    Я занесен на скорбный лист:
    «Нельзя, мол, отказать в таланте,
    Но безнадежный пессимист».
    Ярлык пришит. Как для дантиста
    Все рты полны гнилых зубов,
    Так для поэта-пессимиста
    Земля — коллекция гробов.
    Конечно, это свойство взоров!
    Ужели мир так впал в разврат,
    Что нет натуры для узоров
    Оптимистических кантат?
    Вот редкий подвиг героизма,
    Вот редкий умный господин,
    Здесь — брак, исполненный лиризма,
    Там — мирный праздник именин…
    Но почему-то темы эти
    У всех сатириков в тени,
    И все сатирики на свете
    Лишь ловят минусы одни.
    Вновь с безнадежным пессимизмом
    Я задаю себе вопрос:
    Они ль страдали дальтонизмом
    Иль мир бурьяном зла зарос?
    Ужель из дикого желанья
    Лежать ничком и землю грызть
    Я исказил все очертанья,
    Лишь в краску тьмы макая кисть?
    Я в мир, как все, явился голый
    И шел за радостью, как все…
    Кто спеленал мой дух веселый —
    Я сам? Иль ведьма в колесе?
    О Мефистофель, как обидно,
    Что нет статистики такой,
    Чтоб даже толстым стало видно,
    Как много рухляди людской!
    Тогда, объяв века страданья,
    Не говорили бы порой,
    Что пессимизм как заиканье
    Иль как душевный геморрой…

    <1910 или 1911>


    Пряник

    Как-то, сидя у ворот,
    Я жевал пшеничный хлеб,
    А крестьянский мальчик Глеб
    Не дыша смотрел мне в рот.
    Вдруг он буркнул, глядя вбок:
    «Дай-кась толичко и мне!»
    Я отрезал на бревне
    Основательный кусок.
    Превосходный аппетит!
    Вмиг крестьянский мальчик Глеб,
    Как акула, съел свой хлеб
    И опять мне в рот глядит.
    «Вкусно?» Мальчик просиял:
    «Быдто пряник! Дай ишо!»
    Я ответил: «Хорошо»,
    Робко сжался и завял…
    Пряник?.. Этот белый хлеб
    Из пшеницы мужика —
    Нынче за два пятака
    Твой отец мне продал, Глеб.

    <1911>


    Из цикла «Горький мед»


    Хлеб
    (Роман)

    Мечтают двое…
    Мерцает свечка.
    Трещат обои.
    Потухла печка.
    Молчат и ходят…
    Снег бьет в окошко,
    Часы выводят
    Свою дорожку.
    «Как жизнь прекрасна
    С тобой в союзе!» —
    Рычит он страстно,
    Копаясь в блузе.
    «Прекрасней рая…»
    Она взглянула
    На стол без чая,
    На дырки стула.
    Ложатся двое…
    Танцуют зубы.
    Трещат обои,
    И воют трубы.
    Вдруг в двери третий
    Ворвался с плясом —
    Принес в пакете
    Вино и мясо:
    «Вставайте, черти!
    У подворотни
    Нашел в конверте
    Четыре сотни!!»
    Ликуют трое.
    Жуют, смеются.
    Трещат обои,
    И тени вьются…
    Прощаясь, третий
    Так осторожно
    Шепнул ей: «Кэти!
    Теперь ведь можно?»
    Ушел. В смущенье
    Она метнулась,
    Скользнула в сени
    И не вернулась…
    Улегся сытый.
    Зевнул блаженно
    И как убитый
    Заснул мгновенно.

    <1910>


    На Невском ночью

    Темно под арками Казанского собора.
    Привычной грязью скрыты небеса.
    На тротуаре в вялой вспышке спора
    Хрипят ночных красавиц голоса.
    Спят магазины, стены и ворота.
    Чума любви в накрашенных бровях
    Напомнила прохожему кого-то,
    Давно истлевшего в покинутых краях…
    Недолгий торг окончен торопливо —
    Вон на извозчике любовная чета:
    Он жадно курит, а она гнусит.
    Проплыл городовой, зевающий тоскливо,
    Проплыл фонарь пустынного моста,
    И дева пьяная вдогонку им свистит.

