Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ТРАГЕДИЯ РУССКОГО ОФИЦЕРСТВА
    С. В. ВОЛКОВ


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Предисловие
  • Глава I. Русский офицерский корпус в 1917 году
  • Глава II. Офицеры и разложение фронта
  • Глава III. Офицерство после катастрофы русской армии
  • Глава IV. Офицерство в Белом движении
  • Глава V. Офицеры в армиях лимитрофных государств
  • Глава VI. Бывшие офицеры на службе у большевиков
  • Глава VII. Судьбы русского офицерства после гражданской войны
  • Заключение
  • Таблицы
  • Об Авторе

    Предисловие

    В своей предыдущей книге[1] я попытался дать очерк истории русского офицерского корпуса со времени зарождения регулярной русской армии до революции. Настоящая книга является как бы продолжением ее, повествуя о трагической судьбе русского офицерства после катастрофы 1917 года. В ходе Первой мировой войны русский офицерский корпус очень сильно изменил свое лицо по сравнению с довоенным временем, и далеко не был уже той сплоченной силой, которая обеспечивала внутреннюю и внешнюю безопасность страны на протяжении столетий. Поэтому далеко не все его представители приняли участие в борьбе за российскую государственность против коммунистического Интернационала в годы гражданской войны, предпочтя по соображениям личного порядка отречься от своего прошлого и профессии и остаться в стороне от нее, а многие (пусть в большинстве и по принуждению) даже сражались на стороне разрушителей России против своих недавних сослуживцев. Трагедия русского офицерства связана, таким образом, не только с гибелью его лучших представителей и его исчезновением как исторического явления и, но и с этими печальными обстоятельствами.

    Но, как бы там ни было, судьбы российского офицерства заслуживают внимания, даже если бы в них не было ничего исторически поучительного: оно было достаточно ярким явлением и сыграло слишком большую роль в нашей истории, чтобы не вызывать интереса. Данная книга представляет собой общий очерк истории российского офицерства после гибели исторической России, в котором прослеживаются основные типы судеб его представителей, оказавшихся в тех или иных армиях или вне их и делается попытка определить хотя бы приблизительно численность этих групп офицерства, на том уровне, на котором это сегодня возможно.

    При обилии публикаций о судьбе отдельных представителей и иногда групп русского офицерского корпуса, обобщающего труда на эту тему не создано даже в зарубежной русской военной литературе (излишне говорить, что при коммунистическом режиме ничего подобного появиться в принципе не могло). Однако в эмиграции было создано множество трудов, освещающих участие офицерства в гражданской войне и его положения за рубежом, которые можно разделить на следующие группы:

    1) капитальные военно-исторические труды, посвященные революции и гражданской войне,

    2) подробные истории отдельных белых частей (содержащие многочисленные сведения об их составе и потерях),

    3) истории и памятки отдельных полков и учебных заведений русской армии, созданные, как правило, в соответствующих полковых объединениях и содержащие главы об участии этих частей в гражданской войне, а также списки их офицеров — расстрелянных, убитых и состоящих в объединениях за рубежом, которые в условиях отсутствия сводных данных позволяют наглядно представить себе судьбы офицерства,

    4) работы, посвященные отдельным операциям и эпизодам гражданской войны и эмигрантской жизни,

    5) мемуары руководителей Белого движения,

    6) воспоминания рядовых офицеров и иных участников событий. В совокупности они дают достаточно полную картину судеб той части офицерства, которая сражалась в белых армиях и оказалась в эмиграции.

    Советские авторы писали лишь о той части бывших офицеров, которая служила большевикам (как они выражались, «перешла на сторону Советской власти»), причем исключительно с целью подтвердить таким образом «историческую правоту дела коммунистической партии» (изучение судеб этих офицеров никогда не было самоцелью). Следует заметить, что освещение роли этой группы офицерства в советской литературе определялось не только особенностями идеологической линии на данный момент, но и субъективной позицией авторов. Среди последних были и люди, относившиеся к офицерству весьма благожелательно (обычно и генетически с ними связанные). Такие, ратуя за благосклонное отношение к офицерам (а тем самым и шире — к досоветской традиции) не могли в советских условиях сказать о них доброе слово иначе, как всячески подчеркивая и преувеличивая массовость и добровольность службы большевикам офицерства и вообще старой интеллигенции (тогда как правоверные коммунисты, напротив, стремились принизить роль «чуждого элемента»). Ибо тогда советская власть казалась вечной и незыблемой, а шельмуемое офицерство с точки зрения его доброжелателей нуждалось в «оправдании». В период же ослабления коммунистического режима это стремление стало совпадать и с официальной идеологической линией. В условиях, когда в общественном сознании престиж советского режима упал, а русского офицерства (как и всей досоветской традиции) вырос, факт службы офицеров советам как бы «оправдывал» уже не офицеров, а, наоборот, — советскую власть. Обычно они оперируют отдельными цифрами, (восходящими к одному и тому же источнику или же совершенно недостоверными) и именами (на уровне примеров) и представляют интерес лишь с точки зрения отношения к этому вопросу в идеологическом плане. Единственным исключением является книга А. Г. Кавтарадзе[2], хотя по обстоятельствам издания и выдержанная в указанном выше идеологическом духе, но совершенно не похожая на советские работы ни по методологии, ни по обстоятельности (автора интересовало не столько прославление советской власти, сколько выяснение роли служивших ей офицеров, и он работал на базе составленной им картотеки генералов и старших офицеров).

    Следует заметить, что каких-либо сводных цифровых данных по судьбам офицерства никогда не составлялось и не существует ни в литературе, ни в архивных материалах. Имеются данные лишь единовременных учетов по тем или иным армиям, соединениям, частям, обществам и т. д., количественные сведения по мобилизациям, потерям (опять же на отдельные даты или по отдельным частям) и т. д., которыми и приходилось руководствоваться. В упомянутых выше печатных источниках и архивах (т. н. «Пражском», вывезенном в 1945 г. в СССР и ныне переданном в ГАРФ и частично в ЦГАСА, архиве РОВСа в Джорданвилле), а также материалах, переданных мне частными лицами, содержатся многие десятки тысяч имен офицеров; значительный материал того же рода (в виде списков убитых, раненых, произведенных, мобилизованных офицеров) содержится в белых и советских газетах времен гражданской войны. Эти сведения (использованные мной для составления базы данных по русскому офицерскому корпусу) также позволяют судить о величине и доле групп офицерства с той или иной судьбой. Надо сказать, что не все аспекты проблемы могут быть освещены с равной степенью полноты и достоверности. Если определение числа офицеров белых армий и оказавшихся в эмиграции, а также служивших в Красной армии во время гражданской войны по имеющимся материалам не представляет особой сложности (вплоть до того, что большинство их известно поименно)[3], то о числе погибших от красного террора и о судьбах оставшихся в России (как белых, так и служивших у большевиков) судить, в общем, достаточно сложно, ибо архивы советских репрессивных органов до сих пор остаются недоступны.

    Разумеется, здесь нет возможности говорить о судьбе отдельных офицеров и называть сколько-нибудь значительное число имен (конкретные лица упоминаются, как правило, в тех случаях, когда их роль была особенно существенна или показательна). Для этого, впрочем, сейчас ведется работа по подготовке трудов иного рода — справочников, словарей и баз данных, учитывающих по возможности всех лиц офицерского состава русской армии. К настоящему времени автор, в частности, располагает материалами для словаря участников Белого движения, охватывающими более 70 тыс. лиц, и картотекой на офицеров, призванных в Красную Армию (около 20 тыс. лиц). Кроме того, создается база данных, учитывающая всех лиц офицерского состава русской армии. Некоторые исследователи заняты поэтапным составлением мартиролога русского офицерства. Содержащиеся в них сведения, будучи со временем статистически обработаны, прояснят, конечно, вопрос с максимально возможной полнотой.

    Глава I. Русский офицерский корпус в 1917 году

    Изменения в численности и составе офицерства, вызванные годами войны, были огромны. На начало войны русская армия насчитывала свыше 40 тыс. офицеров, еще около 40 тыс. было призвано по мобилизации. После начала войны военные училища перешли на сокращенный курс обучения (3–4 месяца, специальные — полгода), и их выпускники как офицеры военного времени производились не в подпоручики, а в прапорщики; с декабря 1914 г. так выпускались все офицеры. Кроме того, было открыто более 40 школ прапорщиков с таким же сроком обучения. Наконец, свыше 30 тыс. человек были произведены непосредственно из вольноопределяющихся (лиц с правами на производство по гражданскому образованию) и унтер-офицеров и солдат за боевые отличия.

    В общей сложности за войну было произведено в офицеры около 220 тыс. человек (в т. ч. 78581 чел из военных училищ и 108970 из школ прапорщиков), то есть за три с лишним года больше, чем за всю историю русской армии до мировой войны. Учитывая, что непосредственно после мобилизации (до начала выпуска офицеров военного времени) численность офицерского корпуса составила примерно 80 тыс. человек, общее число офицеров составит 300 тысяч. Из этого числа следует вычесть потери, понесенные в годы войны. Непосредственные боевые потери (убитыми, умершими от ран на поле боя, ранеными, пленными и пропавшими без вести) составили свыше 70 тыс. человек (71298, в т. ч. 208 генералов, 3368 штаб — и 67772 обер-офицера, из последних 37392 прапорщика)[4].

    Однако в это число, с одной стороны, входят оставшиеся в живых и даже вернувшиеся в строй (только в строй вернулось до 20 тысяч[5]), а с другой, не входят погибшие от других причин (несчастных случаев, самоубийств) и умершие от болезней. Поэтому, чтобы выяснить, сколько офицеров оставалось в живых к концу 1917 г., следует определить приблизительное число погибших (убитых, умерших в России и в плену и пропавших без вести). Число убитых и умерших от ран по различным источникам колеблется от 13,8 до 15,9 тыс. чел., погибших от других причин (в т. ч. в плену) — 3,4 тыс., оставшихся на поле сражения и пропавших без вести — 4,7 тыс., то есть всего примерно 24 тыс. человек. Таким образом, к концу войны насчитывалось около 276 тыс. офицеров, из которых к этому времени 13 тыс. еще оставались в плену, а 21–27 тыс. по тяжести ранений не смогли вернуться в строй. Подчеркну еще раз, что нас интересуют все офицеры (а не только бывшие в строю к моменту революции), поскольку когда в дальнейшем будет идти речь о численности погибших от террора, эмигрировавших, воевавших в белых и красной армиях, то в это число входят и те, кто был в начале 1918 г. в плену и те, кто находился в России вне рядов армии. Так что цифра 276 тысячи офицеров (считая и еще не вернувшихся в строй) выглядит наиболее близкой к истине и едва ли может вызывать возражения[6].

    Эта цифра полностью согласуется с тем, что нам известно о численности офицерского корпуса Действующей армии (она охватывала 70–75 % всех офицеров). На 1 января 1917 в ней было 145916 офицеров и 48 тыс. военных чиновников[7], сведения по состоянию на 1 марта, 1 мая и 25 октября 1917 г. см. в табл. 1, 2, 3, 4[8]. Флот в конце 1917 г. (там не было больших потерь) насчитывал примерно 6 тыс. офицеров (70 % из них приходилось на Балтийский флот), причем 80 % были в чине не выше лейтенанта. К январю 1918 г. на флоте числился 8371 офицер (54 адмирала, 135 генералов, 1160 капитанов 1 и 2 ранга, полковников и подполковников, 4065 старших лейтенантов, лейтенантов, мичманов, капитанов, штабс-капитанов, поручиков и подпоручиков, 2957 мичманов военного времени и прапорщиков)[9]. Численность врачей и иных военных чиновников (увеличившаяся почти вдвое за вторую половину 1917 г.) составляла около 140 тыс. человек.

    Огромные изменения в численности офицерского корпуса сами по себе предполагают коренную ломку всех привычных его характеристик, но еще более усугубилось это тем обстоятельством, что масса потерь не распределялась пропорционально между кадровыми и произведенными за войну офицерами; основная ее часть приходится как раз на первых: из 73 тыс. боевых потерь 45,1 тыс. падает на 1914–1915 гг., тогда как на 1916 г. — 19,4 и на 1917 г. — 8,5. То есть едва ли не весь кадровый офицерский состав выбыл из строя уже за первый год войны. Понятно, что к 1917 г. это были уже совсем другие офицеры, чем их себе обычно представляют. К концу войны во многих пехотных полках имелось всего по 1–2 кадровых офицера, в других в лучшем случае ими был обеспечено батальонное звено, в среднем приходилось по 2–4 кадровых офицера на полк[10]. Ротами (а во множестве случаев и батальонами) повсеместно командовали офицеры военного времени, многие из которых к этому времени стали поручиками и штабс-капитанами, а некоторые даже и капитанами (в подполковники офицеры военного времени как не получившие полного военного образования не могли производится). С начала войны офицерский корпус сменился на 7/8, в пехотных частях сменилось от 300 до 500 % офицеров, в кавалерии и артиллерии — от 15 до 40 %[11].

    В результате наиболее распространенный тип довоенного офицера потомственный военный (во многих случаях и потомственный дворянин), носящий погоны с десятилетнего возраста — пришедший в училище из кадетского корпуса и воспитанный в духе безграничной преданности престолу и отечеству, практически исчез. В кавалерии, артиллерии и инженерных войсках (а также на флоте) положение было лучше. Во-первых, вследствие относительно меньших потерь в этих родах войск, и во-вторых, потому что соответствующие училища комплектовались все годы войны выпускниками кадетских корпусов в наибольшей степени. Это обстоятельство, как мы увидим впоследствии, очень ярко сказалось на поведении офицеров кавалерии, артиллерии и инженерных войск во время гражданской войны. Однако эти рода войск вместе взятые составляли крайне незначительную часть армии.

    Из кого же состоял в результате к 1917 году офицерский корпус? Можно констатировать, что он в общем соответствовал сословному составу населения страны. До войны (1912 г.) 53,6 % офицеров (в пехоте — 44,3) происходили из дворян, 25,7 — из мещан и крестьян, 13,6 — из почетных граждан, 3,6 — из духовенства и 3,5 — из купцов. Среди же выпускников военных училищ военного времени и школ прапорщиков доля дворян никогда не достигает 10 %, а доля выходцев из крестьян и мещан постоянно растет (а большинство прапорщиков было произведено именно в 1916–1917 гг.). Свыше 60 % выпускников пехотных училищ 1916–1917 гг. происходило из крестьян[12]. Ген. Н. Н. Головин свидетельствовал. что из 1000 прапорщиков, прошедших школы усовершенствования в его армии (7-й) около 700 происходило из крестьян, 260 из мещан, рабочих и купцов и 40 из дворян[13].

    Офицерский корпус к этому времени включал в себя всех образованных людей в России, поскольку практически все лица, имевшие образование в объеме гимназии, реального училища и им равных учебных заведений и годные по состоянию здоровья были произведены в офицеры. Кроме того, в составе офицерского корпуса оказалось несколько десятков тысяч людей с более низким уровнем образования. После февральского переворота были к тому же отменены всякие ограничения (касавшиеся иудаистов) и по вероисповедному принципу (с 11 мая 1917 г., когда начались выпуски поступивших в учебные заведения после февраля, было выпущено 14700 человек из военных училищ и 20115 из школ прапорщиков, а всего произведено около 40 тыс. офицеров)[14].

    Социальную свою специфику офицерский корпус, таким образом, полностью утратил. Качественный его уровень катастрофически упал: прапорщики запаса и абсолютное большинство офицеров ускоренного производства были по своей сути совсем не военными людьми, а производимые из унтер-офицеров, имея неплохую практическую подготовку и опыт войны, не обладали ни достаточным образованием, ни офицерской идеологией и понятиями. Однако, поскольку традиции воинского воспитания в военно-учебных заведениях не прерывались, нельзя сказать, чтобы офицерство радикально изменилось по моральному духу и отношению к своим обязанностям. Подавляющее большинство офицеров военного времени не менее жертвенно выполняли свой долг, чем кадровые офицеры, и гордились своей принадлежностью к офицерскому корпусу. Как вспоминал один из них: «Подумать только — большинство из нас — народные учителя, мелкие служащие, небогатые торговцы, зажиточные крестьяне… станут «ваше благородие»… Итак, свершилось. Мы — офицеры… Нет-нет да и скосишь глаз на погон. Идущих навстречу солдат мы замечаем еще издали и ревниво следим, как отдают они честь»[15]. Часто это чувство у людей, едва ли могших рассчитывать получить офицерские погоны в обычных условиях, было даже более обостренным, и нежелание с ними расставаться дорого обошлось многим из них после большевистского переворота. При этом, как отмечал Н. Н. Головин, вследствие больших возможностей устроиться в тылу, «в состав младших офицеров войсковых частей Действующей армии приходил только тот интеллигент, который устоял от искушения «окопаться в тылу»; таким образом, в среде молодых поколений нашей интеллигенции создавался своего рода социальный отбор наиболее патриотично и действенно настроенного элемента, который и собирался в виде младших офицеров Действующей армии»[16].

    Но при столь огромном количественном росте офицерский корпус не мог не наполнится и массой лиц не просто случайных (таковыми было абсолютное большинство офицеров военного времени), но совершенно чуждых и даже враждебных ему и вообще российской государственности. Если во время беспорядков 1905–1907 гг. из 40 тысяч членов офицерского корпуса, спаянного единым воспитанием и идеологией не нашлось и десятка отщепенцев, примкнувших к бунтовщикам, то в 1917 г. среди почти трехсоттысячной офицерской массы оказались, естественно, не только тысячи людей, настроенных весьма нелояльно, но и многие сотни членов революционных партий, ведших соответствующую работу. Любопытно, что хотя для современников самых разных взглядов характер изменений в составе офицерского корпуса был совершенно очевиден (эсер В. Шкловский писал: «Это не были дети буржуазии и помещиков… Офицерство почти равнялось по своему качественному и количественному составу всему тому количеству хоть немного грамотных людей, которое было в России. Все, кого можно было произвести в офицеры, были произведены. Грамотный человек не в офицерских погонах был редкостью.», а ген. Гурко с пренебрежением говорил о «новом офицерстве, вышедшем из среды банщиков и приказчиков»), большевистская пропаганда представляла его в виде суррогата «классовых врагов рабочих и крестьян», а Ленин писал, что он «состоял из избалованных и извращенных сынков помещиков и капиталистов».

    Глава II. Офицеры и разложение фронта

    Прежде, чем перейти к описанию судеб офицерского корпуса во время гражданской войны, следует остановиться на положении офицеров после февральского переворота, ибо оно, во-первых, оказало огромное влияние на настроение и дальнейшую позицию офицерства, во-вторых, выявило в его среде те силы, которые затем проявили себя во время гражданской войны, и, наконец, потому что русскому офицерству враги российской государственности объявили войну уже тогда, и для него гражданская война началась фактически с тех февральских дней. То, что было пережито офицерами в те месяцы, никогда не могло изгладится из их памяти и нашло отражение во множестве воспоминаний. Не имея возможности привести все или хотя бы часть содержащихся в них фактов, мы ограничимся здесь лишь некоторыми типичными и красноречивыми примерами из официальных документов[17].

    Март-август

    События 27–28 февраля и последующее отречение императора Николая II от престола открыли дорогу потоку ненависти и насилия и стали началом Голгофы русского офицерства. На улицах Петрограда повсеместно происходили задержания, обезоруживания и избиения офицеров, некоторые были убиты. Когда сведения о событиях в столице дошли до фронтов, особенно после обнародования пресловутого «Приказа № 1» Петроградского совета, там началось то же самое. Какое влияние это оказало сразу же на боеспособность армии, свидетельствует телеграмма главкома Северного фронта начальнику штаба Главковерха от 6 марта: «Ежедневные публичные аресты генеральских и офицерских чинов, производимые при этом в оскорбительной форме, ставят командный состав армии, нередко георгиевских кавалеров, в безвыходное положение. Аресты эти произведены в Пскове, Двинске и других городах. Вместе с арестами продолжается, особенно на железнодорожных станциях, обезоружение офицеров, в т. ч. едущих на фронт, где эти же офицеры должны будут вести в бой нижних чинов, товарищами которых им было нанесено столь тяжкое и острое оскорбление, и притом вполне незаслуженное. Указанные явления тяжко отзываются на моральном состоянии офицерского состава и делают совершенно невозможной спокойную, энергичную и плодотворную работу, столь необходимую ввиду приближения весеннего времени, связанного с оживлением боевой деятельности»[18].

    Особенно трагический оборот приняли события на Балтийском флоте. В Кронштадте толпа матросов и солдат схватила главного командира Кронштадтского порта адмирала Вирена, сорвала с него погоны и, избивая, повела на площадь, где и убила, а труп бросила в овраг. Начальник штаба Кронштадтского порта адмирал Бутаков, потомок известного русского флотоводца. будучи окружен толпой, отказался отречься от старого строя и тут же был немедленно убит. 3 марта был убит командир 2-й бригады линкоров адмирал Небольсин, на следующий день та же участь постигла и командующего Балтийским флотом адмирала Непенина. От рук взбунтовавшихся матросов пали также комендант Свеаборгской крепости Протопопов, командиры 1 и 2-го флотских экипажей Стронский и Гирс, командир линейного корабля «Император Александр II» Повалишин, командир крейсера «Аврора» Никольский, командиры кораблей «Африка», «Верный», «Океан», «Рында», «Меткий», «Уссуриец» и другие морские и сухопутные офицеры. К 15 марта Балтийский флот потерял 120 офицеров, из которых 76 убито (в Гельсингфорсе 45, в Кронштадте 24, в Ревеле 5 и в Петрограде 2). В Кронштадте, кроме того, было убито не менее 12 офицеров сухопутного гарнизона. Четверо офицеров покончили жизнь самоубийством и 11 пропали без вести. Всего, таким образом, погибло более 100 человек[19]. На Черноморском флоте также было убито много офицеров во главе с вице-адмиралом П. Новицким, трупы которых с привязанным к ногам балластом сбрасывались в море; имелись и случаи самоубийства (напр. мичман Фок с линкора «Императрица Екатерина II»).

    На сухопутном фронте тоже происходило немало эксцессов. Цензура часто перехватывала солдатские письма такого вот содержания: «Здесь у нас здорово бунтуют, вчера убили офицера из 22-го полка и так много арестовывают и убивают». В 243-м пехотном полку, убив командира, солдаты устроили массовое избиение офицеров, в одном из гусарских полков были убиты предварительно арестованные ген. граф Менгден, полковник Эгерштром и ротмистр граф Клейнмихель. Очевидец описывает это так: «Двери карцера были взломаны, и озверелая толпа солдат бросилась на арестованных. Граф Менгден был сразу убит ударом приклада по голове, а Эгерштром и Клейнмихель подняты на штыки и потом добиты прикладами». Убийства происходили и в тыловых городах, так, в Пскове погиб полковник Самсонов, в Москве — полковник Щавинский (его труп толпа бросила в Яузу), в Петрограде — офицер 18 драгунского полка кн. Абашидзе и др. Не в силах вынести глумления солдат, некоторые офицеры стрелялись. Вот типичная сценка тех дней: «… поручик Дедов что-то сказал, озлобленные солдаты его окружили, грозили. Дедов, припертый к стене, выхватил револьвер и застрелился»[20].

    В апреле-мае было уволено огромное число командующих генералов. За несколько недель было устранено 143 старших начальника, в т. ч. 70 начальников дивизий[21]. Высшее военное руководство было терроризировано и многие из оставшихся на постах не решались противодействовать развалу. К середине мая, после окончания гучковской «чистки» из 40 командующих фронтами, армиями и их начальников штабов только 14 имели мужество открыто бороться с «демократизацией», тогда как 15 ее поощряли и 11 оставались нейтральны. Впоследствии (с 1918 г.) 19 из них сражались в белых армиях (в т. ч. 10 боровшихся против демократизации, 7 нейтральных и 2 поощрявших), 14 не участвовало в борьбе (3, 4 и 7 соответственно) и 7 служили у большевиков (в т. ч. 1 противник демократизации и 6 поощрявших ее)[22].

    После февраля положение офицеров превратилось в сплошную муку, так как антиофицерскую пропаганду большевиков, стоявших на позициях поражения России в войне, ничто отныне не сдерживало, и она велась совершенно открыто и в идеальных условиях. Желание офицеров сохранить боеспособность армии (а то, что идея прекращения войны была для массового офицера синонимом гибели России, было психологически совершенно естественно[23]), наталкивалось на враждебное отношение солдат, распропагандированных большевистскими агитаторами, апеллировавшими к их шкурным инстинктам и вообще самым низменным сторонам человеческой натуры. Но до лета абсолютное большинство рядового офицерства оставалось еще единым и готовым противодействовать развалу. По заявлению Брусилова на заседании 2 мая, «15–20 % офицеров быстро приспособились к новым порядкам по убеждению. Часть офицеров начала заигрывать с солдатами, послаблять и возбуждать против своих товарищей. Большинство же, около 75 % не умело приспособиться сразу, обиделось, спряталось в свою скорлупу и не знает, что делать.» Ген. Драгомиров отмечал, что «ужасное слово «приверженцы старого режима» выбросило из армии лучших офицеров… много офицеров, составлявших гордость армии, ушли в резерв только потому, что старались удержать войска от развала… Недостойно ведет себя лишь очень незначительная часть офицеров, стараясь захватить толпу и играть на ее низменных чувствах»[24].

    «Рядовое офицерство, несколько растерянное и подавленное, чувствовало себя пасынками революции и никак не могло взять надлежащий тон с солдатской массой. А на верхах, в особенности среди Генерального штаба, появился уже новый тип оппортуниста, слегка демагога, старавшийся угождением инстинктам толпы стать ей близким, нужным и на фоне революционного безвременья открыть себе неограниченные возможности военно-общественной карьеры. Следует, однако, признать, что в то время еще военная среда оказалась достаточно здоровой, ибо, не взирая на все разрушающие эксперименты, которые над ней производили, не дала пищи этим росткам. Все лица подобного типа, как, например, молодые помощники военного министра Керенского, а также генералы Брусилов, Черемисов, Бонч-Бруевич, Верховский, адмирал Максимов и др. не смогли укрепить своего влияния и положения среди офицерства»[25].

    Но если большевики были откровенными врагами российской государственности, и их деятельность находила в глазах офицерства, по крайней мере, логичное объяснение, то едва ли не тяжелей воспринималась им предательское поведение по отношению к офицерскому корпусу деятелей Временного правительства. Последние, особенно Керенский, одной рукой побуждали офицерство агитировать в пользу верности союзникам и продолжения войны, а другой — охотно указывали на «военщину» как на главного виновника ее затягивания. Призыв ген. Деникина: «Берегите офицера! Ибо от века и доныне он стоит верно и бессменно на страже русской государственности. Сменить его может только смерть!»[26] — остался гласом вопиющего в пустыне. Такая политика сбивала офицеров с толку, лишала точки опоры и отдавала на растерзание распропагандированной большевиками солдатской массе. Естественно, она не могла вызвать ничего, кроме недоумения, горечи и недоверия к правительству.

    Эксцессы, между тем, не прекращались. Как отмечал в рапорте начальнику штаба Северного фронта генкварт 5 армии, «причиной эксцессов следует считать приказы Совета рабочих депутатов». Случаи отказа идти в наступление и повиноваться начальникам становятся повсеместными и постоянными, не прекращались и аресты, многие офицеры были отстранены от занимаемых должностей. Командир 2-го Кавказского корпуса в рапорте военному министру упоминает о просьбе командира 704-го полка полковника Кириловича, который, не имея возможности управиться с полком и не желая оставлять службу во время войны, подал рапорт о продолжении службы рядовым. Подобные настроения и стремления наблюдались в то время у многих офицеров. В условиях продолжения военных действий брожение в армии тяжело сказывалось на ее положении. В приказе военного министра от 28 апреля отмечалось: «Люди, ненавидящие Россию и несомненно стоящие на службе наших врагов, проникли в действующую армию и, по-видимому, выполняя их требования, проповедуют необходимость окончить войну как можно скорее. Одновременно с этим в стране идет усиленный призыв к непослушанию и погромам, причем эти преступные призывы проникают и в армию, стремясь посеять в ней раздор и вызвать анархию»[27].

    Отношение к офицерам продолжало ухудшаться, о чем свидетельствуют многочисленные факты из донесений командиров частей и соединений: «17 мая солдатами 707-го полка убит начальник 177-й пехотной дивизии ген. Я. Я. Любицкий… 18 мая с командира роты 85-го пехотного полка, прапорщика Удачина сорваны погоны, 19 мая арестованы начальник 7-й Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Богданович, командир 26-го Сибирского стрелкового полка полковник Шершнев и командир батальона этого полка… 23 мая возбужденная толпа солдат 650-го полка арестовала командира полка и 7 офицеров, сорвав с них погоны, причем штабс-капитану Мирзе были нанесены несколько ударов по лицу, а подпоручика Улитко жестоко избили и оставили на дороге лежащим без сознания… 7 июня в Уфе арестованные офицеры 103-го полка жестоко избиты и ограблены… 15 июня в Ахалцихе убит врач Молчанов, 18 июня в 671-м пехотном полку арестован подполковник Курчин, в 58-м Сибирском стрелковом полку — командир полка, 23 июня в 16-м пехотном полку полковник Михайлов… в районе Пернова убиты командир 539-го полка полковник Остапенко, один из командиров позиционных батарей Балтийского побережья и начали срывать погоны с офицеров, в 540-м полку ранен командир полковник Селиванов… 2 июля толпа солдат учинила самосуд над поручиком 78-го Сибирского стрелкового полка Антоновым… в 673-м полку часть офицеров подверглась насилию и, опасаясь расправы, ушла в штаб дивизии, в 699-м полку офицерам заявляют в лицо, что их ожидает кровавая расправа… 12 июля убит комиссар 1-го Сибирского корпуса поручик Романенко (когда он уезжал, раздались выстрелы, он упал с лошади, разъяренная толпа набросилась и прикончила штыками, изуродовав труп), 18 июля убит прикладами подполковник 463-го полка Фрейлих… в 56-м запасном пехотном полку убит полковник Стрижевский». 4 июля толпой солдат был убит командующий 22-м гренадерским полком подполковник Рыков, уговаривавший полк идти на позицию[28].

    Атмосферу в частях хорошо характеризует такая, например, телеграмма, полученная 11 июня в штабе дивизии из 61-го Сибирского стрелкового полка: «Мне и офицерам остается только спасаться, т. к. приехал из Петрограда солдат 5-й роты, ленинец. В 16 часов будет митинг. Уже решено меня, Морозко и Егорова повесить. Офицеров разделить и разделаться. Я еду в Лошаны. Без решительных мер ничего не будет. Много лучших солдат и офицеров уже бежало. Полковник Травников.» Ситуация осложнялась и погромами винных складов в ближайшем тылу (в одном из сообщений о таковом в Оргееве говорилось, что там «воцарились пьянство, вакханалия, полная анархия, торжество темных сил»). Характерной приметой времени стала получившая распространение в офицерской среде песня «Молитва офицера», в которой были такие строки[29]:

    На родину нашу нам нету дороги,
    Народ наш на нас же, на нас же восстал.
    Для нас он воздвиг погребальные дроги
    И грязью нас всех закидал.
    … Когда по окопам от края до края
    Отбоя сигнал прозвучит,
    Сберется семья офицеров родная
    Последнее дело свершить.
    Тогда мы оружье свое боевое,
    Награды, что взяты в бою,
    Глубоко зароем под хладной землею
    И славу схороним свою…

    С начала лета все чаще стало проявляться отсутствие единства среди офицеров, что было неудивительным по изложенным выше причинам. Уже в это время значительную роль в эксцессах играли большевистски настроенные офицеры, подстрекавшие солдат к неповиновению. В рапорте командира 37-го армейского корпуса командующему 5-й армией, в частности, говорилось: «Необходимо отметить, что состав офицеров далеко не обладает сплоченностью это механическая смесь лиц, одетых в офицерскую форму, лиц разного образования, происхождения, обучения, без взаимной связи, для которых полк «постоялый двор». Кадровых офицеров на полк — 2–3 с командиром полка, причем последний меняется очень часто «по обстоятельствам настоящего времени». То же происходит с кадровыми офицерами, которые уходят, не вынося развала порядка и дисциплины, нередко под угрозой солдат. Среди столь пестрого состава офицеров немудрено и появление провокаторов и демагогов, желающих играть роль в полку в надежде стать выборным командиром. Такие типы нередко попадают в комитеты, раздувая рознь между солдатами и офицерами в своекорыстных видах»[30].

    Действительно, такие офицеры имелись едва ли не во всех частях. (В донесениях называются, в частности, прапорщики Карахан в 6-м корпусе, Лавский в 1-м Туркестанском корпусе, Ремнев во 2-й Кавказской гренадерской дивизии, Семин в 74-й дивизии, Флеровский в 735-м полку, Дмитриев в 172-м, Свистедка в 157-м, Захаров в 297-м, Сухоребров в 332-м, Кокорев, Колосун-Пышинский в 462-м, Рогальский и Васильев в 540-м, Юшкевич в 423-м, Жук в 17-м Сибирском, Эрасмус в лейб-гвардии Гренадерском, Стасиков, Ляй в 1-м Сибирском запасном, Пономарев и Тишаев в 7-м Сибирском запасном, Никонович в 8-м Сибирском запасном, Клячкин и Сырнев в 26-м стрелковом, Копавин в 25-м Туркестанском стрелковом, Лансберг в 3-м Финляндском стрелковом, подпоручики Филиппов в 650-м, Телегин в 243-м, Лукьяновский в 296-м, Сергаско в 300-м, Сокольский в 707-м, Стружинский во 2-м Кавказском стрелковом, Найдовский в 42-м корпусе, поручики Клепинин в 439-м, Кондратюк в 614-м, Хаустов в 436-м (издатель «Окопной правды»), Перфильев, Корзунь в 762-м, Сердуль в 332-м, Муратов в 6-м гренадерском, Чайка в штабе 10-го корпуса, Луканин в 6-й армии, штабс-капитаны Дзевалтовский-Гинтовт в лейб-гвардии Гренадерском, Вышгородский в 332-м, Михайлов в 80-м Сибирском, Основин во 2-м Кавказском стрелковом, капитан Собецкий в 11-м Особом, врач Данилов в 7-м этапном батальоне.)

    В противовес им и с целью сплочения офицерства перед лицом угрозы истребления стали создаваться офицерские организации и союзы. Наконец в мае в Ставке образовался Главный комитет Всероссийского союза офицеров. В апреле в Петрограде ген. бар. П. Н. Врангелем и гр. А. П. Паленом была создана тайная военная организация, могущая рассчитывавшая на целый ряд воинских частей и организовавшая ряд офицерских дружин[31]. Но далеко не все представители даже старшего комсостава оказались на высоте положения. «Непротивление было всеобщее. Тяжело было видеть офицерские делегации Ставки, во главе с несколькими генералами, плетущиеся в колонне манифестантов, праздновавших 1-ое мая, — в колонне, среди которой реяли и большевистские знамена, и из которой временами раздавались звуки Интернационала… Зачем? Во спасение Родины или живота своего?… Начало съезжаться также множество рядового офицерства, изгоняемого товарищами-солдатами из частей. Они приносили с собой подлинное горе, беспросветную и жуткую картину страданий, на которые народ обрек своих детей, безумно расточая кровь и распыляя силы тех, кто охранял его благополучие»[32]. В Петрограде «с первых же дней среди членов союза возникла группа «приемлющих революцию», решивших на этой революции сделать себе карьеру… С ухватками дурного тона фата, полковник Гущин, читавший в это время лекции в академии, в первые же революционные дни появился на кафедре, разукрашенный красным бантом, и с пафосом заявил: «Маска снята, перед вами офицер-республиканец». Он говорил трескучие речи, бил себя в грудь и гаерствовал…»[33]. Вот портрет командира 20-го корпуса: «Это был типичный «перекрасившийся» генерал, блестящий кандидат в «революционные генералы», один из тех, кои начали заигрывать с солдатами и лебезить перед различными революционными представителями; к офицерам они относились по-прежнему строго и свысока и любили читать им нравоучения, особенно в присутствии солдат: «надо, господа, воспринять духовно смысл революции»… чем и без того ухудшали тяжелое положение офицерского состава»[34].

    Летнее наступление еще более ухудшило положение офицеров. В докладе помощника комиссара 1 гвардейского корпуса указывалось: «Положение офицеров чрезвычайно тяжелое. Офицеры подвергаются глумлению, постоянно живут под угрозой смерти. В Финляндском полку у офицеров отобраны лошади и личные вещи; за то, что офицеры высказывались за наступление, они были в течение двух дней лишены всякой пищи.» В донесении командующего 12 армией подчеркивается, что «с усилением большевистской пропаганды растет злобное отношение к офицерам, в которых видят единственное сдерживающее в армии начало и поборников порядка».

    Понятно, что в таких условиях на успех наступления рассчитывать не приходилось. Донесения с фронта рисуют крайне неприглядную картину, никогда ранее не возможную для русской армии: «Последующие волны атаки в некоторых случаях не вышли вовсе, несмотря на самоотверженный пример офицеров, потерпевших значительные потери». «Развращенные большевистской пропагандой, охваченные шкурными интересами, части явили невиданную картину предательства и измены родине. Дивизии 11-й и частью 7-й армии бежали под давлением в 5 раз слабейшего противника, отказываясь прикрывать свою артиллерию, сдаваясь в плен ротами и полками, оказывая полное неповиновение офицерам. Зарегистрированы случаи самосудов над офицерами и самоубийств офицеров, дошедших до полного отчаяния. Немногие пехотные и все кавалерийские части самоотверженно пытались спасти положение, не ожидая никакой помощи от обезумевших бегущих полков. Сообщены возмутительные факты, когда дивизия отступала перед двумя ротами, когда несколько шрапнелей заставляли полк очищать боевой участок. Были случаи, когда горсть оставшихся верными долгу защищала позицию в то время как в ближайших резервных частях шли беспрерывные митинги, решая вопрос о поддержке, а затем эти части уходили в тыл, оставляя умирать своих товарищей. Озверелые вооруженные банды дезертиров грабят в тылу деревни и местечки, избивая жителей и насилуя женщин»[35].

    Лучшие офицеры, стремившиеся сделать все возможное, чтобы не допустить полного разгрома, в первую очередь и гибли. Вот реляция из 38 армейского корпуса: «Тщетно офицеры, следовавшие впереди, пытались поднять людей. Тогда 15 офицеров с небольшой кучкой солдат двинулись одни вперед. Судьба их неизвестна — они не вернулись»[36]. С 18. 06 по 6. 07 на Юго-Западном фронте потери офицеров убитыми, ранеными и без вести пропавшими составили 1968 чел. В сводке сведений о настроении в действующей армии с 1 по 9 июля о положении офицеров сказано следующее: «В донесениях всех высших начальников указывается на крайне тяжелое положение в армии офицеров, их самоотверженную работу, протекшую в невыносимых условиях, в стремлении поднять дух солдат, внести успокоение в ряды разлагающихся частей и сплотить вокруг себя всех, оставшихся верными долгу перед родиной. Подчеркнута явная агитация провокаторов-большевиков, натравливающая солдат на офицеров. В большинстве случаев работа офицерства сводится к нулю, разбиваясь перед темной и глухой враждой, посеянной в солдатских массах, охваченных одним желанием уйти в тыл, кончить войну любой ценой, но не ценой собственной жизни. Вражда часто принимает открытый характер, выливаясь в насилия над офицерами. В 115-м полку большинство офицеров должно было скрыться. Требования солдат о смене неугодных начальников стали повседневным явлением. В 220-м полку несколько рот ушли с позиции, причем в окопах остались одни офицеры. В 111-м полку на всей позиции после самовольного ухода рот остались несколько десятков наиболее сознательных солдат и все офицеры. Напряжение сил офицеров дошло до предела, терпение стало мученичеством. В боях под Крево и Сморгонью все офицеры были впереди атакующих частей, показав пример долга и доблести. Потери офицерского состава громадны. В 204-м полку выбыли из строя все офицеры.

    Яркую иллюстрацию положения офицерства дают рапорты трех офицеров 43-го Сибирского полка, в которых они ходатайствуют: двое — о зачислении в резерв и один — о разжаловании в рядовые. Офицеры указывают на невозможность принести какую-либо пользу при данных условиях и слагают с себя ответственность за свои части в бою. «Служба офицера превратилась в настоящее время в беспрерывную нравственную каторгу…» — пишет один из офицеров. На докладе рапортов Верховный главнокомандующий положил резолюцию, в которой призывает офицеров исполнить долг до конца, как бы тяжел он ни был»[37]. Как отмечалось в докладе комиссаров 11-й армии, «Бросалось в глаза прежде всего невозможное положение офицерского состава, бессильного, непризнаваемого солдатами, третируемого ими и лишенного возможности ркализовать свои полномочия. При большой ответственности, офицерство оказалось лишенным прав не только командных, но зачастую и многих гражданских, как например свободы слова. Всякий призыв с их стороны к солдатам к исполнению своих обязанностей, вообще все, что шло в разрез с инстинктами и пожеланиями шкурных элементов армии, встречается последними резко враждебно, причем нередко раздавались угрозы расправы оружием. И это были не простые угрозы»[38].

    В то время, как офицеры пытались хоть как-то задержать развал армии, многим из них приходилось уходить из-за выраженного недоверия и угроз физической расправой. Как правило, это были как раз те офицеры, которые наиболее настойчиво старались укрепить боеспособность частей и навлекли этим на себя ненависть большевизированных солдат. Перед самым наступлением на Западном фронте были вынуждены уйти 60 начальников от командира корпуса до полка[39]. Чтобы представить масштабы этого явления, приведем для примера сведения по старшему командному составу армий Западного фронта. Здесь к 15 июля вынуждены были уйти: 2 армия — командир 3-го Сибирского корпуса генерал-лейтенант Редько, начальник штаба его генерал-майор Афанасьев, начальники дивизий: 42-й генерал-лейтенант Ельшин и 75-й генерал-лейтенант Никольский, командиры бригад: 7 Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Панафутин и 178 пехотной дивизии полковник Голунец, командиры полков полковники: 17 пехотного полка Верховцев, 29 Сибирского стрелкового полка Басов, 3 °Cибирского стрелкового полка Изюшевский, 31 Сибирского стрелкового полка Марцинишин, 32 Сибирского стрелкового полка Малишевский, 6 °Cибирского стрелкового полка Витковский, 68 Сибирского стрелкового полка Стомпчевский, 711 пехотного полка Зощенко. 3 армия — начальники дивизий: 29-й генерал-лейтенант Дзичканец, 133-й генерал-майор кн. Крапоткин, 137-й генерал-майор Ливенцев, командир бригады 67 пехотной дивизии генерал-майор Фабрициус, командиры полков полковники: 683 пехотного полка Гульковиус, 684 пехотного полка Яковицкий, 694 пехотного полка Даннер, 722 пехотного полка Либер. 10 армия — командир 1-го Сибирского корпуса ген. от кавалерии Плешков и его начальник штаба генерал-майор Михайлов, командир 2-го кавказского корпуса генерал от артиллерии Мехмандаров, начальники дивизий: 2-й Кавказской гренадерской генерал-лейтенант Никольский (и его начальник штаба полковник Войцеховский), 5-й стрелковой генерал-майор Тарановский, 9-й пехотной генерал-лейтенант Лошунов, 31-й генерал-лейтенант Федяй, 171-й; командиры полков: 17 стрелкового полка полковник Катхе, 36 пехотного полка генерал-майор Седергольм, 673 пехотного полка полковник Никонов, 697 пехотного полка полковник Гвоздоков, 673 пехотного полка полковник Манучаров. Кроме того, были арестованы и удалены во 2 армии: командир 58 Сибирского стрелкового полка полковник Эллерц, начальник штаба 17 Сибирской стрелковой дивизии полковник Костяев, командир 171 пехотного полка подполковник Курчин, а в 3 армии командир 268 пехотного полка генерал-майор Свистунов и ряд более младших офицеров[40]. Отстранение офицеров происходило не только на фронте, но и в глубине страны. Например, в Туркестанском военном округе летом 1917 г. было отстранено более 30 старших офицеров, в т. ч. начальник штаба округа, командующие войсками областей, командиры дружин, бригад и гарнизонов.

    Введение в начале июле смертной казни на фронте несколько отрезвило часть солдат, однако эксцессы продолжались и после этого. Один из них произошел в 299-м полку, где толпа солдат, угрожая поднять на штыки офицеров, бросилась на командира генерал-майор Пургасова и убила его, предварительно засыпав ему глаза песком. 31 июля на ст. Калинковичи солдаты насмерть забили трех офицеров, 1 августа в л. — гв. 1-м стрелковом полку были убиты его командир полковник Быков и командир батальона капитан Колобов, 16 августа была брошена бомба в офицерское помещение 479 пехотного полка, в 12-м Особом полку совершено нападение на командира полковник Качанина, в Нахичевани едва не стали жертвой самосуда толпы арестованные командир Тобольской дружины подполковник Гусев, три прапорщика и врач, 27 августа избиты двое офицеров в 34-м корпусе и т. д. «Другая картина… Я помню хорошо январь 1915 года, под Лутовиско. В жестокий мороз, по пояс в снегу, однорукий бесстрашный герой полковник Носков, рядом с моими стрелками, под жестоким огнем вел свой полк в атаку на неприступные скаты высоты 804… Тогда смерть пощадила его. И вот теперь пришли две роты, вызвали генерала Носкова, окружили его, убили и ушли»[41].

    Положение офицеров по-прежнему оставалось неустойчивым, в самой офицерской среде углублялся раскол. Как отмечается в рапорте штабного офицера Кавказской армии, «в полках замечается тип офицеров-демагогов, которые, желая выдвинуться или прикрыть свои старые грешки, бьют на популярность и играют на низменных инстинктах темной, озлобленной толпы.» В сводках отмечались также недоразумения, происходившие на почве бестактных выходок молодых офицеров-украинцев. «На офицерский состав жалко было смотреть, так как они были терроризированы, и много их погибло от руки своих же солдат…»[42]

    В то же время не потерявшая дух и волю часть офицеров искала путей и средств к спасению положения, не только обращаясь к своим начальникам, но и предлагая решительные меры для борьбы с разложением, включая формирование частей специально для этой цели из офицеров и верных солдат. Однако попытки осуществить эти меры наталкивались на нерешительность и страх военного руководства и Союза офицеров. Видя это, такие офицеры готовы были действовать и через голову непосредственного начальства. «Все мы принадлежали к той полковой «элите», которая сложилась из бывших «прапорщиков армейской пехоты», постепенно заменявших кадровых офицеров на ротах, командах и даже батальонах. — вспоминал офицер 127-го пех. полка. Эта «элита» спаялась в дружную семью со строгой моралью взаимной выручки, независимо от приказаний свыше. Часто собирались и обсуждали положение, вырабатывали общую линию поведения. Была вера в ген. Корнилова, и в самый разгар его выступления от имени всех офицеров полка была послана ему телеграмма с предложением оставить полк и явиться ему на поддержку. После его неудачи строили планы пробраться на Дон к Каледину»[43].