    <1913>


    Из цикла «У немцев»


    В Берлине

    1
    Над крышами мчатся вагоны, скрежещут машины,
    Под крышами мчатся вагоны, автобусы гнусно пыхтят.
    О, скоро будут людей наливать по горло бензином,
    И люди, шипя, по серым камням заскользят!
    Летал по подземной дороге, летал по надземной,
    Ругая берлинцев и пиво тянул без конца,
    Смотрел на толстый шаблон, убого системный,
    И втайне гордился своим выраженьем лица…
    Потоки парикмахеров с телячьими улыбками
    Щеголяли жилетами орангутангских тонов,
    Ватные военные, украшенные штрипками,
    Вдев в ноздри усы, охраняли дух основ.
    Нелепые монументы из чванного железа —
    Квадратные Вильгельмы на наглых лошадях, —
    Умиляя берлинских торгующих Крезов,
    Давили землю на серых площадях.
    Гармония уборных, приветствий, извинений,
    Живые манекены для шляп и плащей.
    Фабричная вежливость всех телодвижений,
    Огромный амбар готовых вещей…
    Продажа, продажа! Галстуки и подтяжки
    Завалили окна до пятых этажей.
    Портреты кайзера, пепельницы и чашки,
    Нижнее белье и гирлянды бандажей…
    Буквы вдоль стен, колыхаясь, плели небылицы:
    «Братья Гешвиндер»… Наверно, ужасно толсты,
    Старший, должно быть, в пенсне, блондин и тупица,
    Младший играет на цитре и любит цветы.
    Военный оркестр! Я метнулся испуганно к стенке,
    Толкнул какую-то тушу и зло засвистал.
    От гула и грохота нудно дрожали коленки,
    А едкий сплин и бензин сердце мое провонял…
    2
    Спешат старые дети в очках,
    Трясутся ранцы на пиджачках.
    Солидно смеются. Скучно!
    Спешат девушки — все, как одна:
    Сироп в глазах, прическа из льна.
    Солидно смеются. Скучно!
    Спешат юноши — все, как один:
    Один потемнее, другой блондин.
    Солидно смеются. Скучно!
    Спешат старухи. Лица — как гриб…
    Жесткая святость… Кто против — погиб!
    Солидно смеются. Скучно!
    Спешат дельцы. Лица в мешках.
    Сопящая сила в жирных глазах.
    Солидно смеются. Скучно!
    Спешат трамваи, повозки, щенки.
    Кричат рожки, гудки и звонки.
    Дымится небо. Скучно!

    1907


    ИЗ КНИГИ СТИХОВ «ЖАЖДА»
    (1923)


    Из цикла «Война»


    Чужая квартира

    Поручик Жмых, сорвав с дверей печать,
    Нас водворил в покинутой квартире:
    Железная разрытая кровать,
    На синей печке кафельные лиры,
    На стенке, позабытый впопыхах,
    Портрет приготовишка в новой форме.
    Лишь час назад, на чьих-то сундуках,
    Мы под дождем дрожали на платформе.
    Чужой уют… Увы, не в первый раз
    Влезали мы в покинутые гнезда…
    Кто у окна, не осушая глаз,
    В последний час сквозь сад смотрел на звезды?
    Кто вырос здесь, в уездном городке,
    Под сенью лип и старого костела?
    Фонарь дрожит в протянутой руке,
    Нырнула мышь у шкафа в щелку пола…
    «Где чайник, эй?» Раскрыт походный стол.
    Трещит свеча в замусленной бутылке,
    И вестовой, работая как вол,
    У светлой печки сало жжет на вилке.
    Штабс-капитан, разрыв до дна чулан,
    Вернулся с книжкой и смеется: «Чехов!»
    Спирт на столе. Кряхтит старик-диван.
    Закуска? Хлеб и горсти две орехов…
    А завтра вновь отхлынем мы назад.
    И, может быть, от этого уюта
    Останется обугленный фасад, —
    И даже мышь не сыщет здесь приюта.
    Храпят носы из серых одеял…
    Не оторвать ресниц от милой книжки!
    А с койки кто-то сонно пробурчал:
    «Возьми с собой портрет приготовишки».

    <Между 1914 и 1917>

    Замброво


    НЕИЗВЕСТНЫЕ АВТОРЫ


    Эпиграммы[168]


    Новорожденному кабинету[169]

    Вот они, мужи искомые,
    Нужд отечества печальники!
    Эва, лица-то знакомые —
    Те же всё столоначальники![170]

    <Октябрь 1905>


    Пять и одна

    Пять свобод нам обещали,
    И хоть мы их не видали,
    Но подумай, о народ,
    Целых пять ведь их — свобод.[171]
    А народ затылок чешет,
    Молвя: «Пять меня не тешат.
    Лучше б дали мне, народу,
    Просто-напросто — свободу».

    <Конец 1905>


    Кто он?[172]

    Организатор смут,
    Патронов истребитель,
    Реакционный кнут,
    Погромов вдохновитель…
    Ушел сей молодец,
    Насилия поборник:
    Назначен во дворец
    Как самый старший дворник!..

    <Декабрь 1905 или январь 1906>


    Яковлев А. Е.

    Почтовый ящик

    Журнал «Новый Сатирикон», 1913, № 10


    «Господь Россию приукрасил… "

    Господь Россию приукрасил —
    Он двух героев ей послал:
    Один в Москве народ дубасил,
    Другой же в Питере — трепал.[173][174]

    <Декабрь 1905 или январь 1906>


    Эпиграмма (на меньшевиков)[175]

    Чем хочешь будь себе свободно:
    Буржуем, барином, купцом,
    Нововременцем[176], подлецом —
    Ну, всем, чем, душенька, угодно.
    Семеновцем[177], прохвостом, вором,
    Жандармом будь, будь прокурором,
    Будь палачом, будь «октябристом»[178],
    По мне, хоть будь себе шпиком.
    Но… если стал социалистом,
    Мой друг, не будь меньшевиком.

    <Конец 1905 или начало 1906>


    Артурцу[179]

    Томился ты в плену —
    Жена глодала корку.
    Окончили войну —
    Пришел… получишь порку.

    <1906>


    Гимнастика особого рода

    Когда-то по градам и весям России,
    По всем закоулкам ее и углам
    Носился суровый казарменный окрик:
    «Руки по швам!!!»
    Но вот времена наступили иные,
    Девиз дисциплины, как будто на смех,
    Теперь изменился, и слышим мы крики:
    «Эй, руки вверх!!!»

    <1905 или 1906>


    По поводу двух палат в России

    Посвящается первому Российскому парламенту

    Как на рубище заплаты,
    Вдруг явились две палаты[180].
    Торжествуй же, храбрый росс![181]
    Только вот один вопрос:
    Будет ли ума палата?..
    Это, кажется, сверх штата.

    <Апрель 1906>


    «Печатай книги и брошюры…»

    Печатай книги и брошюры,
    Свободой пользуйся святой —
    Без предварительной цензуры,
    Но с предварительной тюрьмой.

    <1906>


    Выборный, Дума и Тюремщик[182]

    Однажды выборный поплелся в Думу.
    Ушел тихохонько, без шуму,
    Но уж назад не возвращался…
    Тюремщик! Он тебе не попадался?..

    <1906>


    Тонкий расчет

    Чтоб добиться в Третьей думе[183]
    Благотворных результатов,
    В октябре (заметьте это)
    Выбирают депутатов.
    Здесь расчет заметен сразу,
    И расчет довольно чистый:
    В октябре проникнут в Думу,
    Натурально, октябристы.

    <Октябрь 1907>


    АЛЕКСЕЙ ГМЫРЕВ[184]


    Призыв

    Нет, товарищи! Так дольше жить нельзя!
    Лучше смерть, чем жизнь позорная рабов!
    Выходите же на улицу, друзья,
    Из своих прогнивших домиков-гробов!
    Прочь бессилье! Становитеся в ряды —
    И вперед, на верх горящих баррикад!
    За свободу! Против мрака и нужды!
    Тот изменник, кто вернется с них назад.
    Кровь прольется… Ну так что же? Без крови
    Ни один народ свободы не добыл —
    Царство воли, царство счастья и любви
    Люди строят на развалинах могил.
    Вот и мы на месте тюрем и дворцов
    Наше царство вечной правды создадим
    И за рабство наших дедов и отцов
    Всех врагов позорной плахой наградим.
    А героев, павших в битве роковой,
    С честью в братскую могилу отнесем,
    И курган ее мы вольною толпой
    Вечной памяти цветами уберем.
    Выходите же на улицу скорей,
    На борьбу, на верх горящих баррикад!
    Стыдно жить под гнетом мрака и цепей.
    Смерть иль воля! Вот наш лозунг и набат.