    Август-октябрь

    Корниловское выступление сыграло исключительно важную роль в судьбе офицерства. Представляя собой реакцию на разложение армии антигосударственными силами, оно сплотило его и показало, что у него есть вождь. Движение генерала Л. Г. Корнилова было в тот момент единственной в России силой, способной предотвратить катастрофу, и закономерно вызвало воодушевление и подъем духа в офицерской среде. Когда Корнилов в своем манифесте прямо заявил, что Временное правительство идет за большевистским Советом и потому фактически является шайкой германских наймитов, он лишь выразил то, что и так чувствовали и в чем успели убедиться на своей участи офицеры.

    Общую ситуацию Корнилов оценивал совершенно верно. Накануне выступления он писал генералу Лукомскому: «Как Вам известно, все донесения нашей контрразведки сходятся на том, что новое выступление большевиков произойдет в Петрограде в конце этого месяца. По опыту 20 апреля и 3–4 июля я убежден, что слизняки, сидящие в составе Временного правительства, будут смещены, а если чудом Временное правительство останется у власти, то при благоприятном участии таких господ, как Черновы, главари большевиков и Совет рабочих и солдатских депутатов останутся безнаказанными. Пора с этим покончить. Пора немецких ставленников и шпионов во главе с Лениным повесить, а Совет рабочих и солдатских депутатов разогнать так, чтобы он нигде и не собрался. Вы правы, конный корпус я передвигаю главным образом для того, чтобы к концу августа подтянуть его к Петрограду, и если выступление большевиков состоится, то расправиться с предателями родины, как следует». Именно так впоследствии и произошло. Однако Корнилов, человек по своей психологии и качествам совершенно иной, чем Керенский, не был в состоянии постичь степень ничтожества главы правительства и его способности к самоубийственной политике.

    На практике, как известно, весь «мятеж» ограничился попыткой нескольких эшелонов Кавказской Туземной кавдивизии («Дикой дивизии») продвинуться к Петрограду, так что выступление имело только моральное значение. Горячо поддержавшее Корнилова офицерство (абсолютное его большинство) ничего не знало, естественно, ни об интригах Керенского, ни о степени подготовленности выступления. А обошлась ему его неудача чрезвычайно дорого. Уместно напомнить, что некоторая часть командного состава, занимавшая важные должности, оставалась слепо преданной Керенскому (как военный министр генерал-майор Верховский и командующий Московский военным округом полковник Рябцев), или даже уже активно сближалась с большевиками (как генерал-лейтенант Бонч-Бруевич) и заняла враждебную Корнилову позицию. Впоследствии последний счел возможным заявить, что Корнилов «своим безрассудным выступлением погубил множество офицеров»… по этой логике, разумеется, с большевиками вообще не следовало бороться, с чем в августе 1917 г. не согласился бы ни единый хоть сколько-нибудь патриотично настроенный человек. Поддержавшие Корнилова офицеры поступили самым естественным для себя образом, руководствуясь теми же соображениями, которые привели их впоследствии в ряды белых армий.

    После корниловского выступления последовали многочисленные перемещения среди командного состава, аресты и бесчисленные расправы с офицерами. Волна эта прокатилась по всей России. Одним из распространенных поводов для ареста, обычно производившихся по солдатским доносам о «контрреволюционости» (в частности, сразу же по смещении командования Юго-Западного фронта подобный донос поступил от солдат ординарческого эскадрона на 28 офицеров штаба фронта), была принадлежность к Союзу офицеров (Главный комитет союза во главе с полковник Новосильцовым был арестован, а союз распущен). До 40 офицеров было схвачено в Минске, 32 в Гомеле и т. д.

    От офицеров требовали давать подписку о том, что они не поддерживают Корнилова, отказывающихся ожидала расправа. Так, 29 августа на линейном корабле «Петропавловск» за это были убиты четверо молодых офицеров: лейтенант Тизенко и мичманы Михайлов, Кондратьев и Кандыба, убит также начальник воздушной станции в Або. В тот же день в Выборге были арестованы командир 42-го корпуса ген. Орановский, обер-квартирмейстер ген. Васильев, комендант крепости ген. Степанов и подполковник Кирениус; по водворении на гауптвахту, арестованные были толпой выведены из нее, подвергнуты истязаниям и, убитые, брошены в залив. Там же убиты и ограблены начальник инженеров крепости ген. Максимович, командиры 1-го и 3-го крепостных полков полковники Дунин и Карпович, а также подполковник Бородин, подпоручик Куксенко и еще двое офицеров, а на Юго-Западном фронте — начальник дивизии генерал-лейтенант Гиршфельд («солдаты схватили Гиршфельда, повели его в лес, раздели, привязали к дереву, истязали и надругались над ним, после чего убили») и с ним еще двое офицеров, в т. ч. командир одного из полков[44]. Эксцессы приняли бы еще более широкий характер, если бы во главе армии не стоял ген. Алексеев, согласившись принять должность начальника штаба Главнокомандующего и формально руководя ликвидацией корниловского выступления. Это «спасло не только непосредственных участников выступления, но и все лучшее строевое офицерство, он помогал спасти как раз ту распыленную силу, которая впоследствии собралась на его зов и под знаменами того же ген. Корнилова геройски боролась за Россию»[45].

    После августа эксцессы стали практически ежедневным явлением. Как писал ген. Н. Н. Головин: «… Произошел окончательный разрыв между двумя лагерями: офицерским и солдатским. При этом разрыв этот доходит до крайности: оба лагеря становятся по отношению друг к другу вражескими. Это уже две вражеские армии, которые еще не носят особых названий, но по существу это белая и красная армия»[46]. Сводки полны сообщениями типа: «18 августа в Коротояке уездный начальник милиции доставлен в местный запасный полк и убит, пытавшийся удержать солдат дежурный офицер сильно избит… 8 сентября в 34-й пехотной дружине убиты поручик Смеречинский и прапорщик Вильдт… 20 сентября в Калуге толпа солдат нанесла тяжкие побои двум врачам и двум фельдшерам… 30 сентября в Эрзеруме избит войсковой старшина Кучапов… 1 октября в Тифлисе избиты помощник коменданта станции и случайный офицер, в Екатеринодаре убит казачий офицер, в 60-м Сибирского полку бомбой, брошенной в офицерское собрание, ранено 17 офицеров, в 132-м полку избит полковник Макаревич… 8 октября в 63-м Сибирского полку решено перебить всех офицеров, в 313-м полку ранен офицер, а солдаты 217-го и 218-го полков, окружив офицеров, оскорбляли их и закидали камнями… 15 октября в 25-м Туркестанском стрелковом полку избит батальонный командир поручик Андрющенко, а командир полка полковник Данишевский (лучший из командиров полков дивизии) вынужден уйти из-за угрозы расправы,… 19 октября солдатами 26-го полка убит и ограблен начальник 7 стрелковой дивизии ген. Зиборов… 20 октября в Боровичах солдатами 174 пехотного полка убит его командир полковник Буланов… 21 октября во 2-й Туркестанской казачьей дивизии ранен подъесаул Агафонов»… 22 октября в 31-м полку избит ротный командир поручик Чуб… 24 октября в стрелковом полку Заамурской конной дивизии избит ротмистр Головшилов, в 272-м полку — капитан Заметнов, в 3-й Заамурской пехотной дивизии убит прапорщик Сорокин… в 227-м полку на глазах командира и офицеров убит прапорщик Баранов; рядовой 43-го полка убил двумя выстрелами из винтовки подпоручика 123-го полка, при попытке арестовать его солдаты оказали сопротивление, и убийца скрылся. Во 2-й батарее 39-го корпуса в землянку командира была брошена бомба, которой контужено три офицера; в 1-й Кавказской артиллерийской бригаде выстрелом через окно ранен командир батареи»[47], и т. д. Часто «катализатором» убийств были солдатские погромы в прифронтовых городах, с разгромом винных складов, ставшие к тому времени обычным явлением (в одном Ржеве было разграблено 20 тыс. ведер водки), после чего пьяные толпы солдат и местных преступных элементов учиняли расправы над попавшими им в руки офицерами.

    Один из примечательных документов того времени — рапорт командира 60-го пехотного Замосцского полка полковника М. Г. Дроздовского (будущего героя Белого движения) начальнику 15-й пехотной дивизии от 27 сентября: «Главное считаю долгом доложить, что силы офицеров в этой борьбе убывают, энергия падает и развивается апатия и безразличие. Лучший элемент офицерства, горячо принимающий к сердцу судьбы армии и родины, издерган вконец; с трудом удается поддерживать в них гаснущую энергию, но скоро и я уже не найду больше слов ободрения этим людям, не встречающим сверху никакой поддержки. Несколько лучших офицеров обращались ко мне с просьбой о переходе в союзные армии. Позавчера на служебном докладе о положении дел в команде закаленный в боях, хладнокровнейший в тяжелейших обстоятельствах офицер говорил со мной прерывающимся от слез голосом — нервы не выдерживают создающейся обстановки. Я убедительно прошу Ваше превосходительство довести до сведения высшего начальства и Временного правительства, что строевые офицеры не из железа, а обстановка, в которой они сейчас находятся, есть ни что иное, как издевательство над ними сверху и снизу, которое бесследно до конца проходить не может. Если подобный доклад приходится делать мне, командиру полка одной из наиболее дисциплинированных, в наибольшем порядке находящейся дивизии, то что же делается в остальной русской армии?»[48]

    В рапорте начальник штаба Юго-Западного фронта (20 октября) отмечается, что отношение к офицерам, за исключением немногих частей, враждебное и подозрительное. Они постоянно подвергаются унижениям и оскорблениям, причем терпеливое перенесение обид офицерами и жертвы самолюбием еще больше раздражают солдат. Постоянно слышатся угрозы убийством, отмечены попытки избиения офицеров. То же — в донесении ген. кварта Северного фронта (27 октября): «Положение офицеров невыносимо тяжело по-прежнему. Атмосфера недоверия, вражды и зависти, в которых приходится служить при ежеминутной возможности нарваться на незаслуженное оскорбление при отсутствии всякой возможности на него реагировать, отзывается на нравственных силах офицеров тяжелее, чем самые упорные бои и болезни»[49].

    Картина того, в каких условиях приходилось служить и выполнять свой долг офицерам, достаточно ясна. Перед лицом прогрессирующего развала армии, они старались делать все возможное для сохранения боеспособности частей и недопущения прорыва фронта, причем их усилия служили еще и поводом к солдатским самосудам. Постоянными стали явления, когда позиция оборонялась одними офицерами, а толпы солдат митинговали в тылу. Вот характерное сообщение от 22 октября: «11-й Особый полк по дороге на смену смешался с 12-м полком и фактически не существует. Штаб полка, офицеры и кучка солдат заняли окопы». В. Шкловский (бывший тогда комиссаром 8-й армии) писал: «Бывало и так, что австрийские полки выбивались одними нашими офицерами, телефонистами и саперами. Врачи ходили резать проволоку, а части не поддерживали»[50].

    Наиболее тяжелым было положение офицеров в пехотных частях, кавалерийские обычно отмечаются в сводках в числе боеспособных и с высоким моральным духом. Однако разложение проникало и в них, вплоть до 1-й гвардейской кавалерийской дивизии, о чем свидетельствуют протоколы заседаний солдатского комитета Кавалергардского полка с требованием изгнания офицеров. (Впрочем, это понятно, ибо офицеры гвардейской кавалерии и в конце войны представляли цвет российской аристократии, и одни их титулы резали слух бредившим революционными идеями солдатам.) «Описать, что происходит в полку (17-й драгунский), трудно. Оно в полном смысле этого слова неописуемо. Ненависть к офицерству, большевистская вакханалия, радость после краткого испуга (Корнилов!), словно гора у них спала с плеч»[51]. В Севастополе «ходить в форме было тяжело, и большинство офицеров обзавелось штатским платьем, да и то, если оно было приличное, то получался — «буржуй», а, следовательно, ненависть и издевательство толпы»[52].

    Офицеры разбились по группам, чуждым и даже враждебным друг другу: одни «поплыли покорно по течению», другие — объявили себя сторонниками Временного правительства, третьи, отрешившись от всяких дел, ждали возможности уехать домой, четвертые же понимали, что и дома им не удастся обрести покой, пока не будет сброшена революционная власть. Некоторые (из более благополучных артиллерийских частей), как это проявилось на офицерском съезде 3-й армии в конце сентября, опускались до того, что в угоду комиссарам Керенского, полагавшим, что «революционные солдаты (как сознательные граждане) не могли оскорблять офицеров за требования дисциплины», возлагали вину на… самих же травимых своих пехотных собратьев, обвиняя их…»в недостаточной культурности». Возмущение такими выступлениями было велико (при штабе армии тогда находилось до сотни офицеров, вынужденных оставить свои части за то, что в условиях революционного времени осмелились требовать дисциплины и стоять за продолжение войны). На том же съезде была зачитана резолюция офицеров 24-го пех. полка, гласившая, что если не будут предприняты меры по восстановлению порядка, то они будут считать себя свободными от службы. «Мы знали и понимали, как нужно бороться с врагом внешним, но превратились в ничто перед врагом внутренним, перестав быть едиными, даже более — становясь враждебными друг другу. Да! Не было приказов начальников, не было руководства… Но… неужели корпус офицеров живет и действует только распоряжениями сверху, а не выявлением и проявлением духа и дел снизу? Нет возможности бороться? Нужно найти эти возможности… нужно их создать!», такие суждения высказывали будущие добровольцы[53].

    Стали все явственнее проявляться и националистические настроения части офицеров, главным образом украинцев (в сводках отмечалось отрицательное влияние «некоторых офицеров, неспособных отказаться от узконационалистической пропаганды»), что было явлением, для русской армии ранее совершенно неслыханным. В условиях, когда происходило выделение украинцев в некоторых частях в особые батальоны, такие офицеры (все они, разумеется, были случайными в армии людьми из сельских учителей и т. п.; кадровому офицеру ничего подобного в голову прийти не могло), способствовавшие этому процессу и межнациональной розни, играли исключительно вредную роль (именно они составили потом основу комсостава петлюровских войск).

    Значение корниловского выступления для кристаллизации настроений офицерства огромно. Об этом очень полно написал Н. Н. Головин, «… Гонения, которые испытывал с марта офицерской состав, усиливали в нем патриотические настроения; слабые и малодушные ушли, остались только сильные духом. Это были те люди — герои, в которых идея жертвенного долга. после трехлетней титанической борьбы, получила силу религии… Неудача корниловского выступления могла только усилить эти настроения. Связь большевиков с германским генеральным штабом была очевидна. Победа Керенского, которая по существу являлась победой большевиков, приводила к тому, что в офицерской среде прочно установилось убеждение, что Керенский и все умеренные социалисты являются такими же врагами России, как и большевики. Различие между ними только в «степени», а не по существу… Как всякое поражение, оно вызвало в офицерстве некоторую депрессию. Но дух его не был побежден. Затаив временно внутри себя свои идеи, оно стало еще непримиримее… Гонения, которым подверглось офицерство после неудачи корниловского выступления, прочно сковали между собою наиболее действенные элементы. Таким образом, оно увеличивало в этой среде «силу внутреннего притяжения». Было также последствие противоположного характера: «сила отталкивания» офицерской среды от неоднородных элементов значительно возросла. Русское офицерство военного времени, не носившее классового характера, приобретает теперь обособленность социальной группировки… это обособление не обусловливалось какими либо сословными или имущественными признаками, а исключительно данными социально-психического порядка. До корниловского выступления офицерство старалось всеми силами не допустить углубления трещины между ним и нижними чинами. Теперь оно признало этот разрыв как совершившийся факт… В Корниловские дни офицерство видело, что либеральная демократия, в частности кадеты, за немногими исключениями находится или «в нетях», или в стане врагов. Это обстоятельство они учли и запомнили. Оно сыграло впоследствии немаловажную роль в создании известных политических настроений в стане антибольшевицкой армии. Офицерство больно почувствовало. что его бросила морально часть командного состава, грубо оттолкнула социалистическая демократия и боязливо отвернулась от него либеральная…»[54]

    Офицерство и к августу было неоднородно в политическом отношении, после корниловского выступления расслоение по этому принципу пошло полным ходом, и ко времени октябрьских событий оно поляризовалось уже очень сильно. Уже тогда вполне проявились безнадежность и пассивное отношение к происходящим событиям очень большой части офицерства, изуверившейся во всем и ищущей только личного спасения. Имелось и множество офицеров, прямо занимающихся подрывной работой вплоть до прямых призывов к расправе над своими товарищами по оружию. Так что когда после октября наступил последний акт драмы русской армии, офицерству лишь оставалось открыто разделиться в соответствии со своими политическими убеждениями.

    После октября

    В результате деятельности большевиков к ноябрю армия была практически небоеспособна. Величайших трудов стоило просто удерживать войска на позициях, нести боевую службу, выделять наряды, ремонтировать позиции и т. д. Опасаясь целой, боеспособной армии как силы, способной выступить против них в случае попытки захвата власти, большевики продолжали прилагать все усилия по ее разложению. В соответствии с ленинскими указаниями первостепенное внимание закономерно уделялось физическому и моральному уничтожению офицерства — единственной силы, противодействующей этому процессу: «Не пассивность должны проповедовать мы, не простое «ожидание» того, когда «перейдет» войско — нет, мы должны звонить во все колокола о необходимости смелого наступления и нападения с оружием в руках, о необходимости истребления при этом начальствующих лиц и самой энергичной борьбы за колеблющееся войско». Таким образом, физическое истребление офицерства было, можно сказать, «генеральной линией» большевистской партии.

    Но даже это обстоятельство не способно оказалось подвигнуть большинство офицеров на защиту Временного правительства. В данном случае им приходилось выбирать между даже не плохим, а очень плохим и худшим, при этом «худшее» они в полной мере еще не познали, а «очень плохое» было свежо в памяти, и эмоциональное восприятие от восьми месяцев травли собственным «начальством» было исключительно сильно. Поэтому когда Временное правительство пало жертвой собственной политики, очень многие, совершенно не обманываясь относительно личной своей дальнейшей участи, испытали даже чувство некоторого злорадства. Вот почему массовой поддержки офицерства правительство не получило. «События застали офицерство врасплох, неорганизованным, растерявшимся, не принявшим никаких мер даже для самосохранения — и распылили окончательно его силы»[55]. После всего того, что офицерство претерпело по вине Временного правительства, после августовских событий, офицерство в массе своей не могло, да и не хотело защищать его. Оно понимало, что большевики несут с собой еще нечто более худшее, но искреннюю преданность правительству выразить и выявить не могло. Весьма характерный разговор состоялся 4 ноября по прямому проводу между генералами Черемисовым и Юзефовичем: «Пресловутый «комитет спасения революции», — говорил Черемисов, — принадлежит к партии, которая около восьми месяцев правила Россией и травила нас, командный состав, как контрреволюционеров, а теперь поджала хвосты, распустила слюни и требует от нас, чтобы мы спасли их. Картина безусловно возмутительная».

    Впрочем, высказывалось мнение, что причиной пассивности офицерства было не столько нежелание, сколько невозможность успешного сопротивления, причины которой ген. Н. Н. Головин объясняет так: «Во-первых, офицерство было обезглавлено. Вожди, за которыми оно пошло бы с самоотвержением, были или арестованы, или удалены. Лица, поставленные им на замену, не только не пользовались уважением, но часто даже презирались. Во-вторых, офицеры, распыленные в толще армии, были бессильны что-либо сделать после неудачи корниловского выступления: солдатская масса видела в офицере своего врага». Он указывает также, что из 100 тыс. офицеров, находящихся в тылу (на фронте, естественно, сделать было ничего нельзя), входили и раненые, и больные, и бывшие в полном смысле слова в плену у своих солдат офицеры запасных частей. Так что речь может идти о нескольких десятках тысяч офицеров, распыленных по всей территории России и не сорганизованных. «Конечно, трудно было ожидать, чтобы офицерская среда, после всего пережитого, способна была проявить большой пафос в защите правительства Керенского. Однако то, что офицерство, воплотившее в себе всю наиболее патриотически настроенную часть молодой интеллигенции, готово было защищать государственную власть в лице существующего Временного Правительства, если бы только они видело этому малейшую возможность, не представляет сомнений. Насколько такая возможность среди офицеров отсутствовала, явствует из письма генерала Алексеева от 21 ноября, в котором он пишет: «Наличные офицеры, могшие принять участие в обороне Зимнего Дворца, остались без оружия, а в Москве не имелось достаточного количества патронов… В результате гибель лучшего элемента, гибель нерасчетливая и преступная»[56].

    В решающем месте — в Петрограде, военными руководителями отпора большевикам было проявлено очень мало активности, а офицеры, остававшиеся лояльными Временному правительству, оставались в абсолютном большинстве пассивными зрителями происходящего. В принципе, отдав, например, приказ о сборе всех офицеров гарнизона в определенном месте (в том же Зимнем дворце), можно было бы (при всех скидках на неявку части офицеров) иметь под рукой не менее 3 тыс. отличных бойцов, что представляло бы некоторую силу. Но даже этого и вообще никаких попыток мобилизовать офицеров на защиту правительства сделано не было, и в Зимнем дворце находились лишь 310 чел. 2-й Петергофской, 352 чел. 2-й Ораниенбаумской школ прапорщиков, рота юнкеров школы прапорщиков инженерных войск и юнкера школы прапорщиков Северного фронта, а также 50–60 случайных офицеров и женский батальон[57]. Один из защитников дворца, поручик Синегуб, рисует в своих воспоминаниях поведение офицеров (и во дворце, и вне его), напоминающее «пир во время чумы»[58].

    Некоторое отрезвление наступило лишь несколько дней спустя, когда оживилась деятельность тайных офицерских организаций (среди которых была и монархическая под руководством Пуришкевича). Но запоздалое восстание юнкеров 29 октября (не более 900 чел. под руководством полковников Краковецкого, Полковникова, Куропаткина и подполковника Солодовникова), привело только к тяжелым жертвам, особенно среди юнкеров Владимирского военного училища, разгромленного артиллерией (где погиб 71 человек, в т. ч. и полковник Н. Н. Куропаткин и ранено около 130[59]), а также Павловского. О конце Владимирского училища имеется такое свидетельство: «С момента сдачи толпа вооруженных зверей с диким ревом ворвалась в училище и учинила кровавое побоище. Многие были заколоты штыками, — заколоты безоружные. Мертвые подвергались издевательствам: у них отрубали головы, руки, ноги»[60]. В городе повсюду избивали юнкеров, сбрасывали их с мостов в зловонные каналы[61]. В боях под Пулковым 30 октября участвовало не более 100 офицеров[62]. Несколько офицеров казачьих войск и ударных батальонов, пытавшиеся поднять на борьбу свои части, были убиты. На следующий день была раскрыта антибольшевистская группа в Петроградской школе прапорщиков инженерных войск. В Петроградских газетах печатались случайные и неполные списки погибших в октябрьских боях, один из таких списков включал 23 имени убитых и раненых офицеров и юнкеров[63].

    Ряд офицеров — членов большевистской партии или давно уже с ней связанных, активно участвовал в событиях на стороне большевиков (решающую роль сыграла в них подвезенная из Финляндии большевизированная 106 пехотная дивизия во главе которой стоял член партии полковник Свечников; большевистские отряды возглавлялись также рядом офицеров типа поручиков Петрухина и Петухова, мичмана Юрьева и других; военными действиями против войск ген. Краснова под Пулковым руководил подполковник Муравьев при начальнике штаба полковнике Вальдене.)

    В Москве, где Совет офицерских депутатов еще утром 27 октября организовал собрание офицеров-сторонников правительства и разработал план борьбы, сопротивление приняло, как известно, более организованный характер и происходило успешнее. Оплотом его были Александровское (куда собрались созванные по инициативе полковника Дорофеева несколько десятков офицеров-добровольцев; из тысячи с небольшим защитников училища было 300 офицеров[64]) и Алексеевское военные училища, три московских и Суворовский кадетские корпуса и московские школы прапорщиков. Среди наиболее активных руководителей были полковники Л. Н. Трескин, В. Ф. Рар, Дорофеев и Матвеев. Большевикам потребовалось несколько дней, чтобы сломить сопротивление кучки офицеров и юнкеров. Только в общей могиле на Братском кладбище было погребено 37 участников боев[65], погибло, в частности, 9 кадет 1-го Московского корпуса[66]. Но и в Москве в борьбе приняли участие лишь несколько сот (не более 700[67]) из находившихся тогда в городе десятков тысяч офицеров. (Пострадала, впрочем, и часть тех, кто не принял участие в боях; так, утром 28 октября при разгроме офицерского общежития 193-го запасного полка многие его офицеры были заколоты штыками.) По условиям капитуляции, подписанной нерешительным и склонным к соглашательству полковником Рябцевым, офицерском оставлялось оружие и обеспечивалась личная безопасность. Но выполнены они, разумеется, не были: сдавшиеся были переписаны (причем некоторые сразу отправлены в тюрьму, а аресты остальных начались на следующий день) и многие расстреляны[68].

    В Киеве восстание большевиков 26 октября встретило сопротивление ударников и юнкеров Константиновского училища и 1-й Софийской школы прапорщиков. Особенно большие потери (40 юнкеров и 2 офицера убиты, 60 и 2 ранены) понесло 1-е Киевское Константиновское военное училище[69]. Офицер-ударник вспоминал: «… Мы на Крещатике, идем в сторону Думы. По сторонам на столбах болтаются трупы повешенных юнкеров Константиновского и 1-й школы прапорщиков. Кругом выстрелы. Пулеметная очередь скосила у нас несколько человек»[70]. Но и здесь офицерство не было организовано и его сопротивление носило случайный характер. Один из офицеров приводит в своих воспоминаниях такой эпизод: «Войдя в Купеческий сад, я увидел цепь офицеров, лежавших на земле и стрелявших в неизвестного мне противника. Из чувства солидарности я присоединился к ним, не спрашивая, в чем дело. Взял винтовку у раненого офицера. Обстановка стала быстро ухудшаться. Раздался голос командира отряда: «Господа офицеры, спасайся, кто может!»… Я бросил винтовку и поспешил выйти из сада»[71]. Чугуевское военное училище было разгромлено после ожесточенного боя в городе, понеся большие потери. После его капитуляции (на условиях сохранения свободы личному составу) оставшиеся в городе офицеры были арестованы и отправлены в тюрьмы Харькова и Москвы[72].

    Были попытки сопротивления и в Сибири. 1–3 ноября под руководством военного прокурора Омского военного округа и войскового атамана Сибирского казачьего войска генерал-майоров Г. К. Менде и П. С. Копейкина, их помощников полковников В. В. Казначеева и Е. П. Березовского, произошло выступление юнкеров в Омске, в котором приняли активное участие штабс-капитан инженерных войск Н. И. Лепко, подполковники Бойе и Котляревский, капитан Болтунов и поручик Немчинов. 9-17 декабря под руководством бывшего начальника штаба Иркутского военного округа полковника М. П. Никитина и его помощника генерал-майора В. И. Марковского вспыхнуло восстание в Иркутске. В заговоре участвовало практически все командование округа во главе с генералами Самариным, Тарнопольским, полковниками Ланге, Скипетровым, подполковником Ивановым, капитаном Тарновским, прапорщиком Мелентьевым, главой казаков Оглоблиным. Об ожесточенности боев свидетельствует тот факт, что за 8-17 декабря было убито 277 и ранено 568 чел с обеих сторон, не считая тех, чьи трупы унесла Ангара[73]. Против около 800 юнкеров и 100–150 добровольцев оказалось до 20 тыс. солдат запасных полков и рабочих. Юнкерами руководили полковник Лесниченко и случайные офицеры поручик Худяков и Гайдук, но большинство кадра училищ и школ прапорщиков устранилось, тогда как юнкерская масса готова была идти в бой в почти совершенно безнадежной обстановке и не имея никакой руководящей и ясной цели. В Томске 3. 12. 1917 г. состоялось выступление сотника Ситникова[74], в Красноярске 17 января 1918 г. пытался поднять казаков есаул А. А. Сотников[75]. В Ташкенте, где события начали принимать угрожающий характер еще в сентябре, из офицеров гарнизона и надежных солдат был сформирован отряд в несколько сот человек, располагавшийся в местной крепости. Однако в конце октября, при начале боев командующим ген. Коровиченко не было проявлено должной решимости и после капитуляции 1 ноября «в городе началась ловля офицеров и добровольцев», многие (в т. ч. георгиевский кавалер ген. Мухин) были убиты на своих квартирах. Позже часть находившихся в тюрьме офицеров (в т. ч. и ген. Коровиченко) были убиты, а 8 чел. 14 декабря были отвезены в крепость и зарублены шашками[76].

    По всей стране прокатилась волна погромов. Сознанием офицерства «уже мощно овладела сумбурная растерянность, охватившая русского обывателя… Чем другим можно объяснить, что во многих городах тысячи наших офицеров покорно вручали свою судьбу кучкам матросов и небольшим бандам бывших солдат и зачастую безропотно переносили издевательства. лишения, терпеливо ожидая решения своей участи. И только кое-где одиночки офицеры-герои, застигнутые врасплох неорганизованно и главное — не поддержанные массой, эти мученики храбрецы гибли, и красота их подвига тонула в общей обывательской трусости, не вызывая должного подражания»[77]. В некоторых городах — Смоленске, Калуге, Воронеже, Саратове, Калуге, Ташкенте, где офицеры и другие антибольшевистские элементы сумели хоть как-то организоваться, было оказано сопротивление. Но его очаги были подавлены, слова «офицер», «юнкер», «студент» стали бранными, и геройский порыв людей, носивших эти звания, бледнел перед пассивным отношением населения, на защиту которого они выступили и жертвовали жизнью. В Калуге для охраны города в начале ноября была сформирована рота из офицеров разных полков, которой при поддержке некоторых неразложившихся кавалерийских частей удалось было пресечь грабежи и насилия, но из страха местных властей перед большевиками она была распущена[78].

    На фронте переворот породил, конечно, новую волну насилий над офицерами. Прибывавшие разложившиеся пополнения вносили еще большую смуту в и без того напряженную обстановку. В сводке по Западному фронту сообщалось, что отказ частей от выхода на занятия стал общим и ежедневным. Отношение к офицерском резко враждебное, и настроение их угнетенное. В некоторых полках офицерском пришлось спасаться бегством, имели место аресты их во многих частях. Командиры полков и дивизий были вынуждены работать в присутствии приставленных к ним солдат. «29 октября в Режице большевиками захвачен эшелон с броневиками, командир и офицеры, пытавшиеся оказать сопротивление, посажены в тюрьму… при слиянии рот 68-го Сибирского полка с 31-м командир батальона штабс-капитан Ждановских избит за призыв к исполнению приказа… в 297-м полку положение офицеров сделалось невыносимым, т. к. находясь фактически в плену у солдатской массы, офицеры вынуждены терпеть унижения и оскорбления: они лишены вестовых, средств передвижения, возможности сносится друг с другом… толпа солдат 22-го Финляндского полка разгромила штаб, угрожая командиру самосудом… положение всех вообще офицеров невероятно тяжело…» Типичное впечатление офицера: «Невозможно описать человеческими словами, что творилось кругом в нашей 76-й пехотной дивизии, в соседней с нашей и вообще, по слухам, во всей Действующей Армии!. Еще совсем недавно Христолюбивое Воинство наше, почти одними неудержимыми атаками в штыки добывало невероятные победы над неприятелем, а теперь… разнузданные, растрепанные, вечно полупьяные, вооруженные до зубов банды, нарочно натравливаемые какими-то многочисленными «товарищами» с характерными носами на убийства всех офицеров, на насилия и расправы»… [79]

    После захвата власти большевиками командному составу пришлось делать нелегкий выбор: уйти или остаться. С одной стороны, казалось невозможным служить под властью врагов российской государственности, с другой, уйти значило оставить фронт в руках людей, совершенно неспособных к управлению, следствием чего явилась бы полная анархия и, возможно, поголовное истребление офицеров. Разумеется, для тех, кто успел снискать особую ненависть большевиков, этот вопрос не стоял, но остальные решали его по-разному. Некоторые, считая, что верность союзническим обязательствам потеряла теперь всякое значение, склонялись к тому, чтобы признать власть Совнаркома, чтобы спасти остатки армии. Часть офицеров, не представляя себе сути и задач большевистской партии, наивно полагала, что те, взяв власть, будут заинтересованы в сохранении армии (нормальному человеку, а офицеру в особенности, трудно было представить себе, чтобы могла существовать партия, принципиально отрицающая понятие отечества и всерьез ставящая целью мировую революцию). Существовало и еще одно обстоятельство. «Воспринятое с первых шагов службы сознание чувства долга перед родиной, укорененное в течение долгих лет, обратившееся в привычку точно и беспрекословно исполнять приказы начальников, заставляли офицера задумываться над вопросом неисполнения даже и противозаконного приказа, идущего сверху от новых властителей Родины, хотя бы эти приказы и разрушали впитанное с ранних лет чувство национальной гордости русского офицера. Как ни странно, но эта привычка к беспрекословному повиновению сыграла во многих случаях роковую роль в жизни офицеров. Перед каждым из нас встал тяжелый вопрос: повиноваться ли велениям, идущим сверху, и, умыв руки, точно выполнять все приказы, возложив ответственность за судьбы Родины на отдающих эти приказы, — или же, стряхнув с себя наваждение, сказать открыто:

    — «Вы губите Россию!» — а самим уйти… куда? В неизвестное будущее, против многомиллионной России?… Да и верен ли тот путь, который, помимо открытого неповиновения, не дает гарантии, что решение, мною принятое, является действительно верным решением? Может быть, для спасения России более правилен путь повиновения большевикам, а мое офицерское достоинство и все прошлое — это лишь соринка, которую каждый из нас должен принести в жертву во имя блага России? Вот почему многие из доблестнейших офицеров, проявившие в боях полное самопожертвование, но не смогшие разобраться в политическом моменте того страшного времени, остались инертны и не восстали против происходившего вокруг предательства»[80]. Но другие не строили себе иллюзий. Как записал в своем дневнике 31 декабря, откликаясь на известие о резне офицеров в Севастополе, ген. А. П. Будберг: «Большевики хорошо понимают, что на их пути к овладению Россией и к погружению ее в бездну развала, ужаса и позора главным и активным врагом их будет русское офицерство и стараются вовсю, чтобы его истребить»[81].

    В середине ноября после смещения адм. Развозова с поста командующего Балтийским флотом, у адм. М. К. Бахирева на «Чайке» состоялось совещание флагманов, на котором наиболее непримиримо отнеслись к мысли остаться на службе при большевиках адмиралы Развозов, Бахирев, кн. Черкасский, Паттон, Старк, М. Беренс и Тимирев, кроме них подали рапорты об увольнении Пилкин, Шевелев и другие. В Гельсингфорсе по инициативе группы молодых офицеров было проведено собрание, на котором около 200 морских офицеров единогласно высказались против службы при большевиках. В дальнейшем, правда, некоторые из них отказались от этого решения, мотивируя это тем, что больше пользы принесут, оставаясь на службе и участвуя в подпольной работе для сокрушения советского режима[82].

    Назначенный большевиками вместо генерала Духонина Главкомом прапорщик 7-го Финляндского стрелкового полка Н. В. Крыленко, прибыв 11 ноября в Псков, сместил командующих Северным и Западным фронтами (Главкозапом был поставлен большевик подполковник В. В. Каменщиков), находившимися в пределах его досягаемости, и стал готовиться к походу на Ставку. Между тем она не собиралась сопротивляться. Явившимся к нему с намерением защищаться командирам ударных батальонов Духонин приказал покинуть Ставку, сказав: «Тысячи жизней ваших будут нужны родине. Настоящего мира большевики России не дадут. Я сам имел и имею тысячу возможностей скрыться. Но я этого не сделаю. Я знаю, что меня арестует Крыленко, а может быть, даже расстреляет. Но это — смерть солдата.» (Сразу же по вступлении большевиков в Ставку он был убит, а выражение «отправить в штаб к Духонину» пришлось с тех поручик услышать перед смертью многим и многим офицерам.) В ночь на 20 ноября из Быховской тюрьмы были освобождены содержавшиеся там руководители августовского выступления. Генералы Деникин, Лукомский, Романовский, Марков, Эрдели и другие будущие вожди Белого движения, переодевшись в гражданскую одежду, направились на Дон по железной дороге, а ген. Корнилов с преданным ему Текинским конным полком двинулся на юг походным порядком. В ту же ночь Ставку покинули ген. кварт ген. Дитерихс, полковник Кусонский, начальник связи Сергиевский, почти все офицеры оперативного отдела и многие другие офицеры. Часть генералов и офицеров во главе с М. Д. Бонч-Бруевичем осталась.

    Больших жертв среди офицеров в самой Ставке не было, но с ее занятием большевиками исчезла последняя преграда, хоть как-то защищавшая офицеров от озлобленной солдатской массы. Те генералы, которые формально остались на руководящих постах, ничего не могли поделать, им лишь оставалось констатировать полный развал армии и какое-то время продолжать доносить по инстанции сведения о происходящих расправах. Овладев армией, большевики по-прежнему продолжали опасаться ее и продолжали политику «слома старой армии». Им еще пришлось какое-то время над этим поработать, поскольку, несмотря на все, в армии сохранялись еще боеспособные части и соединения. Как отмечал В. Шкловский: «У нас были целые здоровые пехотные дивизии. Поэтому большевикам пришлось резать и крошить армию, что и удалось сделать Крыленко, уничтожившему аппарат командования и его суррогат — комитеты. Судьба нашего офицерства глубоко трагична. Положение офицера было, конечно, тяжелее положения комитетчика: он должен был командовать и не мог уйти. «Окопная правда» и просто «Правда» преследовали его и указывали на него как на лицо, непосредственно виновное в затягивании войны. А он должен был оставаться на месте. Лучшие оставались, именно они и пострадали больше всего. Мы сами не сумели привязать этих измученных войной людей, способных на веру в революцию»[83]. Это запоздалое признание адепта Временного правительства особенно ценно.

    После занятия Ставки и заключения перемирия полным ходом пошла «демократизация» армии. Во всех частях власть переходила к военно-революционным комитетам и повсеместно вводились выборы командного состава. 30 ноября по частям было разослано «Временное положение о демократизации армии», по которому офицерские чины, знаки отличия и ордена вовсе упразднялись. Это вызвало новый подъем озлобления против офицеров, настроение которых было крайне угнетенным и подавленным благодаря неопределенности их положения как в настоящем, так и в будущем. Последовали эксцессы на почве требований снятия погон и т. п. (Например. 1 декабря был убит начальник 6-й Сибирской стрелковой дивизии генерал-майор Петров и едва избегли смерти ее начальник штаба полковник Колецкий и командир 22-го полка полковник Гловинский, а в 21-м полку — капитан Тугаринов и чиновник Тимонов.) Во многих частях офицеры были лишены кухни и вестовых. С началом демобилизации офицерском старших возрастов (тех же, что и демобилизуемые солдаты, т. е. свыше 39 лет) было разрешено вернуться домой. Однако не во всех частях они смогли это сделать, поскольку соответствующим распоряжением комитетам предоставлено было право решать — отпустить этих офицеров, или, арестовав их, задержать при части.

    Наконец, 16 декабря был опубликован декрет «Об уравнении всех военнослужащих в правах», провозглашавший окончательное устранение от власти офицеров и уничтожение самого офицерского корпуса как такового, а также декрет «О выборном начале и организации власти в армии». О впечатлении, произведенном этими декретами даже на тех офицеров, которые смирились было уже с новой властью, имеется авторитетное свидетельство наиболее видного из них: «Человеку, одолевшему хотя бы азы военной науки, казалось ясным, что армия не может существовать без авторитетных командиров, пользующихся нужной властью и несменяемых снизу… генералы и офицеры, да и сам я, несмотря на свой сознательный и добровольный переход на сторону большевиков, были совершенно подавлены… Не проходило и дня без неизбежных эксцессов. Заслуженные кровью погоны, с которыми не хотели расстаться иные боевые офицеры, не раз являлись поводом для солдатских самосудов»[84]. На это время приходится и наибольшее число самоубийств офицеров (только зарегистрированных случаев после февраля было более 800), не сумевших пережить краха своих с детства усвоенных идеалов и крушения русской армии (хорошо известен случай, когда, не вынеся унижения перед и без того наглым и заносчивым германским командованием, застрелился посланный в составе большевистской делегации на переговоры о мире полковник В. Е. Скалон).

    Помимо моральных страданий, эти меры поставили офицерство и в крайне тяжелое материальное положение, особенно в тылу. «Положение офицеров, лишенных содержания, самое безвыходное, а для некоторых равносильно голодной смерти, так как все боятся давать офицерам какую-нибудь, даже самую черную работу; доносчики множатся всюду, как мухи в жаркий летний день и всюду изыскивают гидру контр-революции. Над офицерами совершили последнее надругание, лишив их семьи всякого содержания и сделав это без всякого предварения; в довольствующих учреждениях сегодня (18 декабря) происходили потрясающие сцены, так как некоторые жены и вдовы приехали из пригородов на занятые деньги и им не на что вернуться домой, где сидят некормленные дети; положение многих такое, что в управлении воинского начальника писаря не выдержали и, забыв про контр-революцию, собрали между собой некоторую сумму денег и роздали наиболее нуждающимся. Депутация офицерских жен целый день моталась по разным комиссарам с просьбою отменить запрещение выдать содержание за декабрь; одна из представительниц, жена полковника Малютина спросила помощника военного комиссара товарища Бриллианта, что же делать теперь офицерским женам, на что товарищ сквозь зубы процедил: «Можете выбирать между наймом в поломойки и поступлением в партию анархистов»[85].

    Большинство офицеров на фронте пассивно переживало происходящее. «Я чаще всего слышал один и тот же ответ: «Мы помочь ничему не можем, мы бессильны что-либо изменить, у нас нет для этого ни средств, ни возможности, лучшее, что мы можем сделать при этих условиях — оставаться в армии и выжидать окончания разыгрывающихся событий или с той же целью ехать домой». Такая психология — занятие выжидательной позиции и непротивление злу, была присуща командному составу не только нашей армии, ею оказалась охваченной большая часть и русского офицерства, и обывателя, предпочитавших тогда, когда большевики были наиболее слабы и неорганизованны, уклониться от вмешательства с тайной мыслью, что авось все как-то само собой устроится, успокоится, пройдет мимо и их не заденет. Поэтому многие только и заботились, чтобы как-нибудь пережить этот острый период и сохранить себя для будущего»[86].

    Эти события подвели черту под историей русской армии, которая с этого времени практически прекратила свое существование. Но «упраздненное» большевиками русское офицерство не исчезло с росчерком пера радетелей III Интернационала и сумело еще стать достаточной преградой на пути мировой революции. Оно осталось, ибо запрещением носить погоны и называться офицером невозможно было уничтожить дух людей, три года воевавших за Россию и даже теперь желавших сделать все возможное, чтобы не допустить ее гибели[87].

    Глава III. Офицерство после катастрофы русской армии

    С декабря 1917 г. в условиях ликвидации общероссийской власти и единого фронта русское офицерство оказалось разделенным не только политически, но и территориально. Разные его части оказались в весьма неодинаковых условиях. Большая часть офицерства к началу декабря находилась еще на фронтах, чуть меньшая по численности — внутри России и, наконец, небольшая его часть (менее 10 %) — за границей. Условия существования офицеров существенно разнились не только в зависимости от этих обстоятельств, но внутри каждой категории — по фронтам и местностям России.

    Северный и Западный фронты находились всецело под властью большевиков, и положение офицерства здесь было наихудшим. При выборах на командных должностях оказывались главным образом демагоги из младших офицеров, сумевшие снискать доверие темной массы, вплоть до того, что полугра-мотные фельдшера и санитары выбирались полковыми и главными врачами. Неизбранные на командные должности офицеры принуждались к несению солдатских обязанностей, а пытавшиеся скрыться, арестовывались и подвергались расправе.

    Фронта как такового уже не существовало, по донесению начальнике штаба Ставки, «При таких условиях фронт следует считать только обозначенным. Громадное большинство опытных боевых начальников или удалено при выборах, или ушло при увольнении солдат их возраста. Благодаря невыносимым условиям службы штабы и хозяйственные учреждения пришли в упадок. Укрепленные позиции разрушаются, занесены снегом. Оперативная способность армии сведена к нулю… Позиция потеряла всякое боевое значение, ее не существует. Никакие уговоры и увещевания уже не действуют. Оборонять некем и нечем. Оставшиеся части пришли в такое состояние, что боевого значения уже иметь не могут и постепенно расползаются в тыл в разных направлениях». Крыленко пришлось 12 декабря срочно издать приказ о нераспространении «демократизации» на штабы и управления, но это уже помочь не могло. Войска не были способны не только на сопротивление, но даже на организованный отход без давления противника. После заключения Брестского мира армия прекратила свое существование не только де-факто, но и де-юре. 16 марта была расформирована и Ставка. Юго-Западный и Румынский фронты 3 декабря обра-зовавшейся в Киеве Центральной Радой были объявлены украинскими, и с середины декабря вовсе перестали сно-ситься со Ставкой.

    Положение на Юго-Западном фронте было крайне сложным и запутанным. Некоторые части были «украинизированы», некоторые находились под контролем большевиков, в некоторых еще сохранял некоторое влияние старый командный состав. Здесь тоже проходили выборы, но во многих частях большинство выбранных были офицерами, причем многие занимали эти должности и ранее. Однако и в таких частях (например, в 5-м Сибирском корпусе, где все старшие командные должности, большинство батальонов, рот и команд находились в руках офицеров, и только в половине батарей командовали унтер-офицеры) положение их было неустойчивым (как доносил командир корпуса, «предугадать, что будет завтра или через два дня никто не имеет смелости»). Войска Центральной Рады нападали на большевистские части, в которых пол-ным ходом шло разложение. У Винницы и Бердичева — в районе штаба фронта постоянно шли бои и стычки. Там формировались сборные офицерские отряды — не столько с целью удержания фронта (что было теперь совершенно невозможно), сколько с целью самозащиты в образовавшемся хаосе. Немецкое наступление окончательно положило конец фронту. Часть офицеров ушла на Дон, большинство возвращались в Россию к своим семьям.

    Румынский фронт оказался примерно в таком же положении с той лишь разницей, что наличие румынских частей несколько сдерживало страсти. Большинство офицеров стремилось выбраться в Россию или на Дон, те, кто связал свою судьбу с украинскими или польскими формированиями, боролись в их составе против большевиков, которые, захватив власть в соединениях фронта, теряли ее вместе с перестававшими существовать самими соединениями. Положение Кавказского фронта отличалось тем, что здесь пестрота образовывавшихся правительств была наибольшей, и власть над Кавказской армией у большевиков оспаривали грузинские, армянские и азербайджанские националисты. В рядах армии находились офицеры всех этих национальностей, и размежевание шло по нескольким линиям.

    После окончательного развала и ликвидации армии вопрос о том, оставаться ли на фронте, естественно, не стоял, и офицерам не оставалось ничего другого, как пробираться к местам своего довоенного жительства. Однако сделать это было непросто, и большинство вполне отдавало себе отчет как в опасности самого пути домой, так и в том, что их там ожидает. И все-таки большинство офицеров стремилось прежде всего пробраться к своим семьям, чтобы хоть как-то обеспечить их существование. Семьи же кадровых офицеров проживали в это время в абсолютном большинстве там, где располагались до войны их воинские части. Подавляющее большинство их стояло в губернских городах центральной России, находившихся под властью большевиков. (Это обстоятельство, кстати, послужило главной причиной, по которой большевики смогли впоследствии мобилизовать столь значительное число офицеров.) Практически все штабы и управления, равно как и разного рода военные организации, также располагались в столицах и крупнейших городах. Поэтому естественно, что именно в них (и прежде всего в центах военных округов — Петрограде, Москве, Киеве, Казани, Тифлисе, Одессе, Омске, Иркутске, Хабаровске, Ташкенте) скопилось наибольшее количество офицеров. Хотя цифры по конкретным городам называются разные, но они не сильно расходятся. В Москве насчитывалось до 50 тыс. офицеров; на конец октября называется также цифра около 55 тыс. и много незарегистрированных[88] — или 56 тыс. [89], в Киеве — 40 тыс., в Херсоне и Ростове — по 15, в Симферополе, Екатеринодаре, Минске — по 10 тыс. и т. д. [90] По другим данным, в Киеве было 19,5 тыс. офицеров, в Пскове 10, в Ростове 9,5 тыс. [91] По третьим — в Киеве 35–40 тыс., в Херсоне — 12, Харькове — 10, Симферополе — 9, Минске — 8, Ростове около 16 тыс. [92] В это время лишь относительно немногие (главным образом те, чьи семьи уже были вырезаны, или не имевшие их вовсе) сразу же стремились пробраться на Дон в добровольческие формирования.

    С весны 1918 г., после заключения большевиками мира с Германией все местности России с точки зрения безопасности и условий существования на их территории офицеров можно условно разделить на три группы. В местностях, занятых германскими войсками или находящихся под контролем не признавших большевиков местных правительств (Финляндия, Прибалтика, Белоруссия, Украина, Закавказье), офицеры некоторое время находились в относительной безопасности. Интернированные в ходе германского наступления вскоре были освобождены и до последовавших позже событий могли оставаться на этих территориях или даже выезжать за границу. Там, где большевикам оказывалось сопротивление или их власть была непрочной (Новороссия, Крым, Дон, Кубань, Северный Кавказ, Сибирь, Средняя Азия), офицеры, с одной стороны, имели возможность организоваться и принять участие в борьбе, но с другой — именно здесь в первой половине 1918 г. офицерам было находиться наиболее опасно. В местностях, с самого начала твердо находящихся под контролем большевиков (Центральная Россия, Поволжье, Урал) организованный террор развернулся в основном позже — с лета-осени 1918 г.

    В наибольшей безопасности находились те, кто еще оставался за границей, где находилось на службе несколько тысяч офицеров. Прежде всего это офицеры Особых бригад на Французском и Салоникском фронтах. Несколько десятков офицеров состояло при русских посольствах и миссиях в столицах союзных держав (главным образом в Париже и Лондоне), а также находилось в командировках в этих странах, связанных с приемом вооружений и техники. Наконец, существовал русский экспедиционный корпус кн. Баратова, действовавший отдельно от частей Кавказского фронта в Персии. Русскими офицерами была также укомплектована Персидская казачья дивизия шахской армии. Они во главе с полковником Старосельским продолжали служить в ней в течение всей гражданской войны, причем в 1921 г. им пришлось участвовать в отражении попыток большевиков вторгнуться в Иран (в этих боях погибло 4 офицера). Затем все они были заменены англичанами и отправлены в Европу[93].

    После заключения Брестского мира офицерам, находящимся в плену, была предоставлена возможность вернуться, однако практически возвращение стало возможно и началось в массовом порядке лишь с осени 1918 г., причем, конечно, далеко не все спешили воспользоваться этой возможностью. К этому времени о положении офицеров в России было уже хорошо известно от беженцев из России и особенно спасшихся от террора офицеров. Когда появились достоверные сведения о существовании и борьбе белых армий, многие стали возвращаться с целью вступить в их ряды. Представление о количестве пленных офицеров дает табл. 5. Позже, в 1918–1919 гг., вернулось 4014 офицеров (в т. ч. 1068 кадровых), 347 военных чиновников и 617 человек медперсонала (в т. ч. и нижних чинов). Офицеры русских частей во Франции после Брестского мира почти поголовно подали рапорта о вступлении в «Русский Легион Чести», продолжавший борьбу на французском фронте, либо об отправке их в белые армии. В частности, в августе 1918 г. до 30 из этих офицеров выехали во Владивосток[94]. Значительное число русских офицеров: как бывших пленных, так и других (до 2000 чел.) в 1919 г. обучалось в английской офицерской школе в Нью Маркете, после чего отбывали в белые армии (последний выпуск прибыл в Крым в начале 1920 г.)[95].

    Но многие так и остались за границей. Как отмечал в начале 1919 г. ген. Марушевский: «По-видимому, масса уже не подчинялась единой воле и с недоверием относилась к каждому патриотическому выступлению. До Сибири было «слишком далеко», Деникин был недостаточно «монархистом», Чайковский-де «убийца Александра II», Юденич — пожалуй, уже чересчур близко, одним словом, причин не ехать было сколько угодно. Я никогда не позволю себе делать упрек тем доблестным офицерском (слава Богу, их подавляющее большинство), которые хоть сколько-нибудь работали в одной из белых армий, но я горячо порицаю тех, которые с 1918 по 1920 год просидели за границей, «не найдя» для себя места ни на одной из окраин России»[96].

    В Финляндии, где первое время шла гражданская война, русское население, и особенно офицеры, лишенные защиты государства, находились в опасном положении. В Выборге в ходе резни 26–27 апреля 1918 г. было убито около 400 русских и расстреляно не менее 500 чел., по большей части офицеров. Петроградские газеты сообщали также о расстрелах офицеров 10 мая в Николайштадте (11 офицеров) и Таммерфорсе. Однако после разгрома местных коммунистов обстановка стабилизировалась, и Финляндия превратилась в один из центров эмиграции, куда устремился поток беженцев (в т. ч. и сотни офицеров) из Петрограда. В Прибалтике проживало довольно много офицеров остзейского происхождения, вернувшихся по домам, кроме того, там же, особенно в Латвии скопилось значительное число русских офицеров, не имевших прямой связи с этой местностью, но желавших предоставить свои силы для общей борьбы с большевизмом[97]. Прямой угрозы их жизни не было, весь 1918 г. они вынуждены были, правда, оставаться в бездействии, но с осени 1918 — начала 1919 гг. могли выбирать между русскими добровольческими формированиями в Пскове, Балтийским ландесвером, формированиями св. кн. Ливена и Бермонта-Авалова или Латвийской армией. Некоторое число офицеров было, правда, истреблено большевиками при занятии ими части Латвии и особенно Риги в начале 1919 г., когда на улицах разыгрывались такие, например, сцены: «На углу я столкнулась с душераздирающей процессией: два совсем молодых русских офицера в полушубках, один без фуражки, с разрубленной щекой, из которой ручьем текла кровь, с ними еще два немецких солдата шли под конвоем вооруженных латышей; они шли молча с опущенными головами, очень бледные, но спокойно. Не успели они еще пройти и пятидесяти шагов, как их всех четверых выстроили, раздались выстрелы — и тела их тяжело опустились в снег»[98]. А также в мае, во время ликвидации рижских тюрем при отступлении красных войск.

    В Закавказье картина разложения частей Кавказского фронта дополнялась первое время политической неразберихой и непрестанной резней между местными национальностями. Эшелоны, идущие в Россию, подвергались нападению толпы и до области Войска Донского находящиеся в них офицеры обычно истреблялись. Но в целом у офицеров Кавказского фронта было несколько больше шансов уцелеть ввиду более слабого большевистского влияния и близости казачьих областей со своей, не признавшей большевиков и пока еще державшейся властью. Кроме того, и закавказские правительства, несмотря на неприязнь к русской армии, старались не допускать на своей территории большевистских погромов и расправ, логично полагая, что они могут перекинуться и на местные власти. В отношении офицерства грузинское правительство ограничивалось снятием формы и запрещением иметь оружие[99]. На черноморском побережье Кавказа — от Батума до Поти имелось множество дач, где проживали семьи русских офицеров и чиновников. В конце 1917 — начале 1918 гг. там скопилось, пробравшись к родственникам, немало офицеров. В условиях отсутствия твердой власти некоторые из них стали жертвами местных банд. В начале апреля 1918 г. этот район был занят турецкими войсками, и русские офицеры были взяты на учет как военнопленные. В мае несколько сот их было арестовано и содержалось некоторое время в заключении[100]. Крупнейшим центром сосредоточения офицерства был Тифлис, где в июле 1918 г. находилось до 10 тыс. офицеров[101]. В дальнейшем русские офицеры (как и чиновники и прочие служащие), которых было в общей сложности не менее 15 тыс. подвергались в Грузии всевозможным притеснениям, но в основном морального порядка[102]. Позже большинство из них вступило в Добровольческую армию, часть эмигрировала, а некоторые оставались до занятия Грузии большевиками, после чего либо также уехали за границу, либо были расстреляны.

    В Армении и Азербайджане офицеров было сравнительно немного. В Баку в начале июля прибыл из Персии отряд войскового старшины Л. Ф. Бичерахова в 1,5 тыс. чел. [103], который сражался с турецкими войсками, защищая Петровск и Дербент. Бичерахов встал во главе Прикаспийского правительства и был произведен адм. Колчаком в генералы с назначением командующим войсками на Кавказе и Каспии. В ноябре 1918 г. его части были распущены и влились в Добровольческую армию[104]. На Мугани русские офицеры во главе с поручиками Хошевым и Добрыниным, примирив русских колонистов с местным населением, свергли большевистскую власть, и организовали оборону Муганского края от грабительских набегов персидских племен и вели борьбу с наступавшими турками[105]. После окончания военных действий и эвакуации турецких войск в Армении, находившейся в самых дружеских отношениях с руководителями Белого движения, их положение было особенно благоприятным. В Азербайджане отношение к русским офицерам было в целом весьма недоброжелательным. В Баку существовал немногочисленный Союз офицеров, находившийся в тесном контакте с защищавшим интересы русского населения Русским Национальным Советом. С прибытием осенью 1918 г. в Баку представителя Добровольческой армии ген. Эрдели часть офицерства присоединилась к ней. За исключением отдельных лиц, заискивавших перед местными властями, офицерам в Азербайджане приходилось нелегко, многие из них сидели в тюрьмах в Баку и Гяндже по обвинению в шпионаже в пользу Добровольческой армии[106], но до появления большевиков для жизни офицеров, прямой опасности, по крайней мере, не было.

    Зимой 1917–1918 г. и весной, когда миллионные солдатские массы хлынули с фронта в тыл, по всем дорогам, особенно вдоль железнодорожных путей, пошла невиданная еще волна бесчинств и насилий. Офицеры, даже давно снявшие погоны, становились, естественно, первыми жертвами расправ, стоило только случайному проходимцу заподозрить их принадлежность к офицерскому корпусу. Множеству офицеров, пробиравшихся к своим семьям, так и не суждено было до них добраться. Опасность угрожала им всюду и со всех сторон — от солдат, которым могла показаться подозрительной чья-то слишком «интеллигентная» внешность, от пьяной толпы на станциях, от местных большевистских комендантов, исполкомов, чрезвычайных комиссий и т. д., наконец, от любого, пожелавшего доказать преданность новой власти доносом на «гидру контрреволюции». Сами офицеры и их семьи практически безнаказанно могли подвергаться нападениям уголовных элементов, всегда имеющих возможность сослаться на то, что расправляются с врагами революции (в провинции грань между уголовными элементами и функционерами новой власти была, как правило, очень зыбкой, а часто ее вообще не было, так как последние состояли в значительной мере из первых). В результате этого «неофициального» террора конца 1917 — первой половины 1918 гг. погибло множество офицеров, точное число которых затруднительно назвать ввиду отсутствия какого-либо учета. Невозможно точно сосчитать, сколько офицеров пало от рук озверелой толпы и было убиты по инициативе рядовых адептов большевистской власти: такие расправы происходили тогда ежедневно на сотнях станциях и в десятках городов.

    Впечатления очевидцев на всех железных дорогах ноября-декабря 1917 г. приблизительно одинаковы. «Какое путешествие! Всюду расстрелы, всюду трупы офицеров и простых обывателей, даже женщин, детей. На вокзалах буйствовали революционные комитеты, члены их были пьяны и стреляли в вагоны на страх буржуям. Чуть остановка, пьяная озверелая толпа бросалась на поезд, ища офицеров (Пенза-Оренбург)… По всему пути валялись трупы офицеров (на пути к Воронежу)… Я порядком испугалась, в особенности, когда увидела в окно, прямо перед домом на снегу, трупы офицеров, — я с ужасом рассмотрела их, явно зарубленных шашками (Миллерово)… Поезд тронулся. На этом страшном обратном пути, — какой леденящий сердце ужас! — на наших глазах, на перронах, расстреляли восемь офицеров. Обыски происходили непрерывно… Мы видели затем, как вели пятнадцать офицеров, вместе с генералом и его женою, куда-то по железнодорожному полотну. Не прошло и четверти часа, как послышались ружейные залпы. Все перекрестились (Чертково)… В момент отхода поезда к нему быстро направилось двое молодых в военной форме. Момент — и два друга лежали на платформе, заколотые штыками. «Убили офицеров!», пронеслось по вагонам (Воронеж). То же на ст. Волноваха и других. Десятки арестованных… Его вывели из вагона в помещение вокзала, разули и, оставив лишь в кальсонах, отвели в комнату, где находилось уже около 20 человек в таком же виде. Оказались почти все офицеры. Они узнали свою судьбу… расстрел, как это было в минувший день с пятьюдесятью арестованными (Кантемировка)»[107]. В начале января на ст. Иловайской из эшелона 3-го гусарского Елисаветградского полка были выхвачены офицеры (5 чел.) во главе с командиром и отвезены на ст. Успенскую, где в ночь на 18 января расстреляны[108]. Ударник, шедший на Дон с эшелоном своего полка, вспоминал: «И еще большое столкновение было в Харцызске, где была красными создана застава и вылавливание офицеров. Заранее мы были осведомлены и поэтому к станции подошли под прекрытием пулеметного огня, от которого красные банды стали разбегаться. Тут нам какой-то железнодорожник сказал, что всю ночь водили обнаруженных офицеров на расстрел, указав, где трупы; и теперь повели 50–60 человек, которых нам удалось спасти. Убитых там было 132 человека. Тут произошла мясорубка. Убитых мы заставили похоронить, а спасенные, все бывшие офицеры, присоединились к нам»[109].

    Не менее опасно было пробираться и пешим порядком. Вот насколько сцен. Оставшиеся после развала 12 офицеров и несколько старых солдат Ингерманландского гусарского полка решили пробираться на Украину. На одном из ночлегов в д. Роги Киевской губ. они подверглись нападению банды дезертиров: один из офицеров был убит, пятеро тяжело ранены и лишь чудом спаслись[110]. В районе Александрово банда красногвардейцев захватила нескольких офицеров Ширванского гренадерского полка, избила, глумилась над ними, двоих убила, выколов глаза[111].

    Особенно острый характер приняли события в приморских городах Кавказа и Крыма, и прежде всего в Севастополе, переполненном большевистски настроенными матросами. В начале декабря вернулся из-под Белгорода отряд, направленный против идущих из Ставки на Дон ударных батальонов. Состоялись похороны убитых, после чего толпы матросов и всякого сброда бросились в город на поиски офицеров, которых хватали и отводили в тюрьму. Когда же начальник ее отказался принимать арестованных из-за отсутствия места, толпа вывела и тех, которые уже находились в тюрьме, отвела на Малахов курган и расстреляла. Так погибли 32 офицера и священник. Это случилось с 16 на 17 декабря. Эпизод этот нашел, кстати, отражение в стихотворении Ахматовой:

    Для того ль тебя носила
    Я когда-то на руках,
    Для того ль сияла сила
    В голубых твоих глазах!
    Вырос стройный и высокий,
    Песни пел, мадеру пил,
    К Анатолии далекой
    Миноносец свой водил.
    На Малаховом кургане
    Офицера расстреляли
    Без недели двадцать лет
    Он глядел на Божий свет.

    В эту ночь охота на офицеров шла по всему городу, особенно на Чесменской и Соборной улицах (где было много офицерских квартир) и на вокзале. Типичный ее эпизод: «Вдруг, среди беспрерывных выстрелов и ругани раздался дикий крик, и человек в черном громадным прыжком очутился в коридоре и упал около нас. За ним неслось несколько матросов — миг и штыки воткнулись в спину лежащего, послышался хруст, какое-то звериное рычание матросов… Стало страшно…». Тогда, во время первой севастопольской резни, истреблялись, впрочем, преимущественно морские офицеры — из 128 погибших в городе офицеров сухопутных было только 8[112].

    В целях самозащиты офицеры вынуждены были объединиться и примкнуть к выделенным из армии частям образовавшегося в Симферополе крымско-татарского правительства. Начальником штаба «Крымских войск» был подполковник Макуха, при котором состояли полковник Достовалов и капитан Стратонов. Там собралось до 2 тыс. офицеров. Но реально огромный штаб располагал только четырьмя офицерскими ротами около 100 ч в каждой. На базе вернувшегося с фронта Крымского конного полка (около 50 офицеров) была сформирована бригада (полковник Бако) из 1-го и 2-го Конно-татарских полков (полковник Петропольский и подполковник Биарсланов), эскадроны которых поддерживали порядок в городах полуострова; в Евпатории в офицерской дружине было 150 человек[113]. Тем временем большевики сосредоточили более 7 тыс. человек и под командованием офицеров Толстова и Лященко двинули их на Симферополь, который пал с 13 на 14 января 1918 г. [114] В ходе боев было убито до 170 офицеров (погибли почти все чины крымского штаба во главе с подполковником Макухой). После этого большевики сделались хозяевами всего полуострова и начались расстрелы. Всего было расстреляно по минимальным данным свыше 1000 ч, главным образом офицеров (офицеров Крымского конного полка погибло тогда 13 чел. [115]), прежде всего в Симферополе, где число расстрелянных офицеров называют от 100 до 700[116].

    На южном побережье только мирных жителей убито более 200[117], в Феодосии в феврале погибло более 60 офицеров, несколько отставных офицеров было убито в Алуште. В Севастополе в ночь с 23 на 24 февраля произошла вторая резня офицеров, но «на этот раз она была отлично организована, убивали по плану, и уже не только морских, но вообще всех офицеров, всего около 800 чел. Трупы собирали специально назначенные грузовые автомобили. Убитые лежали грудами. Их свозили на Графскую пристань, где грузили на баржи и вывозили в море.» В апреле, когда немцы занимали Крым, некоторые уцелевшие офицеры, которым было невыносимо сдавать корабли немцам, поверив матросам, вышли вместе с ними на кораблях из Севастополя в Новороссийск, но в пути были выброшены в море[118].

    В Евпатории 15–18 января было арестовано свыше 800 ч. Казни производились на транспорте «Трувор» и гидрокрейсере «Румыния». На «Румынии» казнили так: «Лиц, приговоренных к расстрелу, выводили на верхнюю палубу и там, после издевательств, пристреливали, а затем бросали за борт в воду. Бросали массами и живых, но в этом случае жертве отводили назад руки и связывали их веревками у локтей и кистей. Помимо этого, связывали ноги в нескольких местах, а иногда оттягивали голову за шею веревками назад и привязывали к уже перевязанным рукам и ногам. К ногам привязывали колосники.» На «Труворе» «вызванного из трюма проводили на так называемое «лобное место». Тут снимали с жертвы верхнее платье, связывали руки и ноги, а затем отрезали уши, нос, губы, половой член, а иногда и руки, и в таком виде бросали в воду. Казни продолжались всю ночь, и на каждую казнь уходило 15–20 минут.» За 15–17 января на обоих судах погибло около 300 чел. [119]. Вот описание очевидца о расправе над одной из партий: «Все арестованные офицеры (всего 46) со связанными руками были выстроены на борту транспорта, один из матросов ногой сбрасывал их в море. Эта зверская расправа была видна с берега, где стояли родственники, дети, жены… Все это плакало, кричало, молило, но матросы только смеялись. Ужаснее всех погиб штабс-ротмистр Новацкий. Его, уже сильно раненого, привели в чувство, перевязали и тогда бросили в топку транспорта»[120]. Кроме того, 9 офицеров было расстреляно 24 января и еще 8 (с 30 другими лицами) 1 марта под городом[121].

    В Ялте, после занятия ее 13 января большевиками, арестованных офицеров доставляли на стоявшие в порту миноносцы, с которых отправляли или прямо к расстрелу на мол, или же помещали на 1–2 дня в здание агенства Российского общества пароходства, откуда почти все арестованные в конце-концов выводились все-таки на тот же мол и там убивались матросами и красногвардейцами. Удалось чудом спастить лишь единицам (среди которых был и бар. Врангель, описавший потом в своих воспоминаниях эти события). В первые два-три дня в Ялте было убито до 100 офицеров, а всего в эти дни только на молу было расстреляно более 100 чел., трупы которых, с привязанным к ногам грузом, бросались тут же у мола в воду. Часть офицеров была убита непосредственно на улицах города[122]. В воспоминаниях одного из офицеров приводится, в частности, такой эпизод: «В Ялте начались окаянные убийства офицеров. Матросская чернь ворвалась и в тот лазарет, где лежал брат. Толпа глумилась над ранеными, их пристреливали на койках. Николай и четверо офицеров его палаты, тяжело раненные, забаррикадировались и открыли ответный огонь из револьверов. Чернь изрешетила палату обстрелом. Все защитники были убиты»[123].

    В Одессе в начале декабря было около 11 тыс. офицеров. Попытка большевиков захватить власть кончилась тогда неудачно; в начале января в главе с ген. Леонтовичем стали формироваться добровольческие части для охраны города, для иногородних офицеров были устроены общежития и столовые, но собрать удалось немногих[124]. В январе 1918 г. они приняли участие в боях с большевиками. Юнкера Одесского военного училища во главе с его начальником полковником Кисловым и 42 офицера-добровольца три дня оборонялись в здании училища; покинув его ночью, они группами пробрались на Дон в Добровольческую армию[125]. Последовавшая в городе резня офицеров проходила под руководством Муравьева. На крейсере «Алмаз» помещался морской военный трибунал. Офицеров бросали в печи или ставили голыми на палубе в мороз и поливали водой, пока не превратятся в глыбы льда… Тогда их сбрасывали в море[126]. Тогда в городе было убито свыше 400 офицеров[127].

    В Новороссийске 18 февраля все офицеры 491-го полка (63 чел.), выданные своими солдатами озверелой толпе, были отведены на баржу, где раздеты, связаны, изувечены и, частью изрубленные, частью расстрелянные, брошены в залив[128]. В Бердянске в конце февраля 1918 г. занявшим город матросским отрядом было арестовано 400–500 офицеров, лишь случайно избежавших вывоза в Севастополь и расстрела[129].

    На Украине ситуация была крайне запутанной. Здесь находилось значительное число офицеров — как проживавших на этой территории и служивших до войны в Киевском военном округе, так и масса тех, кто застрял на Юго-Западном и Румынском фронтах или не смог добраться до центральной России[130]. Киев, по свидетельству современников, был переполнен разряженными под запорожцев офицерами петлюровских «куреней», изъяснявшихся на русско-украинском языке, а также русскими офицерами, спасшимися из большевизированных частей. По приказу Рады правом жительства пользовались только проживавшие в городе до 1 января 1915 г. Все остальные обязаны были регистрироваться. В подтверждение выдавалась темно-красная карточка, так называемый «Красный билет», послуживший позже предлогом к притеснениям и расстрелам их носителей со стороны большевиков. В декабре 1917 г. Петлюра, чтобы держать в руках по крайней мере Киев, даже обратился за содействием к В. Шульгину для привлечения русских офицеров в украинские части, изъявляя намерение порвать с большевизмом Винниченки и австрофильством Грушевского и утверждая, что «имеет только двух врагов — немцев и большевиков и только одного друга — Россию». Но соглашение не состоялось, да и было поздно[131].

    Большевики, в январе 1918 г. во главе с Муравьевым 26 января захватившие Киев и ликвидировавшие Раду, истребили там множество офицеров. «Раздетые жертвы расстреливались в затылок, прокалывались штыками, не говоря о других мучениях и издевательствах. Большинство расстрелов производилось на площади перед Дворцом, где помещался штаб Муравьева, и в находящимся за ней Мариинском парке. Многие тела убитых, не имея в Киеве ни родственников, ни близких — оставались лежать там по нескольку дней. Со слов свидетелей картина представлялась ужасной. Разбросанные по площади и по дорожкам парка раздетые тела, между которыми бродили голодные собаки; всюду кровь, пропитавшая, конечно, и снег, многие лежали с всунутым в рот «красным билетом», у некоторых пальцы были сложены для крестного знамения. Но расстрелы происходили и в других местах: на валах Киевской крепости, на откосах Царского Сада, в лесу под Дарницей и даже в театре. Тела находили не только там, в Анатомическом театре и покойницких больниц, но даже в подвалах многих домов. Расстреливали не только офицеров, но и «буржуев», и даже студентов.» По сведениям Украинского Красного Креста общее число жертв исчисляется в 5 тыс. чел., из коих большинство — до 3 тысяч, офицеров[132]. Называются также цифры в 2[133] и около 5 тыс. погибших офицеров[134], один из офицеров гвардейской кавалерии (тогда погибли 14 ее офицеров) говорит даже о 6 тысячах[135]. Во всяком случае это была одна из крупнейших, если не самая крупная за войну единовременная расправа над офицерами. Как вспоминает проф. Н. М. Могилянский: «Началась в самом прямом смысле отвратительная бойня, избиение вне всякого разбора, суда или следствия оставшегося в городе русского офицерства… Из гостиниц и частных квартир потащили несчастных офицеров буквально на убой в «штаб Духонина» — ироническое название Мариинского парка — излюбленное место казни, где погибли сотни офицеров Русской армии. Казнили где попало: на площадке перед Дворцом, и по дороге на Александровском спуске, а то и просто где и как попало… выходя гулять на Владимирскую горку, я каждый день натыкался на новые трупы, на разбросанные по дорожкам свежие человеческие мозги, свежие лужи крови у стен Михайловского монастыря и на спуске между монастырем и водопроводной башней»[136]. Другие очевидцы пишут: «Солдаты и матросы ходили из дома в дом, производили обыски и уводили военных. Во дворце, где расположился штаб, происходил краткий суд и тут же, в Царском саду, — расправа. Тысячи молодых офицеров погибли в эти дни. Погибло также много военных врачей»[137]. «На морозе, выстроенные в ряд, они часами ждали, когда и как, по одиночке или группами, большевистским солдатам заблагорассудится их расстрелять»[138]. «Проходя возле театра, а потом возле ограды Царского и Купеческого садов мы видели тысячи раздетых и полураздетых трупов, уложенных местами в штабели, а местами наваленных кучей, один на другой»[139].

    Жертвы во время большевистского наступления были и в других городах. В частности, в Полтаве, захваченной большевиками 5–6 января, были перебиты оказавшие сопротивление юнкера эвакуированного туда Виленского военного училища (части удалось пробиться)[140]. Некоторые офицеры создавали летучие партизанские отряды. Один из нескольких таких отрядов в районе Нового Буга, например, состоял из 7 офицеров и совместно с хуторянами вел борьбу с местными бандами на Южной Украине[141].

    С установлением власти гетмана генерал-лейтенанта П. П. Скоропадского положение офицеров изменилось радикальным образом. Если не считать действий петлюровских банд, жертвами которых в числе прочих становились и офицеры, в период с весны до осени 1918 г. офицеры находились на Украине в от-носительной безопасности. Гетманом были даже ассигнованы денежные суммы для выдачи находящимся на Украине офицерам[142]. В это время Украина и осо-бенно Киев превратились в Мекку для всех, спасающихся от большевиков из Петрограда, Москвы и других местностей России. К лету 1918 г. в Киеве насчитывалось до 50 тыс. офицеров, в Одессе — 20, в Харькове — 12, Екатеринославе — 8 тысяч[143]. «Со всех сторон России пробивались теперь на Украину русские офицеры. Частью по железной дороге, частью пешком через кордоны большевиц-ких войск, ежеминутно рискуя жизнью, старались достигнуть они того единственного русского уголка, где надеялись поднять вновь трехцветное русское знамя, за честь которого пролито было столько крови их соратников. Здесь, в Киеве, жадно ловили они каждую весть о возрождении старых родных частей. Одни зачислялись в Украинскую армию, другие пробирались на Дон, третьи, наконец, ехали в Добровольческую армию»[144]. Немецкое командование иногда арестовывало офицеров, слишком откровенно ведших вербовку в Добровольческую армию, но впоследствии они освобождались. Однако часть офицерства предпочитала выжидать, пользуясь временной безопасностью, а некоторые вели себя и крайне недостойно: «В ресторанах служили лакеями офицеры… И это на тех, кто любил свою службу и свою корпорацию, кто видел в офицере рыцаря, готового на подвиг, кто дорожил каждым орденом и значком — производило неизгладимое впечатление. Было больно, грустно и стыдно… Особенно, когда на вопросы, почему, зарабатывая огромные деньги чаевыми, эти офицеры не снимают защитной формы, училищных и полковых значков, а иногда и орденов, цинично отвечали: «Так больше на чай дают»… К счастью, все эти господа были офицеры военного времени»[145]. Как вспоминает один из добровольцев, «Харьков, где в те дни (май 1918 г.) жизнь била ключом, представлял собой разительный контраст умирающей Москве. Бросалось в глаза обилие офицеров всех рангов и всех родов оружия, фланирующих в блестящих формах по улицам и наполнявших кафе и рестораны. Их веселая беспечность не только удивляла, но и наводила на очень грустные размышления. Им, как будто, не было никакого дела до того, что совсем рядом горсть таких же, как они, офицеров вела неравную и героическую борьбу с красным злом, заливавшим широким потоком просторы растерзанной родины»[146]. Однако в том же Харькове существовала тогда сильная офицерская организация, в «батальоне» которой состояло около тысячи человек. Кроме того, имелись списки еще около 2 тыс. проживавших в городе офицеров, не посвященных в организацию, но считавшихся надежными (и каждый офицер «батальона» в случае необходимости должен был привести 2–3 лично ему из-вестных офицера). Такие же, но более мелкие организации существовали в других городах Харьковской и Полтавской губерний[147].

    Одной из форм самоорганизации офицерства была служба в гетманской армии. Гетманская власть в отличие от петлюровской не была на деле ни националистической (лишь по необходимости употребляя «самостийные» атрибуты и фразеологию), ни антироссийской. Это давало возможность даже возлагать некоторые надежды на нее и ее армию как на зародыш сил, способных со временем освободить от большевиков и восстановить всю остальную Россию. Гетманская армия состояла из кадров 8 корпусов, 20 пехотных и 4 кавалерийских дивизий, 6 кавалерийских бригад, 16 легких и 8 тяжелых артбригад. Эти кадровые части состояли исключительно из подразделений старой российской армий (11-й, 12-й, 15-й, 31-й, 33-й, 42-й пехотных, 3-й и 4-й стрелковых, 7-й, 8-й, 9-й, 10-й, 11-й, 12-й кавалерийских, подразделений 4-й, 13-й, 14-й, 19-й, 20-й, 32-й, 34-й, 44-й пехотных, 3-й и 16-й кавалерийских дивизий). Все должности в гетманской армии занимали русские офицеры, в абсолютном большинстве даже не украинцы по национальности. Военным министром был ген. А. Ф. Рагоза, морским — контр-адмирал М. М. Остроградский, начальником штаба гетмана был ген. Дашкевич-Горбатский, начальником Генштаба — полковник Сливинский, генерал-квартирмейстерами генералы Синклер и Прохорович. Во главе Глав-ного штаба стоял ген. Алексей Галкин (помощник — ген. Кушакевич), кадровое управление возглавлял ген. Рябинин, интендантское — Бронский, учебное — Астафьев, геодезическое — ген. Коваль-Недзвецкий, главным инспектором был ген. Приходько, санитарным инспектором — ген. Яницкий, инспектором артиллерии — ген. бар. Дельвиг, главой Военого суда был ген. Чивадзе (помощник — ген. Гречко), прокуроврское управление возглавлял ген. Брылкин, кодификационое — ген. Игнатович, кассационное — ген. Балясный.

    Корпусами командовали генералы Дядюша, Ерошевич, Березовский, Мартынюк, Волховский, Дорошкевич, Слюсаренко, Лигнау, Волкобой, Васильченко, начальниками их штабов — Янушевский, Лебедев, Бортновский, Дроздовский, Стефанович-Стеценко, Агапеев, Генбачев, Свирчевский, Диденко. Пехотными дивизиями командовали генералы Клименко, Васильев, Бочковский, Осецкий, Батрук, Феденяк-Былинский, Борк, Поджио, Горбов, Игнатьев, Острянский, Былим-Колосовский, Даценко, Рак, Купчинский, Александрович, Жнов, Кованько, Зальф, Натиев, Яхонтов, Петренко, кавалерийскими — Бискупский, Чеславский, Ревшин и Кулжинский, кавалерийскими бригадами — Поплавский, Каратеев, Опатович, Кислицын, Эммануэль и Елчанинов. Инспекторами артиллерии корпусов были генералы Годлевский, Банковский, Колодий, Кирей и Зелинский, артиллерийскими бригадами командовали генералы Тихонович, Орловский, Лунский, Мещерининов, Зольднер, Иванов, Демьянович, Островский, Снесарев, Криштафович, Пащенко, Бенау, Телешов, Бенескул, Левковец, Альтфатер, Рахлин, Дынников, Романовский, Богаевский, Лахтионов и Попов. Во главе военно-учебных заведений (главным образом прежних военных училищ) стояли генералы Юнаков, Максимов, Протазанов, Анисимов, Нилус, Шлейснер, Гернгрос и Семашкевич[148]. В гетманской армии служили также генералы Раух, Спиридович, Присовский, Стааль, Стельницкий, Ярошевский и многие другие.

    Все они были произведены в генеральские чины еще в русской армии и оказались в гетманской армии в большинстве потому, что стояли во главе соединений и частей, подвергшихся в конце 1917 г. «украинизации». Из примерно 100 лиц высшего комсостава гетманской армии лишь менее четверти служили потом в украинской (петлюровской) армии, большинство впоследствии служило в белой армии, часть погибла в ходе петлюровского восстания или эмигрировала, а некоторые оказались в Красной армии. Части гетманской армии и осенью 1918 г. обычно представляли собой «украинизированные» в 1917 г. части старой русской армии с прежним офицерским кадром. Например, 31-й артполк 11-й артбригады в Полтаве состоял главным образом из офицеров бывшей 9-й артбригады (31-м и 33-м полками — бывшими дивизионами — командовали подполковники 9-й артбригады), 32-й — из офицеров бывшей 32-й артбригады («украинизированной»), и т. д. [149] Собственно, все 64 пехотных (кроме 4-х особых дивизий) и 18 кавалерийских полков представляли собой переименованные полки русской армии, 3/4 которых возглавлялись прежними командирами[150]. Хотя гетман жаловался, что у него нет хороших генералов и офицеров, которые «все или на Дону, или у Добровольцев»[151], избыток кадровых офицеров позволил во-енному министру ген. Рагозе в июне издать приказ об увольнении из армии всех офицеров военного времени с предоставлением им права доучиваться на положении юнкеров в военных училищах. Это сильно понизило численность офицеров и создало армии новых врагов, примкнувших при первой возможности к Петлюре[152].

    Оценивая причины, побуждавшие офицеров поступать на гетманскую службу, Деникин писал: «Офицерский состав ее был почти исключительно русским. Генералитет и офицерство шли в армию тысячами, невзирая на официальное поношение России, на необходимость ломать русский язык на галицийскую мову, наконец, на психологическую трудность присяги в «верности гетману и Украинской державе». Побудительными причинами поступления на гетманскую службу были: беспринципность одних — «все равно, кому служить, лишь бы содержание платили» и идейность других, считавших, что украинская армия станет готовым кадром для армии русской. Так как истинные мотивы и тех и других не поддавались определению, то в добровольчестве создалось отрицательное отношение ко всем офицерам, состоявшим на украинской службе». Тем не менее, эти офицеры в огромном большинстве относились с сочувствием к добровольцам, и гетманская армия дала многих офицеров и генералов как ВСЮР, так и Северо-Западной армии генерала Юденича. К Деникину пришли, в частности, И. Барбович (получивший из рук Скоропадского чин генерального хорунжего — генерал-майора), полковник (затем генерал) Шевченко, генералы Васильченко, Волховский, Махров, Кислов, Кирей и многие другие. Юденичу гетманская армия дала таких известных генералов, как Ветренко (бывший гетманский полковник), Бобошко (бывший подполковник) и ряд других офицеров. Ген. Казанович вспоминал, что по пути с Дона через Украину, гетманским ко-мендантам предъявлял удостоверение Добровольческой армии и всегда получал нужное ему содействие. «Помню, как комендант одной из станций, молодой морской офицер, даже запрыгал от удовольствия, увидев подпись ген. Деникина, и заявил, что судьба посылает ему случай хоть чем-нибудь быть полезным Добровольческой армии»[153].

    Надо заметить, что у вступавших в армию офицеров было еще одно важное соображение — собственной безопасности среди враждебной стихии: после всего пережитого за последние месяцы армия как организованная и вооруженная сила представлялась некоторой опорой. Гетманская армия была, однако, очень невелика (корпуса и дивизии были очень слабого состава), и надежды на нее было мало. Поэтому гораздо более важное значение имела другая форма организации офицерства — создание русских добровольческих формирований. Организацией таковых в Киеве занимались ген. Буйвид (формировал Особый корпус из офицеров, не желавших служить в гетманской армии) и ген. Кирпичев (создававший Сводный корпус Национальной гвардии из офицеров военного времени, находящихся на Украине, которым было отказано во вступлении в гетманскую армию). Офицерские дружины, фактически выполнявшие функции самообороны впоследствии стали единственной силой, могущей противодействовать Петлюре и оказывавшей ему сопротивление. Формирования эти имели различную ориентацию — как союзническую (считавшие себя частью Добро-вольческой армии), так и прогерманскую, и их руководители часто не находили общего языка, что усугублялось характерной для того времени атмосферой неизвестности и неопределенности.

    При новом же повороте событий, начавшемся осенью 1918 г. с подъемом петлюровского движения, уходом германских войск и одновременным наступлением большевиков, ориентироваться в обстановке стало еще труднее. «Русское офицерство было сбито с толку, рассеяно, неорганизованно. Кое-где были отдельные, иногда доблестные попытки сопротивления, лишенные, однако, общей идеи и растворившиеся бессильно в картине общего хаоса. Так в Харькове, например, в течение одной недели было проведено три мобилизации гетманская, петлюровская и добровольческая». Украинский хаос как нельзя лучше характеризуется положением злосчастного Екатеринослава, о котором сводка в середине ноября 1918 г. сообщала: «Город разделен на пять районов. В верхней части укрепились добровольческие дружины, в районе городской думы — еврейская самооборона, далее — кольцом охватывают немцы; добровольцев, самооборону и немцев окружают петлюровцы и, наконец, весь город — в кольце большевиков и махновцев.» В боях против петлюровцев и большевиков наряду с другими русскими отрядами приняли участие и небольшие части, формировавшиеся при вербовочных бюро Южной Армии в разных городах Украины[154].

    Гетман в последний момент откровенно принял прорусскую ориентацию и пытался войти в связь в командованием Добровольческой армии. Им было издано распоряжение о регистрации и призвании на службу офицеров и дано разрешение на формирование дружин русских добровольцев. Но надежды его не оправдались, было мобилизовано едва 6–8 тыс. чел… Неудача сформирования Гетманом своей русской Добровольческой армии была предрешена той враждой и недоверием, которые испытывала по отношению к Гетману значительная часть русского офицерства[155]. Ситуация в разных местах Украины и судьбы офицерства складывались по-разному — в зависимости от наличия или отсутствия решительных начальников, оружия, численности и степени организованности офицерства и других причин.

    Наиболее известна киевская добровольческая эпопея (один из немногих эпизодов гражданской войны, знакомых советскому читателю благодаря «Белой гвардии» и «Дням Турбиных» М. Булгакова). Формирование осенью 1918 г. в Киеве русских добровольческих дружин проходило в той же обстановке, как за год до того на Дону. (Бывшая свидетелем того и другого М. Нестерович вспоминала: «Вечером поехала на Львовскую. И как только вошла в помещение, все стало ясно. Все и все напомнили мне Новочеркасск и Барочную. Полно офицеров, юнкеров, гимназистов… Значит, опять польется офицерская кровь…»). И, как и на Дону, происходило это при полном равнодушии населения: «Ну, а самый город? Как чувствовал себя киевский обыватель? Обыватель веселился — пир во время чумы. Пусть где-то сражаются, нас это не интересует нимало, нам весело, — пусть потоками льется офицерская кровь, зато здесь во всех ресторанах и шантанах шампанское: пей пока пьется. Какой позор эти кутившие тогда весельчаки!. Когда настал перерыв в оркестре, я крикнула в толпу: «Тепло вам здесь и весело. А в нескольких верстах за Киевом начались бои. Дерутся офицеры. Льется кровь защитников ваших. Слышите? Они дерутся за вас, бросив на произвол судьбы своих детей!»[156]

    Непосредственно в Киеве были созданы подразделения как Особого, так и Сводного корпусов. В киевских частях Особого корпуса 1-й дружиной командовал полковник кн. Святополк-Мирский, 2-й — полковник Рубанов (эта дружина вскоре была влита в состав 1-й). Кроме того в корпусе при штабе гетманской Сердюцкой артиллерийской бригады формировался 1-й Отдельный офицерский артиллерийский дивизион. К Сводному корпусу относилась Киевская офицерская добровольческая дружина ген. Кирпичева, по численности превосходившая полк полного состава. Дружина имела 5 действующих пехотных отделов (начальник штаба ген. Давыдов, командиры отделов — ген. Иванов, полковники Хитрово, Крейтон, Винберг и Гревс), 3 резервных, не успевших оформиться, один инженерный и конный отряд[157]. Численность русских офицерских дружин при Скоропадском достигала от 2 до 3–4 тыс. человек. Но это было меньшинство из находившихся в ту пору в Киеве офицеров. Большинство так и осталось вне борьбы, что однако не помогло ему избежать общей участи после захвата города петлюровцами. Главнокомандующим был назначен гр. Ф. А. Келлер, очень скоро обнаруживший полное нежелание подчиняться гетману и 27 ноября замененный кн. Долгоруким. Отношения последнего с русским офицерством осложнились и тем еще обстоятельством, что ему пришлось арестовать представителя Добровольческой армии в Киеве ген. Ломновского (который издал приказ, предписывающий русскому офицерству, образовавшему в Киеве добровольческие отряды, провозгласить себя частью Добровольческой армии и подчиняться лишь исходящим от нее приказаниям), и хотя инцидент был быстро ликвидирован после отмены приказа, последствия его еще более ухудшили отношение офицерства к гетману. По свидетельству ген. Черячукина, даже среди тех офицеров, которые оказывали сопротивление петлюровцам, все время шли разговоры: «Мы подчиняемся Деникину, а за гетмана умирать не желаем»[158].

    Когда немцы отказали гетману в поддержке, петлюровцам, сжимавшим кольцо вокруг Киева, противостояли только русские офицерские отряды, членов которых часто ждала трагическая судьба. Тяжелейшее впечатление произвело, в частности, истребление в Софиевской Борщаговке под Святошиным подотдела (взвода) 2-го отдела дружины Кирпичева (из которых 5 человек было убито на месте и 28 расстреляно, причем трупы их были изуродованы крестьянами): «На путях собралась толпа, обступили открытый вагон: в нем навалены друг на друга голые, полураздетые трупы с отрубленными руками, ногами, безголовые, с распоротыми животами, выколотыми глазами… некоторые же просто превращены в бесформенную массу мяса»[159]. «Киев поразили как громом плакаты с фото-графиями 33 зверски замученных офицеров. Невероятно истерзаны были эти офицеры. Я видела целые партии расстрелянных большевиками, сложенных как дрова в погребах одной из больших больниц Москвы, но это были все — только расстрелянные люди. Здесь же я увидела другое. Кошмар этих киевских трупов нельзя описать. Видно было, что раньше чем убить, их страшно, жестоко, долго мучили. Выколотые глаза; отрезанные уши и носы; вырезанные языки, приколотые к груди вместо георгиевских крестов, — разрезанные животы, кишки, повешенные на шею; положенные в желудки еловые сучья. Кто только был тогда в Киеве, тот помнит эти похороны жертв петлюровской армии».

    Того же рода свидетельства и о взятии петлюровцами Киева («Известия ВЦИК» сообщали, что при взятии Киева 10 декабря взято в плен до 10 тыс. чел. при 500 русских офицерах): «Ночью же производились уже аресты и расстрелы. Много было убито офицеров, находившихся на излечении в госпиталях, свалочные места были буквально забиты офицерскими трупами… На второй же день после вторжения Петлюры мне сообщили, что анатомический театр на Фундуклеевской улице завален трупами, что ночью привезли туда 163 офицера. Господи, что я увидела! На столах в пяти залах были сложены трупы жестоко, зверски, злодейски, изуверски замученных! Ни одного расстрелянного или просто убитого, все — со следами чудовищных пыток. На полу были лужи крови, пройти нельзя, и почти у всех головы отрублены, у многих оставалась только шея с частью подбородка, у некоторых распороты животы. Всю ночь возили эти трупы. Такого ужаса я не видела даже у большевиков. Видела больше, много больше трупов, но таких умученных не было!. Некоторые были еще живы, — докладывал сторож, — еще корчились тут… Окна наши выходили на улицу. Я постоянно видела, как ведут арестованных офицеров «[160]. «Они пришли, и над Киевом нависли потемки. Жизнь стала тревожной, напряженной. На улицах трупы растерзанных офицеров. Ни одна ночь не проходит без убийства. Во многих домах обыски. Произвол и расстрелы без конца»[161]. В ночь на 21 декабря 1918 года погиб граф Келлер вместе с двумя своими адьютантами. Любопытно, что в петлюровской УНР смертной казни по закону вообще не существовало, и убийства офицеров происходили «неофициально». Петлюровское руководство от них открещивалось, более того, в день занятия Киева в город приехал глава комиссии по расследованию дел участников обороны Киева ген. Ф. Колодий, на которого официально возлагалась задача не допускать расправы над офицерами. Как отмечают другие очевидцы: «При нем (Петлюре) тоже были расстрелы, но они производились изподтишка, украдкой. Встретят на улице русского офицера, или вообще человека, по возрасту и обличью похожего на офицера, выведут на свалку, пристрелят и тут же бросят. Иногда запорют шомполами насмерть, иногда на полусмерть. Во время междуцарствия, когда Петлюра ушел из Киева, а большевики еще не вошли, было найдено в разных частях города около 400 полуразложившихся трупов, преимущест-венно офицерских»[162].