    <1905 или 1906>


    Набат

    В черном мраке душной ночи
    Стонет злой набат;
    Толпы грозные рабочих.
    В улицах кишат.
    Из жилищ-гробов с проклятьем
    Вековым цепям
    Они встали дружной ратью —
    На беду царям.
    И на место жизни ада,
    Где давил их мрак,
    Вырастают баррикады,
    Рвется красный флаг.
    И под знаменем восстанья,
    Воли и борьбы
    Бьются с тьмой, горя сознаньем,
    Гордые рабы.
    А набат мятежным словом
    Бьет их по сердцам:
    Смерть врагам! Долой оковы!
    Жизнь и честь борцам!
    В черном мраке душной ночи,
    В боевом дыму,
    Рать свободная рабочих
    Рушит жизнь-тюрьму.

    <1905 или 1906>


    «Гори, мое сердце, бестрепетно, смело…»[185]

    Гори, мое сердце, бестрепетно, смело,
    Не прихотью чувств, не бесплодной тоской,
    А жаждой великого общего дела
    В борьбе за свободу отчизны родной.
    В тюрьме я. А там, за стенами, на воле,
    Борьба… Там дрожат властелины-цари…
    Телами борцов покрывается поле…
    Гори, мое сердце, сильнее гори!
    Крепки еще цепи тупого насилья!..
    Темно. Чуть забрезжился отблеск зари.
    О, если бы вольности, вольности крылья!
    Гори, мое сердце, сильнее гори!
    Гори! Твое страстное гордое пламя
    Охватит немало таких же сердец.
    Гори, мое сердце, как красное знамя,
    Которое поднял рабочий-борец.

    <Между январем и апрелем 1907>


    «Нет в моих песнях ни тени искусства…»

    Нет в моих песнях ни тени искусства,
    Нет в них ни музыки, ни красоты;
    В них я излил свои юные чувства,
    В них я излил дорогие мечты.
    В стенах глухой и холодной темницы
    Их породили тоска и любовь,
    Звуки их слушали дум вереницы
    И омывала сердечная кровь.
    Сытые люди, быть может, забаву
    В них от хандры и безделья найдут;
    Только пусть знают: не смех, а отраву
    Песни мои для души принесут.
    Только лишь тот их поймет и оценит,
    Кто, как и я, беспредельно страдал,
    Тот, кто, как я, в волю светлую верит,
    Тот, кто, как я, без борьбы изнывал.
    Пой, мое сердце! В объятьях неволи
    Негодованьем и местью звучи!
    Близка, уж близка желанная воля!
    Скоро позорно падут палачи.
    Знайте, товарищи: годы страданья
    Местью, борьбою я вмиг искуплю!
    И на развалинах рабского зданья,
    Песню, свободную песню спою!

    <1907>


    «Я погибну, но вместе со мной не умрут…»

    Я погибну, но вместе со мной не умрут
    Пролетарские песни мои.
    Знаю я, что к могиле моей не придут
    Ни друзья, ни слепые враги.
    Далеко за тюрьмой, где клубится туман.
    Без обряда схоронят меня,
    И покроет могилу колючий бурьян
    С первым зноем горячего дня.
    А зимой, когда вьюга заплачет над ней
    И ковром снеговым опахнет,
    Зазвенят мои песни по шири степей,
    И, быть может, хоть внук до любимых людей
    Буйный ветер тогда донесет.
    Я умру, но со мною в тюрьме не умрет
    Муза-узница, крошка моя.
    И в последний мой час лишь она обовьет
    Грустной песней и лаской меня.

    <1911>


    ФИЛИПП ШКУЛЕВ[186]


    «Гуди призывом благодатным…»

    Гуди призывом благодатным,
    Смелей, настойчивей гуди,
    И всех, кто спит в родной отчизне,
    На дело общее буди.
    Несися вдаль по горным кручам,
    По стогнам бедных деревень,
    Где под ярмом тяжелой доли
    Страдают люди ночь и день.
    Гуди призывом благодатным,
    Чтоб наш измученный народ
    Разрушил цепи роковые
    И сбросил вековечный гнет…
    Гуди, набат, гуди сильнее,
    Гуди над Русью без конца…
    Пусть от твоих ударов мощных
    Дрожат холодные сердца.

    <Апрель 1912>


    Мы кузнецы, и дух наш молод…

    Мы кузнецы, и дух наш молод,
    Куем мы к счастию ключи!
    Вздымайся выше, тяжкий молот,
    В стальную грудь сильней стучи!
    Мы светлый путь куем народу —
    Мы счастье родине куем…
    В горне желанную свободу
    Горячим закалим огнем.
    Ведь после каждого удара
    Редеет тьма, слабеет гнет,
    И по полям родным и ярам
    Народ измученный встает.

    <Май 1912>


    «Яснеет даль, все ярче блики…»

    Яснеет даль, все ярче блики.
    Рассвет, собратья, недалек;
    Я вижу радостные лики,
    Я вижу огненный поток…
    Редеет мрак!
    Бегут весенние потоки,
    Зарницы пышут и горят,
    Они о счастье недалеком,
    О счастье светлом говорят…
    Идет весна!
    Чу, слышен звон… То звук набата,
    Он нас зовет на пир весны,
    Все дали заревом объяты,
    И люди радости полны,
    И в сердце звон!
    Конец засилью темной ночи,
    Оно уйдет за грань веков,
    Яснеют страждущие очи
    Родимых братьев и отцов…
    Светлеет мир!

    <Май 1912>


    САМОБЫТНИК[187]


    Гребцы[188]

    Не страшась борьбы упорной,
    Неустанно день за днем
    Мы по бездне моря черной
    В даль заветную плывем.
    В первом радостном обмане
    Цель казалась нам близка…
    Но кругом в седом тумане
    Потонули берега…
    Уж одни гребцы устали
    В волны весла опускать
    И сырой туманной дали
    Золотого солнца ждать.
    Мы гребцов усталых сменим
    И, бесстрашно, в свой черед,
    Дружно волны моря вспенив,
    Смело двинемся вперед!

    1912


    «Не говори в живом призванье…»

    Не говори в живом призванье
    Мне слова гордого «поэт».
    Мы — первой радости дыханье,
    Мы — первой зелени расцвет.
    Разрушив черные оконца,
    Мы жаждем миром опьянеть.
    Еще не нам, не знавшим солнца,
    Вершиной гордою шуметь.
    Еще неведомой тревогой
    Полна восторженная грудь,
    И очарованной дорогой
    Мы только начали свой путь.
    Придет пора, порыв созреет,
    Заблещет солнцем наша цель.
    Поэта мощного взлелеет
    Рабочих песен колыбель.
    И он придет как вождь народный,
    Как бури радостный раскат,
    И в песне пламенной, свободной
    И наши песни прозвучат.

    1914


    АЛЕКСЕЙ ГАСТЕВ[189]


    Первый луч

    Чуть раздались, приоткрылись облака седой зимы.
    Зовы верхние мятежные услышали вдруг мы.
    Улыбнулись, заискрились солнца раннего лучи,
    В снег сбежали и разбились блеском пурпурной парчи.
    И поднялись люди кверху от тоскующей земли,
    Забуянили надежды, окрыленные вдали.
    О, не скоро, не так скоро к нам весна с небес придет,
    Нет, не скоро хоры песен светлых с моря приведет.
    Но поверьте: мы натешимся, взовьемся, полетим,
    Хороводы мы с гирляндами цветными закружим.
    Мы забрызжем, мы затопим весь цветами старый мир,
    Солнцу, звездам слышен будет наш бескрайный хмельный пир.
    Мы согреем, мы осветим, мы сожжем всю жизнь весной,
    Мы прокатимся, промчимся по земле шальной волной,
    Мы ударим!
    Приударим!
    Мы по льдинам,
    По твердыням,
    Мы… Да что тут говорить?
    Беспощадно зиму будем мы разить и хоронить!