    Защитники Киева были собраны в Педагогическом музее и Педагогическом институте. Сюда же на протяжении недели доставлялись офицеры, взятые в плен на Полтавщине и Черниговщине. По разным свидетельствам в Педагогическом музее на Владимирской было помещено от 600–800 до 1500, более 2 тыс., около 3 тыс. и даже до 4 тыс. пленных офицеров. Генералов и полковников позже отвезли в Лукьяновскую тюрьму. Те из этих офицеров, которые могли претендовать на белорусское, эстонское, литовское, латышское, чешское, польское и прочие гражданства, а также представители казачьих войск и Сибири были выпущены на поруки своих консулов. Украинцы выпускались в случае предоставления рекомендаций от общественных деятелей, военнослужащих УНР или просто домовладельцев. Некоторым русским удалось освободиться за деньги или при содействии немецкого командования и скрыться из города. К Рождеству осталось 600 чел., к 30 декабря — свыше 520 (вт. ч. 120 украинцев). Те же, кто не мог найти повода для освобождения, в количестве 450 человек были вывезены в Германию[163]. Группа офицеров бывшей Киевской добровольческой дружины ген. Кирпичева во главе с гв. штабс-ротмистром В. Леонтьевым и ряд других офицеров воевали потом в составе 3-го полка Ливенской дивизии Северо-Западной армии[164].

    По другому развернулись события в Екатеринославе, где стоял 8-й корпус гетманской армии (ген. Васильченко), офицеры которого были в большинстве прорусской ориентации и враждебны сепаратизму. В городе существовала и офицерская добровольческая дружина. При петлюровском восстании корпус отказался разоружиться. На созванном митинге было решено покинуть город и идти на соединение с Добровольческой армией. Видную роль в приняти такого решения сыграл командир Новороссийского полка полковник Гусев, заявивший: «Я веду мой полк на соединение с Добровольческой армией. Кто хочет умереть честно и со славой, пусть присоединится к Новороссийскому полку, кто же хочет бесчестно умирать в подвалах Чека, пусть немедленно покинет казармы. Митинг окончен.» Ночью 27 ноября отряд во главе с ген. Васильченко (начальник штаба полковник Г. И. Коновалов, офицеры штаба ген. — майор Кислый, Боженко и Вольтищев) — 43 и 44-й пехотные (генерал-майоры Баташев и Диденко и полковник Долженко), Новороссийский конный и артиллерийский (генерал-майоры Жуков и Бенескул, полковники Лебедев, Рагоза и Немира) полки, Добровольческая дружина, бронедивизион, радио (полковник Краснописцев) и инженерная части, лазарет — численностью около 1000 ч. (большинство офицеры) при 4-х орудиях тайно выступил на юг (петлюровцы расстреляли некоторых оставшихся в городе офицеров и членов семей ушедших) и, ведя бои с петлюровцами 22 декабря (2 января) достиг Перекопа[165]. Участники Екатеринославского похода (позже для них был учрежден особый знак отличия) составили 34-ю пехотную дивизию, приняв имена ее частей, и 34-ю артбригаду, а Новороссийский полк принял прежний номер драгунского полка русской армии[166].

    В Старобельске также сформировалась офицерская дружина, вскоре переименованная в Старобельский офицерской отряд в 102 штыка. Вместе с 12-м Донским полком полковника Фицхелаурова, таща за собой обоз с беженцами, она двинулась на юг, по пути штурмовав Беловодск, где в местной школе было осаждено 40 офицеров, которых собирались сжечь[167]. В Мариуполе после ухода немцев был образован офицерский отряд, который телеграммой ген. Деникина был зачислен в состав Добровольческой армии[168].

    В Полтаве, где стоял 6-й корпус, служило несколько сот офицеров (в т. ч. 150 артиллеристов), с призывом офицеров после начала петлюровского восстания их число удвоилось или утроилось (в 32-м артполку к 17 прибавилось 40). Сводный отряд из его офицеров ген. — майора Купчинского вел бои с наступавшей петлюровской дивизией Болбочана, а потом был распущен (часть его отошла к Миргороду, где присоединилась к отряду контр-адмирала Римского-Корсакова). В самой Полтаве 27 ноября группа офицеров сдалась после перестрелки в здании Губернского правления[169]. В целом в городе и вокруг него погибло лишь несколько офицеров, остальные, попавшие в плен или вообще не принимавшие участия в сопротивлении, были оставлены на свободе (что объясняется проофицерскими симпатиями Болбочана, за которые тот и был впоследствии расстрелян).

    Несколько десятков офицеров Особого Корпуса (офицерские русские группы из отпускных чинов Добровольческой армии и добровольцев) во главе с полковником М. Соболевским с 22 ноября обороняли подступы к Полтаве у ст. Селещина (в нем рядовыми были контр-адмирал кн. Черкасский, ряд полковников и капитанов 1-го ранга). После взятия Полтавы большинство Селещанского отряда (с 1-го декабря — Отдельный Полтавский Добровольческий батальон, 65 шт.) отказалось сдаваться и вместе с примкнувшими к нему офицерами Особого Корпуса с Харьковского направления во главе с подполковником Корольковым и кадрами 34-го Севского полка решило под командованием полковника С. М. Ратманова пробиваться на Кременчуг. Часть бригады полковника Ратманова разоружилась в еще занятых немцами Лубнах, а остальные 22 декабря двинулись на Одессу, но, получив известия о ее падении, вынужден был капитулиро-вать 27-го у д. Таганчи. Некоторые были убиты, а большинство вывезено в Германию, откуда после пятимесячного пребывания в лагерях переброшено в Ливенский отряд в Прибалтику, где они послужили ядром 3-го Полтавского полка[170].

    В Одессе в декабре 1918 г. на пароходе «Саратов» под началом ген. Гри-шина-Алмазова из войск 3-го Одесского гетманского корпуса были сформиро-ваны офицерские добровольческие части, которые освободили город от петлюровцев. В начале 1919 г. ген. Тимановским из них была сформирована Одесская бригада (2 Сводно-стрелковых, Сводно-кавалерийский полки и батарея), участ-вовавшая в боях под городом и отошедшая в Румынию, а потом переправленная в Новороссийск[171]. Эта бригада, впоследствии развернувшаяся в 7-ю дивизию Добровольческой армии включала в себя Сводный полк 4-й стрелковой дивизии (у гетмана — 5-я кадровая дивизия), сводный полк 6-й пехотной дивизии (у гетмана — 6-я кадровая дивизия) и 42-й Якутский полк (у гетмана — 2-й Волынский кадровый полк), который пришел в Одессу из 1-го Волынского гетманского корпуса. При эвакуации Одессы многие офицеры были расстреляны и убиты местными большевиками еще до полного оставления города[172]. В порту на захваченных большевиками кораблях многие офицеры-беженцы убивали членов семей и кончали самоубийством. Более 30 офицеров и добровольцев, захваченных 18 декабря в Одессе, было расстреляно служившим тогда петлюровцам атаманом Григорьевым на ст. Дачная в январе 1919 г. В общей сложности в 1918 г. в ходе событий на Украине от рук большевиков, петлюровцев и различных банд погибло до 10 тыс. офицеров.

    * * *

    Особенно опасным было положение офицеров в районах, где велись военные действия (Дон, Кубань, Северный Кавказ). Там количество погибших офицеров, даже не участвовавших в них, а просто проживавших в этих областях, было особенно велико, тем более, что и общая численность проживавших в этих регионах офицеров была значительной. В Ростове находилось до 17 тыс. офицеров, в Новочеркасске — 3–4 или даже 7 тыс. [173] В местах концентрации большевиствующих элементов расправы имели место еще при Каледине, в одной только слободе Михайловке при ст. Серебряково в ходе резни 26 января было убито до 80 офицеров. Развал строевых частей достиг последнего предела и, например, в некоторых полках Донецкого округа были факты продажи казаками своих офицеров за денежное вознаграждение[174].

    Большинство осевших в Ростове и Новочеркасске офицеров не решились своевременно примкнуть к Добровольческой армии. «Город Ростов поразил меня своей ненормальной жизнью. На главной улице, Садовой, полно фланирующей публики, среди которой масса строевого офицерства всех родов оружия и гвардии, в парадных формах и при саблях, но… без отличительных для Добровольцев национальных шевронов на рукавах!. На нас — добровольцев как публика, так и «господа офицеры» не обращали никакого внимания, как бы нас здесь и не было! Но некоторые из них останавливали нас и требовали отдания чести! Получив же в ответ что-либо не очень вразумительное, быстро отскакивали и исчезали в толпе…»[175]. «Тысячи офицеров из разбежавшихся с фронта полков бродили по городу и с равнодушием смотрели, как какие-то чудаки в офицерской форме с винтовками на плечах несли гарнизонную службу»[176]. В Ростове скопилось тогда до 17 тыс. офицеров, не считая 2 тыс. казачьих. «Их было очень много, и неизвестно даже, что они думали делать, как предполагали раствориться в той массе разложившейся, беспомощной черни. Быть может, морально убитые незаслуженным унижением творцов революции, они плюнули на все и на вся?»[177] «Обычным вопросом многих, приходящих в Бюро, был: «Что дает Добровольческая организация?» На него мог быть лишь один ответ: «Винтовку и пять патронов» и предупреждение для задумавшихся, что от боль-шевиков можно получить пулю в затылок. Ответ не удовлетворял, а предупреж-дению не верили»[178].

    При занятии большевиками Дона после смерти Каледина и ухода Добро-вольческой армии на Кубань было убито до 500 офицеров[179], в Новочеркасске с 13 февраля по 14 апреля 1918 г. расстреляно более 500, в т. ч. 14 генерала, 23 полковника и 292 кадровых офицера. Немало погибло и тех, кто, не вступив в Добровольческую армию, надеялся отсидеться в Ростове. Расстрелы происходили и в других населенных пунктах. В частности, партия около 60 ч арестованных офицеров была расстреляна у Луганска[180], 74 офицера зарублено в ст. Ладыженской[181], более 60 арестованных, преимущественно офицеров, расстреляно в феврале-марте в Батайске, около 20 в конце февраля в Персиановке. В Ейске 4 мая было расстреляно 7 офицеров, и еще трое 12 июля, не считая одиночных расправ. Другая группа офицеров расстреляна около ст. Новощербиновской Ейского отдела[182]. О судьбах арестовывавшихся тогда можно судить по тому, что, например, на ст. Степной одном из множества пунктов сбора арестованных, из приведенных туда за три дня (середина февраля 1918 г.) 22 ч расстреляно было 18[183], (в начале года там же помимо военно-революционного комитета отрядом приезжих красноармейцев было расстреляно 17 ч). На Дону и позже, после вторичного занятия его большевиками в начале 1919 г., погибли тысячи людей, в числе которых были оставшиеся в станицах офицеры и их семьи (например, в Урюпинском округе более 7 тыс., в ст. Усть-Медведицкой — 50, Глазуновской 3, Цимлянской 753, Кумшацкой 10, Чертковской 34, Морозовской 200 и т. д.)[184].

    На Кубани большевики, заняв узловые железнодорожные станции, имели возможность полностью контролировать прибытие эшелонов с Кавказского фронта (основная часть кубанских полков стала прибывать в конце февраля — начале марта) и все офицеры, находящиеся в них, ими арестовывались. Ряд офицеров был расстрелян после неудачи мартовского восстания (возглавленного войсковым старшиной Ловягиным, братьями Елисеевыми и др.) в Кавказском отделе[185]. В Екатеринодаре в первый же день вступления большевиков 1 марта 1918 г. было схвачено и перебито 83 ч, 4 марта зарублен полковник Орлов с женой и четверыми детьми. В Армавире первой жертвой пал в начале февраля командир 18-го Кубанского пластунского батальона, изрубленный труп которого целую неделю оставался на улице. В начале апреля из арестованных офицеров 12 были казнены в городе, а еще 79 — за городом; в том же месяце были арестованы и расстреляны 38 офицеров-грузин, следовавших из Москвы в Грузию. После вторичного занятия города большевиками 17 июля там было перебито 1342 чел., и только в обследованных 7 (из около 70) станиц — 816[186].

    Такая же участь постигла офицерство, оставшееся в городах Северного Кавказа, где в декабре 1917 г. еще мало что напоминало о происходивших на Дону событиях. «В Кисловодске вы сразу попадали в другой мир. На великолепной террасе курзала масса знакомых из Петербурга и Москвы. Здесь можно было встретить и сановников, и дипломатов, и военных, и светских дам, и знаменитостей императорской сцены, и звезд балета. Светлый высокий зал в блеске электричества, роскошно убранные обеденные столы, наряды, бокалы шампанского, сладости, непринужденный разговор и смех под звуки струнного оркестра — глазам не верилось после боев под Кизетеринкой»[187]. Офицеры-корниловцы, ездившие из Ростова в Минеральные Воды с призывом к тамошним офицерском вступать в армию, услышали в ответ, что они имеют свою «самооборону», которая на деле закончилась тем, что все они погибли от руки простого партизанского отряда красных»[188]. Большая группа офицерства, преимущественно гвардейского, в Минеральных Водах в свое время не откликнулась вовсе на призыв командированного туда ген. Эрдели[189]. То же и в других городах. И эта беспечность обошлась им очень дорого, хотя и не сразу. В конце августа — начале октября 1918 г. в Ессентуках, Пятигорске, Железноводске и Кисловодске были произведены массовые аресты офицеров (в Кисловодске после регистрации их 2 октября) и 6,19 и 20 октября в Пятигорске более 60 из них были зарублены вместе с другими заложниками[190]. Степень организованности офицерства была крайне слабая, и до прихода Добровольческой армии лишь немногие решались бороться самостоятельно. В отряде Шкуро, например, первоначально было 7 офицеров и 6 казаков[191].

    В Ставрополе с 1 января по 8 июля было арестовано не менее 457 ч.; массовые аресты начались в начале мая, когда была схвачена и часть офицер-ской организации; к лету 1918 г. было зарегистрировано до 900 офицеров, из среды которых террор постоянно вырывал новые жертвы. Там расстреливались партии по 67, 96 и т. д. человек[192]. Особенно кровавый террор начался в ночь на 20 июня. Офицеров убивали (главным образом, рубили шашками и кололи штыками) в городской тюрьме, у своих домов, на вокзале, на улицах, в лесу под городом и в других местах[193]. Под влиянием опасности неминуемого уничтожения тайная офицерская организация во главе с полковником П. Ф. Ртищевым подняла 27 июня восстание[194], но почти все его участники погибли в уличной схватке или казнены после жестоких истязаний[195]. Из 88 членов организации погибло 56[196]. Всего погибло несколько сот человек, трупы 96 из которых уда-лось разыскать[197].

    На Тереке после убийства 13 декабря 1917 г. на ст. Прохладная Терского атамана Караулова (а потом и его заместителя Медяника) казачество окончательно лишилось организующей силы, и край был отдан на волю горских банд и большевиков. Владикавказ в течение всего января 1918 г. безнаказанно грабился ингушами. Только в феврале удалось организовать две офицерские сотни (капитана Глухарева и ген. Рудсона) для охраны города и Терско-Дагестанского правительства от большевиствующих окраин и горцев. 11 марта город был захвачен большевиками, причем 2-я сотня после ожесточенного боя обманом захваченная в плен, была поголовно расстреляна (спаслось лишь 7 чел.). Одновременно образовался Кизлярский фронт под началом полковника Бочарова и некоторые другие очаги сопротивления[198]. В июльском восстании в районе Моздока принимал участие офицерский отряд войскового старшины К. К. Агоева (40 чел.)[199]. Осенью 1918 г., когда разгорелось восстание терских казаков под руководством ген. Э. Мистулова, в составе восставших терцев действовала офицерская рота полковника Литвинова в 80–90 ч[200].

    В Дагестане центром консолидации офицерства послужили остатки Кав-казской Туземной дивизии, 6 полков которой, сведенные в Туземный корпус, были в конце 1917 г. отправлены на Кавказ. Командование его (ген… Половцев, начальники дивизий принц Каджар и ген. Хоранов), находящееся во Владикавказе, не могло реально влиять на события, и сопротивление возглавили командир 1-го Дагестанского полка кн. Н. Б. Тарковский и пехотный офицер полковник Р. Б. Коитбеков. Последний и командир 2-го Дагестанского полка полковник А. Нахибашев возглавляли в начале 1918 г. оборону от большевиков Петровска, где погиб ряд офицеров полка. В Темир-Хан-Шуре полковник кн. Тарковский (помощник и начальник штаба полковник Коитбеков, адъютант капитан Н. Коркмасов, начальник артиллерии ген. Эрдман) приступил к формированию надежных частей из остатков обоих Дагестанских полков и примкнувших русских офицеров; большую роль в привлечении горцев-добровольцев сыграл бывший начальник Аварского округа штабс-ротмистр К. Алиханов. При активном участии русских офицеров (полковники А. Гольдгар, Ржевуцкий, Зоммер, Дрындин, ротмистр Матегорин, капитаны Кузнецов, Пионтек, поручик Ржевуцкий, Садомцев, Алексеев, Лапин, Брун, Поцверов, Крянев, Джавров, Геннинг, Крыжановский) было сформировано два батальона (полковники Мусалаев и Гаджиев), конный полк (полковник Нахибашев), конно-горная батарея (Б. М. Кузнецов) и бронепоезд (кап. Бржезинский). В Темир-Хан-Шуре, Петровске и Дербенте повторилась та же история, что в других местах: большинство офицеров из местных русских уроженцев не решилось присоединиться и было уничтожено большевиками при вторичном занятии этой местности, кавказцы же дали большой процент явки (в частности, практически все офицеры Дагестанских полков), только 2–3 человека из них перешло к большевикам. В марте этот отряд очистил от большевиков и некоторое время удерживал Петровск и Дербент, но был вынужден отойти в горы, где горцы разошлись по аулам, группа русских офицеров перешла в Грузию, а остальные остались в войсках Тарковского до прихода Добровольческой армии, куда и перевелись. Большинство офицеров-дагестанцев и русских, оставшихся в Дагестане после отхода Добровольческой армии весной 1920 г., были расстреляны сразу или в последующие годы[201].

    В Сибири в начале 1918 г. находилось значительное число офицеров. Это были как офицеры местных гарнизонов, так и возвращающиеся с фронта со своими частями, а также беженцы из Европейской России. По данным Центропленбежа в начале 1918 г. в Сибири находилось около 80 тыс. беженцев, стремившихся дальше — на Дальний Восток и за границу, но застигнутых установлением большевистской власти. В январе-феврале в Челябинске было зарегистрировано 175 тыс. чел., переваливших Урал (при том, что регистрировались не все). В советских документах встречаются данные об избытке офицеров в гарнизонах и сотнях неслужащих офицеров, в большинстве настроенных враждебно к большевикам. Большевистские власти («Центросибирь») специальным постановлением 28 марта запретили офицерам въезд с запада в Восточную Сибирь, начиная с Енисейской губ. На всех станциях к западу от Иркутска был вывешен приказ о том же Сибирского военкомата от 19 апреля, и в поездах шли проверки и обыски. Целью этих мер было воспрепятствование офицерам присоединиться к действовавшему в Забайкалье Семенову. Но офицеры, высаживаясь со своими подразделениями, не доезжая крупных станций, создавали партизанские отряды из местного населения. Часть присоединялась к чешским эшелонам, среди офицеров которых было много русских. Например, командир одного из них кап. Воронов таким образом значительно пополнил свой эшелон. К январю 1918 г. в Омске скопилось до 6–7 тыс. офицеров, в Томске — до 3 тыс. [202].

    В Красноярске в феврале скрывавшийся там штабс-ротмистр Ямбургского уланского полка Э. Г. Фрейберг сформировал из учащейся молодежи партизанский отряд в 78 чел., с которым ушел в тайгу и действовал в треугольнике Красноярск — Минусинск — Ачинск до июня, когда присоединился к формиро-вавшимся белым частям[203]. В Западной Сибири единственным открытым очагом борьбы стал отряд есаула 1-го Сибирского казачьего полка Анненкова (начальник штаба штабс-капитан Шаркунов), действовавший в январе 1918 г. в районе ст. Шараповской. Да еще отряд сотника Матвеева, совершив налет на Омск, спас из собора войсковое знамя. В ст. Павлодарской создавался еще один, пока не проявивший себя центр во главе с полковником Волковым[204].

    В целях сопротивления офицеры примыкали к организациям любого направления. Посланец Корнилова ген. В. Е. Флуг столкнулся с фактом, что «большинство офицеров эсеровской организации в Томске вовсе не являются социалистами, а в организацию попали случайно, ища какой-нибудь точки опоры». Отмечалось также, что в ряде городов сравнительная малочисленность ор-ганизаций объяснялась недостатком средств, при помощи которых можно было поддерживать офицеров (в Омске рядовому офицеру выплачивалось не менее 250 руб. в месяц, в Иркутске — не более 100). В результате «массы офицеров ис-кали себе заработков в разнообразнейших профессиях, в том числе самых тяже-лых видах физического труда, оставаясь вне существующих организаций»[205].

    В начале апреля, когда Флуг и подполковник В. А. Глухарев прибыли в Томск, тамошняя организация насчитывала 900 чел. (в основном младших офицеров) и офицерской отряд в 1000 чел. в чинах до полковника. Общее руководство осуществлял штаб в составе полковника Сумарокова, подполковника Пепеляева и кап. Василенко. Там же существовал монархический офицерской отряд (до 150 чел.) полковника Вишневского. Полных сведений о численности офицерского подполья не имели даже его руководители. Весной 1918 г. в Сибири существовали и другие военные организации — в Омске (13 дружин), Петро-павловске, Томске, Тайге, Новониколаевске, Барнауле, Камне-на-Оби, Бийске, Семипалатинске (поручик И. А. Зубарев-Давыдов), Красноярске, Иркутске, Усть-Каменогорске (войсковой старшина Виноградский), Канске, Барабинске (поручик Кондаратский) и другие. Сибирь была поделена на два округа Западный (подполковник Гришин-Алмазов) и Восточный (полковник Эллерц-Усов), под-чинявшиеся военному министру Краковецкому и Западно-Сибирскому комитету как органу Временного Сибирского правительства. Центральный военный штаб во главе с Гришиным-Алмазовым (как заместителем Краковецкого) находился в Новониколаевске, штаб Эллерц-Усова — в Иркутске.

    Считалось, что организации Западной Сибири насчитывали 8 тыс. членов, в Иркутске — 1 тыс. С учетом действовавших партизанских отрядов общая численность сопротивления составляла, по некоторым подсчетам, в Западной Сибири 10 тыс., и в Восточной 3 тыс. Некоторые отряды насчитывали несколько сот чел. (например, Сарсенова). При этом в Восточном округе не учтены Нижнеудинский, Зиминский, Верхнеудинский, Троицкосавский, Читинский (400 чел.) и другие «пункты» (низшая ячейка организации), а также признававшие Временное Сибирское правительство действовавшие в приленских таежных районах отряды полковника Данишевского, поручика Гордеева и др., а в Запад-ном организации, чьи представители не смогли попасть на съезд руководителей местных штабов 3 мая в Новониколаевске (Славгородского, Павлодарская и др.), а также небольшие отряды, действовавшие в окрестностях городов: кап. Рубцова под Тарой, Кучковского под Акмолинском, есаула Сидорова под Семипалатинском и т. п. Члены подпольных организаций состояли на довольствии 100–300 руб. в мес., было налажено обучение молодежи, кое-где издавались даже подпольные газеты. Сибирские организации имели связи с организациями Поволжья, Зауралья, с семиреченским казачеством, «Туркестанской военной организацией». Некоторые организации (в Томске, Тайге и др.) были раскрыты ЧК. В Иркутске арестован ряд офицеров во главе с подполковником С. Ф. Дитмаром, в Хабаровске — полковник Цепушелов, при разгроме монархической организации Нахобова 29. 03 — кап. Ключарев и другие, в Петропавловске 17. 03 был расстрелян руководитель восстания прапорщик Ткаченко. В Томске в мае были арестованы служившие в красных частях штабс-капитан Николаев, поручики Максимов и Златомрежев, прапорщик Иванов, в Ишиме — часть офицеров-членов местной подпольной организации, в Омске 29. 05 — прибывшие для связи с подпольем 4 анненковских офицера, в начале июня ряд офицеров был арестован в Красноярске[206]. В конце марта-начале апреля 1918 г. произошел «погром буржуазии» в Благовещенске, в ходе которого погибло до 1500 офицеров, служащих и коммерсантов[207]. «В Благовещенске, — писал ген. Нокс, — были найдены офицеры с граммофонными иглами под ногтями, с вырванными глазами, со следами гвоздей на плечах, на месте эполет, их вид был ужасен»[208]. 15. 06 в Хабаровске был раскрыт офицерской заговор, связанный с «Комитетом защиты родины и Учредительного Собрания» в Харбине[209].

    Семиреченское казачество сразу не признало большевиков, но строевое офицерство с полками прибыли на родину довольно поздно; в феврале, когда атаманом был избран полковник Ионов, время было упущено и область сильно большевизирована. Атаман был арестован, но казаками во главе с сотником Бортниковым после налета на Верный освобожден[210]. В Ташкенте после анти-большевистского восстания массовые расстрелы начались в ночь на 21 января 1919 г., когда было перебито свыше 2500 ч, и продолжались в течение всего года[211]. По другим данным, в течение первой недели убито до 6 тыс. чел., а затем арестовано до 700, ежедневно по 10–12 убиваемых в тюрьме[212].

    Положение офицеров на территориях, прочно контролировавшихся большевиками Центр, Поволжье, Урал), было потенциально не менее опасно. Здесь они не вырезались в массовом порядке в первые месяцы после октябрьского переворота, как в районах военных действий, но зато за весну и лето 1918 г. были в большинстве выявлены и находились в поле зрения советских властей, которым впоследствии не составило труда их арестовать. Спасаясь от преследований, многие офицеры старались раствориться среди массы населения, отказываясь от своего прошлого и профессии и выдавая себя за унтер-офицеров и солдат. На местах все офицеры брались на учет, причем им вменялось в обязанность регулярно являться к комиссарам и отмечаться, на документах у них ставился штамп «бывший офицер». Этим офицеры ставились в положение изгоев, т. к. подобный штамп служил чем-то вроде знака на халате заключенного. В предписаниях ЧК относительно донесений с мест постоянно подчеркивалась необходимость указывать, сколько в данном городе, уезде и т. д. находится бывших офицеров. В воспоминаниях одного из лиц, состоявших на советской службе в военных органах в Петрограде, есть характерный диалог (он пришел в ЧК ходатайствовать за одного из арестованных): «Когда тов. Чурин прочел документы, он заявил: Да послушайте, ведь этот же господин бывший офицер. — Да, во время войны он был офицером. — Так что ж вы хотите? Этим все сказано. — Но помилуйте, товарищ, я думаю, что принадлежность к офицерскому сословию не является еще достаточной причиной, чтобы держать человека четыре месяца без допроса. — Я не понимаю, что вы от меня хотите? Вы же слышали, что этот человек бывший офицер. — По-моему, это еще не преступление. — Как вы можете мне говорить такие вещи? Если вы революционер, то вы не должны так говорить»[213].

    Следует иметь в виду, что большевистскими указами офицеры были лишены всех видов пенсий (в т. ч. и эмеритальных, т. е. состоявших из отчислений от жалованья в период службы) и, таким образом, те из них, кто не имел гражданской профессии (т. е. все кадровые офицеры), — всяких средств к существованию. В этих условиях, особенно учитывая, что квартиры и дома многих из них были либо разграблены, либо реквизированы большевиками, офицерском и их семьям часто приходилось не только искать средства к пропитанию, но и ютиться по углам. Чтобы прокормить семью, офицерам приходилось устраиваться работать грузчиками, чернорабочими, торговать гуталином и спичками, продавать домашние вещи и т. д. Типичной для офицера этого времени является история полковника Н. Н. Стогова: «Октябрьская революция застала его на фронте. Дивизия распалась, с него сорвали погоны. Только случайно он не сделался жертвой солдатского самосуда. Дома, в провинции, опасно было высунуть нос на улицу, того и гляди, прикончили бы как калединского агента незаметно для себя он перешел на нелегальное положение, отрастил, чтобы не быть узнанным, бороду, оделся Бог весть во что…»[214]. М. А. Нестерович, везшая переодетых офицеров в Оренбург, рассказывала: «В Пензе наши офицеры отправились с матросами на базар, будто за водкой, а на самом деле — искать офицеров, чтобы спасти. Нелюбовский подлинно смахивал на большевика и дурачил матросов, почтительно слушавшихся его. Он привел с собой босого офицера, оказавшегося поручиком Трофимовым, бежавшим из Ташкента, — совсем полусумасшедшего вида… В одном из купе лежал какой-то босяк. Я почувствовала, что это тоже офицер и тотчас успокоила его — свои, дескать. Действительно мнимый солдат рассказал, что дрался под Ташкентом и что избитого и голого его взяла с собой партия дезертиров. Рассказывая, он не выдержал — расплакался»[215]. Астрахань перешла в руки большевиков 24 января 1918 г. после кровавой расправы с офицерством и буржуазией[216]. Войсковой атаман ген. Бирюков арестован и вскоре расстрелян в Саратове[217]. В Астраханской тюрьме с весны до осени 1918 г. находилось свыше 100 офицеров[218].

    Как единодушно свидетельствуют все очевидцы, в настроениях офицерства, оказавшегося под властью большевиков, преобладали пассивность и апатия. В то же время существовало почти всеобщее убеждение, что большевистский режим не может продержаться долго и падет либо сам собою, либо кем-то будет свергнут. Поэтому враждебно-настороженное ожидание чаще всего не выливалось в стремление немедленно начать борьбу. В Москве при объявлении регистрации (14. 08. 1918 г.) в манеж Алексеевского училища в Лефортово явилось свыше 17 тыс. офицеров[219], которые тут же арестовывались, и многие из них нашли свой конец в тире соседнего Астраханского гренадерского полка[220]. Вот как описывает эту регистрацию один из офицеров: «На необъятном поле была громадная толпа. Очередь в восемь рядов тянулась за версту. Люди теснились к воротам училища как бараны на заклание. Спорили из-за мест. Досадно было смотреть на сборище этих трусов. Они-то и попали в Гулаги и на Лубянку. Пусть не жалуются… Офицеров объявили вне закона. Многие уехали на юг. Знакомые стали нас бояться»[221]. В Москве было посажено в тюрьмы 15 тыс. офицеров, причем 10 тыс. из них сидели еще к январю 1919 г. [222]. «Все жившие в Петербурге в первую половину 1918 года, должны помнить, что в те дни пред-ставляла собой обывательская масса… полная апатия, забитость и во многих случаях просто трусость невольно бросались в глаза. Множество молодых, здоровых офицеров, торгуя газетами и служа в новых кафе и ресторанах, не верило в долговечность большевиков, еще меньше верило в успех восстания и возлагало все свои надежды на занятие Петербурга… немцами»[223]. В Самаре к началу 1918 г. было около 5 тыс. офицеров, но в организацию из них входило очень мало[224].

    Офицер, живший в Казани в начале 1918 г. вспоминал: «Город задыхался от зверств и ужасов Чека. Сотнями расстреливались невинные русские люди только потому, что они принадлежали к интеллигенции. Профессора, доктора, инженеры, т. е. люди, не имевшие на руках мозолей, считались буржуями и гидрой контр-революции. Пойманных офицеров расстреливали на месте. В Казань приехал главнокомандующий красной армией Муравьев. Он издал приказ, требующий регистрации всех офицеров. За невыполнение такового — расстрел. Я видел позорную картину, когда на протяжении 2–3 кварталов тянулась линия офицеров, ожидавших своей очереди быть зарегистрированными. На крышах домов вокруг стояли пулеметы, наведенные на г. г. офицеров. Они имели такой жалкий вид, и мне казалось — закричи Муравьев: «Становись на колени!» — они бы встали. Таких господ офицеров мы называли «шкурниками». Им было наплевать на все и всех, лишь бы спасти свою собственную шкуру. Им не дорога была честь, а также и Родина. Другая же часть офицерства осталась верной своему долгу, на регистрацию не пошла, а предпочла уйти в подполье, а также и в Жигулевские леса, в надежде, что скоро настанет время, и мы сумеем поднять наш русский народ и совместно с ним уничтожить этого изверга. У этих офицеров был один лозунг — борьба против большевиков. Создавались различные тайные организации, но все они быстро разоблачались, т. к. не было опыта в конспирации, да зачастую офицеры из первой группы — шкурники — продавали своих же братьев офицеров за какую-либо мзду». В Казани тогда было зарегистрировано 3 тыс. офицеров[225].

    Психологический шок от крушения привычного порядка также в огром-ной мере способствовал гибели офицерства. «Начинаются аресты и расстрелы… и повсюду наблюдаются одни и те же стереотипные жуткие и безнадежные картины всеобщего волевого столбняка, психогенного ступора, оцепенения. Обреченные, как завороженные, как сомнамбулы покорно ждут своих палачей! Со вздохом облегчения встречается утро: в эту ночь забрали кого-то другого, соседа. знакомого… кого-то другого расстреляли… Но придет ночь и заберут и их! Не делается и того, что бы сделало всякое животное, почуявшее опасность: бежать, уйти, скрыться! Пребывание в семье в то время было не только бессмысленным, но и прямо преступным по отношению к своим близким. Однако скрывались немногие, большинство арестовывалось и гибло на глазах их семей…» Один из очевидцев так вспоминал о начале террора в Петрограде (сентябрь 1918 г.): «Вблизи Театральной площади я видел идущих в строю группу в 500–600 офи-церов, причем первые две шеренги арестованных составляли георгиевские кавалеры (на шинелях без погон резко выделялись белые крестики)… Было как-то ужасно и дико видеть, что боевых офицеров ведут на расстрел 15 мальчишек красноармейцев!»[226].

    К превентивным арестам генералов и офицеров, в т. ч. и тех, которые были отстранены еще после февраля 1917 г., большевики приступили сразу после переворота, чтобы обезопасить себя от возможных выступлений, и часть расстреливалась (в Гангэ, например, был расстрелян командир дивизии подводных лодок Балтийского флота контр-адмирал Владиславлев). В конце 1917 — самом начале 1918 г. некоторые арестованные офицеры еще иногда освобождались, что было вызвано необходимостью использовать их против наступавших немцев (например, схваченные в январе члены «Петроградского союза георгиевских кавалеров»), но с конца января это перестало практиковаться. Расстреливались не только те, кто отказывался служить, но и служившие новой власти (как поступили 21 июня 1918 г. с выведшим Балтийский флот из Гельсингфорса адмиралом А. М. Щастным, чья жизнь была цинично принесена в жертву, чтобы оправдаться перед немцами, которым по договору должны были передать флот.). Не были оставлены вниманием и некоторые отставные видные военачальники, уничтоженные одними из первых. Например, в конце 1917 г. был арестован и убит живший с семьей в Смоленске бывший командующий Западным фронтов генерал от инфантерии А. Е. Эверт, генерал от инфантерии Н. Н. Янушкевич был убит конвоирами по дороге в Петроград, та же участь постигла жившего в Таганроге генерала от кавалерии П. К. Ренненкампфа, генералы от инфантерии Н. В. Рузский и Радко Дмитриев были уничтожены в Пятигорске. А. А. Брусилов, раненный в ходе октябрьских боев в Москве, по возвращении из лечебницы, пока не согласился перейти на службу к большевикам, два месяца провел в тюрьме и еще два — под домашним арестом.

    В Москве расстрелы офицеров-участников сопротивления начались уже на следующий день после капитуляции полковника Рябцева: некоторые были вопреки обещаниям сразу отправлены в тюрьмы, а остальных начали арестовывать на другой день. С 20-х чисел ноября террор с каждым днем усиливался, расстреливали не только офицеров, но и их семьи, в начале декабря положение ухудшалось с каждым часом, расстрелы умножались, к 1 января уже непрерывно, день и ночь, расстреливали офицеров и интеллигентов[227]. Так продолжалось до осени, об отдельных расправах сообщалось в газетах. Сообщениями об арестах офицеров газеты были полны всю первую половину 1918 г. Сообщалось, в частности, что много офицеров было арестовано 17. 02 в Чите, 20. 02 в Муроме, Коврове и Нижнем Новгороде, имеется масса известий об арестах и убийствах одиночных офицеров или небольших их групп. Летом подобные сообщения учащаются. 23 июня сообщалось о расстреле офицеров в Ельце, 1 июля — об аресте на московском вокзале отправлявшихся в Вологду 45 офицеров, 5. 07 — об арестах офицеров в Рязани, 28. 07-400 добровольцев, собиравшихся на французский фронт, 2. 08 — о расстреле 4 офицеров в Москве, 4. 08-9 офицеров на Восточном фронте, 8. 08 — об аресте нескольких офицеров в Кунгуре, 10. 08 о расстреле в Московской губ. служивших в Красной армии 7 офицеров, 13. 08 о расстреле служивших в Красной армии офицеров в Витебске, Петровске и Моршанске и 10 гвардейских офицеров в Рыбинске, 19. 08 — об аресте 15 офицеров в Городке Витебской губ., 25. 08 — о расстреле нескольких офицеров в Костроме, 24–26. 08 — об аресте более 100 и расстреле 5 офицеров в Москве, 27. 08 — об аресте 30 офицеров в Великом Устюге, 28. 08 — о расстреле 2 офицеров во Владимире и т. д.

    «Красный террор», направленный против всех потенциальных врагов их власти и официально объявленный большевиками 2 сентября 1918 г. (а фактически начатый сразу после захвата власти), всей своей силой обрушился прежде всего на офицеров. В приказе НКВД, телеграфированном всем губерниям, говорилось: «Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или движения в белогвардейской среде должен приниматься безоговорочно массовый расстрел. Местные губисполкомы должны проявить в этом направлении особую инициативу. Все означенные меры должны быть проведены незамедлительно.» В циркулярном письме ВЧК от 17 декабря 1918 г., предписывавшем взять на учет все «буржуазное населения», могущее быть заложниками, видное место занимали офицеры и их семьи. Причем и позже, когда оставшихся офицеров стали мобилизовывать в Красную армию, они продолжали относиться к этой категории населения, и семья такого призванного офицера могла быть взята в заложники и расстреляна, как это многократно и случалось. Причем уничтожению офицеров большевиками придавалось большее значение, чем даже их использованию в целях сохранения своей власти (когда отвечавший за комплектование армии Троцкий в октябре потребовал освободить всех офицеров, арестованных в качестве за-ложников, ЦК 25 октября отверг это требование).

    Официальные данные ЧК о расстрелянных не отражают, разумеется, и 10 % реальной цифры. По ним получается, что за 1918 г. было расстреляно 6185 чел. (в т. ч. за первую половину года 22), а всего за три года — 12733; в тюрьмы было посажено в 1918 г. 14829 чел., в концлагеря — 6407 и заложниками взято 4068 (в 1919 г. — 5491)[228]. Не говоря о том, что помимо приговоров ЧК, к кото-рым относятся эти данные (охватывающие, к тому же, возможно, не все местные органы ЧК), по существующим инструкциям «контрреволюционеры» подлежали расстрелу на месте, каковым образом и была уничтожена масса людей, оставшихся даже неопознанными (кроме того, помимо ЧК расстрелы производились по приговорам ревтрибуналов и военных судов). Но главное, что лишает приводимые цифры всякой достоверности как сколько-нибудь полные, — тот факт, что массовые расстрелы проводились ЧК задолго до официального объявления красного террора (сотнями, например, по казанской организации, ярославскому делу и множеству других), т. е. тогда, когда было расстреляно, якобы, всего 22 человека. По подсчетам С. П. Мельгунова по опубликованным в советских же (центральных и некоторых провинциальных) газетах случайным и очень неполным данным за это время расстреляно было 884 человека[229]. Более чем за два месяца до официального провозглашения террора Ленин (в письме Зиновьеву от 26 июня 1918 г.) писал, что «надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример которого решает». Да и по сведениям самих большевистских газет нетрудно убедиться, что расстрелы ЧК, во-первых, начались задолго до (объявленного позже первым) расстрела офицеров л. — гв. Семеновского полка братьев А. А. и В. А. Череп-Спиридовичей 31 мая 1918 г., а, во-вторых, количество расстрелянных по публикуемым спискам намного превышает объявленое позже. В крупных городах по наблюдениям очевидцев расстреливалось ежедневно несколько десятков че-ловек (в Киеве, в частности, по 60–70)[230]. Наконец, по многочисленным свидетельствам, в списки включались далеко не все расстрелянные. По делу Щепкина в Москве в сентябре 1919 г. было расстреляно более 150 ч при списке в 66, в Кронштадте в июле того же года 100–150 при списке в 19 и т. д. За три первые месяца 1919 г. по подсчетам газеты «Воля России» было расстреляно 13850 ч. В январе 1920 г. накануне провозглашения отмены смертной казни (формально с 15. 01 по 25. 05. 1920 г., но которую никто, конечно, на деле не отменял — сами «Известия сообщали о расстреле с января по май 521 чел.) по тюрьмам прошла волна расстрелов, только в Москве погибло более 300 ч, в Петрограде — 400, в Саратове — 52 и т. д. По официальным данным одни только военно-революционные трибуналы с мая по сентябрь 1920 г. расстреляли 3887 ч[231].

    Хотя террор был официально объявлен 2 сентября, массовые расстрелы начались еще накануне. Представление о его ходе дают отрывочные сообщения с мест (отражающие, понятно, лишь очень небольшую часть репрессий). Здесь приводятся только те сообщения, где встречаются прямые указания на офицеров, но абсолютное их большинство не называет состав расстрелянных, а только общую цифру и общую характеристику типа «заложники», «контрреволюционеры», «буржуи», «враги пролетариата» и т. п. В это время офицеры составляли среди расстрелянных больший процент, чем в дальнейшем, особенно в 1919 г. Их арестовывали и расстреливали в первую очередь. Первые сведения о терроре, передовая статья советского официоза комментировала так: «Со всех концов поступают сообщения о массовых арестах и расстрелах. У нас нет списка всех расстрелянных с обозначением их социального положения, чтобы составить точную статистику в этом отношении, но по тем отдельным, случайным и далеко не полным спискам, которые до нас доходят, расстреливаются преимущественно бывшие офицеры… Представители буржуазии в штатском платье встречаются лишь в виде исключения»[232].

    В Нижнем Новгороде еще 1. 09 расстрелян 41 ч, в т. ч. 21 офицер, а 10. 09 арестовано еще около 700 офицеров, в Пензе 5. 09 арестовано 160 офицеров, 22. 09 — еще около 200 и расстреляно 5, 6. 10 расстреляно 152 чел., в Вятке 22. 09 арестовано 70 и расстреляно 23 ч, в большинстве офицеров. В сентябре-октябре сообщения об арестах и расстрелов офицеров поступали также из других гу-бернских центров — Витебска, Могилева, Владимира, Пскова, Астрахани (11), Воронежа, Рязани, Костромы, Вологды (30 чел.), Тамбова (23), Петрозаводска, Смоленска (12), Ярославля (52), Перми (17, потом 50), Твери (130 чел.), и множества уездных городов: Жиздры, Порхова, Мещовска, Борисоглебска, Вязьмы, Козельска, Инсара, Чембара, Белого, Юрьева, Острогожска, Вышнего Волочка (22), Клина, Брянска, Малоярославца, Демянска, Невеля, Великих Лук, Городка, Повенца, Наровчата, Лихвина, Боровичей, Липецка (30), Почепа, Нижнего Ло-мова (около 30), Ардатова (32), Арзамаса (14), Красноуфимска, Осинского уезда, штаба Северо-Восточного фронта (около 20), а также о расстрелах офицеров, производимых ЧК Западной области, Беленихинской и Чориковской пограничными, Мурманской железнодорожной (260) ЧК и т. д. Они охватывают лишь некоторые случайные списки, попавшие в «Известия ВЦИК», в каждом городе таковые публиковались неоднократно.

    В ряде городов (Усмани, Кашине, Шлиссельбурге, Балашове, Рыбинске) были схвачены все находившиеся там офицеры. В Сердобске офицеры и интеллигенция были расстреляны поголовно, в Чебоксарах эти категории также были все перебиты в ходе устроенной «Варфоломеевской ночи». В Пензе было расстреляно 156 офицеров. В Царицыне в середине сентября расстреляны десятки офицеров. После прихода белых только на одном из кладбищ обнаружено 63 трупа, преимущественно офицеров[233]. В Астрахани уже к началу апреля 1919 г., когда террор еще далеко не закончился, насчитывалось 4 тыс. жертв[234]. С начала 1919 г. центральные газеты стали публиковать меньше сообщений о расстрелах, поскольку уездные ЧК были упразднены и расстрелы сосредоточились в основном в губернских городах и столицах. В 1919 г. большая часть сообщений касалась офицеров, служивших в красных частях, например, 5 в Саратове 10. 09, 5 в Пензе 16. 08.

    В Петрограде с объявлением «красного террора» 2 сентября 1918 г. по официальному сообщению было расстреляно 512 ч (почти все офицеры), однако в это число не вошли те сотни офицеров, которых расстреляли в Кронштадте (400) и Петрограде по воле местных советов и с учетом которых число казненных достигает 1300. Кроме того, как сообщал лорду Керзону английский священник Ломбард, «в последних числах августа две барки, наполненные офицерами, потоплены и трупы их были выброшены в имении одного из моих друзей, расположенном на Финском заливе; многие были связаны по двое и по трое колючей проволокой»[235]. По кораблям Балтийского флота ходили агенты ЧК и по указанию команды выбирали офицеров, которых уводили на расстрел. Один из уцелевших вспоминал: «Когда утром я поднялся на мостик — я увидел страшное зрелище. Откуда-то возвращалась толпа матросов, несших предметы офицерской одежды и сапоги. Некоторые из них были залиты кровью. Одежду расстрелянных в минувшую ночь офицеров несли на продажу»[236]. В Москве за первые числа сентября расстреляно 765 ч, ежедневно в Петровском парке казнили по 10–15[237]. В газеты время от времени попадали сообщения о небольших партиях расстрелянных. Таковые же встречались на протяжении конца 1918 и всего 1919 г.: 3 и 19 декабря, 24 января, 4 и 12 февраля (13 кадровых офицеров), 23 марта, 12 апреля, 1, 5 и 10 мая, 23 и 28 сентября, 20 декабря, 18 февраля 1920 г. и т. д.