    <1913>


    Дума работницы

    Я сегодня утром по полю гуляла,
    Дожидалась в травке, как пробьет гудок,
    Я в тропинках дивных счастье все искала,
    Я в овражках чудных сорвала цветок.
    Думала, мечтала, зорьку вопрошала:
    Не опять ли к нивкам брошенным пойти?
    Так в душе легко бы, вольно бы мне стало,
    Так легко бы счастье давнее найти.
    Но пути-дороженьки все-то позабыты,
    Старый дом разрушен, прудики разрыты,
    Сон мой детский, ранний жизнью погребен.
    Загулял, забегал, зазвонил призывно,
    Застонал надрывным голосом гудок:
    Встань скорей, работай быстро, непрерывно,
    Заведи сверлильный чистенький станок.
    Но и не печалься, не гляди тоскливо
    В старые сказанья, заглуши их стон,
    А беги к надеждам новым торопливо,
    Живо откликайся на машинный звон.
    Ты укрась машины свежими цветами,
    Лаской, нежной грезой отумань, обвей,
    Смелыми оденься, облачись мечтами,
    Алые знамена на станках развей.

    <1913>


    ДМИТРИЙ СЕМЕНОВСКИЙ[190]


    Кузнец

    Товарищ, скорее за дело!
    Недаром ты встал до зари.
    Остывший свой горн разъяри,
    Чтоб пламя рвалось и гудело,
    И крепче, сильней и смелей
    В железо горячее бей.
    Металлов могучим владыкой
    Стой в злой, мятущейся мгле
    И век золотой на земле
    Из века железного выкуй!
    Вся в зареве горна, рука
    Верна, и тверда, и метка.

    1913


    Товарищ

    Весенним дыханьем, нежданно и ново,
    Меж нами промчалось заветное слово,
    Заветное имя одно:
    — Товарищ! —
    Как песня звучит нам оно.
    То — песня во славу труда-миродержца,
    То — мост, переброшенный к сердцу от сердца,
    То — братьям от братьев привет.
    — Товарищ! —
    Прекрасней воззвания нет.
    Из темных подвалов, из глуби подполья
    Помчал оно на простор, на раздолья
    Кипящих толпой площадей.
    — Товарищ! —
    То — новое имя людей.
    Лучистее взгляды, смелее улыбки,
    И кажется: майским сиянием зыбким
    Вся жизнь озарилась до дна.
    — Товарищ! —
    Мы — сила, мы — воля одна.

    <Осень 1917>


    АЛЕКСАНДР БЛАГОВ[191]


    Дума

    В разгаре машинного шума,
    Под мерные взмахи ремней,
    Нередко отрадная дума
    В душе возникает моей.
    И греет, и ласково светит
    Надеждой, что время придет —
    И жизнью счастливой на свете
    Рабочий народ заживет.
    Поймет он, откинув тревоги
    Покорной, позорной судьбы,
    Что нет ему кроме дороги,
    Как только дорога борьбы.
    И встанет он дружной семьею,
    За брата — униженный брат,
    И солнце тогда над страною
    Заблещет яснее в сто крат.

    1914


    НИКИФОР ТИХОМИРОВ[192]


    Братья

    Мы с тобой родные братья,
    Я — рабочий, ты — мужик.
    Наши крепкие объятья —
    Смерть и гибель для владык.
    Я кую, ты пашешь поле,
    Оба мы трудом живем,
    Оба рвемся к светлой воле,
    С бою каждый шаг берем.
    Я сверлю земные недра,
    Добываю сталь и медь.
    Награжу тебя я щедро
    За твои труды и снедь.
    Наши руки мощью дышат,
    Наши груди крепче лат,
    Наши очи местью пышут, —
    Постоим за брата брат.
    Мы с тобой родные братья,
    Я — рабочий, ты — мужик,
    Наши крепкие объятья —
    Смерть и гибель для владык.