    В 1919 г. террор, несколько ослабевший в центральной России за существенным исчерпанием запаса жертв и необходимостью сохранения жизни части офицеров для использования их в Красной армии, перекинулся на занятую большевиками территорию Украины. «Рутинные» расстрелы начинались сразу по занятии соответствующих городов, но массовая кампания, подобная осенней 1918 г., началась летом, когда белые войска перешли в наступление и начали очищать Украину от большевиков: последние торопились истребить в еще удерживаемых ими местностях все потенциально враждебные им элементы (действительно, украинские города дали белым массу добровольцев, перешло и множество офицеров, служивших в красных частях на Украине).

    25. 07. 1919 г. в «Известиях ВЦИК» было объявлено, что по всей Украине организуются комиссии красного террора и предупреждалось, что «пролетариат произведет организованное истребление буржуазии». В Киеве сообщения о расстрелах офицеров появлялись уже в марте. Перед взятием его добровольцами в течение двух недель было расстреляно около 14 тыс. ч. Другие источники называют в Киеве 3 тыс. расстрелянных всеми 16 киевскими ЧК или свыше 12 тыс. Во всяком случае комиссии ген. Рерберга удалось установить имена 4800 ч; последний список от 16. 08 включал 127 фамилий[238]. В день оставления города было расстреляно 1500 ч в Лукьяновской тюрьме, а часть заложников, в т. ч. офицеров, отказавшихся служить в Красной армии, вывезена на север[239]. Одно из помещений киевской ЧК выглядело, по рассказам очевидцев, так: «Большая комната, и посредине бассейн. Когда-то в нем плавали золотые рыбки… Теперь этот бассейн был наполнен густой человеческой кровью. В стены комнаты были всюду вбиты крюки, и на этих крюках, как в мясных лавках, висели человеческие трупы, трупы офицеров, изуродованные подчас с бредовой изобретательностью: на плечах были вырезаны «погоны», на груди — кресты, у некоторых вовсе содрана кожа, — на крюке висела одна кровяная туша. Тут же на столике стояла стеклянная банка и в ней, в спирту, отрезанная голова какого-то мужчины лет тридцати, необыкновенной красоты…»[240]

    В Мариуполе после занятия его большевиками в марте 1919 г. найденные офицеры были изрублены на месте. В Екатеринославе до занятия белыми погибло более 5 тыс. чел., в Кременчуге — до 2500. В Харькове перед приходом белых ежедневно расстреливалось 40–50 ч, всего свыше 1000. Ряд сообщений об этих расстрелах появлялся в «Известиях Харьковского Совета». В Чернигове перед занятием его белыми было расстреляно свыше 1500 ч, в Волчанске — 64[241]. В Одессе за три месяца с апреля 1919 г. было расстреляно 2200 ч (по официальному подсчету деникинской комиссии — 1300 с 1. 04 по 1. 08), ежедневно публиковались списки 26, 16, 12 и т. д. расстрелянных, причем действительное число бывало обычно больше: когда писали о 18 — было до 50, при списке в 27 — до 70; летом каждую ночь расстреливали до 68 ч. Всего на Юге в это время число жертв определяется в 13–14 тысяч[242].

    Судить о том, какую долю от жертв красного террора составляли офицеры, можно только по отдельным публиковавшимся спискам, в которых обозначена социальная принадлежность казненных (в большинстве списков указания на нее отсутствуют). Следует также иметь в виду, что о расстрелах участников крестьянских восстаний, всегда отличавшиеся массовостью, вообще редко писали, и эта категория в публиковавшихся списках вообще почти не представлена, равно как и заложников, расстрелянных при возникновении таких восстаний (в Меленках, например, в 1919 г. после крестьянского восстания расстреляно было 260 заложников[243]. В число заложников в сельских местностях включались обычно все местные помещики и офицеры, но большинство было все-таки крестьянами.

    Расстрелянные во второй половине 1918 г. 5004 чел., сведения о которых собрал Мельгунов, распределяются так: интеллигентов 1286, офицеров и чиновников 1026, крестьян 962, обывателей 468, неизвестных 450, уголовников 438, по должности 187, слуг 118, солдат 28, буржуазии 22, священников 19. Деникинская комиссия установив профессию 73 чел. из 115 по расстрелам Николаевской ЧК, констатировала, что из них 17 офицеров, 8 буржуазии и священников, 15 интеллигентов и 33 чел. рабочих и крестьян[244]. Среди 83 расстрелянных в октябре 1918 г. в Пятигорске 66 офицеров, из 21 в мае-июне 1918 г. в Ейске — 10, из 49 13. 07. 1919 г. в Одессе — 14[245], По отдельным газетным спискам данные таковы — 1918 г.: Нижний Новгород 1. 09 — из 41–21, Петровск 17. 08 из 8–5, Петроград 6. 09 из 476–426, Московская губ. 10. 08 из 12-6, 17. 09 из 28–10, 20. 10 из 12-6, Воронеж 8. 10 из 15-3, Пермь 11. 09 из 42-9, Пермь 9. 10 из 37-5, Тверь 10. 10 из 38–10, Тамбов 25. 09 из 40–23, Западная обл. 22. 10 из 15-9, Москва 16. 12 из 27–12; 1919 г.: Чернигов 31. 07 из 12-4, по делу «Национального Центра» 23. 09 из 67–39, Москва 28. 09 из 21-6, Саратов 10. 09. 1919 из 17-5, Пенза 16. 08 из 21-5. Обращает на себя внимание, что в 1919 г. доля офицеров резко падает. Это объясняется как тем, что их уже к тому времени почти не осталось, т. к. они расстреливались в первую очередь и погибли в основном осенью 1918 г., а остальные были призваны в армию.

    Члены семей офицеров расстреливались на тех же основаниях, что и сами офицеры, причем иногда в полном составе, вплоть до детей. Например, в мае 1920 г. в Елисаветграде за сына-офицера была расстреляна его мать и 4 дочери 3–7 лет[246]. В мае 1919 г. сообщалось о взятии заложниками жен и детей 11 офицеров 10-й стрелковой дивизии, перешедших к белым[247]. Как отмечалось в докладе ЦК Российского Красного Креста: «Жена, мать, дочь офицера бросаются в тюрьму, расстреливаются. Иногда это происходит потому, что офицер исчез. Есть подозрение, что он перешел к белым. Иногда офицер уже давно убит, а родных все-таки берут в плен, потому что весь офицерский клас держится под подозрением»[248]. Часть офицеров перед смертью подвергалась пыткам. В Одессе, в частности, офицеров истязали, привязывая цепями к доскам, медленно вставляя в топку и жаря, других разрывали пополам колесами лебедок, третьих опускали по очереди в котел с кипятком и в море, а потом бросали в топку[249]. Вообще, примеры различных пыток и издевательств можно приводить бесконечно. Офицерам пришлось их испытать как и всяким другим жертвам террора. Об этом собран огромный материал, но здесь нет возможности углубляться в эту тему.

    В зарубежной печати получили широкое хождение такие, например, данные, характеризующие общие итоги террора: 28 епископов, 1219 священников, 6 тыс. профессоров и учителей, 9 тыс. врачей, 54 тыс. офицеров, 260 тыс. солдат, 70 тыс. полицейских, 12 950 помещиков, 355250 интеллигентов, 193290 рабочих и 815 тыс. крестьян (т. е. всего около 1777 тыс. чел.). Деникинская комиссия также насчитала 1,7 млн. жертв[250].

    Глава IV. Офицерство в Белом движении

    То, что именно офицерство стало основой Белого движения, было совершенно закономерно. Как отмечал Н. Н. Головин: «Сделавшийся душою Белого движения патриотизм имеет специфический отпечаток «психологии войны». Если можно так выразиться, это «военный патриотизм» с геройством и самопожертвованием, доведенными до наибольшей высоты на одном полюсе, и верою в решающее значение «силы» — на другом. Этим предрешалась главенствующая роль в Белом движении офицерства. Настроения последнего начнут играть доминирующую роль в среде патриотически-настроенной интеллигенции»[251]. Он же отмечал, что «офицерство ищут и стараются завербовать в свой лагерь решительно все противобольшевицкие организации и политические деятели. Ищут офицерство и такие честолюбцы, как Савинков. Ищут русское офицерство и лидеры зарождающихся «областнических» движений». И если Ленин для того, чтобы перебороть инерцию народных масс, нашел для себя «машинку» в виде криминального элемента, то для контрреволюции такой «машинкой» была «подобравшаяся в атмосфере войны и революции в ряды младшего офицерства наиболее патриотично и действенно настроенная часть русской молодой интеллигенции»[252]. Как признавали и большевики, в белых армиях «лилась кровь именно мелкого интеллигента-прапорщика»[253].

    Белое движение было чрезвычайно широким по идейно-политическому спектру движением противников большевизма, объединив самые разные силы от последовательных монархистов до революционных в прошлом партий эсеров, народных социалистов и эсдеков-меньшевиков. Однако настроения и идеология массы рядовых участников движения и особенно его ударной силы — офицерства вовсе не были пропорциональны настроениям политиков. Как отмечал Деникин: «Собственно офицерство политикой и классовой борьбой интересовалось мало. В основной массе своей оно являлось элементом чисто служилым, типичным «интеллигентным пролетариатом». Но, связанное с прошлым русской истории крепкими военными традициями и представляя по природе своей элемент охранительный, оно легче поддавалось влиянию правых кругов и своего сохранившего авторитет также правого по преимуществу старшего командного состава. Немалую роль в этом сыграло и отношение к офицерству социалистических и либеральных кругов в наиболее трагические для офицеров дни — 1917 года и особенно корниловского выступления». Непредрешенчество в этих условиях было данью как традиционным представлениям о неучастии армии в политических спорах, так и конкретным обстоятельствам и настроениям в стране. Но большинство офицеров было настроено монархически, и в целом дух белых армий был умеренно-монархическим. Как отмечал Деникин, громадное большинство командного состава и офицерства было монархистами. В одном из своих писем ген. Алексеев определял совершенно искренне свое убеждение в этом отношении и довольно верно офицерские настроения: «… Руководящие деятели армии сознают, что нормальным ходом событий Россия должна подойти к восстановлению монархии, конечно, с теми поправками, кои необходимы для облегчения гигантской работы по управлению для одного лица. Как показал продолжительный опыт пережитых событий, никакая другая форма правления не может обеспечить целость, единство, величие государства, объединить в одно целое разные народы, населяющие его территорию. Так думают почти все офицерские элементы, входящие в состав Добровольческой армии, ревниво следящие за тем, чтобы руководители не уклонялись от этого основного принципа»[254]. Считалось (П. Н. Милюков), что среди собравшегося на юге офицерства не менее 80 % были монархистами[255]. Так что если поставить вопрос, что они несли России в смысле государственного строя, то ответ можно вполне дать словами Деникина: «Конституционную монархию, возможно, наподобие английской».

    Хотя среди офицерства военного времени имелись многочисленные члены эсеровской партии, масса рядового офицерства считала «революционную демократию и, в особенности, социалистов-революционеров» виновниками своих страданий и относились к этому лагерю не только с недоверием, но достаточно враждебно. Эти чувства усугублялись практикой эсеровских организаций по руководству первыми антибольшевистскими выступлениями. Та легкость, с которой они толкали на выступления юнкерские части, а также та легкость, с который они заключали затем с большевиками перемирия в конце этих выступлений, отдавая на расправу их участников, справедливо питали подозрения в предательстве (что в конце войны и проявилось в полной мере). Исход восстаний савинковской организации в Ярославле, Муроме и Рыбинске явился последней каплей, переполнившей чашу этой враждебности. Теперь для рядового офицера уже прочно закрепилось убеждение в том, что присутствие в руководстве борьбой с большевиками социалистов-революционеров неминуемо приводит или к провокации, или к предательству[256]. «Естественно, что все офицерство и примкнувшая к ним интеллигентная молодежь тянулись к военным вождям. В этом тяготении играло роль не только чувство профессиональной симпатии, но также и чувство самосохранения»[257]. Внутри самого офицерства и генералитета имели место разные тактико-политические ориентации: наряду с традиционной «союзнической» проявлялась и немецкая, особенно ввиду конкретных обстоятельств, когда с весны 1918 г. большевики, выполнив все. что они могли для немецкой победы, выведя Россию из мировой войны, перестали интересовать Германию как стратегический союзник. К самому большевизму как таковому германское командование не только не питало симпатий, но относилось с крайней неприязнью, пользуясь его услугами только по необходимости. И теперь симпатии германского генералитета (чего нельзя, правда, сказать о политиках и дипломатах) начинали все больше склоняться на сторону борющегося против большевиков русского офицерства, борьба которого была им совершенно понятна. Но в деле сохранения национально-государственного единства России все антибольшевистские силы были тогда абсолютно едины. Тем более основополагающей идея Великой Единой и Неделимой России была для всех офицеров белых армий — и на Юге, и на Востоке, и на Западе, и на Севере. Именно она коренным образом отделяла их политическую позицию и идеологию от позиции и идеологии большевизма, для которого Россия должна была служить вязанкой хвороста, брошенной в костер мировой революции. Именно ею вожди Белого движения дорожили превыше всего и следовали ей вопреки всем обстоятельствам, даже когда оное диктовалось насущными потребностями борьбы. «Самостийники» и вообще сепаратисты всякого рода вызывали крайнее презрение белого офицерства. Как писал в своем дневнике М. Г. Дроздовский: «Немцы враги, но мы их уважаем, хотя и ненавидим… Украинцы — к ним одно презрение как к ренегатам и разнузданным бандам»[258]. Знаменитая триединая формула «За Веру, Царя и Отечество» всегда оставалась дорога офицерскому сердцу и была популярной среди офицерства белых армий. Вековые традиции частей русской армии также неукоснительно сохранялись в белых частях. Как будет показано ниже, стремление воссоздать в белой армии свой родной полк было всеобщим. Впрочем, каких бы политических взглядов ни придерживались офицеры, стремление покончить с большевизмом было всеобщим. Воспоминания о сорванных погонах, глумлениях над всем, что они привыкли считать святым, личных унижениях служили еще одним стимулом непримиримости: «Что можем мы сказать убийце трех офицеров или тому, кто лично офицера приговорил к смерти за «буржуйство и контр-революционность»?» «Надо понять этих людей, — говорил М. Г. Дроздовский о своих добровольцах, — из них многие потеряли близких, родных, растерзанных чернью, семьи и жизнь которых разбиты, и среди которых нет ни одного, не подвергавшегося издевательствам и оскорблениям… Что требовать от Туркула, потерявшего последовательно трех братьев, убитых и замученных матросами, или Кудряшева, у которого недавно красногвардейцы вырезали сразу всю семью? А сколько их таких?. »[259].

    Юг

    Зародышем белой армии на Юге России послужила Алексеевская организация, созданная ген. М. В. Алексеевым еще до большевистского переворота, когда неизбежность последнего стала совершенно очевидной. Эта неизбежность патриотически настроенным руководителям русской армии была ясна еще летом (как явствует из упоминавшегося выше письма Корнилова), и те из них, кто после августовских событий остался на свободе, стремились сделать все от них зависящее, чтобы иметь хоть какую-то точку опоры в борьбе за спасение страны. Прибыв 7 октября в Петроград, Алексеев начал подготавливать создание организации, в которой были бы объединены офицеры, служившие в запасных частях, военных училищах и просто оказавшиеся в Петрограде, с тем, чтобы в нужный момент организовать из них боевые отряды. Он приступил к пуску бездействующих заводов, чтобы под видом рабочих разместить там офицеров. Общество «Капля молока» использовалось как питательный пункт и как «управление этапного коменданта» (через полковника Веденяпина). Моральную подготовку должна была осуществлять организация Пуришкевича «Общество Русской государственной карты». При выступлении большевиков предполагалось предъявить соответствующие требования Временному правительству, а на случай несомненного успеха большевиков существовала договоренность с Донским атаманом А. М. Калединым о перебазировании на Дон. К 25 октября в организации насчитывалось несколько тысяч офицеров, однако только около 100 во главе с штабс-капитаном Парфеновым произвели ряд нападений на большевиков и были вынуждены распылиться. 30 октября Алексеев отдал приказ о переброске на Дон, обратился со словесным воззванием ко всем офицерам и юнкерам встать на борьбу и выехал со своим адъютантом ротмистром Шапроном дю Ларре в Новочеркасск, куда прибыл 2 ноября[260]. Этот день и принято считать началом Добровольческой армии. (Впрочем, по некоторым свидетельствам, сбор антибольшевистских сил на Дону планировался ген. Корниловым еще в сентябре. Корниловец полковник Левитов вспоминает, что в конце сентября был с этой целью переведен из полка в запасный батальон в Пензу, откуда ездил по маршруту: Ростов на Дону — Кубанская область — Владикавказ — Баку и обратно[261].) С этого времени в Новочеркасск стали стекаться со всей России добровольцы, главным образом офицеры.

    Всех, собравшихся в Новочеркасске, объединяла прежде всего идея продолжения войны с Германией и недопущения окончательного поражения и гибели России. «Их цель была — собрать новую армию взамен разложившейся старой и продолжать борьбу с германским нашествием, причем большевики рассматривались как ставленники немцев, как иноземные элементы»[262]. Так же определял ее цели и А. И. Деникин: «Создание организованной военной силы, которая могла бы противостоять надвигающейся анархии и немецко-большевистскому нашествию». Впоследствии он вспоминал: «Сохранение русской государственности являлось символом веры генерала Алексеева, моим и всей армии. Символом ортодоксальным, не допускающим ни сомнений, ни колебаний, ни компромисса. Идея невозможности связать свою судьбу с насадителями большевизма и творцами Брест-Литовского мира была бесспорной в наших глазах не только по моральным побуждениям, но и по мотивам государственной целесообразности». Наряду с Донской областью двумя другими центрами консолидации офицерства, положившего начало Белому движению на юге России, стали Кубань и Румыния, где самостоятельно формировались добровольческие части, впоследствии влившиеся в Добровольческую армию. Ниже отдельно будут рассмотрены обстоятельства создания и история этих частей в каждом из центров до их объединения, а также положение офицерства Донской и Южной армий, на протяжении всего 1918 г. представлявшие собой организационно независимые от Добровольческой армии образования.

    Формирование первых офицерских добровольческих частей на Дону и создание Добровольческой армии

    С ген. Алексеевым в Новочеркасск прибыло 6-12 ч первых добровольцев, которых поселили в лазарете № 2 в доме № 39[263] по Барочной улице, представлявший собой замаскированное общежитие, который стал колыбелью Добровольческой армии. На следующий день прибыло еще несколько офицеров, а 4 ноября — партия в 25 ч во главе с штабс-капитаном Парфеновым. В тот же день, посетив добровольцев (около 40 ч) ген. Алексеев положил начало первой воинской части — Сводно-Офицерской роте (командир штабс-капитан Парфенов, потом штабс-капитан Некрашевич). В середине ноября (тогда имелось 180 добровольцев) была введена официальная запись в Алексеевскую организацию. Все регистрировались в Бюро записи, подписывая особые записки, свидетельствующие об их добровольном желании служить и обязывающие их сроком на 4 месяца. Денежного оклада первое время не существовало. Все содержание сначала ограничивалось лишь пайком[264], затем стали выплачивать небольшие денежные суммы (в декабре офицерам платили по 100 руб. в месяц, в январе 1918 г. — 150, феврале 270 руб. [265]). В среднем в день приезжало и записывалось в ряды армии 75–80 добровольцев[266]. Первое время в приеме добровольцев играли заметную роль полковники братья кн. Хованские, бежавшие из Москвы Дорофеев и Матвеев, Георгиевского полка Кириенко и кн. Святополк-Мирский. Добровольцев сначала направляли в штаб, который находился в доме № 56[267], где распределялись по частям (этим руководил сначала полковник Шмидт, а затем полковник кн. Хованский; определение на должности генералов и штаб-офицеров оставалось в руках начальника гарнизона Новочеркасска полковника Е. Булюбаша)[268]. По просьбе Каледина группы добровольцев в 5–6 ч под командой донского офицера направлялись на станции для поддержания порядка, где некоторые из них были истреблены толпами дезертиров, потоком хлынувших с фронтов через Донскую область[269].

    15 ноября юнкера, кадеты и учащиеся были выделены в Юнкерскую роту (штабс-капитан Парфенов) и переведены в лазарет № 23 на Грушевскую ул. 1-й взвод состоял из юнкеров пехотных училищ (главным образом Павловского), 2-й — артиллерийских, 3-й — морских и 4-й — из кадет и учащихся. К середине ноября, когда контроль на железных дорогах был еще не очень тщателен, из Петрограда малыми группами смог пробраться весь старший курс Константиновского артиллерийского училища и несколько десятков юнкеров Михайловского во главе с штабс-капитан Н. А. Шаколи. 19 ноября, по прибытии первых 100 юнкеров, 2-й взвод Юнкерской роты был развернут в отдельную часть — Сводную Михайловско-Константиновскую батарею (послужившую ядром будущей Марковской батареи и артбригады) (капитан Шаколи), а сама рота развернулась в батальон (две юнкерских и «кадетская» роты)[270].

    Переброска артиллерийских юнкеров из Петрограда стала возможна в результате деятельности организации Пуришкевича, в связи с которой состоял юнкер Н. Н. Мино. Юнкера ехали под видом казаков, окончивших в Петрограде курсы пропаганды (документами снабжал Казачий комитет). «Училищные офицеры ехать на Дон не хотели, — кто устал от войны, кто не хотел оставить семью и ехать в неизвестность, кто просто ни во что больше не верил и ни о чем знать не хотел.» Работа велась почти исключительно среди бывших кадет, к юнкерам «со стороны» относились с недоверием (что имело некоторые основания, т. к. многие из нескольких десятков последних, попав на Дон, вернулись, когда положение там стало угрожающим)[271].

    Таким образом во второй половине ноября Алексеевская организация состояла из трех формирований: Сводно-офицерской роты (до 200 чел.), Юнкерского батальона (свыше 150 чел.) и Сводной Михайловско-Константиновской батареи (до 250 чел., в т. ч. 60 «михайловцев», а остальные «константиновцы», под командованием капитан Шаколи[272]), кроме того, формировалась Георгиевская рота (50–60 чел.) и шла запись в студенческую дружину. В это время офицеры составляли треть организации и до 50 % — юнкера (т. е. тот же самый элемент), совсем юная молодежь в кадетской форме или в форме учащихся светских и духовных школ составляла 10 %[273].

    Первый бой произошел 26 ноября у Балабановой рощи, 27-29-го сводный отряд[274] полковника кн. Хованского (фактически вся армия) штурмовал Ростов и 2 декабря город был очищен от большевиков. По возвращении в Новочеркасск было произведено переформирование. К этому времени численность организации сильно возросла (доброволец, прибывший 5 декабря, свидетельствует, что его явочный номер был 1801-й[275]). Сводно-офицерская рота развернулась в четыре (2-5-я, причем 3-ю составляли чины гвардии; 1-й считалась Георгиевская), численностью 50–60 ч, которых предполагалось развернуть в батальоны. Юнкерский батальон сведен в двухротный состав («юнкерская» и «кадетская», всего 120 ч), сформирована Морская рота (около 50 ч), а также 1-й Отдельный Легкий артиллерийский дивизион (полковник Икишев) из 3-х батарей: юнкерская (капитан Шаколи), офицерская (подполковник Шмит), и смешанная (подполковник Ерогин)[276].

    В Ростове живший там генерал-майор А. Н. Черепов 4 декабря по согласованию с начальником гарнизона генерал-майор ом Д. Н. Чернояровым организовал собрание местных офицеров, на котором было решено создать отряд для охраны порядка в городе (речь шла лишь о «самообороне»). Вскоре, однако, отряд под началом Черепова (расположившийся на Пушкинской,1) превратился в часть Добровольческой армии[277]. В него записалось около 200 офицеров. Было открыто Бюро Записи добровольцев с целью создать Ростовский офицерский полк, но в течение двух недель записалось только около 300 ч (из которых 200 составили Ростовскую офицерскую роту, а около 100 попали в начавшие формироваться Студенческий батальон, Техническую роту и переведенные из Новочеркасска 2-ю офицерскую, Гвардейскую и Морскую роты[278].

    С прибытием 6 декабря в Новочеркасск Л. Г. Корнилова и других «быховцев» «Алексеевская организация» окончательно превратилась в армию. 26 декабря ее вооруженные силы были официально переименованы в Добровольческую Армию[279]. На Рождество был объявлен секретный приказ о вступлениии ген. Корнилова в командование армией, которая с этого дня стала именоваться официально Добровольческой. В воззвании (опубликованном в газете 27 декабря) впервые была обнародована ее политическая программа[280]. В руках ген. Алексеева осталась политическая и финансовая часть, начальником штаба стал ген. Лукомский, ген. Деникин (при начальнике штаба ген. Маркове) возглавил все части армии в Новочеркасске; все остальные генералы числились при штабе армии[281]. 27 декабря она переехала в Ростов[282].

    18 декабря полковнику л-гв. Уланского Его Величества полка В. С. Гершельману было разрешено приступить в Ростове к формированию 1-го Кавалерийского дивизиона. К 30. 12 в 1-м эскадроне было 18 офицеров, во 2-м 26 добровольцев при 4-х офицерских, к 10. 01. 1918 г. дивизион насчитывал 138 ч (63 офицера, 2 врача, сестра милосердия и 2 добровольца в 1-м и 62 добровольца при 5 офицерах во 2-м эскадронах). Среди офицеров было 3 полковника, 3 подполковника, 6 ротмистров (и им равных), 18 штабс-ротмистров, 13 поручиков, 24 корнета и 4 прапорщика, представлявшие 5 драгунских, 8 уланских, 7 гусарских полков и другие части; 5 офицеров были из л-гв. Уланского Его Величества полка, по 4-4-го и 15-го уланских, по 3-17-го уланского, 11-го гусарского, 2-го драгунского и 1-го Заамурского, 6 — пограничной стражи и 10 — казачьих частей[283].

    Эшелон Корниловского полка прибыл в Новочеркасск 19 декабря, а к 1. 01. 1918 г. собралось 50 офицеров и до 500 солдат[284]. «Офицеры приезжали в свой полк, и почти все становились на положение рядовых в офицерский роте», когда 30 января 1918 г. на Таганрогском направлении офицерская рота корниловцев (120 ч) сменила сводную роту своего полка, в ней было 120 ч. Как вспоминает один из них, «вокруг тишина, лишь из соседних вагонов доносятся песни о России… Долго не ложились спать… Все офицеры роты в один день стали близкими, родными. У всех одна мысль, одна цель — Россия…»[285]. Прибыли также офицеры ударных батальонов (ушедшие из Ставки накануне ее занятия большевиками, они в течение недели вели упорные бои с окружившими их большевистскими частями и, рассеявшись, смогли группами добраться до Новочеркасска) и Текинского полка, вышедшего из Быхова с Корниловым. К концу декабря формировались 1-й и 2-й Офицерские, Юнкерский, Студенческий, Георгиевский батальоны, Корниловский полк, кавалерийский дивизион полковника Гершельмана и Инженерная рота. Отрядом из сводных рот этих частей командовал с 30 декабря на Таганрогском направлении полковник Кутепов[286].

    Наиболее крупными компонентами офицерского ядра Добровольческой армии стали, во-первых, офицеры, находившиеся в Новочеркасске с ген. Алексеевым с начала ноября, во-вторых, — вывезенные из Москвы, в-третьих, — петроградские юнкера, в-четвертых, — офицеры, прибывшие из Киева (т. ч. в составе Георгиевского и Корниловского ударного полков), в-пятых, — поступившие в Ростове. До выступления в 1-й Кубанский поход Добровольческая армия состояла из ряда соединений, которые почти все были преимущественно офицерскими. Это были:

    — 1-й Офицерский батальон — 200 чел. (подполковник Борисов), развернутый 15 декабря в Новочеркасске из 1-й (13 декабря переименованную из 5-й) офицерский роты[287];

    — 2-й Офицерский батальон — около 240 чел. (полковник Лаврентьев), развернутый в Ростове из переведенной из Новочеркасска 2-й офицерский роты[288];

    — 3-й Офицерский батальон — около 200 чел. (полковник Кутепов) сформирован в Ростове 29 января 1918 г. из офицерских рот, входивших в отряд Кутепова под Таганрогом (1-я и 2-я из 2-го Офицерского батальона и Гвардейской)[289];

    — 3-я офицерская (Гвардейская) рота — 70 чел. (полковник Кутепов), сформированная в Новочеркасске[290];

    — 4-я офицерская рота — 50 чел. (полковник Морозов), сформированная в Новочеркасске и сражавшаяся в составе отряда Чернецова[291];

    — Георгиевская рота (полковник Кириенко);

    — Морская рота — 70 чел. (капитан 2-го ранга Потемкин), сформированная в Новочеркасске[292];

    — Юнкерский батальон — 120 чел. (штабс-капитан Парфенов) из двух рот (ротмистр Скасырский и штабс-капитан Мезерницкий)[293];

    — Отряд ген. Черепова — около 200 офицеров, навербованных в Ростове для обороны города[294];

    — Ростовская офицерская рота — до 200 чел. (капитан Петров) — из записавшихся в Ростове в Бюро Записи[295];

    — Офицерский отряд полковника Симановского — батальон 4-ротного состава имени ген. Корнилова, сформированный в Ростове[296];

    — Отдельный Студенческий батальон из двух рот — полковника Зотова и капитана Сасионкова (280 чел. при 25 офицерах), окончательно сформированный 8 января 1918 г. по инициативе группы офицеров-ростовчан, бывших студентов, прежде всего поручика Дончикова (командир ген. Боровский, пом. полковник Назимов), после похода из его состава осталось 30–40 чел. [297];

    — Техническая рота — около 120 чел. (полковник Кандырин), сформированная в Ростове (послужившая впоследствии кадром для железнодорожной, инженерной и телефонографной Марковских рот)[298];

    — Ударный дивизион Кавказской кавалерийской дивизии — около 120 чел. (полковник Ширяев и ротмистр Дударев) — регулярная часть, прибывшая в составе 80 чел. с Кавказского фронта[299];

    — 3-я Киевская школа прапорщиков — 400 чел. (полковник Мастыка) из 2-х рот (подполковники Дедюра и Макаревич), переведенная в начале ноября из Киева и стоявшая гарнизоном в Таганроге и почти полностью погибшая в ходе большевистского восстания 17–22 января 1918 г. [300];

    — Таганрогская офицерская рота — около 50 чел. (капитан Щелканов), вскоре влита во 2-й Офицерский батальон[301];

    — 1-й Кавалерийский дивизион (полковник Гершельман) — 138 чел., в т. ч. 71 офицер, сформированный в Ростове в декабре 1917 г. [302]

    Численность армии, однако, оставалась сравнительно небольшой, что было вызвано целым рядом причин. Прежде всего, далеко не все офицеры, проживавшие непосредственно в районе формирования Добровольческой армии, присоединялись к ней. И это обстоятельство было самым трагичным. В Ставрополе, Пятигорске и других городах Северного Кавказа и Донской области, не говоря уже о Ростове и Новочеркасске, в конце 1917 г. скопилось множество офицеров (см. выше), оказавшихся не у дел после распада армии, но по различным причинам не присоединявшимися к добровольцам. Основной причиной была продолжающаяся глубокая апатия, развившаяся после всего, перенесенного на фронте и обусловившая пассивное поведение офицерства в ходе октябрьских событий, неверие в возможность что-либо исправить, чувство отчаяния и безнадежности, наконец, просто малодушие. Других удерживала неопределенность положения Добровольческой армии, третьи просто не были в достаточной мере информированы о ее целях и задачах. Как бы там ни было, но им пришлось стать жертвой собственной нерешительности и недальновидности. По просьбе прославленного донского партизана полковника Чернецова был дан приказ по гарнизону Новочеркасска о регистрации офицеров. Перед регистрацией было устроено собрание для освещения положения в области., где выступили Каледин, Богаевский и Чернецов: «Г. г. офицеры, если так придется, что большевики меня повесят, то я буду знать — за что я умираю. Но если придется так, что большевики будут вешать и убивать вас, благодаря вашей инертности — то вы не будете знать, за что вы умираете». Из 800 присутствовавших записалось только 27, потом 115, но на следующий день на отправку пришло 30[303]. Так и случилось. Чернецов доблестно сложил свою голову, а офицеры, оставшиеся в Ростове, скрывавшиеся, изловленные и расстрелянные, не знали, за что они погибли[304]. В начале февраля была предпринята последняя попытка привлечь ростовское офицерство, но на собрание пришло всего около 200 ч, и из них большинство не поступило в армию («Странный вид имели пришедшие: немногие явились в военной форме, большинство в штатском, и то одетые явно «под пролетариев». Это было не собрание офицеров, а худший род митинга, на который собрались подонки, хулиганы… Позорное собрание!»). «На следующий день в газетах было помещено объявление, предлагающее в трехдневный срок не вступившим в армию покинуть Ростов. Несколько десятков поступили в армию. Остальные… щеголявшие еще вчера по людным улицам Ростова в блестящих погонах, сегодня толпами стали появляться на вокзале без погон и кокард, с отпоротыми от шинелей золотыми пуговицами, торопясь покинуть опасную зону. Картина была омерзительная»[305].

    Из России приток добровольцев был крайне затруднен. В областях, занятых большевиками, и даже на Украине, невозможно было даже получить какую-либо информацию о Добровольческой армии, и подавляющее большинство офицеров о ней попросту ничего не знало. По появляющимся иногда в газетах сообщениям о «бандах Корнилова», которых вот-вот должны прикончить, не было возможности сделать выводы о действительном состоянии Белого движения на Юге. В Киеве даже весной 1918 г. о Добровольческой армии почти ничего известно не было: «доходившие с разных сторон сведения представляли добровольческое движение как безнадежные попытки, обреченные заранее на неуспех за отсутствием средств»[306]. «В Москве, к концу декабря, передавали, что на Дону уже собралась у ген. Алексеева большая армия. Этому верили и этому радовались, но… выжидали… стали говорить о неясности положения на Дону, включая даже сомнения о сборе там армии»[307]. Очень большую роль играла привязанность офицеров к своим семьям, существование которых надо было как-то обеспечивать в условиях тогдашней анархии и террора. Очень немногие могли пренебречь этими соображениями. Во второй половине ноября положение на путях на Дон резко ухудшилось, в январе 1918 г. стояли уже не заставы красных, а сплошной фронт их войск. Единственной возможностью было пройти только по глухим, незначительным проселочным дорогам, обходя населенные пункты. «Просачиваются немногие, дерзавшие до конца. Их число возросло снова, когда в конце января началась демобилизация армий на фронтах»[308]. Все это приводило к тому, что «пробивались сотни, а десятки тысяч в силу многообразных обстоятельств, в том числе, главным образом семейного положения и слабости характера, выжидали, переходили к мирным занятиям, или шли покорно на перепись к большевистским комиссарам, на пытки в чрезвычайку, позднее — на службу в Красную армию»[309].

    Один из будущих добровольцев, находившийся в Киеве, вспоминал: «Я зашел в Аэро-фото-граммометрические курсы, где, я знал, было около 80 офицеров авиации. Они сидели, курили и обсуждали последние политические события. Я рассказал им о сведениях, полученных с Дона, и стал убеждать ехать туда с нами. Увы! Мое многочасовое красноречие пропало даром… никто из господ офицеров не пожелал двинуться на соединение с формирующейся антибольшевицкой армией»[310]. «Прежде всего, многие не знали о существовании ячейки Белой борьбы на Дону. Многие не могли. Многие не хотели. Каждый был окружен влиянием вражеских сил, боялся часто за свою жизнь или находился под влиянием своих родных, думавших лишь о безопасности своего близкого»[311]. Были, конечно, и примеры другого рода. Один из очевидцев Кубанского похода, рассказав о смерти одного из его участников, замечает: «Когда мы возвратились на Дон, к нам в Ольгинскую станицу приехал его старший брат, последний из трех братьев, оставшихся в живых. Он оставил молодую жену и маленькую дочь и приехал заменить своего брата. Его мать сказала ему: «Мне легче видеть тебя убитым в рядах Добровольческой армии, чем живым под властью большевиков»[312]. Но такое самоотречение не могло быть массовым.

    Очень существенным фактором, крайне отрицательно сказавшимся на численности Добровольческой армии, было ее фактически нелегальное существование. Атаману Каледину приходилось считаться с эгоистической позицией части донских кругов, надеявшихся «откупиться» от большевиков изгнанием добровольцев из пределов области, и та небольшая помощь, которая ей оказывалась, оказывалась по его личной инициативе. «Донская политика лишала зарождавшуюся армию еще одного весьма существенного организационного фактора. «Кто знает офицерскую психологию, тому понятно значение приказа. Генералы Алексеев и Корнилов при других условиях могли бы отдать приказ о сборе на Дону всех офицеров русской армии. Такой приказ был бы юридически оспорим, но морально обязателен для огромного большинства офицерства, послужив побуждающим началом для многих слабых духом. Вместо этого распространялись анонимные воззвания и «проспекты» Добровольческой армии. Правда, во второй половине декабря в печати, выходившей на территории советской России, появились достаточно точные сведения об армии и ее вождях. Но не было властного приказа, и ослабевшее нравственно офицерство уже шло на сделки с собственной совестью… Невозможность производства мобилизации даже на Дону привела к таким поразительным результатам: напор большевиков сдерживали несколько сот офицеров и детей — юнкеров, гимназистов, кадет, а панели и кафе Ростова и Новочеркасска были полны молодыми здоровыми офицерами, не поступавшими в армию. После взятия Ростова большевиками советский комендант Калюжный жаловался на страшное обременение работой: тысячи офицеров являлись к нему в управление с заявлениями, «что они не были в Добровольческой армии»… Так же было и в Новочеркасске»[313].

    Была и еще одна причина, о которой один из добровольцев сказал так: «Древнегреческая пословица говорит: «Кого боги хотят погубить, того они лишают разума»… Да, с марта 1917 года значительная часть русских людей и офицерства лишились разума. Мы слышали: «Нет Императора — нет смысла служить». На просьбу нашего начальника дивизии генерала Б. Казановича к графу Келлеру, не отговаривать офицеров от поступления в Добровольческую Армию, был ответ: «Нет, буду отговаривать! Пусть подождут, когда наступит время провозгласить Царя, тогда мы все вступим» (как было показано в предыдущей главе, «вступить»-то ему все равно пришлось, только тогда было уже поздно). Забыто было все, так четко нам втолкованое и ясно воспринятое в прекрасных военных училищах: повеление при отречении Императора, данная присяга, немецкий и интернациональный сапоги, попирающие родную землю…»[314].

    Наконец, тех, кто все-таки решил пробраться на Дон, ждало множество опасностей. Добраться до Ростова и Новочеркасска из центральной России офицеру было чрезвычайно трудно. Вероятность быть заподозренными соседями по вагону и стать жертвой расправы была очень высока. На приграничных с Донской областью станциях большевиками с декабря был установлен тщательный контроль с целью задержания едущих на Дон добровольцев. Подложные документы не всегда спасали офицеров. «Их часто выдавали молчаливая сосредоточенность и внешний облик. Если в теплушке находились матросы или красногвардейцы, то опознанных офицеров зачастую выкидывали из вагона на полном ходу поезда»[315]. Сотни и тысячи офицеров погибли таким образом, не успев присоединиться к армии. Воистину, «сколько мужества, терпения и веры в свое дело должны были иметь те «безумцы», которые шли в армию, невзирая на все тяжкие условия ее зарождения и существования!» Вот один из эпизодов. В конце декабря из Киева с казачьим эшелоном выехал отряд во главе с полковником Толстовым. На ст. Волноваха поезд был окружен толпой, и казаки решили выдать «чужих» офицеров. Двое офицеров застрелились. Раздался голос полковника Толстова: «То, что сделали эти молодые люди — преступление. Они не достойны звания русского офицера. Офицер должен бороться до конца.» Штыки наперевес выскакивают первые наши офицеры. Мы выстроились перед вагоном и совершенно спокойно прошли через расступающуюся перед нами многотысячную толпу.» 1 января 1918 г. эти 154 офицера встретились с добровольцами[316].

    Исключительную роль в спасении офицеров в Москве и отправке их на Дон и в Оренбург сыграла сестра милосердия М. А. Нестерович, без устали собиравшая для них по крохам деньги и организовавшая эвакуацию офицеров через солдатский «Союз бежавших из плена», снабжавший их своими документами. Более того, на станциях Грязи, Воронеж, Лиски солдаты из «Союза» дежурили на вокзалах, помогая отбить у толпы арестованных офицеров[317]. Первая партия в 142 человека уехала врассыпную с разных вокзалов, затем было доставлено 120 офицеров к Дутову; всего из Москвы ею было спасено и отправлено в белые формирования 2627 офицеров и юнкеров[318]. Некоторое количество офицеров смогло добраться до границ Дона только тогда, когда армия уже ушла в Кубанский поход. Им пришлось остановиться и скрываться в станицах и хуторах, до которых они дошли, но многие не решились на это и повернули назад. В ст. Митякинской к апрелю собралось до 40 офицеров, до 100 — в соседней Луганской, но из-за неготовности казаков оказать сопротивление им пришлось сдаться или распылиться[319].

    Хотя Дон представлял собой «маленький незатопленный островок среди разбушевавшейся стихии» — только здесь офицеры продолжали носить золотые погоны, только здесь отдавалась воинская честь и уважалось звание офицера[320], но и тут атмосфера была крайне неблагоприятной для добровольцев. Даже в Новочеркасске в ноябре несколько офицеров были убиты в затылок из-за угла[321]. Не изведавшее власти большевиков казачество оставалось тогда равнодушным, а «рабочие и всякий уличный сброд с ненавистью смотрели на добровольцев, и только ждали прихода большевиков, чтобы расправиться с ненавистными «кадетами». Мало понятное озлобление против них… было настолько велико, что иногда выливалось в ужасные, зверские формы. Ходить в темное время по улицам города, а в особенности в Темернике, было далеко не безопасно. Были случаи нападений и убийства. Как-то раз в Батайске рабочие сами позвали офицеров одной из стоявших здесь добровольческих частей к себе на политическое собеседование, причем гарантировали им своим честным словом полную безопасность. Несколько офицеров доверились обещанию и даже без оружия пошли на это собрание. Около ворот сарая, где оно должно было происходить, толпа окружила несчастных офицеров, завела с ними спор сначала в довольно спокойном тоне, а затем, по чьему-то сигналу, рабочие бросились на них и буквально растерзали четырех офицеров… На другой день я был на отпевании двух из них в одной из ростовских церквей. Несмотря на чистую одежду, цветы и флер — вид их был ужасен. Это были совсем юноши, дети местных ростовских жителей. Над одним из них в безутешном отчаянии плакала мать, судя по одежде, совсем простая женщина»[322]. В город приходилось отпускать только по 5 человек вместе и хорошо вооруженных[323].

    Немногочисленность добровольцев компенсировалась тем, что это были люди, беззаветно преданные своей идее, имевшие военную подготовку и боевой опыт, которым было нечего терять, кроме жизни, сознательно поставленной на карту спасения родины. Ген. Лукомский, характеризуя моральные качества первых добровольцев, вспоминал, как выбранный им на должность адъютанта офицер отказался занять эту должность: «По его словам, он не хотел бы занимать безопасное место адъютанта в то время, когда его товарищи подвергаются лишениям и опасностям боевой жизни. Вскоре после этого он был убит, спасая в бою раненого офицера. Узнав о его смерти, пошел в ряды Добровольческой армии его брат, тяжело контуженный во время Европейской войны и безусловно подлежащий освобождению от службы. Он также был убит. Третий их брат был убит во время Европейской войны. Из таких честных и доблестных бойцов была сформирована маленькая армия генерала Корнилова»[324]. Руководители армии — генералы Л. Г. Корнилов, М. В. Алексеев, А. И. Деникин, С. Л. Марков, И. Г. Эрдели и другие, представляли собой цвет русского генералитета. Многие из добровольцев уже лишились близких, часть принимала участие в боях в Петрограде и Москве. Вот одна из типичных судеб: «Мне рассказали потом его историю. Большевики убили его отца, дряхлого отставного генерала, мать, сестру и мужа сестры — полного инвалида последней войны. Сам подпоручик, будучи юнкером, принимал участие в октябрьские дни в боях на улицах Петрограда, был схвачен, жестоко избит, получил сильные повреждения черепа и с трудом спасся. И много было таких людей, исковерканных, изломанных жизнью, потерявших близких или оставивших семью без куска хлеба там, где-то далеко, на произвол бушующего красного безумия[325]. По возрасту и чинам это были самые разные люди: «В строю стояли седые боевые полковники рядом с кадетами 5-го класса»[326].

    «В одной картине запечатлелась героическая борьба на Дону. Широкая улица большого города. Многоэтажные дома с обеих сторон. Парадные подъезды больших гостиниц. В залах ресторанов гремит музыка. На тротуарах суетливое движение тысячной толпы, много здорового молодого люда. Выкрики уличных газет, треск трамваев. Проходит взвод солдат. Они в походной форме, холщевые сумки за спиной, ружья на плечах. По выправке, по золотым погонам вы узнаете офицеров. Это третья рота офицерского полка. Вот капитан Зейме, Ратьков-Рожнов, вот Валуев, полковник Моллер, поручик Елагин, с ними два мальчика, еще неуверенно ступающих в больших сапогах по мостовой. Куда они идут? Под Ростовом бой. Полковник Кутепов с 500 офицерами защищает подступы к Ростову. Под Батайском ген. Марков с кадетами и юнкерами отбивается от натиска большевиков. Батайск за рекою. На окраинах слышна канонада. Потребовано подкрепление, и из Проскуровских казарм вышло 50 человек. Представьте себе эту картину. По шумной улице большого города в толкотне праздничной толпы проходит взвод солдат. 50 человек из пятисоттысячного города. И вот, когда перед вашими глазами встанут эти 50, вы поймете, что такое Добровольческая армия»[327].

    9 (22) февраля 1918 г. Добровольческая армия выступила из Ростова в свой легендарный 1-й Кубанский («Ледяной») поход на Екатеринодар, ставший поистине героической эпопеей русского офицерства. Численность ее составляла 3683 бойца и 8 орудий, а с обозом и гражданскими лицами свыше 4 тысяч[328]. В самом начале похода в ст. Ольгинской армия, состоявшая до того из 25 отдельных частей, была реорганизована (батальоны превратились в роты, роты во взводы) и получила следующий вид[329]:

    Сводно-Офицерский (1-й Офицерский) полк (ген… Марков) — из трех офицерских батальонов разного состава, Кавказского дивизиона, части Киевской школы прапорщиков, Ростовской офицерский и Морской рот;

    Корниловский ударный полк (полковник Неженцев) — со включением частей Георгиевского полка и отряда полковника Симановского;

    Партизанский полк (ген… Богаевский) — 3 пеших партизанских сотни, главным образом из донских партизан;

    Особый Юнкерский батальон (ген. Боровский) — около 400 чел. (1-я рота из юнкеров и кадет, 2-я и 3-я из учащихся) — из прежнего Юнкерского батальона, Отдельного Студенческого батальона (Ростовского студенческого полка) и части Киевской школы прапорщиков;

    Артиллерийский дивизион (полковник Икишев) — 4 батареи (подполковники Миончинский, Шмидт, Ерогин и полковник Третьяков);

    Чехословацкий инженерный батальон — до 250 чел. с Русско-галицким взводом (капитан Неметчик, инженер Кроль, прапорщик Яцев);

    Техническая рота (полковник Банин);

    Конный отряд полковника Глазенапа — из донских партизан;

    Конный отряд полковника Гершельмана — из регулярных кавалеристов;

    Конный отряд подполковника Корнилова — из бывших чернецовских партизан.

    Охранная рота штаба армии (полковник Дейло);

    Конвой (из текинцев) командующего армией (полковник Григорьев);

    Походный лазарет (доктор Трейман).

    Офицеры на Кубани

    Офицерство с разваливающихся фронтов стекалось и на Кубань, но нерешительность Войскового правительства и шаткость его положения заставляли многих разочароваться в возможности создания здесь антибольшевистских сил и покидать край. Находившиеся в Екатеринодаре бывшие начальники дивизий и командиры корпусов, охваченные обычным для того времени параличом воли, оказались не способны возглавить сопротивление, однако в целом того позорного подавленного настроения у большинства офицеров, какое имело место в Киеве, Одессе, Ростове, Екатеринославе и других городах, здесь не наблюдалось, и большинство приняло участие в борьбе (тем более, что местными большевиками предполагалось истребление атаманского окружения и всех офицеров в городе)[330]. Так что и здесь стали создаваться добровольческие отряды. Первый был создан 1 ноября 1917 г. Кубанским атаманом из офицеров стоявшего в городе Кавказского запасного артиллерийского дивизиона и Кубанского гвардейского дивизиона, но через две недели после исчезновения непосредственной угрозы со стороны разложившихся солдат, распущен[331]. 29 ноября начальником для формирования отрядов на правах командующего армией был назначен генерал-майор К. К. Черный (9 января 1918 г. его сменил ген. Букретов, а 17-го — ген. Гулыга) и создан его Полевой штаб (начальник штаба — подполковник В. Г. Науменко). 6 декабря закончил формирование первого отряда войсковой старшина Галаев (135, позже 350 ч при 2-х орудиях и 6-ти пулеметах; батареей командовал капитан Е. Полянский), 2 января 1918 г. сформировался отряд капитан В. Л. Покровского (около 200, позже 350 ч при 2-х орудиях и 4-х пулеметах). Эти отряды состояли преимущественно из молодых офицеров, не старше капитана (как регулярных частей, так и казачьих), они разоружали большевизированные запасные части и несли охрану атаманского дворца. В середине января была сформирована батарея есаула Корсуна и смешанный отряд полковника С. Улагая[332].

    К этому времени связь с Доном прервалась, высланный оттуда отряд капитана Беньковского был предательски разоружен на ст. Тимашевской и его офицеры брошены в тюрьму Новороссийска. 20 января было созвано собрание всех офицеров, находившихся в Екатеринодаре, на котором в ответ на выражения безнадежности и уныния с пламенной речью выступил генерал-квартирмейстер Полевого штаба полковник Н. Н. Лесевицкий, призвавший русское офицерство подняться на борьбу; тут же началась запись в возглавленный им отряд (800 ч при 2-х орудиях и 4-х пулеметах)[333]. Ядром этого отряда, получившего название «Отряд Спасения Кубани», послужили офицеры 5-й Кавказской казачьей дивизии, только что прибывшей с фронта во главе с полковником Г. Я. Косиновым. В его составе из юнкеров Киевского военного училища и Киевской школы прапорщиков была сформирована пешая сотня, из юнкеров Николаевского кавалерийского училища и Екатеринодарской школы прапорщиков — конный взвод, инженерная рота из 4-х взводов (ген… Хабалов), есаулом В. Я. Крамаровым офицерская батарея (главным образом из кубанцев)[334].

    Первый бой с большевиками (в котором погиб войсковой старшина Галаев) добровольцы выдержали 22 января у ст. Энем. Отряд Покровского насчитывал тогда около 120 или 160 ч. В дальнейшем он (объединенный с галаевским) держал фронт в направлении ст. Тихорецкой, а отряд полковника Лесевицкого ст. Кавказской (на тимашевское направление выдвинулся отряд капитан Раевского). Формировались и более мелкие части, в частности, конная сотня имени войсковой старшина Галаева (около 50 офицеров), 1-я Кубанская добровольческая батарея имени войсковой старшина Галаева, отряды есаула Бардижа, войскового старшины Чекалова и другие[335]. На левом берегу Кубани действовали отряды полковников С. Улагая и Султана-Крым-Гирея[336].

    22 февраля на совещании у Кубанского атамана полковника Филимонова (помимо командующего войсками и членов правительства присутствовали ген. Эрдели, полковники Галушко, Науменко, Косинов, Успенский, Кузнецов, Мальцев, Рашпиль, Ребдев, Султан-Келеч-Гирей и есаул Савицкий) было решено оставить Екатеринодар. 26 февраля 1918 г., накануне эвакуации города, Покровский (произведенный в полковники и назначенный 14 февраля командующим войсками Кубанской Области) приказал всем еще не состоящим в отрядах офицерам прибыть к нему, в результате чего прибыло около 180 чел. [337]. 1 марта вышедшие из города части были собраны и реорганизованы в ауле Шенжий и приняли следующий вид:

    1-й стрелковый полк (подполковник Туненберг) — 1200 штыков (в т. ч. 700 офицеров, 400 юнкеров и 100 казаков) и 60 ч пулеметной прислуги;

    Батарея (есаул Корсун) — 2 взвода (есаулы Корсун и Крамаров) по два орудия и 10 ч прислуги;

    Черкесский конный полк (полковник Султан-Келеч-Гирей) — 600 чел.;

    Конный отряд полковника Кузнецова — 100 чел.;

    Конный отряд полковника Демяника — 50 чел. (все офицеры);

    Пластунский отряд полковника Улагая — 100 чел. (в т. ч. 50 конных), из которых 85 офицеров;

    Кубанская дружина (полковник Образ) — 65 чел.;

    Кубанская отдельная инженерная сотня (капитан Бершов, потом полковник Попов);

    Конвой командующего отрядом (капитан Никитин);

    Кубанский лазарет (доктор Пеллерман);

    Обоз (генерал-лейтенант Карцов)[338].

    14 марта кубанские части, всего 3300 бойцов соединились с Добровольческой армией[339]. Оставленные в ауле Шенжий или, по другим данным, самовольно отделившиеся отряд полковника Кузнецова и батарея Корсуна 23 марта были почти полностью уничтожены красными на побережьи у с. Божьи Воды, 65 чел. взяты в плен, а полковник Кузнецов впоследствии расстрелян в Туапсе. Обычно же при ликвидации мелких отрядов, отделившихся от армии, пленные расстреливались на месте[340].

    * * *

    Вскоре после соединения армия была переформирована в две пехотные бригады: в 1-ю бригаду (ген… Марков) входили Офицерский и Кубанский стрелковый полки, 1-я Инженерная рота (бывш. Техническая) и 1-я отдельная батарея, во 2-ю (ген… Богаевский) — Корниловский и Партизанский полки, Пластунский батальон (кубанский), 2-я Инженерная рота (кубанская) и 2-я отдельная батарея, в конную — Конный и Черкесский полки, Кубанский конный дивизион (потом полк) и конная батарея (кубанская)[341]. Конный полк (впоследствии 1-й Офицерский конный) состоял из остатков мелких конных частей (27 марта 1-й и 2-й дивизионы были слиты в полк[342]) — тогда почти исключительно из офицеров (в частности, офицеры и юнкера-кубанцы составили 2 офицерскую сотню во главе с полковником Рашпилем) и понес огромные потери в знаменитой конной атаке под Екатеринодаром (в одной только сотне полковника Рашпиля было убито 32 офицера)[343]. Кубанский конный дивизион, в который после соединения была сведена кубанская кавалерия впоследствии развернулся в Корниловский конный полк под командой подполковника Корнилова и затем полковника Косинова[344].

    За 80 дней похода (из которых 44 дня боев) — с 9 февраля по 30 апреля армия прошла 1050 верст. Каждый бой для двигавшейся в постоянном окружении голодной и оборванной крохотной офицерской армии был ставкой на жизнь или смерть. Никто из офицеров не ждал для себя пощады в случае поражения. Они могли выжить, только составляя армию, и армию побеждающую. Проходя десятки километров то по заснеженной степи, то по жидкой грязи, переходя по грудь в воде ледяные речки, ночуя в грязи и снегу под открытым небом, офицерам пришлось претерпеть неимоверные лишения, справедливо создавшие «первопоходникам» тот ореол мученичества, которым они были окружены впоследствии[345]. Именно эти люди стали ядром и душой Белого движения на Юге России, из их числа выдвинулись почти все видные командиры белых частей («первопоходниками» были практически все командиры батальонов и полков и большинство командиров рот Добровольческой армии), многие из них дослужились до высоких чинов.

    Среди 3683 участников похода было 36 генералов (в т. ч. 3 генерала от инфантерии и генерала от кавалерии и 8 генерал-лейтенантов), 190 полковников, 50 подполковников и войсковых старшин, 215 капитанов, ротмистров и есаулов, 220 штабс-капитанов, штабс-ротмистров и подъесаулов, 409 поручиков и сотников, 535 подпоручиков, корнетов и хорунжих, 668 прапорщиков, 12 морских офицеров (в т. ч. 1 капитан 1-го ранга и 1 капитан 2-го ранга), 437 вольноопределяющихся, юнкеров, кадет и добровольцев и 2 гардемарина, 364 унтер-офицеров (в т. ч. подпрапорщиков и им равных), 235 солдат (в т. ч. ефрейторов и им равных) и 2 матроса. Кроме того — 21 врач, 25 фельдшеров и санитаров, 66 чиновников, 3 священника и 14 гражданских лиц. Из 165 женщин 15 были прапорщиками, 17 рядовыми доброволицами, 5 врачами и фельдшерицами, 122 сестрами милосердия и только 6 не служили в армии[346]. Всего в походе, не считая женщин и гражданских лиц, приняли участие 2325 офицеров и 1067 добровольцев. По возрасту — старше 40 лет было около 600 ч, и около 3000 моложе[347]. После возвращения Добровольческой армии на Дон она была реоганизована и пополнилась новыми добровольцами.

    Поход Яссы — Дон

    По прибытии ген. Алексеева на Дон между ним и штабом Румынского фронта была налажена связь, и там возникла идея о формировании Корпуса русских добровольцев для отправки на Дон. В это время в Яссах (где находился штаб фронта), находилось много офицеров, покинувших свои разложившиеся части. Начало отряду Дроздовского было положено так. Среди приехавших в Яссы были 9 офицеров 61-й артиллерийской бригады во главе с капитаном С. Р. Ниловым, намеревавшихся ехать на Дон. В штабе фронта они встретили сочувственное отношение капитана Федорова и полковника Давыдова, которые просили их подождать. «Неожиданно, поздно вечером 15 декабря в их комнату вошел в сопровождении полковника капитан Федоров. После взаимных приветствий присутствующие узнали, что пришел полковник Дроздовский — начальник 14-й пехотной дивизии. Полковник Дроздовский сразу приступил к делу. «Я думаю, сказал он, — начать в Яссах формирование отряда для борьбы с большевиками. Согласны ли вы присоединиться ко мне?» Ответ был единодушный — «Так точно». «Кто из вас старший?» — спросил полковник Дроздовский. Представился капитан Нилов. «Завтра в штабе фронта у полковника Давыдова получите ордер на помещение и будете комендантом». В этот момент было положено основание будущего отряда, совершившего поход Яссы — Дон, а утром, 16 декабря 1917 г., одна из палат лазарета Евгеньевской Общины Красного Креста явилась колыбелью 1-й бригады Русских Добровольцев»[348].

    На ул. Музилер, 24 было открыто Бюро записи. Поступающие в бригаду давали подписку: «1. Интересы Родины ставить превыше всех других, как то: семейных, родственных, имущественных и прочих.», а также не роптать на недостатки обеспечения и неудобства. М. Г. Дроздовским были посланы офицеры-вербовщики в Одессу, Киев и другие крупные города и организован сбор оружия у разлагающихся частей фронта. Первое время бригада существовала неофициально: штаб фронта лишь закрывал глаза на ее деятельность, но 24 января ген. Щербачев решился открыто поддержать формирование добровольческих частей. Решено было сформировать 2-ю бригаду в Кишиневе и 3-ю в Белграде. Несмотря на настояния М. Г. Дроздовского, Щербачев не решился отдать приказ по фронту, предписывающий офицерам явиться в Яссы. Рядовые офицеры, знающие о формированиях лишь случайно, ждали такого приказа, исходящего от непосредственного начальника, и там, где командир проявлял такую инициативу, шли за ним. (В частности, командир 2-го Балтийского морского полка в Измаиле полковник Жебрак, собрал всех своих офицеров и выступил на соединение с Дроздовским.)

    Поступавшие в бригаду офицеры сначала группировались в общежитии лазарета, а затем партиями направлялись в Скынтею, где распределялись по родам войск. Первой частью, сформированной Дроздовским, была конно-горная батарея капитана Колзакова, затем пулеметная команда, 1-я рота подполковника Руммеля, 2-я капитана Андриевского и легкая батарея полковника Ползикова. Вскоре были созданы кавалерийский эскадрон (на базе группы офицеров 8-го драгунского полка) штабс-ротмистра Аникеева, гаубичный взвод подполковника Медведева и бронеотряд[349].

    Однако после оставления Добровольческой армией Ростова связь со штабом фронта прервалась, и последний, растерявшись и не считая возможным рисковать, издал приказ о расформировании добровольческих частей, освобождающий всех записавшихся от подписки. «Агитация против похода изводит, со всех сторон каркают представители генеральских и штаб-офицерских чинов; вносят раскол в офицерскую массу. Голос малодушия страшен, как яд. Колебания и сомнения грызут… Только неодолимая сила должна останавливать, но не ожидание встречи с ней. А все же тяжело», — писал в дневнике Дроздовский[350]. 2-я бригада ген. Белозора в Кишиневе (около 1000 ч) была распущена, но Дроздовский отказался подчиниться и, пробившись сквозь заслоны румынских войск, пытавшихся разоружить отряд, со своей бригадой и присоединившимися к ней офицерами 2-й бригады (60 чел.) и других частей 26 февраля 1918 г. вышел в поход на Дон[351].

    Отряд Дроздовского состоял из следующих частей: стрелковый полк (ген… Семенов), конный дивизион (штабс-ротмистр Гаевский) из двух эскадронов (штабс-ротмистр Аникиев и ротмистр Двойченко), конно-горная батарея (капитан Колзаков), легкая батарея (полковник Ползиков), гаубичный взвод (подполковник Медведев), броневой отряд (капитан Ковалевский), техническая часть, лазарет и обоз. Начальником штаба отряда был полковник М. Войналович, его помощником — подполковник Лесли, начальником артиллерии генерал-лейтенант Невадовский (поступивший сначала рядовым). Отряд насчитывал 1050 чел., из которых 2/3 (667 чел.) были офицеры — все молодые (штаб-офицеров, кроме штабных, было всего 6 человек)[352].

    По пути к отряду присоединялись офицеры и добровольцы, но далеко не все. «Офицерство записывается позорно плохо и вяло.» Мелитополь дал около 70 ч, Бердянск — 70–75, Таганрог — 50, большая группа офицеров из Одессы осталась на месте, дезориентированная ложным известием о гибели отряда[353]. Пройдя с боями огромное расстояние, отряд Дроздовского 21 апреля 1918 г. взял Ростов и соединился с восставшими казаками, освободив с ними Новочеркасск. В Новочеркасске поступало ежедневно так много добровольцев, что через 10 дней Офицерский полк развернулся из одного батальона в три, а численность всего отряда возросла до 3 тыс. человек. 27 мая отряд Дроздовского торжественно соединился с Добровольческой армией[354].

    Южная Армия

    Южная Армия, формировавшаяся в Киеве союзом «Наша Родина» (герцог Г. Лейхтенбергский и М. Е. Акацатов), имела монархическую и прогерманскую ориентацию. В июле 1918 г. при союзе в Киеве было образовано бюро (штаб) Южной Армии, которым руководили полковники Чеснаков и Вилямовский, имевшее целью вербовку добровольцев и отправку их в Богучарский и Новохоперский уезды Воронежской губ., где формировалась 1-я дивизия ген. В. В. Семенова. Начальником штаба армии был приглашен ген. Шильдбах (бывший командир л. — гв. Литовского полка), начальником контр-разведки Южной Армии в Киеве в августе 1918 г. был будущий создатель Русской Западной армии подполковник Бермонт (кн. Авалов). В августе началось формирование 2-й дивизии ген. Джонсона в Миллерово и штаба корпуса. В течение 3-х месяцев по всей Украине было открыто 25 вербовочных бюро, через которые отправлено в армию около 16 тыс. добровольцев, 30 % которых составляли офицеры, и около 4 тыс. в Добровольческую армию через Краснова[355]. В конце августа были сформированы эскадрон 1-го конного полка (полковник Якобсон) в Чертково и пехотный батальон в Богучаре. В штаб армии начали поступать предложения от целых офицерских составов кавалерийских и пехотных полков, сохранивших свои знамена и штандарты, вступить в армию при условии сохранения их частей[356].

    Гетман Скоропадский активно поддерживал идею создания Южной армии. Именно он передал в армию кадры 4-й пехотной дивизии (13-й Белозерский и 14-й Олонецкий полки), из которых планировалось еще весной создать Отдельную Крымскую бригаду украинской армии. Кроме того, Южной армии были переданы кадры 19-й и 20-й пехотных дивизий, почти не использованные в гетманской армии. Именно они послужили основой для 1-й и 2-й дивизий Южной армии, а в начале 1919 года организационно вошли в состав Добровольческой армии 5-й дивизией и 13-м Белозерским полком 3-й дивизии.

    Предполагалось, что Южная Армия будет действовать вместе с Донской, и атаман требовал перевода этих формирований в Кантемировку. После перевода их в район Чертково и Кантемировки, обнаружилось, что насчитывается едва 2000 ч, в т. ч. не более половины боеспособных, «остальные, — как писал Донской атаман, — священники, сестры милосердия, просто дамы и девицы, офицеры контрразведки, полиция (исправники и становые), старые полковники, расписанные на должности командиров несуществующих полков, артиллерийских дивизионов и эскадронов и, наконец, разные личности, жаждущие должностей губернаторов, вице-губернаторов и градоначальников, с более или менее ярким прошлым». Краснову пришлось выгнать более половины офицеров и просить Деникина о присылке их из Добровольческой армии, в чем ему было отказано[357]. К октябрю боевой элемент Южной Армии исчислялся всего 3,5 тыс. людей[358]. К концу октября. после четырех месяцев формирования Южная Армия насчитывала едва 9 тыс. штыков. Она была передана Северо-Восточному фронту Донской армии как «Воронежский корпус», и 7 ноября ген. Семенов со своей дивизией выступил на фронт. Однако в ноябре при 3000 шт. на фронте армия имела в тылу более 40 штабов, управлений и учреждений и в ней числилось около 20 тыс. чел. [359].

    Астраханская Армия формировалась в Киеве независимо от Южной рядом организаций крайне правого толка и в отличие от последней была очень тесно связана с германским командованием[360]. Одним из ее организаторов был полковник Потоцкий[361]. Астраханский корпус во главе с Астраханским атаманом кн. Тундутовым (начальник штаба полковник Рябов) насчитывал около 3000 ч пехоты и 1000 конницы и оборонял степи за Манычем. После 1-го Кубанского похода в Астраханскую армию по призыву штабс-капитана Парфенова перешли до 40 только что произведенных в нем офицеров (через полтора месяца от них осталось 8 чел.)[362]. В Астраханской армии служило также немало офицеров-уроженцев нижнего Поволжья[363]. Саратовский корпус (в начале формирования именовался Русской народной армией) формировался летом 1918 г. на севере Донской области и действовал на царицынском направлении[364]. Он никак не мог вырасти больше бригады; составленная из крестьян Саратовской губ., она воевала в составе Донской армии[365].

    Саратовская и Астраханская армии так же формировались при непосредственном участии гетмана Скоропадского. Этим армиям (как и Южной) из украинской казны были переданы громадные суммы на содержание. Реально же в Астраханском корпусе был сформирован лишь 1-й Астраханский пехотный полк, а в Саратовском — несколько отдельных «полков» крайне малой силы.

    Ген. Гурко отмечал, что немецкое командование, видя в Добровольческой армии силу себе враждебную, почти столь же мечтающую о возобновлении войны с Германией, как и о свержении большевиков, препятствовало поступлению в нее добровольцев, поощряя, напротив, комплектование Южной Армии, однако «гвардейское офицерство в Южную Армию не шло, считая ее прогерманской, и инстинктивно стремилось в Ростов и Новочеркасск». Н. Н. Головин также писал, что «немецкие формирования не пользовались той популярностью, какой пользовалась Добровольческая армия»[366]. Тем не менее, по мнению А. С. Лукомского, Добровольческой армии был нанесен существенный вред: «Очень и очень многие из хороших офицеров, стремившихся попасть в Добровольческую армию Деникина, теперь или шли в Южную армию, или, не идя ни туда, ни сюда, заняли выжидательную позицию, выясняя, какие же лозунги в Добровольческой армии. Это же послужило причиной задержать свой отъезд в Добровольческую армию и для менее устойчивой части офицеров, нашедших предлог и объяснение для неисполнения своего гражданского долга»[367]. После поражения Германии В. В. Шульгин обратился в № 36 газеты «Россия» к руководителям Астраханской и Южной армий с письмом, где, в частности, говорилось: «Ваша тяжкая жертва была принесена напрасно» и советовал «соединиться с людьми, которые, как и вы любят Россию, но которые шли к ее спасению другими путями». Сам Шульгин считал, что в скором времени следует ожидать массового бегства офицеров из Южной армии в Добровольческую (на что ген. Драгомиров писал ему, что «нужно успокоить офицеров Южной Армии и убедить их не уходить из ее рядов, т. к. в скором времени все равно они попадут под наше начальство»)[368].

    30 сентября 1918 г. Донской атаман издал приказ о формировании Особой Южной армии из трех корпусов: Воронежского (бывшая Южная армия), Астраханского (бывшая Астраханская армия) и Саратовского (бывшая Русская народная армия) во главе с ген. Н. И. Ивановым (начальник штаба ген. Залесский)[369]. Осенью 1918 г. она насчитывала более 20 тыс. ч, из которых на фронте находилось около 3 тыс. бойцов. Части армии, действовавшие на воронежском и царицынском направлении, понесли большие потери. В феврале-марте 1919 г. они были переформированы и вошли в состав 6-й пехотной дивизии ВСЮР[370].

    Донское офицерство

    К моменту занятия Дона большевиками в войске состояло около 6 тыс. офицеров[371] (донская артиллерия на 1. 01. 1918 г. насчитывала 213 офицеров)[372]. Однако далеко не все они активно боролись с большевиками на стороне своего войскового атамана. По прибытии на Дон фронтовые казачьи части фактически распались, и, хотя отношение к офицерам осталось уважительным, они были лишены возможности повести их за собой. Значительная часть казаков, уставшая от войны и не испытавшая еще власти большевиков, не склонна была оказывать им сопротивление. Придя на Дон, полки расходились по станицам, с офицерами обычно прощались миролюбиво и даже сердечно. Последние, впрочем, были уверены, что испытав на себе большевистскую власть, казаки возьмутся за оружие, как сказал при прощании один из офицеров 3-го полка: «Погодите, весною нас еще позовете!»[373] Как отмечал Деникин, «донское офицерство, насчитывающее несколько тысяч, до самого падения Новочеркасска уклонилось вовсе от борьбы: в донские партизанские отряды поступали десятки, в Добровольческую армию единицы, а все остальные, связанные кровно, имущественно, земельно с войском, не решались пойти против ясно выраженного настроения и желаний казачества»[374].

    Поэтому единственной силой, которой располагало Донское правительство, были добровольческие отряды, возглавляемые наиболее решительными офицерами (в последствии ушедшими во главе их в Степной поход) и в значительной мере из офицеров же (не только казачьих) и состоявшие. Особенно прославились отряды кубанского сотника Грекова (сформированный в ноябре на базе группы кубанцев, возвращавшихся с фронта, и к концу января насчитывавший до 150 ч), есаула Р. Лазарева, войскового старшины Э. Ф. Семилетова, есаула Ф. Д. Назарова, поручика В. Курочкина, сотника Попова (погибший в конце января у хут. Чекалова) и самый большой — есаула В. М. Чернецова[375]. Отряд последнего (сформированный 30 ноября[376]), численностью до 600 чел, успешно громил многократно превосходящие по силе красные части, но 21 января недавно произведенный в полковники Чернецов под Глубокой попал в плен и был зарублен вместе с примерно 40 офицерами и добровольцами своего отряда[377]. Существовала также Донская офицерская дружина (200 ч, в т. ч. 20 офицеров)[378] и партизанская артиллерия из добровольцев: Отдельный взвод есаула Конькова и еще три — сотника Е. Ковалева, есаула Абрамова и подъесаула Т. Т. Неживова, а также Семилетовская батарея (штабс-капитан Щукин) и отдельные орудия (есаул А. А. Упорников и сотник Лукьянов)[379].

    После самоубийства Каледина несколько сот офицеров во главе с ген. П. Х. Поповым (начальник штаба полковник В. И. Сидорин) ушли в Степной поход (1727 чел. боевого состава, в т. ч. 617 конных при 5 орудиях и 39 пулеметах). Состав Степного отряда был следующий: отряд войскового старшины Э. Ф. Семилетова (куда вошли отряды войскового старшины Мартынова, есаула Боброва и сотника Хоперского) — 701 чел.; пехотой командовал полковник Лысенков (сотнями — войсковые старшины Мартынов и Ретивов, капитан Балихин, есаулы Пашков и Тацин), конницей — войсковой старшина Ленивов (сотнями — подъесаулы Галдин и Зеленков); отряд (конный) есаула Ф. Д. Назарова — 252 чел.; отряд полковника К. К. Мамонтова (заместитель полковник Шабанов), куда вошли отряды полковников Яковлева и Хорошилова — 205 пеших и конных; юнкерский конный отряд есаула Н. П. Слюсарева (помощник есаул В. С. Крюков) — 96 чел.;

    Атаманский конный отряд полковника Г. Д. Каргальскова (заместитель войсковой старшина Хрипунов) — 92 чел.;

    Конно-офицерский отряд полковника Чернушенко (заместитель есаул Дубовсков) — 85 чел.;

    Штаб-офицерская дружина ген. Базавова (заместитель полковник Ляхов) 116 чел.;

    Офицерская боевая конная дружина войскового старшины Гнилорыбова — 106 чел.; инженерная сотня ген. Модлера — 36 чел.

    Артиллерия была представлена Семилетовской батареей (капитан Щукин), батареями есаулов Неживова и Кузнецова (орудие сотника Мелихова). Штаб-офицерская дружина ген. Базавова, почти полностью состояла из бывших в отставке по возрасту генералов и штаб-офицеров. Среди участников Степного похода офицеры составляли очень большой процент причем, в т. ч. и на командных должностях, было немало и не казаков — полковники Чернушенко и Лысенко, капитан Балихин и др. Позже отряд пополнился калмыками ген. И. Д. Попова (сотни полковника Абраменкова, войскового старшины Кострюкова, подъесаула Аврамова и сотника Яманова). С пополнениями отряд вырос к концу марта до 3 тыс. чел. (2850 плюс 251 нестроевой). В самом походе потери были относительно невелики (к концу марта убит 81 чел.), но его участники были наиболее активными участниками войны и не удивительно, что большинство их (свыше 1600 чел.) погибло еще до мая 1919 г., а к моменту эвакуации из Крыма их оставалось около 400[380].

    Оставшиеся же на Дону офицеры были перебиты в Новочеркасске и других местах. Многим удалось укрыться в своих станицах и на хуторах, где они дождались весны. Отдельные офицеры создавали свои отряды из казаков, калмыков, офицеров и юнкеров и оказывали сопротивление большевикам. В беспорядочной войне, развернувшейся по всему Дону, гибли и те, кто не принимал в ней участия. Потери донского офицерства были громадны. Например, 24 февраля в ст. Платовской из отряда Гнилорыбова было убито свыше 300 человек. К оставшимся в станицах офицерам отношение стариков и большинства фронтовиков было сочувственное. «Мутила рвань, кучка негодяев, нестроевые, обозники, оставшиеся дома, подкупленная муть дна и особенно иногородние, которые, видя офицеров, шипели от злости, рисуя себе картину, как они будут расправляться с ними, линчевать, убивать». В начале апреля офицеров взяли на учет. К Пасхе положение ухудшилось, за офицерами усиленно наблюдали. При начале восстания было приказано арестовать всех офицеров[381].

    В марте 1918 г. Войсковой круг в ст. Константиновской избрал атаманом ген. П. Н. Краснова, а в начале апреля донское казачество повсеместно восстало против большевиков. Восстанием в большинстве станиц руководили скрывавшиеся там офицеры. Из сальских степей вернулись и отряды П. Х. Попова. Так сложилась Донская армия. В течение всего 1918 г. она действовала отдельно от Добровольческой, и положение и роль офицеров в ней существенно отличались. Единым организмом обе армии стали только с избранием в начале 1919 г. донским атаманом А. П. Богаевского и создания Вооруженных Сил Юга России (ВСЮР).

    В апреле Донская армия состояла из 6 пеших и 2-х конных полков Северного отряда полковника Фицхелаурова, одного конного полка в Ростове и нескольких небольших отрядов, разбросанных по всей области. Полки имели станичную организацию с численностью от 2–3 тысяч до 300–500 ч — в зависимости от степени патриотического подъема в станице. Они были пешие, с конной частью от 30 до 200–300 шашек[382]. К концу апреля армия насчитывала до 6 тыс. чел., 30 пулеметов, 6 орудий (7 пеших и 2 конных полка). Она состояла из трех групп под общим командованием П. Х. Попова: Южная (полковник С. В. Денисов), Северная (войсковой старшина Э. Ф. Семилетов; бывший Степной отряд) и Задонская (полковник И. Ф. Быкадоров). В апреле командующим был назначен генерал-майор К. С. Поляков, начальником штаба — полковник С. В. Денисов, с мая ставший командующим[383].

    На 12 мая 1918 г. войсковому штабу было подчинено 14 отрядов: генералов Фицхелаурова, Мамонтова, Быкадорова, полковников Туроверова, Алферова, Абрамовича, Тапилина, Епихова, Киреева, Толоконникова, Зубова, войсковых старшин Старикова и Мартынова, есаула Веденеева. К 1 июня отряды были сведены в 6 более крупных групп: Алферова на Севере, Мамонтова под Царицыном, Быкадорова под Батайском, Киреева под Великокняжеской, Фицхелаурова в Донецком районе и ген. Семенова в Ростове[384]. В середине лета армия увеличилась до 46–50 тыс. чел., по другим данным, к концу июля 45 тыс. чел. [385], 610 пулеметов и 150 орудий[386]. С августа 1918 г. станичные полки сводились, образуя номерные 2-3-х батальонные полки, а конные — 6-ти сотенные, распределенные по бригадам, дивизиям и корпусам на 4-х фронтах: Северном, Северо-Восточном, Восточном и Юго-Восточном. Тогда же завершилось формирование Молодой армии из казаков 19–20 лет: 2 пехотных бригады, 3 конные дивизии, саперный батальон и технические части с артиллерией[387].

    Летом 1918 г. не считая постоянной Молодой армии, под ружьем находилось 57 тыс. казаков. К декабрю на фронте было 31,3 тыс. бойцов при 1282 офицерах; Молодая армия насчитывала 20 тыс. ч, Донской кадетский корпус насчитывал 622 кадета, имелось Новочеркаское училище, Донская офицерская школа (для подготовки командиров рот и сотен из офицеров военного времени, которые иначе не могли получить эти должности) и военно-фельдшерские курсы. К концу января 1919 г. Донская армия имела под ружьем 76,5 тыс. ч[388]. Донские полки в 1919 г. имели в строю по 1000 сабель, но после трех месяцев боев их состав сокращался до 150–200[389]. В составе Донской армии была в 1918 г. железнодорожная бригада (генерал-майор Н. И. Кондырин) из 4-х дивизионов по 3 бронепоезда и 5 отдельных бронепоездов. Экипажи их насчитывали 9 офицеров и 100 солдат. В 1919 г. бригада была разделена на два полка (полковники Рубанов и Ляшенко) по 9 бронепоездов[390].

    Офицерами в полках были уроженцы тех же станиц. Если их не хватало, брали и из других станиц, а в случае крайней необходимости офицеров-неказаков, которым первое время не доверяли. По отзыву Краснова, младшие офицеры были хороши, но сотенных и полковых недоставало. Пережившие за время революции слишком много оскорблений и унижений старшие начальники недоверчиво относились к казачьему движению и первое время прятались по станицам и в Новочеркасске, избегая идти на фронт. Дисциплина была братская. Офицеры ели с казаками из одного котла, жили в одной хате — ведь они и были роднею этим казакам, часто у сына в строю во взводе стоял отец или дядя, но приказания их исполнялись беспрекословно, за ними следили, и если убеждались в их храбрости, то поклонялись им и превозносили. Такие люди, как Мамонтов, Гусельщиков, Роман Лазарев, были в полном смысле вождями, атаманами старого времени… Офицерам «своего» полка, то есть знакомым, казаки отдавали воинскую честь. Казаки требовали, чтобы офицеры шли впереди. Поэтому потери в командном составе были очень велики[391].

    Сначала было решено не препятствовать уходу офицеров в отставку, и очень многие этим воспользовались. Однако оказалось, что резерв офицерства совсем не так велик, как предполагалось. Спасаясь от преследований, донские офицеры распылились по всей России, и было невозможно их собрать. «Кроме того, среди наличных офицеров многие были сильно утомлены физически и настолько глубоко пережили стадию своего морального унижения и оскорбления, что навсегда потеряли веру в успех дела и, следовательно, к предстоящей работе совсем не годились.» Поэтому были срочно предприняты следующие меры: 1) создана особая врачебная комиссия для проверки заявлений о непригодности к службе, 2) без всяких исключений было проведено в жизнь распоряжение (приказ № 213) о командировании на фронт всех годных к строю и оставлении на административных должностях только негодных к нему, 3) открыт прием в армию неказачьих офицеров (приказ № 24), 4) казачьим офицерам воспрещен переход в Добровольческую армию, а служившие там были отозваны, 5) воспрещен уход в отставку ранее 31 года, а ушедшие возвращены. На первое время армию удалось обеспечить офицерами, хотя качество их оставляло желать лучшего[392]. В дальнейшем Донская армия практически всегда ощущала огромный недостаток в офицерах (командование Добровольческой армии весьма неохотно направляло туда своих офицеров), который пополняла широким производством отличившихся в бою урядников[393]. К концу марта 1920 г., на момент Новороссийской катастрофы, донское офицерство насчитывало около 5 тыс. человек[394].

    Организация армии

    Историю белой армии на Юге России можно разделить на несколько этапов, каждому из которых соответствовал, как правило, и организационный: 1) зарождение и первые бои на Дону и Кубани, 2) 1-й Кубанский поход, 3) 2-й Кубанский поход, 4) осенне-зимние бои 1918 г. в Ставропольской губернии и освобождение Северного Кавказа, 5) бои в Каменноугольном бассейне зимой-весной 1919 г., 5) от наступления на Москву до эвакуации Новороссийска (лето 1919 — март 1920 гг.), 6) борьба Русской Армии в Крыму. Как общая численность ее, так и удельный вес офицеров в ее составе на каждом из этих этапов. естественно, различались.

    Выше уже говорилось об организации белых частей в первой половине 1918 г. В начале июня, перед выступлением во 2-й Кубанский поход, армия была разбита на дивизии: 1-я пехотная (генерал-лейтенант Марков) — 1-й Офицерский, 1-й Кубанский стрелковый, 1-й Офицерский конный полки, 1-я Инженерная рота, 1-я Офицерская батарея и Отдельная конная сотня; 2-я пехотная дивизия (генерал-майор Боровский) — Корниловский ударный, Партизанский пехотный, 4-й Сводный Кубанский конный полки, 2-я Инженерная рота и 2-я Офицерская батарея[395]; 3-я пехотная дивизия (полковник Дроздовский) — 2-й Офицерский стрелковый, 2-й Офицерский конный полки, 3-я Инженерная рота, 3-я Отдельная легкая, Конно-горная и Мортирная батареи; 1-я конная дивизия (генерал от кавалерии Эрдели) — 1-й Кубанский (Корниловский), 1-й Черкесский, 1-й Кавказский и 1-й Черноморский конные полки и конно-горная батарея; 1-я казачья Кубанская бригада (генерал-майор Покровский) — 2-й и 3-й Кубанские конные полки и взвод артиллерии; не входили в состав дивизий Пластунский батальон[396], 6-дюймовая гаубица, радиостанция и 3 броневика («Верный», «Доброволец» и «Корниловец»)[397].

    В июле-августе 1918 г. 1-я конная дивизия включала полки: Корниловский, 1-е Уманский, Запорожский, Екатеринодарский и Линейный, 2-й Черкесский, 1-я Кубанская казачья дивизия (ген… Покровский) — 2-е полки этих наименований[398]. 2-я Кубанская казачья дивизия (полковник Улагай) включала 1-й и 2-й Хоперские, 1-й Лабинский и 2-й Кубанский полки[399]. Были также Отдельная Кубанская казачья бригада (полковник Шкуро) и Пластунская бригада (ген… Гейман)[400]. В отряде Шкуро в сентябре 1918 г. состояли 1-я Кавказская дивизия (1 и 2-й Партизанские, 1 и 2-й Хоперские, 1 и 2-й Волжские), 1-я Туземная горская (1 и 2-й Кабардинские, 2 и 3-й Черкесские, Карачаевский полк и Осетинский дивизион) и пластунская бригада (Офицерский, Терский и Хоперский батальоны)[401]. В армии существовали также 1-й Ставропольский офицерский полк (сформирован после занятия Шкуро Ставрополя из имевшихся в городе офицеров, юнкеров и студентов[402]), 1-й Астраханский добровольческий полк, 1-й Украинский добровольческий полк, Солдатский полк (сформирован в июле из пленных красноармейцев, позже ему передано знамя 83-го пехотного Самурского полка, и полк переименован в Самурский) и другие части.

    В ноябре 1918 г. дивизии Казановича и Боровского были развернуты в 1-й и 2-й армейские корпуса, сформирован 3-й армейский корпус (ген. Ляхов), а из 1-й конной и 2-й Кубанской дивизий сформирован 1-й конный корпус (ген. Врангель)[403]. В декабре в составе армии были созданы Кавказская группа, Донецкий, Крымский и Туапсинский отряды[404]. В Крыму с конца 1918 г. формировались также сводные полки 13-й и 34-й пехотных дивизий, входившие в 4-ю пехотную дивизию[405]. К началу 1919 г. Добровольческая армия состояла из пяти корпусов: 1–3 армейские, Крымско-Азовский и 1-й конный; в феврале последний переименован в 1-й Кубанский и создан 2-й Кубанский корпус, включавшие 5 пехотных и 6 конных дивизий, 2 отдельные конные и 4 пластунские бригады. В состав 1 и 2-го корпусов в феврале вошли переданные донским атаманом части бывших Астраханской и Южной армий[406].

    В начале 1919 г. были образованы Вооруженные Силы Юга России, состоявшие из ряда оперативных объединений, важнейшими из которых были Добровольческая, Донская и Кавказская армии. В составе ВСЮР также числились с 22. 01. 1919 г. действовавшие отдельно Войска Закаспийской области. Кроме того, существовала государственная стража и морские силы (Черноморский флот, Каспийская и речные флотилии). К осени 1919 г. ВСЮР имели также запасные: пулеметный батальон, инженерный полк и бронеавтомобильный дивизион, 7 отдельных дивизионов тяжелой артиллерии, 10 отдельных телеграфных рот (3 дивизиона), 6 автомобильных батальонов, 8 железнодорожных батальонов, 3 местные бригады и ряд других отдельных частей[407]. Бронепоездные силы (не считая бронепоездов Донской армии) состояли из 10 дивизионов (по два легких и тяжелому бронепоезду) и свыше 20 отдельных бронепоездов[408].

    Добровольческая армия (генерал-лейтенант В. З. Май-Маевский) включала к середине июня 1919 г. 1 армейский (1-я, 3-я и 7-я пехотные дивизии) и 3-й конный (1-я Кавказская и 1-я Терская казачьи дивизии) корпуса, 2-ю Кубанскую пластунскую бригаду, а также части Таганрогского гарнизона и штаба армии, к концу июля в нее были включены группа ген. Промтова (5-я пехотная дивизия и 2-я Терская пластунская бригада) и вновь сформированный 5-й кавалерийский корпус, в который была сведена вся регулярная кавалерия: 1-я (полки Сводно-Гусарский, Сводно-Уланский и сводные 9-й и 12-й кавалерийских дивизий русской армии; осенью также Ингерманландский гусарский и 1-й конный) и 2-я (полки Сводно-Драгунский, сводный Кавказской кавалерийской дивизии, 1-й и 2-й Сводно-гвардейские полки и дивизион Гардейской конной артиллерии; осенью также 2-й и 3-й конные) конные дивизии[409]. К 15 сентября в 1-м корпусе числились 1-я (марковские и корниловские полки), 3-я (дроздовские полки) и 9-я (Алексеевский, Белозерский, Олонецкий и Сводно-стрелковый полки) дивизии (отдельно существовал Сводный полк 1-й отдельной кавалерийской бригады), а из 5-й и 7-й (полки: сводный 4-й стрелковой дивизии, Якутский и сводный 15-й пехотной дивизии) был образован 2-й армейский корпус. 27 октября 1919 г. 1-я и 3-я пехотные дивизии (куда входили «именные» полки) были развернуты в 4 именных дивизии: Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую и Алексеевскую (последняя выделена из 9-й дивизии; третьим ее полком стал Самурский) — по 3 полка, артбригаде 4-хдивизионного состава, отдельной инженерной роте и запасному батальону, а из 5-й дивизии (где остались Кабардинский и сводные полки бывших 19-й и 20-й пехотных дивизий) выделена Сводно-гвардейская. Кроме того, была сформирована 1-я Отдельная пехотная бригада из двух сводных полков бывшей 31-й пехотной дивизии[410].

    Кавказская армия (генерал-лейтенант бар. П. Н. Врангель) включала сначала 1-3-й конные (3-й конный корпус составлен из 1-й конной и Горской дивизий, но через несколько дней, когда 1-й и 2-й корпуса были переименованы в Кубанские, 1-я Терская и Кавказская казачья дивизии составили 3-й Кубанский, а 3-й конный переименован в 4-й) и Сводно-Донской корпуса, Астраханскую бригаду, и 6-ю пехотную дивизию (сводные: Астраханский, Саратовский, Гренадерский полки и Саратовский конный дивизион). После переформирования состав выглядел так: 1-й Кубанский корпус (1-я Кубанская, 2-я Терская и 6-я пехотная дивизии), 2-й Кубанский корпус (2-я и 3-я Кубанские дивизии и 3-я Кубанская пластунская бригада), Сводный корпус (Сводно-Горская и Донская Атаманская бригада), 4-й (бывший 3-й) конный корпус (1-я конная и Астраханская дивизии и Кубанская отдельная пластунская бригада). В оперативном подчинении был Сводно-Донской корпус (4-я и 13-я дивизии)[411]. Состав корпусов постоянно менялся. В октябре 1-й Кубанский корпус включал Сводно-Гренадерскую дивизию (бывшая 6-я пехотная) с Павлоградским гусарским полком, 1-ю Кубанскую казачью дивизию, 2-ю Кубанскую пластунскую бригаду и 1-й отдельный тяжелый артдивизион, 2-й Кубанский (переброшен вскоре в Донскую и потом в Добровольческую армию) — 2-ю, 3-ю и 4-ю Кубанские казачьи дивизии, 4-й конный — 1-ю, Сводно-Горскую и Кабардинскую конные дивизии и 3-ю Кубанскую пластунскую бригаду; кроме того в армии были Нижневолжский (3-я Кубанская и Астраханская казачья дивизии и 5-й Кавказский стрелковый полк) и Заволжский (Кавказская стрелковая дивизия, 3-й Астраханский казачий полк и отряд степных партизан) отряды, Отдельная Кубанская казачья бригада, 2-я Терская пластунская бригада и Ставропольский конно-партизанский дивизион[412].

    Донская армия (генерал от инфантерии Л. А. Сидорин) после объединения с ВСЮР в феврале 1919 г. была переформирована. Из отрядов формировались корпуса и дивизии по 3–4 полка[413]. Армия состояла из 1-го, 2-го и 3-го Донских корпусов, к которым летом добавился 4-й[414]. В августе 1919 г. последовала новая реорганизация: четырехполковые дивизии превращались в трехполковые бригады, которые сводились в девятиполковые дивизии (по 3 бригады в каждой)[415].

    Войска Новороссийской области (генерал-лейтенант Н. Н. Шиллинг) были развернуты 12. 09. 1919 г. из 3-го армейского корпуса, образованного 3 июня из Крымско-Азовской Добровольческой армии. В мае туда входили 5-я пехотная и Сводная конная (Сводно-кирасирский, 2-й Офицерский конный, 2-й Таманский казачий, Гвардейский сводно-кавалерийский дивизион, Сводный полк Кавказской кавалерийской дивизии и Гвардейская конно-артиллерийская батарея) дивизии[416]. В сентябре-октябре их основу составляла 4-я пехотная дивизия (Симферопольский офицерский полк и по два сводных полка бывших 13-й и 34-й дивизий), Чеченская конная дивизия, а также Славянский стрелковый и Крымский конный полки[417].

    Войска Киевской области (генерал от кавалерии А. М. Драгомиров) были образованы в августе 1919 г. В составе войск Новороссийской и Киевской областей воевали также малочисленные офицерские дружины, составленные из пожилых офицеров местных городов, в частности, Роменская офицерская дружина в несколько десятков ч[418]. Имелись также Войска Северного Кавказа (генерал от кавалерии И. Г. Эрдели), до 4. 08. 1919 г. именовавшиеся Войсками Терско-Дагестанского края, основу которых составляла 8-я пехотная дивизия (Апшеронский, Дагестанский и Ширванский полки и два сводных полка бывшей 52-й пехотной дивизии); они включали также 1-ю Кубанскую и 1-ю Терскую пластунские бригады, 2-ю Терскую казачью, Кабардинскую и Осетинскую конные дивизии и 5-й гусарский Александрийский полк. Основой войск Черноморского побережья (генерал-лейтенант С. К. Добророльский), была 2-я пехотная дивизия (Кавказский офицерский, Черноморский и 1-й Кубанский стрелковый полки)[419].