    <Осень 1917>


    ДЕМЬЯН БЕДНЫЙ[193]


    О Демьяне Бедном, мужике вредном[194]

    Поемный низ порос крапивою;
    Где выше, суше — сплошь бурьян.
    Пропало все! Как ночь, над нивою
    Стоит Демьян.
    В хозяйстве тож из рук все валится:
    Здесь — недохватка, там — изъян…
    Ревут детишки, мать печалится…
    Ох, брат Демьян!
    Строчит урядник донесение:
    «Так што нееловских селян,
    Ваш-бродь, на сходе в воскресение
    Мутил Демьян:
    Мол, не возьмем — само не свалится, —
    Один конец, мол, для крестьян.
    Над мужиками черт ли сжалится…»
    Так, так, Демьян!
    Сам становой примчал в Неелово,
    Рвал и метал: «Где? Кто смутьян?
    Сгною… Сведу со света белого!»
    Ох, брат Демьян!
    «Мутить народ? Вперед закается!..
    Связать его! Отправить в стан!..
    Узнаешь там, что полагается!»
    Ась, брат Демьян?
    Стал барин чваниться, куражиться:
    «Мужик! Хамье! Злодей! Буян!»
    Буян!.. Аль не стерпеть, отважиться?
    Ну ж, брат Демьян!..

    1909


    Кукушка[195]

    Кукушка,
    Хвастливая болтушка,
    Однажды, сидя на суку,
    Перед собранием кукушечьим болтала
    О чем попало,
    Что ни взбрело в башку.
    Сначала то да се, по общему примеру:
    Врала да знала меру.
    Но под конец — поди ж ты! — соврала,
    Что видела орла.
    «Орла! Ведь выпадет же случай! —
    Кукушки все тут в крик наперебой. —
    Скажи ж скорей, каков орел собой?
    Чать, туча тучей?!»
    «Ну, это — как кому, — хвастуньи был ответ, —
    Особого в орле, пожалуй, мало.
    По мне, так ничего в нем нет,
    Чего бы нам недоставало:
    Те ж когти, клюв и хвост,
    Почти такой же рост,
    Подобно нам, весь сер — и крылья и макушка…
    Короче говоря,
    Чтоб слов не тратить зря:
    Орел — не более как крупная кукушка!»
    * * *
    Так, оскорбляя прах бойца и гражданина,
    Лгун некий[196] пробовал на днях морочить свет,
    Что, дескать, обсудить — так выйдет все едино
    И разницы, мол, нет,
    Что Герцен — что кадет.

    1912


    Газета

    Конфискованы №№ 1 и 2

    рабочей газеты «Правда».

    «Слыхал?» — «Слыхал!»
    «Видал» — «А не видал!»
    «Подумай: наша, брат, рабочая газетка…
    Чай, жиру не придаст хозяйским-то горбам!»
    «Да… Кой-кому не по зубам
    Конфетка».
    «А нам, гляди, как выйдет впрок!
    Пойдем-кась купим номерок».
    Пошли, по переулкам рыщут,
    Газету ищут.
    «Тьфу! Будто черт газетчиков посмёл!»
    «Нашел газетчика, нашел!»
    И впрямь нашел, судя по бляхе медной;
    Стоит парнишка сам не свой,
    Весь бледный.
    «Газетку…» — «Братцы, все унес городовой!»
    «Ой, прах его возьми!.. Теперь хоть волком вой…
    Ты шутишь аль взаправду?!»
    * * *
    Нет, не шутил бедняк:
    Под глазом у него синяк
    За «Правду».

    1912


    Работница

    Склонилась тихо у станка.
    Привычен труд руке проворной.
    Из-под узорного платка
    Задорно вьется волос черный.
    Но грустен взгляд лучистых глаз:
    В нем боль и скорбь души невинной.
    Слеза, сверкая, как алмаз,
    Повисла на реснице длинной.
    В груди тревогу сердце бьет:
    Враг властный стал с рабою рядом,
    Дыханьем жарким обдает,
    Всю раздевает жарким взглядом:
    «Слышь… беспременно… ввечеру…
    Упрешься — после не взыщи ты!»
    Застыла вся: «Умру… Умру!»
    И нет спасенья! Нет защиты!

    1912


    Лапоть и сапог[197]

    Через года полтора

    Все уйдут на хутора.

    Худо ль, лучше ль будет жать,

    А нет охоты выходить.

    «Псковская жизнь», № 557, 1911 г.
    «Деревенские частушки»

    Где в мире найдем мы пример, подобный

    русской аграрной реформе? Почему не

    могло бы совершиться нечто подобное и

    среди тружеников промышленного дела?