    В декабре 1919 г. армия после тяжелого отступления и больших потерь была сведена в Добровольческий корпус. Регулярная кавалерия — в дивизию (гвардейская кавалерия была собрана в один Сводно-гвардейский полк, к ней присоединили л-гв. Гусарский и л-гв. Уланский Ее Величества полки из Сводно-горской дивизии и в январе 1920 г. л-гв. Гродненский гусарский из Сводно-гусарского полка[420]). Войска Киевской и Новороссийской областей прекратили существование, частично отойдя в Крым (3-й армейский корпус в начале 1920 г. включал Славянский, 1-й Кавказский стрелковый, Чеченский сводный полки), а группа войск ген. Бредова, отошедшая в Польшу, 3. 03. 1920 г. была переформирована в Отдельную Русскую Добровольческую армию (2-й армейский корпус из 5-й пехотной дивизии и Отдельной гвардейской бригады, 4-я стрелковая и 4-я пехотные дивизии, отдельные казачья и кавалерийская бригады)[421]. Донская и Кубанская армии[422] прекратили свое существование.

    После эвакуации Новороссийска и Одессы белые войска в Крыму в начале апреля 1920 г. были сведены в три корпуса — Добровольческий, Крымский и Донской, Сводную кавалерийскую дивизию и Сводную Кубанскую казачью бригаду. В мае, когда ВСЮР были переименованы в Русскую Армию, она состояла из 4-х корпусов. 1-й армейский ген. Кутепова включал Корниловскую, Марковскую, Дроздовскую, 1-я кавалерийскую (1-4-й полки регулярной кавалерии) и 2-я конную (Отдельная — 5-7-й полки и Донская казачья бригады) дивизии; 2-й армейский ген. Слащева — 13 и 34-ю пехотные и Терско-Астраханскую казачью бригаду; Сводный ген. Писарева — Кубанскую и 3-ю конную (астраханские казаки и туземцы) дивизии; Донской ген. Абрамова — 2 и 3-ю Донские дивизии и Гвардейскую бригаду[423]. В июле из конных частей был создан Конный корпус ген. Барбовича (1-я и 2-я дивизии), в 1-й корпус включили 6-ю пехотную дивизию, во 2-й — 2-ю Отдельную сводную конную бригаду. Отдельную группу составили части, предназначенные для десанта на Кубань (1-я и 2-я Кубанские казачьи и Сводная дивизии и Терско-Астраханская бригада). После новой реорганизации в середине сентября в 1-ю армию ген. Кутепова вошли 1-й армейский (Корниловская, Марковская и Дроздовская дивизии), Конный (1-я и 2-я кавалерийские и 1-я Кубанская казачья дивизии) и Донской (1-я и 2-я Донские конные и 3-я Донская дивизии) корпуса, во 2-ю ген. Драценко — 2-й (13-я и 34-я пехотные дивизии и Сводно-гвардейский полк) и 3-й армейские (6-я и 7-я пехотные дивизии); отдельно существовали Терско-Астраханская бригада, военные училища, авиация, бронепоездные, бронетанковые, позиционные артиллерийские и различные вспомогательные части. Строевая артиллерия была организована в виде одноименных с пехотными дивизиями артбригад и отдельных дивизионов[424].

    Численность и удельный вес офицеров в армии

    О количестве офицеров, воевавших в белых войсках на юге России, можно судить, во-первых, по данным об общей численности армий и соединений и частей (сведения о которых имеются на то или иное время), во-вторых, по сведениям о доле офицеров в этих частях и соединениях и интенсивности обновления их состава (такие данные по отдельным частям довольно многочисленны), в-третьих, по числу погибших и эмигрировавших. Имеются приблизительные данные и об общем числе офицеров в армии по состоянию на определенное время. Следует иметь в виду, что приводимые данные о численности армии чаще всего имеют в виду либо число бойцов непосредственно на фронте, либо общее число их на данный момент, но только «штыков и сабель», т. е. без численности не только тыловых служб, но и артиллерии и других специальных войск. Если почти для всего 1918 г. число бойцов практически совпадало с численностью армии или было близко к ней, то в 1919 г. доля небоевого элемента (в т. ч. больных и раненых) резко возросла, составляя более половины или даже 2/3 общей численности. Особенно это касается офицеров, среди которых было множество негодных к строевой службе по возрасту и инвалидности, вынужденных, однако, в условиях гражданской войны в каком-либо качестве состоять в армии.

    Добровольческая армия (потеряв несколько тысяч человек за время с ноября до февраля) вышла в 1-й Кубанский поход в числе (по разным данным) 2,5–4 тыс., присоединившиеся к ней кубанские части насчитывали 2–3 тыс., вернулось из похода около 5 тыс., отряд Дроздовского в момент соединения с армией насчитывал до 3 тыс. В итоге весной 1918 г. Добровольческая армия насчитывала около 8 тыс. чел. В начале июня, она выросла еще на тысячу человек. К сентябрю 1918 г. в армии было 35–40 тыс. штыков и сабель, в декабре в действующих войсках было 32–34 тыс. и в запасных, формирующихся частях и гарнизонах городов — 13–14 тыс., т. е. всего около 48 тыс. чел. [425]. К началу 1919 г. Да насчитывала до 40 тыс. штыков и сабель[426], 60 % которых составляли кубанцы[427]. К середине июня собственно Добровольческая армия без других оперативных соединений насчитывала 20 тыс. штыков и 5,5 тыс. сабель, в конце июля — 33 тыс. штыков и 6,5 тыс. сабель, к октябрю — всего 20,5 тыс. бойцов[428]. В начале декабря 1919 г. в Добровольческой армии было 3600 штыков и 4700 сабель; весь Добровольческий корпус имел 2600 шт., 5-й кавалерийский — 1015 сабель, Полтавская группа 100 шт. и 200 сабель, в конной группе около 3500 сабель[429]. В момент отхода за Дон 26–27 декабря 1919 г. в Добровольческом корпусе было 3383 штыка и 1348 сабель (в Сводном Кубано-Терском корпусе 1580 сабель и в 4-х Донских корпусах 7266 штыков и 11098 сабель), на 1 января 1920 г. Добровольческий и Кубано-Терский корпуса имели 10988 бойцов, а Донская армия — 36470[430]. Приводятся о численности собственно Добровольческой армии и такие данные: до Ледяного похода — 4 тыс., под Екатеринодаром — 6, к июню 1918 г., на начало 2-го кубанского похода — 8–9, в августе — около 35 тыс. штыков и сабель, к сентябрю — 30–35, к походу на Москву в июне 1919 г. — 40, в начале 1920 г. (сведенная в корпус) и Добровольческий корпус в Крыму — 5 тыс. [431]

    Добровольческая армия в 1919 г. была, как показано выше, главной, но не единственной, помимо Донской армии, войсковой группировкой. Кавказская армия, в частности, насчитывала в октябре 1919 г. 14, 5 тыс. чел. [432]. О численности Донской армии (помимо приведенных ранее) имеются следующие данные (тыс. бойцов): к 1. 05. 1918 г. — 17, к 1. 06–40, к 1. 07–49, к концу июля — 39, к 1. 08–31, к 20. 11–49,5, к 1. 02. 1919 г. — 38, на 15. 04, 21. 04, 10. 05–15, 16. 06–40, 15. 07–43, 1. 08–30, 1. 09–39,5, 1. 10–46,5, 15. 10–52,5, 1. 11–37, 1. 12–22, 1 и 22. 01 1920 г. — 39, 1. 02–38[433].

    Численность белых сил на Юге в целом постоянно возрастала до лета 1919 г. После мобилизации к весне 1919 г., перед началом наступления в армии состояло около 100 тыс. чел., летом-осенью, в кульминационный период войны общее число их достигало 300 тыс. Число только штыков и сабель во ВСЮР к концу июля определяется до 85 тыс. в октябре (максимальная численность за всю войну) — около 150 тыс. на фронте и в тылу[434]. Советские газеты летом 1919 г. сообщали, что в армии Деникина 30 тыс. офицеров, 70 тыс. казаков, 10 тыс. горцев, а всего 140 тыс. человек[435]. Из Новороссийска в Крым перебралось 35–40 и из Крыма эвакуировалось до 80 тыс. войск[436]. На 5 января 1920 г. во ВСЮР оставалось 81506 чел, в т. ч. в составе Добровольческого корпуса 10 тыс., а всего в добровольческих частях 30802 чел[437]. К середине января на Дону и Кубани оставалось менее 54 тыс. (10 тыс. в Добровольческом корпусе, 7 — в кубанских частях и 37 в донских), офицеров среди них было не более 10 тысяч (в Донской армии к моменту Новороссийской эвакуации было около 5 тыс. офицеров). Отошедшая в Польшу группа Бредова в марте 1920 г. насчитывала около 23 тыс. чел. [438].

    В конце марта 1920 г. на довольствии в армии состояло более 150 тыс. ртов, но из этого числа лишь около одной шестой могли почитаться боевым элементом, остальную часть составляли раненые, больные, инвалиды разных категорий, воспитанники кадетских корпусов и военных училищ, громадное число чинов резерва, в большинстве случаев престарелых, чинов многочисленных тыловых учреждений[439]. Русская Армия ген. Врангеля в Крыму после мобилизации насчитывала к маю 22–27 тыс. штыков и сабель (в Крыму в начале 1920 г. находилось около 3,5 тыс. чел. и с Северного Кавказа было переброшено в общей сложности 35–40 тысяч). К началу июня в ней числилось 25 тыс. штыков и сабель[440]. В сентябре 1920 г. армия со всеми тыловыми учреждениями насчитывала около 300 тыс. чел., из которых на фронте около 50 тыс., около 80 тыс. в военных лагерях и около 30 тыс. раненых[441]. Боевой состав армии в сентябре не превышал 30–35 тыс. чел. (в середине сентября 33 тыс.), в октябре — 25–27 тыс. [442] Из имевшихся в Русской Армии 50 тыс. офицеров непосредственно в боевых порядках находилось 6 тыс., 13 тыс. в ближайшем тылу и 31 тыс. в тылу (считая больных и раненых)[443].

    Численность офицеров росла вместе с общей численностью армии до лета 1919 г. Осенью 1918 г. она оставалась примерно такой же, как весной-летом 5–6 тыс. из 10 тыс. активных бойцов. Если весной-летом 1918 г. в Добровольческой армии было 8-10 тыс. чел. (осенью ее активное ядро составляло 8600 штыков и 1300 сабель), из которых офицеры составляли 60–70 % (в начале июня офицеры составляли половину из 12 тыс. строевых бойцов[444]), то через год она вместе с кубанскими частями насчитывала 40–42 тыс. чел., процент офицеров среди которых сильно снизился и составлял вряд ли более 30 %. Приток офицеров происходил постоянно, но сводился на нет большими потерями и только-только был способен поддерживать численность на прежнем уровне. С крупными победами армии и переходом ее в наступление весной 1919 г. положение изменилось. Во-первых, по мере освобождения все новых густонаселенных территорий создавались условия для вступления в армию тех офицеров, которые ранее не могли этого сделать по причине беспокойства за судьбу семьи и трудности перехода линии фронта. Во-вторых, победы белой армии заставили воспрянуть духом и поверить в нее тех, кто ранее был охвачен безнадежностью. В-третьих, на освобожденных территориях была проведена мобилизация офицеров, так что практически все они, в т. ч. и те, кто иначе не отважился бы вступить в армию, оказались в ее рядах. В результате численность офицеров резко возросла, и к моменту, когда армия достигала своей максимальной численности, офицеров в ней было (считая непомерно разросшийся тыл) не менее 60 тысяч. Рост численности офицеров, однако не был пропорционален росту численности армии, и постепенно они растворились в массе бывших пленных красноармейцев и другого элемента, составляя к осени 1919 г. не более 10 % боевых частей. В период тяжелых испытаний в начале 1920 г. процент офицеров вновь повысился (поскольку они были элементом, в наименьшей степени подверженным разложению), в «цветных» частях — до 25–30 %: 20 января Корниловская дивизия имела на 1663 штыка 415 офицеров, Алексеевская — 333 на 1050, Дроздовская — 217 на 558, Марковская — 641 на 1367, Сводно-кавалерийская бригада — 157 на 1322[445]. Судьба армии вновь легла на плечи неполных двух тысяч офицеров.

    Однако большинство офицеров, поступивших позже осени 1918 г. и тем более призванных по мобилизации, не могли равняться по духу и боевым качествам с добровольцами 1918 г. Состав офицеров из-за потерь постоянно менялся, и последних оставалось все меньше. Через «цветные» полки, состоявшие всегда преимущественно из добровольцев, прошли многие тысячи людей, именно в этих частях служило подавляющее большинство офицеров на положении рядовых. Офицеры не составляли в них теперь, как в 1918 г. большинство, но и теперь в каждом полку имелись офицерские роты и даже батальоны (в частности, во 2-м Корниловском полку офицерская рота большого состава была в августе 1919 г. развернута в батальон из 750 ч, просуществовавший до конца войны[446]), представляющие собой его костяк и ударную силу. Существовали и другие изначально «офицерские» части (конно-офицерские полки, Симферопольский офицерский полк и т. д.), которые впоследствии перестали быть таковыми. Из прочих частей относительно больше были насыщены ими артиллерийские, кавалерийские и технические части, в остальных их было, как правило, не намного больше штатной численности. В 1919 г. офицерские роты формировались обычно из мобилизованных и пленных офицеров (как, например, 2-го Корниловского полка)[447].

    Роль офицерских рот в Крыму 1920 г. несколько изменилась. Их число сократилось; к этому времени в составе Русской Армии было приблизительно только 15 % офицеров, не занимавших офицерских должностей[448]. Категорией, несшей наибольшие потери, был офицерский состав обычных рот. «Офицерская рота несла потери, главным образом, от артиллерийского огня, т. к. она составляла резерв полка и бросалась в бой только, когда нужно было спасать положение. Обычно, появление офицерский роты создавало перелом, и атака кончалась полным успехом с минимальными потерями роты от ружейного огня. После каждого боя из ее рядов переводились новые офицеры с рядовых должностей для занятия освободившихся офицерских вакансий в стрелковых ротах взамен убитых или раненых в бою. Таким образом офицерская рота являлась становым хребтом, опираясь на который держались солдатские роты, укомплектованные бывшими красноармейцами, и кузницей офицерских кадров для этих рот. Под жгучим солнцепеком, страдая от жажды, поливаемые сверху стальным дождем рвущихся шрапнелей, а когда нужно — идущие в штыковую атаку на прорвавшегося противника, со стертыми до открытых ран ногами, мы были в вечном движении, делая иной раз за сутки несколько десятков верст с боем. Таков был лик войны для офицерский роты на полях Северной Таврии»[449]. Как и ранее основную тяжесть боев и в Северной Таврии, и при обороне Перекопа несли «цветные» дивизии, но, начиная с 1919 г. в составе даже лучших, бывших офицерских полков солдаты (в основном из пленных) составляли до 90 % состава[450].

    Для того, чтобы можно было наглядно представить роль офицеров в боевых частях армии, приведем многочисленные сведения об изменении численного и качественного состава добровольческих — «цветных» и некоторых других частей, где служило подавляющее большинство всех офицеров, воевавших на передовой.

    Корниловские части. При выступлении в 1-й Кубанский поход Корниловский полк насчитывал 1220 ч (в т. ч. 100 ч влитой в полк Георгиевской роты), при этом если раньше он был обычным солдатским, то теперь треть его составляли офицеры[451]. На 1. 01. 1919 г. полк имел 1500 ч. В момент наибольших успехов — к середине сентября состав Корниловской дивизии (в полках по 3 батальона, офицерский роте, команде пеших разведчиков и эскадрону связи) был таков: 1-й полк — 2900, 2-й -2600 (в т. ч. вместо офицерский роты офицерский батальон в 700 ч), 3-й — 1900 ч. [452] К январю 1920 г. во всех трех полках Корниловской дивизии осталось 415 офицеров и 1663 штыка[453]. На 4 июля (н. ст.) 1920 г. 2-й Корниловский полк имел 8 штаб — и 253 обер-офицеров и 793 солдата, на 22 июля — 349 офицеров и 1018 солдат[454].

    Марковские части. Части, вошедшие в состав Марковского полка, практически полностью состоявшие из офицеров, начали 1-й Кубанский поход в составе около 1320 ч, под Екатеринодаром — 800, после штурма — 400 ч (по 40-100 в роте), на 13 апреля — до 600, в мае — около 500. Во время похода в полк было влито несколько сот кубанцев, и он перестал быть чисто офицерским. Перед 2-м Кубанским походом полк был переформирован в 9 рот, из которых 5-я состояла из учащейся молодежи, 6-я — из чинов гвардии, а 7-я, 8-я и 9-я были чисто офицерскими и самыми многочисленными (по 200 ч против 150 в других). В августе, после похода, последовало новое переформирование. Из полка (около 800 ч) были выделены на формирование своих частей гвардейцы, гренадеры, моряки, поляки (в Польский отряд), офицеры для пластунских батальонов, 100 ч в особую роту при Ставке — всего до 400 ч. Но, пополнившись, полк насчитывал свыше 3000 ч (3 батальона по 4 роты в более 200 шт., в т. ч. 7-я и 9-я чисто офицерские по 250 шт.). В конце октября, после боев у Армавира в полку было 1500 шт. (по 40-120 в роте), столько же — в середине ноября (роты по 100 шт., офицерские — свыше 200), в конце месяца — 2000. В середине января 1919 г. в полку было до 800 шт. (по 50–80 в роте, в офицерских — по 150), в конце месяца — до 1500, в начале апреля — до 550 (по 10–35 в роте). В это время офицерские роты наполовину состояли из солдат. «Приходилось радоваться каждому, вернувшемуся в строй. Однажды в 7-ю офицерскую роту вернулось сразу 5 офицеров. Громкое «ура» пронеслось по хутору. Кричали 7 офицеров, получившие пополнение в 5 человек». Эта рота, отмечавшая в июне годовщину своего существования, имела после возвращения всех раненых, 22–23 офицера, воевавших в ней с первого дня, за год через нее прошло около 600 офицеров, 70 кубанских казаков и до 200 солдат (дважды она имела по 250 штыков). 5-я рота марковцев в июне в Волчанске с 28 ч увеличилась до 180 и стала выглядеть так: 1-й взвод — 40 шт. — офицерский, 2-й — 50 шт. — из молодежи с офицерами на отделениях, 3-й и 4-й — по 40 шт. — солдатские. В августе 1919 г. был сформирован 2-й Марковский полк офицерский кадр для которого дали офицерские роты, значительное число влитых мобилизованных офицеров позволило сформировать офицерскую роту в 100 шт., в остальных ротах было по 150 шт. при 10–15 офицерах. После взятия Курска в конце августа этот полк увеличился до 3500 шт. (по 250 в роте и офицерская рота более 200), но в начале сентября в нем было около 2000. 1-й Марковский полк на 1. 10. 1919 г. насчитывал около 3000 ч. В сентябре 1919 г. был сформирован 3-й Марковский полк по тому же принципу, по 120–130 шт. в роте, причем в каждом батальоне одна рота была офицерский. В середине октября в 1-м полку было около 1200 шт., во 2-м — около 1400 шт. и 150 сабель. На 12. 12. 1919 г. 1-й полк имел 800 шт., 2-й и 3-й — по 550 и по 60-100 сабель в конных сотнях. В конце декабря в 1-м полку осталось около 300 ч, во 2-м около 250 и в 3-м — около 300 (в ротах по 4–6 ч), в середине января 1920 г. в дивизии было 641 офицер и 1367 солдат (по 30–35 в роте), но после 17. 02 ее состав снова сократился до 500 шт. В середине марта в Крыму 1-й полк насчитывал около 450 шт., 2-й 650 и 3-й -350 шт. К 30. 07 во 2-м полку было около 250 шт., в 3-м — 400, в конце августа — по 500 шт., в начале октября в ротах было по 30–40 ч при 4–5 офицерах, в конце месяца, после отхода в Крым, 1-й полк насчитывал 400 шт., 2-й — 200, 3-й — 300, во всей дивизии 1000 штыков и сабель. В 4-х запасных батальонах дивизии в течение лета 1920 г. было по 1000 ч, в конце октября сформированный Запасный полк насчитывал 2000 ч. После сбора в Галлиполи всех марковцев (с техническими ротами), их набралось2030 ч (в т. ч. 500 ч артдивизиона)[455].

    Дроздовские части. Отряд Дроздовского, как уже говорилось, вышел в поход из Румынии в количестве 1050 ч, а к моменту соединения с Добровольческой армией насчитывал около 3000. 2-й Офицерский (Дроздовский) конный полк в середине июня 1918 г. насчитывал 650 ч. В начале апреля 1920 г. 3-й Дроздовский полк насчитывал 1000 ч, в начале августа 2-й полк состоял из 300 шт., 1-й — из свыше 1000, на 21. 09 в 1-м полку было свыше 1500 шт., 2-м ок900 и в 3-м — свыше 700, Запасном — около 600, конном — до 600. В 4-м (Запасном) полку офицеры были только на командных должностях, и то в ограниченном числе, в середине октября он насчитывал 500 ч, а вся дивизия свыше 3000 шт. и 500 сабель в конном полку[456].

    Алексеевские части. Под Екатеринодаром Партизанский полк насчитывал 800 ч, после штурма — 300[457], в начале 2-го Кубанского похода в июне 1918 г. 600 ч. [458] При десанте на Геническ на 1. 04. 1920 г. Алексеевская бригада имела 600 ч. [459]

    Симферопольский офицерский полк начал формироваться капитаном Орловым на добровольческой основе в Симферополе осенью 1918 г. в основном из офицеров-местных уроженцев. К началу ноября имелось уже более 200 ч; одновременно по две роты было сформировано в Ялте (капитан Б. Гаттенбергер) и Севастополе (капитан Коттер). Он вошел в состав 4пд Крымско-Азовской армии. К июлю 1919 г. в полку насчитывалось 1225 ч, на 7. 09-1475, к 2. 08. 1920 г. по прибытии в Крым — 426 (в т. ч. 196 офицеров и 23 чиновника), на фронт он прибыл в составе 260 ч (в т. ч. 6 штаб — и 98 обер-офицеров и 13 чиновников). 23. 08. 1920 г. остатки полка влиты в 49-й пехотный полк[460].

    Части, созданные на базе офицерского кадра полков старой армии. Гвардейский отряд в конце января 1919 г. состоял из 4-х батальонов по 3–4 офицера в роте[461]. Сводно-гвардейский полк летом 1920 г. имел 1200 шт. [462] Весной 1919 г. в роте л. — гв. Саперного полка более 15 офицеров[463]. Сводный полк Кавказской гренадерской дивизии в 1919 г. имел 400–500 шт., но к концу января 1920 г. сократился до 60 и 11 февраля 1920 г. был окончательно уничтожен у Горькой Балки, спаслось лишь 16 офицеров[464]. Белозерский полк к 11 марта 1919 г. имел всего 76 ч (4 роты, в двух из них было по 11 ч)[465], в апреле 1919 г. он имел 62 шт., летом в нем было около 100 офицеров и две офицерские роты. Из Харькова полк выступил в количестве около 800 шт., к моменту штурма Чернигова он имел 2000 шт., 200 сабель и 600 ч в запасном батальоне. В полку солдатский состав на 80–90 % состоял их пленных красноармейцев или мобилизованных и бежавших от красных, от Харькова до Бредовского похода полк пропустил через свои ряды более 10 тыс. ч[466]. Осенью от потерь полк уменьшился до 215 штыков. Олонецкий пехотный полк летом 1919 г. насчитывал 250 штыков[467]. В Сводно-стрелковом полку к началу февраля 1920 г. в оставалось около 250 ч[468]. В 7-й пехотной дивизии в конце июня 1919 г. (4653 чел.) служило (без артбригады) 272 офицера на офицерских и 442 на солдатских должностях, в т. ч. в сводном полку 4-й стрелковой дивизии 90 и 222, а в сводном полку 15-й пехотной дивизии 148 и 114[469].

    По советским данным отошедшие в конце октября 1920 г. в Крым части насчитывали (штыков и сабель): Сводно-Гвардейский полк — 400, 13-я пехотная дивизия 1530, 34-я — 750, Корниловская дивизия — 1860, Дроздовская — 3260 и Марковская — 1000[470].

    Артиллерия. Обычно в батареях состояло 30–40 офицеров и 150 солдат. Все батареи 1-й конной дивизии в августе-сентябре 1918 г. (1 и 2-я конно-горные и 3-я конная) имели почти исключительно офицерский состав[471]. В 1-й конно-горной батарее в августе 1918 г. было около 100 офицеров на солдатских должностях и 12 солдат ездовых[472]. В 7-й артбригаде летом 1919 г. насчитывалось 69 офицеров на офицерских и 103 на солдатских (из 723 чел.) должностях[473]. В Марковской артбригаде к 1. 01. 1920 г. осталось всего 365 ч (в т. ч. 33 офицеров и 150 солдат в 4-й батарее). В Крым прибыло 246 офицеров и чиновников и около 500 солдат. На 15. 09. 1920 г. в бригаде состоял 250 офицеров (13 в управлении бригады, по 4–5 в управлении дивизионов и по 30–40 в батареях). Командиры дивизионов были полковниками, среди командиров батарей — 4 полковника, подполковник и капитан, старших офицеров — 4 подполковника и 2 штабс-капитана; всего — 1 генерал-майор, 11 полковников, 9 подполковников, 16 капитанов, 76 штабс-капитанов, 43 поручика и 93 подпоручика[474]. В Галлиполи в одной из батарей Дроздовского дивизиона на 85 офицеров приходилось 74 солдата[475]. В обычных обстоятельствах соотношение между солдатами и офицерами было 1:3–1:5.

    Кавалерия. Сводно-драгунский полк в апреле 1919 г. имел 74 офицера при 841 солдате[476]. Сводно-Кирасирский полк к 8. 12. 1919 г. потерял 9/10 своего состава и вместе со 2-м Гвардейским Сводно-кавалерийским полком насчитывал около 60 сабель[477]. 5-й Александрийский гусарский к октябрю 1919 г. имел около 2000 ч при 3 штаб — и 27 обер-офицерах, к 5. 03. 1920 — около 400 ч. [478] Мариупольский гусарский полк в январе 1920 г. имел 46 офицеров при около 500 солдат[479]. 7-й полк в начале октября 1920 г. насчитывал около 400 сабель[480]. В середине октября 1920 г. в конном корпусе Барбовича было около 4000 сабель (1кд — 1300, 2кд — около 1700, в Кубанской — свыше 1000)[481]. В большинстве частей регулярной кавалерии соотношение офицеров и солдат было приблизительно 1:12.

    Прочие части. С июня 1919 г. велась запись желающих отправиться в армию Колчака (в основном уроженцы Сибири, служившие в Сибирских частях), и к началу октября был сформирован Отдельный Сибирский офицерский батальон во главе с генерал-майор Г. П. Гаттенбергером. Но ввиду невозможности отправки его в Сибирь, он был влит в один из Марковских полков[482]. Летом-осенью 1919 г. из офицеров местных городов создавались офицерские роты, например, Черкасская офицерская рота в октябре насчитывала около 70 штыков[483]. Высокий процент офицеров был в бронепоездных частях. Экипажи бронепоездов насчитывали свыше 100 чел. (например, команда бронепоезда «Офицер» в марте 1920 г. насчитывала 48 офицеров и 67 солдат, бронепоезда «Генерал Алексеев» на момент эвакуации состояла из 70 чел.)[484].

    В казачьих и других иррегулярных частях процент офицеров был крайне невелик. иногда опускаясь даже меньше штатной численности. В июле 1918 г. в казачьем отряде Шкуро было 10 офицеров на 600 казаков, возрожденный 1-й Кубанский полк насчитывал тогда же 16 офицеров при 1000 казаков[485]. Во 2-м (затем 3-м) Черкесском конном полку, например, в сентябре 1918 г. было 24 офицера и около 400 сабель, на 29. 12. 1919 г. — 26 офицеров и 1200 сабель[486]. Даже в артиллерии число офицеров не превышало положенного по штату[487]. Так продолжалось до Новороссийской эвакуации, в ходе которой процент выехавших в Крым офицеров был много выше, чем среди рядовых казаков. По прибытии в Крым большинство донских офицеров (500–600 ч) было зачислено в Донской офицерский резерв, поскольку их число намного превышало штаты новосформированных донских частей. «Материально офицер был обеспечен настолько плохо, что были случаи самоубийства на почве голода. Особенно тяжело было положение рядового офицерства. Офицеры были раздеты, многие без сапог. Денег почти не получали, что заставляло офицера продавать последние вещи, толкаясь на базаре среди всякого сброда. Дабы не умереть с голода, офицеры вынуждены были образовывать артели грузчиков и работать на пристани, конкурируя с портовыми рабочими»[488]. Затем из части резерва был сформирован Донской офицерский отряд из 6 сотен, несший службу на Сивашах. Больше половины Донского резерва погибла (одна сотня погибла у Перекопа, а еще три сотни — на затонувшем при эвакуации эсминце «Живой» — около 250 ч[489].

    Очень большое число офицеров имелось в чрезвычайно многочисленных во ВСЮР тыловых учреждениях и различных организациях. В общей сложности их было гораздо больше, чем на фронте. На это обстоятельство часто обращают внимание. Но тут надо иметь в виду следующие обстоятельства. Обычно непосредственно на фронте находится 50–60 % всех имеющихся офицеров (именно таким — примерно 56 % это соотношение было в русской армии во время мировой войны — за вычетом тыловых частей Действующей армии и войск внутренних военных округов). Но состояние тылов ВСЮР даже близко не походило на тогдашнее: если на территории России царили полное спокойствие и порядок, то большая часть тыловых территорий ВСЮР являлась ареной действий различных бандформирований, иной раз угрожавших (как махновские) даже городам. Это требовало, естественно, держать более значительные силы в тылу. Затем, минимально необходимый набор различного рода снабженческих и вспомогательных учреждений относительно постоянен и никогда не бывает ровно во столько же раз меньшим, во сколько меньше общая численность армии. Наконец, самое существенное то, что в условиях гражданской войны в армии и ее органах состояли и входили в общее число практически все офицеры, проживавшие на данной территории, в том числе и те, кому давно полагалось находиться в отставке, и кто в ней уже и находился не только к 1917, но и к 1914 году. Часть из них стремилась принести посильную пользу общему делу, часть просто не имела бы иначе никаких средств к существованию. Именно такие офицеры, во возрасту и состоянию здоровья все равно уже не годные для строя, составляли абсолютное большинство наполнявших многочисленные тыловые учреждения ВСЮР, что и сказывалось на общем соотношении.

    Белая армия на юге России состояла из частей трех основных типов (помимо казачьих). Во-первых, это возникшие вместе с самой армией первые добровольческие офицерские части, об истории которых говорилось выше Корниловский ударный, Марковский (1-й офицерский), Дроздовский (2-й офицерский) и Алексеевский (Партизанский) полки, позже развернувшиеся в бригады и дивизии (их также называли «цветными» — за разноцветные фуражки: красные с черным околышем корниловские, белые с черным марковские, малиновые с белым дроздовские и белые с синим алексеевские). В них служили офицеры всех частей русской армии, в т. ч. кавалеристы и казаки, сохранявшие наименования своих чинов по прежнему роду оружия. Во-вторых, другие добровольческие части, возникшие в ходе гражданской войны, первоначально также состоявшие преимущественно из офицеров (Ставропольский и Симферопольский офицерские полки, различные офицерские дружины и т. д.). В-третьих, возрожденные в белой армии части прежней Императорской армии.

    Движение за возрождение полков получило распространение прежде всего среди офицеров гвардейских и кавалерийских частей, ибо первые отличались наиболее сильным корпоративным духом, а вторые в наибольшей степени сохранили свои кадры. К тому же офицеры всех этих полков по обстоятельствам происхождения и образования (в большинстве потомственные военные, окончившие кадетские корпуса) отличались наибольшей непримиримостью к большевикам и дали, по сравнению с другими частями, наибольший процент участников Белого движения. Пехотные полки в ходе мировой войны почти полностью лишились своих кадровых офицеров — носителей традиций полка (не говоря уже о том, что абсолютное большинство пехотных частей были сформированы только в годы войны и имели случайный офицерский состав), поэтому их возродить было труднее.

    Ниже мы рассмотрим некоторые данные о возрожденных полках, ибо они, ко всему прочему, дают и возможность судить о доле офицеров, воевавших в белых армиях. Один из офицеров делил однополчан, оставшихся вне своего возрожденного в белой армии полка, на четыре группы: «Одни, да будет им стыдно, как всегда, старались не делать того, что могут сделать другие… Ко вторым относятся те, что из-за причин материального свойства не могли оторваться от семьи, от полученной уже службы и прапорщик. Третьи, возвращаясь из плена, заблудились (попав в другие белые части). И, наконец, к последней группе можно отнести тех, что погибли героями в самом начале гражданской войны»[490].

    «Зарождение и формирование новых частей в Добровольческой армии происходило обычно по одному и тому же шаблону. Когда собиралось несколько офицеров какого-либо прежнего полка, они начинали мечтать о его восстановлении. Когда ячейка имела 15–20 ч, она просила командира того «цветного» полка, в котором находилась, разрешение сформировать N-скую роту. Обычно командиры полков поддерживали такое начинание, и на усиление новой роты назначали 15–20 солдат из числа пленных красноармейцев. Параллельно с этим разыскивался прежний командир, или кто-либо из наличных старших офицеров становился таковым. Он устраивался в ближайшем тылу и тихонько, без лишнего шума, формировал строевую канцелярию, хозяйственную часть, обоз… Рота, работающая на фронте, все «излишки» — пленных и вообще трофеи, переправляла в штаб «своего» полка. О подобных отправках командир «цветного» полка, конечно, знал, однако подобный порядок формирования полка почитался неписаным добровольческим законом и нарушать его не полагалось. В итоге, в зависимости от энергии и возможностей, в один прекрасный день к командиру «цветного» полка прибывала новая N-ская рота. Таким порядком создавался батальон. А когда это случалось, то командир нового полка являлся к начальнику дивизии, докладывал, что им сформирован батальон, просил дать батальону самостоятельный участок и «записать на довольствие». Если часть была сильна духом, она, несмотря на потери в боях, усиливалась и развертывалась в полк, каковой затем и утверждался Главнокомандующим. Морально слабая часть обычно хирела и не выходила из периода хронического формирования». Так, например, Белозерский полк сформировался при Дроздовском, летом 1919 г. при нем самом формировались ячейки Олонецкого и Ладожского пехотных, Иркутского гусарского полков и сводного батальона 31-й пехотной дивизии[491].

    Возрожденный полк сохранял свои традиции, и его офицеры, как правило, стремились служить именно со своими однополчанами, переводясь из других частей армии. Офицеры других полков (в т. ч. и пехотных в кавалерийском полку), считались прикомандированными к полку и после нескольких месяцев (например, в Крымском конном — полгода) службы по подаче соответствующего рапорта и решению собрания офицеров принимались в полк постоянно. В полк производились во время войны поступившие в него вольноопределяющиеся и юнкера, в первую очередь из числа родственников служивших в полку офицеров.

    Вот обстоятельства возрождения некоторых гвардейских пехотных полков. Л. -гв. Гренадерский полк был представлен в Добровольческой армии с самого начала: в 1-м Кубанском походе участвовало 18 офицеров под своим знаменем во главе с командиром полковником Дорошевичем. Потом их было несколько десятков. Офицеры л. — гв. Литовского полка после его расформирования тремя эшелонами выехали из Жмеринки в Киев, откуда, собравшись вместе, направились в Добровольческую армию, где приняли участие в 1-м Кубанском походе. В конце 1918 г. большинство их находилось в Крыму в охране Императорской фамилии[492]. Из л. — гв. Московского полка, помимо батальона в Добровольческой армии, около 20 офицеров воевало на трех других фронтах[493]. Из офицеров л. — гв. Финляндского полка в воссоздании полка на Дону участвовали 27 офицеров[494]. Он формировался первоначально полковником Есимантовским при Донской армии, там же была предпринята попытка сформировать л. — гв. Измайловский полк[495]. Из л. — гв. Измайловского полка на Дону в январе 1918 г. находилось 19 офицеров, 13 из них участвовали в 1-м Кубанском походе. Всего в Добровольческой армии воевало 52 офицера полка, еще 5 было принято в полк во время войны и 44 прикомандировано (часть их тоже принята в полк)[496]. Из л. — гв. Кексгольмского полка в белых армиях воевало 77 офицеров, в т. ч. 67 на Юге, 6 в армии Колчака, по 2 на Севере и Северо-Западе[497]. В 1-м и 2-м Кубанских походах участвовало в общей сложности 112 офицеров гвардейской пехоты (из них 18 убито и 20 ранено), в дальнейшем в Добровольческой армии было в среднем около 50 офицеров от каждого полка[498].

    Офицеры л-гв. Кирасирского Ее Величества полка, оказавшиеся после его расформирования разделенными на три большие группы: в Петрограде, Москве и на Украине, в течение сентября 1918 г. в большинстве собираются в Киеве, где на своем собрании постановляют возродить полк и в октябре-ноябре организованно перебираются в Новороссийск. Из списочного состава к концу 1917 г. (около 60 офицеров), на Юге в рядах полка воевало 38 его офицеров и 15 прикомандированных (из Крыма эвакуировалось 25); еще около 20 воевали на других фронтах или были расстреляны большевиками[499]. Офицеры л. — гв. Уланского Его Величества полка послужили ядром 1-го кавалерийского дивизиона Добровольческой армии — «полковника Гершельмана», в Галлиполи прибыли 7 офицеров. Кроме того, в Сибири воевали 3 его офицера, в Северо-Западной армии — 4[500]. Эскадрон л. — гв. Драгунского полка формировался вначале как команда конных разведчиков Сводно-гвардейского пехотного полка (к февралю 1919 г. там собралось до 10 его офицеров)[501]. В л. — гв. Казачьем полку в 1918 г. служило 28 офицеров и было принято вновь 22, некоторое время служили еще 7 (в т. ч. 5 старых), в 1919 г. было принято еще 14 плюс 2 прикомандированных, в 1920-5 плюс 9 прикомандированных. За войну в другие части переведено 4, вышло в отставку 3 и исключено 2. Соотношение между офицерами и казаками было примерно 1:12-1:15[502]. Офицерами л. — гв. Атаманского полка в мае 1918 г. был укомплектован состав 2-го полка Молодой армии, который вскоре получил прежнее наименование и старый штандарт[503].

    Л. -гв. 1-я и 2-я артбригады возродились 20. 08. 1918 г. в Екатеринодаре как 1-е и 2-е орудия 3-й батареи 1-го Отдельного легкого артдивизиона. Из нее 28. 11 был создан «кадр Гвардейской артиллерии» в Гвардейском Отряде, а 1. 01. 1919 г. создана батарея бригады в Сводно-гвардейской артбригаде. 14. 07 она была развернута в дивизион, 27. 04. 1920 г. переименован во 2-й Отдельный тяжелый артдивизион[504]. К 1. 01. 1919 г. в Добровольческой армии было 15 офицеров л. — гв. 2-й артбригады, всего — 44 (плюс некоторые воевали на других фронтах). Донская артиллерия на 1. 01. 1919 г. насчитывала 296 своих (10 генералов, 34 полковника, 38 войсковых старшин, 65 есаулов, 29 подъесаулов, 38 сотников и 82 хорунжих) и 214 прикомандированных (3 генерала, 11 полковников, 11 подполковников, 13 капитанов, 25 штабс-капитанов, 43 поручика, 53 подпоручика и 55 прапорщиков) офицеров[505].

    Возрождение кавалерийских полков встречало на первых порах противодействие командования, опасавшегося распыления кавалерийских офицеров по мелким формированиям. «В армии имелось большое количество кавалерийских офицеров, были некоторые полки, весь офицерский состав коих почти полностью находился в армии. Некоторые из кавалерийских частей сумели сохранить и родные штандарты. Офицеры мечтали, конечно, о воссоздании родных частей. однако штаб главнокомандующего эти стремления не поощрял»[506]. Но в дальнейшем именно кавалеристы дали наибольшее количество возрожденных полков[507]. Судьбы кавалерийских (гвардейских и армейских) полков представлены в таблице 6[508].

    Из 1-го гусарского Сумского полка в Сибири воевали 12 офицеров, 3 — на Севере, 3 — в Северо-Западной армии, на Юге в созданном в декабре 1918 г. в Одессе эскадроне (потом дивизионе) к июню 1919 г. было 43 офицера; за войну в полк было принято 8 офицеров и в эмиграции 8[509]. К концу 1918 г. в Добровольческой армии было 23 офицера 4-го гусарского Мариупольского полка и несколько офицеров в Донской; полк был возрожден в Донской армии 12. 07. 1919 г. В нем воевало более 30 коренных офицеров[510]. Почти все офицеры 7-го гусарского Белорусского полка собрались в декабре 1918 г. в Одессе, где сформировали эскадрон[511]. Из 9-го гусарского Киевского полка осенью 1918 г. в Добровольческую армию прибыло 13 офицеров, в Галлиполи прибыло 25 офицеров[512]. Ядром к восстановлению 10-го гусарского Ингерманландского полка послужил ординарческий взвод, сформированный из офицеров кавалерии при 1-й конной дивизии[513], в октябре в развернутом на его основе дивизионе было 16 кадровых офицеров полка с полковым штандартом[514]. 12 офицеров этого полка в феврале 1918 г. пыталась пробиться на Дон, но была схвачена, остальные оставшиеся на квартирах в Чугуеве, не пожелав служить у гетмана, летом группами прибыли в Добровольческую армию[515]. В Добровольческой армии воевали почти все офицеры полка, состоявшие в нем к моменту революции — 41 офицер[516]. 7 офицеров 17-го гусарского Черниговского полка принимали участие в 1-м Кубанском походе и затем рядовыми служили в 1-м конном офицерском полку, другая группа офицеров полка собралась летом 1918 г. в Киеве и служила в русских добровольческих дружинах; после ее прибытия в Добровольческую армию там был сформирован дивизион полка[517].

    Из 1-го уланского Петроградского полка 2 офицера были расстреляны в Киеве в январе 1918 г., 1 воевал с 1918 г. в Кубанских частях, 4 — воевали в армии адм. Колчака, 4, встретившись в Киеве, решили отправиться в Добровольческую армию, где был возрожден полк, куда стеклись рассеянные по другим частям офицеры. Кроме того, за время войны в полк были приняты 7 офицеров кавалерии и 5 пехоты. В Галлиполи прибыло около 90 ч, в т. ч. 8 офицеров[518]. Большинство офицеров 5-го уланского Литовского полка были в Сибири, в армии Колчака[519]. Офицеры 12-й кавдивизии (28 чел.) прибыли в Новочеркасск 24. 06. 1918 г. во главе с ген. Чекотовским. К моменту формирования эскадрона было 20 офицеров 12-го уланского Белгородского полка, в Галлиполи прибыли 32[520]. Через ряды 14-го уланского Ямбургского полка за Великую и гражданскую войну прошло 85 офицеров[521].

    Из 17-го драгунского Нижегородского полка в своей части воевало с начала 1919 г. (в Сводном полку Кавказской кавдивизии) 26 офицеры и 4 прикомандированных, служили также из 18-го — 5 и 1 прикомандированный, 15-го — 6, 16-го — 10 и 2 прикомандированных офицера[522]. Из Крымского конного полка (не считая погибших в январе 1918 г.) в декабре 1918 г. при возрождении его в Добровольческой армии прибыло 27 его офицеров и в 1919–1920 гг. в полк было принято еще 24 офицера из прикомандированных к нему. Другие офицеры служили в иных частях и даже на других фронтах. В Галлиполи из полка было 45 офицеров и 22 солдата. В 1928 г. кадр полка включал 26 офицеров[523]. Текинский полк в ноябре 1917 г. вышедший с Корниловым из Быхова, после отделения 1-го эскадрона (попавшего в Минскую тюрьму) насчитывал 19 офицеров. После расформирования в Киеве 10 офицеров и взвод всадников сражались с января 1918 г. в Добровольческой армии[524].

    Гренадеры первоначально были ротой в Марковском полку, а в Южной Армии — 2-м батальоном 2-го Сводно-гренадерского полка. Затем осенью 1918 г. был сформирован гренадерский батальон (полковник Кочкин), вскоре развернувшийся в Сводно-гренадерский полк из 16 рот (каждого из прежних полков), вошедший в 6-ю пехотную дивизию Кавказской армии. Затем в ее составе были образованы 1-й и 2-й Сводно-гренадерские полки. Во 2-й входили офицеры Кавказской гренадерской дивизии (31 ч), и он был переименован в Сводный полк Кавказской гренадерской дивизии. (В конце 1918 — начале 1919 г. почти все офицеры русской национальности Эриванского и других полков покинули Грузию и вступили в Добровольческую армию[525].) В сентябре 1919 г. дивизия была преобразована в Сводно-Гренадерскую (включая 4 — от каждой дивизии Императорской армии — сводно-гренадерских полка); к 4. 03. 19120 г. гренадер, сведенных полковником Кочкиным в батальон осталось 45 ч, которые были влиты в Дроздовский полк[526], а другие остатки дивизии влиты в Алексеевский полк[527], образовав батальон, полностью погибший в Кубанском десанте в августе 1920 г.

    Несмотря на указанные выше трудности, были возрождены и некоторые пехотные полки, сохранившие свои знамена или достаточно заметный офицерский кадр: 13-й Белозерский, 14-й Олонецкий, 25-й Смоленский, 42-й Якутский (офицеры этого полка еще летом 1918 г. пытались сформировать свою роту в Южной и Донской армиях; осуществить свое намерение им удалось в начале 1919 г. в Одессе[528]), 80-й Кабардинский и другие, особенно те, что стояли до войны на территории, занятой белой армией (стоявшие в Крыму полки 13-й и 34-й пехотных дивизий, сначала существовавшие в виде сводных полков этих дивизий, 21-й пехотной дивизии). В декабре 1919 г. планировалось развернуть 45-й и 47-й полки[529]. Целый ряд полков существовал в виде ячеек или рот при других полках. Наконец, в армии существовали сводные полки некоторых дивизий: 4-й стрелковой, 15-й, 19-й, 20-й, 31-й (два полка), 52-й (два полка) пехотных. Офицеры стрелковых полков были объединены во ВСЮР в рядах Сводно-стрелкового полка, Сибирских стрелковых — в рядах Сводного Сибирского стрелкового полка.