    «Россия», 17 августа 1912 г.
    Над переулочком стал дождик частый крапать.
    Народ — кто по дворам, кто под навес бегом.
    У заводских ворот столкнулся старый лапоть
    С ободранным рабочим сапогом.
    «Ну что, брат лапоть, как делишки?» —
    С соседом речь завел сапог.
    «Не говори… Казнит меня за что-то бог:
    Жена больна и голодны детишки…
    И сам, как видишь, тощ,
    Как хвощ…
    Последние проели животишки…»
    «Что так? Аль мир тебе не захотел помочь?»
    «Не, мира не порочь.
    Мир… он бы, чай, помог… Да мы-то не миряне!»
    «Что ж? Лапти перешли в дворяне?»
    «Ох, не шути…
    Мы — хуторяне».
    «Ахти!
    На хутора пошел?! С ума ты, что ли, выжил?»
    «Почти!
    От опчества себя сам сдуру отчекрыжил!
    Тупая голова осилить не могла,
    Куда начальство клонит.
    Какая речь была: «Вас, братцы, из села
    Никто не гонит.
    Да мир ведь — кабала! Давно понять пора:
    Кто не пойдет на хутора,
    Сам счастье проворонит.
    Свое тягло
    Не тяжело
    И не надсадно,
    Рукам — легко, душе — отрадно.
    Рай — не житье: в мороз — тепло,
    В жару — прохладно!»
    Уж так-то выходило складно.
    Спервоначалу нам беда и не в знатье.
    Поверили. Изведали житье.
    Ох, будь оно неладно!
    Уж я те говорю… Уж я те говорю…
    Такая жизнь пришла: заране гроб сколотишь!
    Кажинный день себя, ослопину, корю,
    Да что?! Пропало — не воротишь!
    Теперя по местам по разным, брат, пойду
    Похлопотать насчет способья».
    Взглянув на лапоть исподлобья,
    Вздохнул сапог: «Эхма! Ты заслужил беду.
    Полна еще изрядно сору
    Твоя плетеная башка.
    Судьба твоя, как ни тяжка,
    Тяжеле будет, знай, раз нет в тебе «душка»
    Насчет отпору.
    Ты пригляделся бы хоть к нам,
    К рабочим сапогам.
    Один у каши, брат, загинет.
    А вот на нас на всех пусть петлю кто накинет!
    Уж сколько раз враги пытались толковать:
    «Ох, эти сапоги! Их надо подковать!»
    Пускай их говорят. А мы-то не горюем.
    Один за одного мы — в воду и в огонь!
    Попробуй-ка нас тронь.
    Мы повоюем!»

    1912


    Кларнет и рожок

    Однажды летом
    У речки, за селом, на мягком бережку
    Случилось встретиться пастушьему рожку
    С кларнетом.
    «Здорово!» — пропищал Кларнет.
    «Здорово, брат, — рожок в ответ, —
    Здорово!
    Как вижу — ты из городских…
    Да не пойму: из бар аль из каких?»
    «Вот это ново, —
    Обиделся кларнет. — Глаза вперед протри
    Да лучше посмотри,
    Чем задавать вопрос мне неуместный.
    Кларнет я, музыкант известный.
    Хоть, правда, голос мой с твоим немного схож,
    Но я за свой талант в места какие вхож?!
    Сказать вам, мужикам, и то войдете в страх вы.
    А все скажу, не утаю:
    Под музыку мою
    Танцуют, батенька, порой князья и графы!
    Вот ты свою игру с моей теперь сравни:
    Ведь под твою — быки с коровами одни
    Хвостами машут!»
    «То так, — сказал рожок, — нам графы не сродни.
    Одначе помяни:
    Когда-нибудь они
    Под музыку и под мою запляшут!»

    1912


    Размахнулся б я басней задорною…

    Задержаны и арестованы три народных

    певца, распевающих по дворам песни

    революционного содержания.

    Размахнулся б я басней задорною,
    Распростясь на минуту с кручиною,
    Да боюсь, чтобы слезы не брызнули
    Под веселой личиною.
    А и спел бы я, братцы, вам песенку
    Обо всем, что на сердце скрывается,
    Да не всякая песенка
    До конца допевается.

    1912


    Бунтующие зайцы[198]

    Взбежавши на пригорок,
    Зайчишек тридцать — с