    Некоторое количество офицеров нашло себе применение в возрожденных и вновь организованных в белой армии военно-учебных заведениях, некоторые из которых сохранили свой кадр. 13. 11. 1917 г. в Екатеринодар прибыло Киевское Константиновское военное училище в составе 25 офицеров и 131 юнкера во главе с ген. Калачевым. Большинство их погибло в Кубанских походах. К 3. 08. 1918 г. в нем осталось 11 офицеров и 14 юнкеров. 1. 01. 1919 г. был открыт прием (67-й выпуск), а 3. 09 — еще один (68-й выпуск). В училище был 21 офицер. При выступлении на фронт 27. 12. 1919 г. в батальоне училища было 16 офицеров, 336 юнкеров и 27 солдат, на 30. 07. 1920 г. к началу десанта на Кубань — 2 генерала, 5 штаб — и 20 обер-офицеров, 2 врача, 377 юнкеров и 44 солдата, на момент эвакуации — 4 генерала, 15 штаб — и 16 обер-офицеров, 2 чиновника, 342 юнкера и 3 солдата[530]. В начале 1918 г. на Кубани на основе 1-й Киевской Софийской школы прапорщиков было открыто Кубанско-Софийское военное училище, во главе которого стояли 4 брата Щербовичи-Вечор (начальник, командир батальона и два преподавателя)[531]. Кубанское генерала М. В. Алексеева военное училище (созданное в 1917 г. из школы прапорщиков казачьих войск в Екатеринодаре) возродилось после 2-го Кубанского похода. Летом 1920 г. в нем числилось 23 офицера, 3 чиновника, 2 врача, 307 юнкеров и 47 казаков[532].

    Сергиевское артиллерийское училище, действовавшее в Одессе с 1913 г. и закрытое большевиками в январе 1918 г. (12-й выпуск не закончил курса), было восстановлено в октябре 1919 г. (в него была влита и основанная в летом 1919 г. Армавирская артиллерийская школа) во главе с прежним начальником генерал-майором Нилусом (в начале 1920 г. его сменил полковник Казьмин). Половина курсовых офицеров и преподавателей была из старого состава училища. В начале 1920 г. училище в составе двух батальонов (50 офицеров и 400 юнкеров) прикрывало эвакуацию Одессы, а осенью — Севастополя[533].

    Александровское военное училище возродилось в Добровольческой армии 31 января 1919 г. [534] Тогда в Екатеринодаре был сформирован кадр двух военно-училищных курсов. В июле 1919 г. одни из них развернулись в Ставрополе и впоследствии преобразованы в Корниловское военное училище, другие — в Ейске — в Александровское. В Корниловском училище служило, не считая начальников, 59 офицеров (5 командиров батальона, 9 командиров рот, 3 адъютанта, 19 курсовых офицеров, 4 хозчасти и 19 преподавателей, в т. ч. 4 генерала)[535]. Оно имело в числе преподавателей 11 генералов и полковников генштаба, 4-х офицеров, закончивших другие академии и 4-х с университетским образованием[536].

    В состав белой армии на Юге входил также ряд восстановленных кадетских корпусов: Донской (генерал-лейтенант П. Г. Чеботарев), Владикавказский (генерал-майор М. Н. Голеевский) и восстановленные еще при гетмане Киевский (полковник Линдеман), Сумский, Полтавский и Одесский (полковник Бернацкий). 17 октября 1919 г. по инициативе капитан 1-го ранга Н. Н. Машукова был открыт Морской корпус в Севастополе (первоначально — на 260 чел.; в это время в армии служило более 50 морских кадет и гардемарин[537]). Полтавский корпус 21 ноября 1919 г. был переброшен во Владикавказ. После эвакуаций начала 1920 г. Донской корпус оказался в Египте (куда был эвакуирован из Новороссийска), Одесский, Киевский и рота Полоцкого (совместно размещавшиеся в Одессе, за исключением около 350 кадет, оставленных в городе) — в Югославии (где из них был создан Первый Русский кадетский корпус). В Крыму из остатков Владикавказского и Полтавского был создан просуществовавший в Ореанде до эвакуации Крымский кадетский корпус (генерал-лейтенант В. В. Римский-Корсаков), из Сумского — интернат в Феодосии (полковник кн. П. П. Шаховской) и из остатков Донского — Второй Донской (генерал-майор И. И. Рыковский) в Евпатории.

    Во ВСЮР воевало немало и морских офицеров[538] (с одного только «Гангута и только на Юг прибыли в разное время 7 офицеров[539]). Первые моряки Добровольческой армии были собраны в Морской роте (см. выше). Среди 25 ее чинов, о ком сохранились сведения, помимо капитана 2-го ранга В. Н. Потемкина, 4 старших лейтенанта, 7 лейтенантов, 7 мичманов, 4 гардемарина и кадет. В 1-м Кубанском походе участвовали 16 чинов флота[540]. Очень активно участвовали в борьбе морские кадеты: 43 из 49 кадет 5-й роты (т. е. в возрасте 15 лет) Морского корпуса в Петрограде, судьба которых известна, сражались в белой армии, из кадет Севастопольского корпуса 13 были за храбрость произведены в офицеры[541]. В 1918 г. большинство морских офицеров воевали на суше. Ими, в частности, были укомплектованы команды бронепоездов — «Адмирал Непенин» (капитан 2-го ранга В. Н. Марков, потом старший лейтенант А. Д. Макаров;), «Дмитрий Донской» (капитан 2-го ранга Бушен), «Князь Пожарский» (капитан 1-го ранга В. Н. Потемкин) и другие.

    Флот удалось организовать не сразу. В декабре 1918 г. по предписанию морского министра Добровольческой армии адм. Герасимова группа из 8 морских офицеров во главе со старшим лейтенантом А. П. Ваксмутом была направлена в Севастополь с целью получить военный корабль, но безуспешно. Первым кораблем Черноморского флота Добровольческой армии стал реквизированный в Новороссийске ледокол «Полезный» (капитан 2-го ранга С. Медведев), чуть позже к нему присоединились подводная лодка «Тюлень» (капитан 2-го ранга В. В. Погорецкий) и канонерка «К-15» (ст. лейт. А. А. Остолопов). В апреле 1919 г. из Севастополя в Новороссийск был уведен крейсер «Кагул» (капитан 1-го ранга П. П. Остелецкий), экипаж которого состоял из 42 морских офицеров, 19 инженер-механиков, 2 врачей, 21 сухопутного офицера, нескольких унтер-офицеров и 120 охотников флота (в т. ч. 30 кубанских казаков) вместо положенных 570 ч. Летом флот Добровольческой армии насчитывал уже более десятка судов[542].

    Черноморский флот состоял из трех отрядов (в разное время ими командовали капитан 1-го ранга Н. Н. Машуков, контр-адмиралы П. П. Остелецкий, М. А. Беренс, А. М. Клыков) и имел в 1920 г. свыше 120 судов[543]. Флотом последовательно командовали: вице-адмиралы Канин, М. П. Саблин, Ненюков, контр-адмирал М. А. Кедров, начальниками штабы были контр-адмиралы Николя, Машуков. Существовало особое морское управление Донской армии (контр-адмирал И. А. Кононов), образовавшее флотилию из речного Донского (контр-адмирал С. С. Фабрицкий) и Азовского (капитан 2-го ранга В. И. Собецкий) отрядов[544]. Весной 1919 г. Азовская флотилия была переименована в Днепровскую и перешла на Днепр, где в мае были созданы Верхне-Днепровская (капитан 1-го ранга В. С. Лукомский), Средне-Днепровская (капитан 1-го ранга Г. И. Бутаков) и Нижне-Днепровская (капитан 1-го ранга В. И. Собецкий) флотилии[545].

    Весной 1919 г. при организации Каспийской флотилии, на нее прибыла группа морских офицеров, находившаяся в Персии (ст. лейтенанты Н. Н. Лишин, Н. В. Потапов, лейт. бар. Нолькен и др.). На Каспий были отправлены также собранные из частей Добровольческой армии морские офицеры. 22 марта в Петровск с Черного моря прибыла группа во главе с капитаном 2-го ранга Б. М. Пышновым (8 апреля она получила первый корабль — моторный баркас «Успех», на котором бежал из Астрахани капитан 2-го ранга Ордовский-Танаевский), а в середине апреля прибыла вторая группа с начальником флотилии капитаном 1-го ранга А. И. Сергеевым. В июне Деникин издал приказ об откомандировании на флотилию всех морских офицеров с фронта (в частности, капитан 2-го ранга А. П. Ваксмут прибыл из Царицына с 10 офицерами. Начальниками штаба флотилии были капитан 2-го ранга Апушкин, капитан 1-го ранга Рябинин и капитан 1-го ранга Пышнов. Остатки флотилии, отошедшие во главе с капитан 1-го ранга Б. М. Бушеном в Энзели (до 700 ч при более 200 офицерах) спаслись в Персии, а большинство офицеров было в сентябре 1921 г. переправлено во Владивосток, где составили кадр Сибирской флотилии[546].

    Комплектование и проблема «добровольчества»

    Изначально основным принципом комплектования, закрепленным в самом названии армии, был добровольческий. Создание первых частей было описано выше. После возвращения из 1-го Кубанского похода лишь немногие офицеры покинули ряды армии, но взамен пошел поток новых добровольцев. «Все были молодые офицеры, все фронтовики, почти всем пришлось пробиваться сквозь большевицкие заставы, в пути терять своих компаньонов; и все неделями и месяцами бродили по Югу России с одной мыслью — в Добровольческую армию! Армию они не застали на Дону и им пришлось осесть по станицам и хуторам, скрываться и путаться — многим без денег. подаянием… Опрос был строгий и пристрастный: «Почему Вы не сочли для себя нужным явиться значительно раньше?» Заявления, что они прибыли из Смоленска, Москвы, прямо с фронта, не считались уважительными. «Вы — полковник?» Потрудитесь представить двух свидетелей». Эти и подобные им вопросы несколько задевали самолюбие являвшихся, но «явка с опозданием» повелевала снести это безропотно»[547]. Следует заметить, что весной 1918 г. переход границ, тщательно контролировавшихся большевиками, был не менее рискованным чем зимой 1917–1918 гг. в пору «охоты» на офицеров на южных станциях. Один из офицеров вспоминал, что в районе Суджи, где ему удалось пересечь границу, около пропускного пункта валялось до 80 трупов[548].

    Кроме того, в города Юга России были посланы эмиссары Добровольческой армии для набора офицеров. В местных газетах обычно помещались объявления о собрании офицеров, на котором выступал представитель армии, после чего проводилась запись добровольцев. Результаты были разными. Имеются, например, следующие данные о пополнении 1-го Офицерского полка. В ст. Каменской в первый же день записалось более 20 офицеров из тех, что не успели в свое время добраться до Ростова и после прихода немцев записались в донской отряд. В Одессе на собрание пришло около 200 чел., из которых записались добровольцами 150, но большинство (за исключением 20 чел.) свернули по пути в Южную армию, через месяц прибыла еще партия в 87 чел. В Александровске на собрание явилось до 150 офицеров, выехало 30. Кременчуг, Бахмут, Павлоград и некоторые другие города (где украинские власти не допускали собраний) дали по несколько десятков офицеров, Екатеринослав — 100.

    В двух крупнейших центрах — Харькове и Киеве дело обстояло по-разному. В Харькове об армии уже хорошо знали, но украинские власти препятствовали деятельности ее представителей, и никаких собраний проводиться не могло. Сначала на Дон уезжали одиночки или маленькие группы — тайно или с ложными документами, но потом стали выезжать и большими партиями, организованно и даже с оружием. Всего выехало около 2000 офицеров, гораздо меньше того, что могло бы быть. Киев же дал ничтожное пополнение: помимо особой трудности работы для представителей Добровольческой армии, местное офицерство «укрылось» постановлением какой-то группы офицеров, побившего все рекорды непонимания обстановки и лицемерия («Мы должны быть в полной готовности, ввиду скорого восстановления неделимой России под скипетром законного Монарха силами самого русского народа»), обращавшимся к населению с просьбой «поддержать, помочь офицерам пережить невзгоды революционного времени и оберечь их, жаждущих подвига во благо Родины, от вторжения их во всевозможные авантюры». Несмотря на очевидную постыдность ожидания освобождения «силами народа» без их участия и саму смехотворность его, за демагогическую идею «сохранения себя для будущего» охотно ухватились все слабые духом. Действительно, просившие «оберечь их от втягивания в авантюры», оказались неспособны «оберечь» себя[549].

    В отношении добровольцев армия была связана контрактом (первый период контракта для старых добровольцев закончился в мае, второй — в сентябре, третий — в декабре). Однако 25 октября был издан приказ № 64 о призыве в армию всех офицеров до 40 лет. При этом освобождавшимся из армии добровольцам предлагалось либо подвергнуться призыву, либо покинуть территорию армии в семидневный срок. 7 декабря приказом № 246 четырехмесячные контракты были окончательно упразднены. Как подчеркивает Деникин, «к чести нашего добровольческого офицерства надо сказать, что приказы эти не только не встретили какого-либо протеста, но даже не привлекли к себе в армии внимания — так твердо сложилось убеждение в необходимости и обязательности службы»[550].

    Мобилизации

    С середины ноября, после взятия Ставрополя, на территории армии (главным образом в Ростове и Таганроге) была проведена мобилизация офицеров. Это были те, которые в свое время не желали поступать в армию. «Неловко чувствовали себя эти офицеры, хорошо обмундированные, одетые по зимнему, прибывшие с полными чемоданами. Чтобы загладить свою вину они проявляли себя до щепетильности дисциплинированными, готовыми перенести все тяжести службы, быть такими же, как остальные. Но… у них не будет марковской воли, порыва»[551]. В конце ноября 1918 г. мобилизация офицеров была назначена и в Крыму, но проходила вяло, и из большого числа офицеров, находившихся в Крыму, явилось сравнительно мало. К тому же боеспособного рядового элемента явилось мало, зато много калек и стариков (в Симферопольский офицерский полк, например, были назначены 4 полковника, бывшие командиры полков в Великую войну)[552].

    Другими источниками пополнения армии были прибытие бывших пленных офицеров из-за границы и организованных офицерских отрядов с Украины после крушения гетманского режима. Из Екатеринослава в Крым отошло 400 офицеров. В Одессе в начале 1919 г. при союзниках ген. Тимановский развернул формирование 4-й «Железной» стрелковой дивизии (до войны стоявшей в городе) надеясь на десятки тысяч офицеров, — местных и осевших с начала революции, не желавших ехать на занятые большевиками территории, а также недавно бежавших от них с Украины. К марту его бригада насчитывала 5 тыс. чел. (3350 штыков и 1600 сабель), были и другие русские формирования, но после эвакуации Одессы они распались, а бригада, брошенная французами, в половинном составе перешла румынскую границу и отказавшись разоружиться, прибыла в Новороссийск[553].

    В начале 1919 г. стали прибывать офицеры из плена. Эшелоны шли через Смоленск и Харьков, многие, зная о Добровольческой армии, прибыли в Донбасс. Прибывшим был дан длительный отпуск и право выбора части. До 20 попало в Марковский полк, где были встречены с уважением: это были кадровые офицеры 1-й пехотной дивизии, до войны стоявшей в Смоленске, где жили их семьи; однако они в городе не остались[554]. В течение 1919 г. продолжали прибывать небольшие партии офицеров из-за границы — как пленных, так и оказавшихся там после революции. Прибыли, в частности, офицеры «Легиона Чести», сформированного из солдат русской бригады во Франции и воевавшего на французском фронте до самого конца мировой войны[555]. С начала 1920 г. в Русскую Армию в Крыму стали прибывать офицеры с ликвидированных к тому времени белых фронтов. В октябре 1920 г. в Крым прибыло около 400 офицеров из Северной армии, отошедших в Норвегию и Финляндию[556].

    Особенно большое пополнение поступало на освобожденных армией от большевиков территориях, однако процент добровольцев в этой массе снизился. Как отмечал Деникин: «Ряд эвакуаций, вызванных петлюровскими и советскими успехами (Украина), и занятие нами новых территорий (Крым, Одесса, Терек) дали приток офицерских пополнений. Многие шли по убеждению, но еще больше по принуждению»[557]. Для определения в армию офицеров, находившихся на занятых большевиками территориях создавались специальные реабилитационые комиссии. Через них, в частности, должны были пройти, чтобы реабилитировать себя в государственной измене, все офицеры, служившие в гетманской армии (в чем нашло свое отражение крайне враждебное отношение Деникина к гетману Скоропадскому)[558].

    После начала наступления в мае 1919 г. пополнение частей добровольцами и мобилизованными офицерами происходило часто совершенно самостоятельно, властью командиров полков, и даже рот. Так, в Купянске марковцами было дано распоряжение о регистрации находящихся в городе и уезде офицеров. Их зарегистрировалось около 100 ч и через два дня они явились в полной походной форме для зачисления в полк. В Ливнах в конце сентября в 1-й Марковский полк влилось около 100 местных офицеров. Пленным предпочитали мобилизованных, и в города направлялись из полков офицеры-уроженцы этих городов, которые должны были агитировать земляков, убеждать местные власти отпустить в полк мобилизованных, а офицеров освободить от прохождения реабилитационных комиссий. В Александровске желающих поступить в Марковский полк набралось свыше 1000, но явилось на погрузку 400, а в полк прибыло 240, из Екатеринослава — 50–60. Офицеров в этих городах были многие сотни, но они предпочитали «реабилитироваться»[559]. Некоторые командиры не сторонились офицеров, перешедших от красных и усиленно набирали их в свои части. Когда после взятия Харькова в Ростов прибыло до 350 офицеров из занятых мест, командир 2-го Корниловского полка капитан Пашкевич, испросив разрешение на набор офицеров из этой партии, отобрал из них 240 ч и отправил в свой полк не дожидаясь отзывов реабилитационных комиссий[560].

    Тем не менее приток в армию офицеров с территорий, находившихся под властью большевиков, порождал немало проблем. Во-первых, необходимость прохождения реабилитационных комиссий помимо того, что занимала много времени, вызывала недовольство офицеров, хотя значительная часть их, уклонившаяся в свое время от поступления в Добровольческую армию по соображениям личной безопасности, едва ли имела право возмущаться выражаемым теперь недоверием. Однако некоторые старшие офицеры считали этот порядок безусловным злом. Б. А. Штейфон, в частности, высказывал следующие впечатления о работе регистрационных комиссий в Харькове, где жили несколько тысяч офицеров: «Подавляемые этим числом, комиссии изнемогали от непосильной работы, и регистрация крайне затягивалась, создавая атмосферу нервности и разочарования… На наших регистрациях офицерам тоже надо было, прежде всего, оправдываться. Если вопросы «оправдания» затрагивали бы только тех, кто вольно или невольно служили в красной армии, это имело известный смысл. К сожалению, «обвинялись» все, кто по тем или иным причинам проживал на территории, занятой советской властью, хотя и был в подавляющей массе, внутренне непримиримым врагом этой власти. Офицерство, встречавшее «свою» белую армию с энтузиазмом и яркими надеждами, быстро теряло порыв первых дней, считало себя несправедливо обиженным и мучительно переживало свою трагедию. После демобилизации 1917–1918 гг. на юге России проживало не менее 75 тыс. офицеров. 75–80 % этой массы было настроено, несомненно, жертвенно и патриотично, но мы не умели полностью использовать эти настроения… Офицеры, простояв много дней в очередях (в одном из крупных городов комиссия за три дня успела зарегистрировать лишь офицеров с фамилиями на «А»), переставали туда являться, а стали сами поступать в те или иные части. Приняв новых офицеров, каждый полк частными путями быстро выяснял и прошлое этих офицеров, и их политические исповедания. Почти всегда находились однополчане, однокашники или просто знакомые. Для объяснения офицерский психологии тогдашнего времени, является интересным нижеследующий факт: в Харькове, еще в мирное время стоял полк 31-й дивизии, и офицеры этих частей в числе нескольких сот человек воздерживались от немедленного поступления в Добровольческую армию. Они верили, что будут воссозданы их родные части и личным почином образовали свои, очень сильные духом и числом ячейки»[561].

    Во-вторых, возникали проблемы взаимоотношений вновь поступивших офицеров со старыми добровольцами, под команду к которым, как правило молодым офицерам в младших чинах, поступали старшие по чину. Зачисление вновь прибывающих офицеров рядовыми в строевые или офицерские роты тот же Штейфон считал чрезвычайно вредным: «Прежде всего, нахождение офицеров на должностях рядовых больно било их по самолюбию и тем принижало их дух. Это была одна из главных причин, почему значительный процент офицеров уклонялся от службы в строю. Затем, наличие офицеров-рядовых резко отражалось на дисциплине, что в дальнейшем принесло крайне печальные плоды, запутав и усложнив веками слагавшееся офицерское мировоззрение. Эта же система привела к тому ненормальному явлению, что прежним кадровым офицерам, преимущественно штаб-офицерам, в армии места не находилось. На должности рядовых они не годились, да и сами не желали идти в подчинение молодым подпоручикам и поручикам. На командные должности их не назначали, ибо каждый добровольческий полк ревниво оберегал «старшинство» своих офицеров, основанное не на чинах и прошлом прохождении службы, а исключительно базировавшееся на добровольческом стаже. В итоге прекрасный штаб-офицерский состав Императорской армии оставался за бортом. Свою преданность Родине и свою доблесть они полностью проявили во время Великой войны. Должность рядового их нисколько не обижала как мера чрезвычайная, но как систему они ее резко осуждали». Кроме того: «Зло заключалось в делении офицеров на «старых» и «новых». Первая группа, притом меньшая числом, занимала командные должности и пользовалась всеми правами офицера и начальника. Вторая группа, резко увеличившаяся после выхода армии из Донецкого бассейна, в массе своей никакими правами не пользовалась, считалась «рядовыми» и лишалась даже тех офицерских преимуществ, какие дарованы уставом каждому офицеру»[562].

    Впрочем, это было злом неизбежным, ибо такое отношение к не поступившим в армию до лета 1919 г. офицерам имело совершенно реальное и веское основание. Достаточно привести массу описаний, которые вовсе не свидетельствуют о «горении» офицеров этих местностей поступать в армию — как о их жизни при немцах, так и слабое пополнение летом 1919 г. Те десятки тысяч, о которых идет речь уже имели возможность и сполна проявили свое «горение» в 1917–1918 гг. Офицер Добровольческой армии, посланный летом 1918 г. для набора добровольцев в Киев, с презрением писал о таких: «Большинство же оставалось с гордым самоутешением: они «мученики» и «страстотерпцы» за Родину. А затем они будут спасаться, уходя с немцами или убегая в Одессу, куда высадятся союзники, или зароются в норы с воплем: спасайте нас! А потом, когда уже не будет ни немцев, ни «Вильной Украины», а придет Добровольческая армия, они вылезут из нор, объявят: «мы — офицеры!» и предъявят свои претензии на места, сообразно своим чинам. Естественный вопрос к ним: «Где вы были до сего времени и что делали?» для них будет оскорбительным. Они никогда не ответят на него открыто и честно»[563]. Эти офицеры по свидетельствам всех начальников были в целом гораздо менее надежным элементом. Факт доблестного поведения во время Великой войны не помешал, однако, множеству старших офицеров не только равнодушно относиться к белой борьбе, но и служить красным. Едва ли правомерны и протесты против офицерских рот, ибо офицеров было бы просто некуда девать — их число было в любом случае непропорционально числу солдат. При проведении же общей мобилизации в достаточном числе части потеряли бы всякую устойчивость, как, к сожалению, показал реальный опыт. Если добровольческие по духу «цветные» полки даже при небольшом количестве старых добровольцев оставались на высоте и никогда не знали массовых сдач в плен, то части «регулярного» типа (за немногими исключениями) сплошь и рядом переходили к красным при первых неудачах, истребляя своих офицеров. Так что реальная картина была именно такова, и едва ли стоит противопоставлять ее тому, что хотелось бы видеть или было бы, якобы, возможно. Добровольчество тоже было, в принципе злом, но только этим «злом» армия реально и держалась. К тому же условия гражданской войны не имели ничего общего с мировой, и отличные в прошлом начальники (как ген. Канцеров под Ольгинской) просто не умели к ним приспособиться, не пережив их с самого начала.

    Деникин характеризовал проблему адаптации вновь поступивших офицеров следующим образом. «Вливание в части младшего офицерства других армий и нового призыва и их ассимиляция происходили быстро и безболезненно. Но со старшими чинами было гораздо труднее. Предубеждение против Украинской, Южной армий, озлобление против начальников, в первый период революции проявивших чрезмерный оппортунизм и искательство или только обвиненных в этих грехах по недоразумению — все это заставляло меня осторожно относиться к назначениям, чтобы не вызвать крупных нарушений дисциплины. Трудно было винить офицерство, что оно не желало подчиниться храбрейшему генералу, который, командуя армией в 1917 году, бросил морально офицерство в тяжелые дни, ушел к буйной солдатчине и искал популярности демагогией… Или генералу, который некогда, не веря в белое движение, отдал приказ о роспуске добровольческого отряда, а впоследствии получил по недоразумению в командование тот же, выросший в крупную добровольческую часть, отряд. Или генералу, безобиднейшему человеку, который имел слабость и несчастье на украинской службе подписать приказ, задевавший достоинство русского офицера. И т. д., и т. д.

    Для приема старших чинов на службу была учреждена особая комиссия под председательством генерала Дорошевского, позднее Болотова. Эта комиссия, прозванная в обществе «генеральской чрезвычайкой», выясняла curriculum vitae пореволюционого периода старших чинов и определяла возможность или невозможность приема на службу данного лица или необходимость следствия над ним. Процедура эта была обидной для генералитета, бюрократическая волокита озлобляла его, создавая легкую фронду. Но я не мог поступить иначе: ввиду тогдашнего настроения фронтового офицерства эта очистительная жертва предохраняла от многих нравственных испытаний, некоторых — от более серьезных последствий… Вообще же «старые» части весьма неохотно мирились с назначением начальников со стороны, выдвигая своих молодых, всегда высокодоблестных командиров, но часто малоопытных в руководстве боем, и в хозяйстве, и плохих воспитателей части. Тем не менее жизнь понемногу стирала острые грани, и на всех ступенях служебной иерархии появились лица самого разнообразного служебного прошлого… Труднее обстоял вопрос с военными, состоявшими ранее на советской службе»[564].

    Не будучи долго поддержаны другими, первые добровольцы вместе с тяжкими испытаниями, выпавшими на их долю, впитывали в себя презрение и ненависть ко всем тем, кто не шел рука об руку с ними. В Кубанских походах поэтому, как явление постоянное, имели место расстрелы офицеров, служивших ранее в Красной армии… С развитием наступления к центру России… необходимость пополнять редеющие офицерские ряды изменили и отношение — расстрелы становятся редкими и распространяются лишь на офицеров-коммунистов. Изданный в ноябре 1918 г. приказ Деникина, осуждающий непротивление офицеров на советских территориях заканчивался фразой: «Всех, кто не оставит безотлагательно ряды Красной армии, ждет проклятие народное и полевой суд Русской армии — суровый и беспощадный». Впоследствии Деникин признавал, что этот приказ «произвел гнетущее впечатление на тех, кто, служа в рядах красных, был душой с нами. Отражая настроения добровольчества, приказ не считался с тем, что самопожертвование, героизм есть удел лишь отдельных личностей, а не массы… Приказ был только угрозой для понуждения офицеров оставить ряды Красной армии и не соответствовал фактическому положению вещей: той же болотовской комиссии было указано мною не вменять в вину службу в войсках Советской России, «если данное лицо не имело возможности вступить в противобольшевистские армии или если направляло свою деятельность во вред Советской власти». Такой же осторожности в обвинении, такой же гуманности и забвения требовали все приказы добровольческим войскам, распоряжения, беседы с ними»[565].

    Осенью 1919 г. из штаба Главнокомандующего был разослан циркулярный запрос в штабы армий по поводу отношения к офицерам, перешедшим из Красной армии и указывалось на существующую ненормальность сурового к ним отношения. Донским командованием еще в начале 1919 г. было изложено мнение на этот счет, сводившееся к тому, что офицеры белых армий не должны смотреть на своих собратий, принужденных служить в советской армии с точки зрения «непогрешимых судей». Считаясь с принудительной системой службы офицеров в советской России, с террором, с системой заложников и с системой поруки, нужно смотреть на громадное большинство советских офицеров как на лиц, вынужденных к этой службе обстоятельствами[566].

    Поступление в полки офицеров, ранее служивших в Красной армии, никакими особыми формальностями не сопровождалось. Офицеры, переходившие фронт, большею частью отправлялись в высшие штабы для дачи показаний. Таких офицеров было не так много. Главное пополнение шло в больших городах. Часть офицеров являлась добровольно и сразу. а часть после объявленного призыва офицеров. Большинство и тех, и других имели документы о том, что они в Красной армии не служили. Все они зачислялись в строй, преимущественно в офицерские роты, без всяких разбирательств, кроме тех редких случаев, когда о тех или иных поступали определенные сведения. Часть «запаздывающих» офицеров, главным образом высших чинов, проходили через особо учрежденные следственные комиссии (судные).

    Отношение к офицерам, назначенным в офицерские роты, было довольно ровное. Многие из этих офицеров быстро выделялись из массы и назначались даже на командные должности, что в частях Дроздовской дивизии было явлением довольно частым. В Корниловской дивизии пленные направлялись в запасные батальоны, где офицеры отделялись от солдат. Пробыв там несколько месяцев, эти офицеры назначались в строй также в офицерские роты. Иногда ввиду больших потерь процент пленных в строю доходил до 60. В частях Дроздовской дивизии пленные офицеры большею частью также миловались, частично подвергаясь худшей участи — расстрелу[567]. То же свидетельствует и ген. Штейфон: «Офицеры, перешедшие от большевиков или взятые в плен, если они не были коммунистами, решительно никаким репрессиям не подвергались. Все они для испытания назначались рядовыми в строй и после небольшого искуса уравнивались в правах с остальными офицерами полка. Что касается пленных и мобилизованных офицеров, то в своей массе они доблестно воевали, а когда приходилось — умирали»[568].

    С сентября 1918 по март 1920 г. было предано суду (чьи дела дошли до Главнокомандующего) около 25 генералов, из которых 1 был приговорен к смерти (приговор не утвержден), 4 к аресту на гауптвахте и 10 оправдано. Наказание заменялось арестом на гауптвахте и в важных случаях разжалованием в рядовые, причем к декабрю 1919 г. все разжалованные были восстановлены в чинах[569]. Например, генерал-лейтенант Л. М. Болховитинов, как и Сытин, и многие другие, перешедший из Красной армии, был судим и разжалован и послан рядовым на фронт. Свое разжалование он переносил с большим достоинством. В Крыму он был восстановлен в чине[570]. Приказом 29 апреля 1920 г. Врангель освобождал от всяких наказаний и ограничений по службе воинских чинов не только перешедших из Красной армии, но и тех. кто при взятии в плен не оказывал сопротивления.

    Роль офицерства в армии

    Офицеры-добровольцы сражались с исключительным мужеством и упорством, что были вынуждены вполне признавать те их противники, кому приходилось непосредственно встречаться с ними в бою. «В составе Астраханской дивизии (речь идет о бое с пехотной дивизией ген. Виноградова на ст. Гнилоаксайской во второй половине ноября 1918 г.) преобладали офицеры-добровольцы, действовавшие в качестве солдат. Они дрались исключительно упорно: раненые не выпускали оружия из рук, пока в силах были держать его. Руководя боем, я наткнулся на трех раненых офицеров. Обнявшись, они тяжело шагали и из последних сил тянули за собой пулемет «кольт». Увидев меня, они упали на землю, и один из них, раненный в живот, судорожно припал к пулемету. Он успел открыть огонь и убить лошадей подо мной и моим ординарцем. Но мы с ординарцем бросились на них, и развязка произошла очень быстро… Я видел, как офицеры-белогвардейцы, действовавшие в качестве рядовых солдат, с винтовками наперевес бросались на наших кавалеристов, кололи штыками их лошадей… Упорнее и дольше всех дрались гвардейцы личной охраны, защищая штаб корпуса и своего генерала. В плен они не сдавались, каждый дрался, пока мог держать в руках оружие. Все они были вырублены… Начался жаркий бой. Офицеры дрались яростно и в плен не сдавались. Раненые либо кончали жизнь самоубийством, либо пристреливались оставшимися в живых. Особо упорно оборонялись офицеры, сбившиеся у штаба бригады (речь идет о бригаде ген. Арбузова), вокруг черных знамен с двуглавыми орлами»[571]. «Держаться далее в бронепоездах было нельзя. Вооружившись винтовками, штаб корпуса (речь идет о гибели 1-го Кубанского корпуса 21. 02. 1920 г. у Белой Глины) и команды бронепоездов во главе с генералом Крыжановским и инспектором артиллерии генералом Стопчинским во главе по занесенному снегом полю стали отходить от железнодорожного полотна. Они сразу же были окружены красной конницей. Несмотря на совершенно безвыходное положение, белые не сдавались и старались пробиться в степь. Красным хотелось захватить окруженных живыми, но после того, как несколько атак было отбито и они понесли большие потери, пришлось отказаться от этой мысли. Конница отошла, а вперед были выдвинуты пулеметные тачанки, открывшие огонь по кучке белых. В 2–3 минуты огонь скосил всех. Тогда вновь бросилась конница и зарубила тех, кто был еще жив»[572].

    На офицерском самопожертвовании во многом и держалось Белое движение. Этим фактором, главным образом, объясняется то обстоятельство, что малочисленная Добровольческая армия целых три года смогла выдерживать напор многократно превосходящих ее по численности и вооружению красных войск и даже одерживать над ними блистательные победы, пока это превосходство не стало абсолютно подавляющим. «В области военной, — признавал Фрунзе, — они, разумеется были большими мастерами. И провели против нас не одну талантливую операцию. И совершили, по-своему, немало подвигов, выявили немало самого доподлинного личного геройства, отваги и прочего». И — еще определеннее: «В нашей политической борьбе — кто может быть нашим достойным противником? Только не слюнтяй Керенский и подобные ему, а махровые черносотенцы. Они способны были бить и крошить так же, как на это были способны мы[573]. Подчас уважение к мужеству офицеров приводило даже к таким эпизодам. В начале декабря 1919 г. при отступлении от Харькова от 3-го Корниловского полка остался только сводный батальон в 120 ч и офицерская рота в 70 ч. При попытке прорыва через лес батальон был скошен, в живых осталось 16 ч, но когда со штыками наперевес пошла в атаку офицерская рота, донеслась команда: «Товарищи, расступись, офицера идут!», и рота прошла сквозь безмолвный лес[574].

    В начале 1919 г. в Донбассе, когда одни и те же станции, селения и хутора переходили из рук в руки, «пали на поле брани, умерли от ран и болезней или были изранены многие достойнейшие из достойных и храбрейшие их храбрых. Здесь нормально дрались один против десяти, а часто и против двадцати-тридцати. В подкрепление посылались роты в 20 штыков, под станцией Дебальцево взвод офицерский роты в составе семи штыков перешел в контратаку и задержал наступление красных. Все было сделано выше сил человеческих, не жалея себя и выручая соседа. Уже казалось, что больше выдержать нельзя, но доблесть и стойкость добровольцев сделали свое дело, и фронт красных дрогнул»[575]. «Полк офицеров, и это показано на деле, можно было уничтожить измором, огнем, огромной численностью, но отнюдь не разбить его. Для красных один вид наступающих офицеров, одно: «идут офицеры», уже лишал их моральной стойкости»[576]. Командование офицерами частями требовало от офицеров особой отваги, личного примера бесстрашия: «Когда шла в бой офицерская рота, тогда я чувствовал, как пытливо смотрят на тебя около двухсот пар глаз, я понимал тогда немой вопрос: «А каков-то ты будешь в огне?»[577] В ноябре 1920 г. в Крыму был случай, когда отступавшие конные батареи, внезапно остановившись и построившись, подпустили на минимальное расстояние и смели картечным залпом, полностью уничтожив, красную кавалерийскую бригаду. Участник этого боя комментировал его так: «Были офицеры, которые считали главной ошибкой красных то, что они атаковали нас в лоб. Я же думаю, что они не были так неправы. Они ведь судили по себе. Не нужно забывать, что наши солдаты срывали погоны и удирали. Если бы батареи были солдатскими, атака красных имела бы успех. Но батареи были офицерскими, и это изменило все. Офицеры не побежали»[578].

    Трагедия Белой борьбы заключалась в том, что, принимая на себя главный удар, офицерские части несли и наибольшие потери, которые трудно было восполнить равноценным материалом. Их необходимо было сохранить, но, с другой стороны, они были необходимы в бою, и это фатальное противоречие так и не смогло быть преодолено до конца гражданской войны. ген. Юзефович писал по этому поводу: «С правого берега (Дона — С. В.) надо убрать ядро Добровольческой армии — корниловцев, марковцев, дроздовцев и другие части, составляющие душу нашего бытия, надо их пополнить, сохранить этих великих страстотерпцев — босых, раздетых, вшивых, нищих, великих духом, на своих плечах потом и кровью закладывающих будущее нашей родины… Сохранить для будущего. Всему бывает предел… И эти бессмертные могут стать смертными»[579].

    В этом трагедия всех белых армий, но особенно южной. Роль, которую играли офицеры в белой армии и фатальность для нее их потерь были очевидны и для советских историков, указывавших, что «главные причины военного поражения антисоветских армий лежали не в области военного искусства… операции, проведенные ими против Красной Армии с точки зрения военного искусства были образцовыми». Важнейшую роль сыграло на последней стадии борьбы изменение состава белогвардейских армий. Пока армия состояла из сравнительно однородной надежной массы, она побеждала, хоть и была малочисленна. Пусть в начале 1918 г. в Добровольческой армии было всего 5 тыс. чел., но до 70 % их составляли офицеры, а остальные — близкие им по качеству и духу добровольцы. Но стоило только перейти к массовой мобилизации… как процент офицеров упал в 7–8 раз, и армия стала терпеть поражения»[580].

    Понятна и та неистовая ненависть, которую испытывали к офицерам большевики. Показателен такой эпизод. «На перроне валялся изуродованный труп старичка — начальника станции. У него на груди лежали проткнутые штыками фотографические карточки двух молоденьких прапорщиков, сыновей начальника станции… Если так расправлялись большевики с родителями офицеров, то над самими офицерами, взятыми в плен, красные палачи изощряли всю свою жестокость. На плечах вырезывали погоны, вместо звездочек вколачивали гвозди, на лбу выжигали кокарды, на ногах сдирали кожу узкими полосками в виде лампас. Бывали случаи, когда даже тяжело раненных офицеров медленно сжигали на кострах. Видя неминуемый плен, офицеры добровольцы застреливались, или же, если были не в состоянии пошевелить рукой, просили своих друзей пристрелить их во имя дружбы»[581]. Тела офицеров, убитых 19 января 1918 г. у ст. Гуково «были отрыты в ужасном виде, свидетельствовавшем о нечеловеческих пытках, которым подвергли их красные. Шт. — кап. Добронравов был зарыт еще живым»[582]. Офицеры, тяжело раненные с полковником Жебраком в ночной атаке 23 июня 1918 г. под Белой Глиной, были истерзаны и сожжены живыми: «Командира едва можно было признать. Его лицо, почерневшее, в запекшейся крови, было разможжено прикладом. Он лежал голый. Грудь и ноги были обуглены. Красные захватили его еще живым, били прикладами, пытали, жгли на огне. Его запытали. Его сожгли живым. Так же запытали красные и многих других наших бойцов»[583]. В декабре 1918 г. у с. Сергиевка в Ставропольской губ. прапорщики 1-й батареи Степанов и Меньков, взятые в плен, после издевательств над ними, голыми были облиты керосином и сожжены живыми»[584]. И когда Ленин писал, что «неприятель бросает самые лучшие полки, так называемые «Корниловские», где треть состоит из офицеров, наиболее контрреволюционных, самых бешеных в своей ненависти к рабочим и крестьянам, защищающих прямое свое восстановление своей помещичьей власти», то писать подобное про корниловских офицеров, абсолютное большинство которых было из крестьян[585], его побуждала уж поистине «бешеная ненависть».

    Офицеры служили предметом «особого внимания» и разного рода бандитских формирований, особенно махновцев. Долго после смерти брата Махно вымещал свою злобу над тяжело раненными офицерами, попадавшими лишь в таком состоянии в его руки, т. к. каждый строевой офицер предпочитал смерть махновскому плену. После взятия Бердянска махновцы два дня ходили по дворам, разыскивая офицеров и тут же их расстреливая и платя уличным мальчишкам по 100 р. за найденного. В захваченном у Волновахи поезде Махно уничтожил всех, кто хотя бы приблизительно имел сходство с офицерами. Непримиримая ненависть Махно к офицерам оставалась неизменной[586].

    Между тем, офицерам удавалось создавать вполне боеспособное пополнение даже из пленных махновцев (2-й Корниловский полк был сформирован первоначально в основном из этого элемента). «Офицеры жили в казармах и постоянно общались со своими солдатами. Махновцы скоро убедились, что эти «золотопогонники» не страшны — они были молодыми веселыми людьми безо всякого барства и снисходительного отношения высшего к низшему. Большинство корниловских офицеров сами были из крестьянских семейств. Пашкевич и старые корниловцы неустанно вели с махновцами беседы о России, о ее былом величии и теперешнем унижении, о целях и смысле борьбы, начатой Корниловым. Говорили просто, горячо и без всякой внутренней фальши, на что очень чуток русский человек»[587].

    Излишне говорить, что офицеры были цементирующим началом армии. Среди них были, конечно люди разной силы духа, но в целом офицерская масса, сражавшаяся на передовой, отличалась высочайшей надежностью. «Советская пропаганда, — замечал Деникин, — имела успех не одинаковый: во время наших боевых удач — никакого; во время перелома боевого счастья ей поддавались казаки и добровольческие солдаты, но офицерская среда почти вся оставалась совершенно недоступной советскому влиянию»[588]. И это несмотря на то, что многие офицеры были озабочены судьбой и устройством своих семей. Даже семьи терских и кубанских казачьих офицеров, не получавшие регулярно жалования, временами бедствовали[589]. Еще в худшем положении находились семьи тех, кто не имел никакой связи с бывшими тылом армии казачьими областями. В письме Главнокомандующему ген. Врангель писал, что «нам необходимо войти в соглашение с союзниками об эвакуации семей офицеров. Офицер не может хорошо выполнять свой долг, когда он поглощен заботами об участи своей жены и детей»[590].

    Лучшим элементом были офицеры из числа бывших воспитанников кадетских корпусов, которые служили в белых армиях почти поголовно, что вполне подтверждается имеющимися данными по Одесскому корпусу. Из 99 офицеров, окончивших этот корпус и дослужившихся до генеральских и штаб-офицерских чинов, 71 получили их в белых армиях (по 7 в Императорской и болгарской, 6 в польской, 5 в югославской, по 1 в гетманской, грузинской и литовской), из 25 капитанов занимавших штаб-офицерские должности — 11 (12 в Императорской, по 1 в югославской и РОА). Из 235 погибших выпускников корпуса 70 погибли в 1-й Мировой войне, 128 в белых армиях (в т. ч. 56 в 1920 г.) и еще 32 в борьбе с большевиками после гражданской войны. Из 1196 выпускников корпуса в белых армиях служили 446 (из окончивших до 1920 г. включительно 1031-386), т. е. подавляющее большинство тех, чья судьба известна (из прочих 70 погибли в Мировую войну, 53, в т. ч. иностранцы, служили в иностранных армиях: 15 в польской, 13 в Югославской, 12 в болгарской, 8 в грузинской, 3 в гетманской, по 1 в литовской и английской, несколько десятков после корпуса не стали офицерами, а об остальных нет сведений)[591].

    Чинопроизводство и продвижение по службе

    Чинопроизводству в Добровольческой армии, с одной стороны, не придавалось большого значения, а с другой, оно было практически единственным видом наград, ибо на Юге старыми орденами офицеры не награждались, а новый орден Св. Николая Чудотворца был учрежден П. Н. Врангелем лишь 30. 04. 1920 г. (им было награждено 337 чел. [592]). Когда после 1-го Кубанского похода был поднят «больной» вопрос о ненормальности положения, когда младший по службе и в чине является начальником старшего, ген. Марков ответил твердо и решительно: «Мой принцип: достойное — достойным. Я выдвину на ответственный пост молодого, если он способнее старшего»[593]. Этот принцип последовательно проводился и в дальнейшем, в результате чего чины в Добровольческой армии значения не имели. Доминировала должность. Поручики командовали батальонами, а штаб-офицеры и капитаны были в этих батальонах рядовыми[594]. Право таких младших в чине офицеров командовать обусловливалось как тем, что это были люди, наиболее сильные духом, первыми начавшие борьбу, когда многие их подчиненные еще отсиживались вне армии, так и тем, что они обладали уже столь необходимым опытом военных действий, совершенно не похожих на мировую войну. Вот почему главным было старшинство не в чине, а в поступлении в армию. Такой подход отмечается практически везде: «Чины в нашей батарее не играли большой роли. Важна была давность поступления в батарею»[595].

    В первые месяцы борьбы производства в следующий чин почти не практиковались, за исключением производств за отличие в первый офицерский чин юнкеров, кадет и вольноопределяющихся. Первое такое производство последовало 12 февраля 1918 г. в ст. Ольгинской: при выходе в 1-й Кубанский поход все юнкера были произведены в прапорщики, а кадеты старших классов — в «походные юнкера». Тут же всем произведенным были выданы приготовленные еще в Ростове погоны, а кадеты нашили на погоны ленточки национальных цветов по нижнему ранту. По окончании похода, 6 мая, во время парада в Егорлыцкой «полевые юнкера» были произведены в офицеры[596]. Тот факт, что в офицеры производились, как правило, все лица, бывшие к моменту большевистского переворота юнкерами, совершенно закономерен, ибо им оставалось до выпуска не более полутора-двух месяцев, а участие в боях делало такое производство тем более правомерным. Производство в офицеры за боевые отличия кадет приводило к тому, что они затем, когда вновь открылись кадетские корпуса, доучивались там уже в офицерских чинах. В частности, в выпуске 1919 г. Донского корпуса таких было 12 человек, среди зачисленных во вновь открытый Морской корпус в Севастополе бывших морских кадет и гардемарин большинство было уже подпоручиками Корпуса Корабельных Офицеров[597].

    В дальнейшем офицеры производились в следующие чины обычным порядком, но тщательного внимания этому не уделяли, и чинопроизводство носило достаточно случайный характер: одни офицеры довольно быстро производились в соответствии с занимаемыми должностями, другие, на таких же должностях, многими месяцами оставались в прежнем чине. Многое зависело от своевременности представления, сроков прохождения дел в штабах (подверженных многим случайностям) и т. д. Это приводило к тому, что летом-осенью 1919 г., когда в основном налажено было регулярное прохождение документов, офицеры в течение одного дня (или с интервалом в один-два дня) производились в два-три следующих чина. В Крыму, в марте 1920 г. ряд офицеров также были произведены сразу через несколько чинов: в частности, командир 1-го Марковского полка капитан Марченко, командир 1-й батарея Марковской артбригады штабс-капитан Шперлинг стали полковниками[598]. Они с начала войны не производились, хотя и занимали соответствующие посты и считались одними из лучших офицеров в армии. В Гвардейском кавалерийском полку, где к апрелю 1920 г. числилось 200 офицеров, из которых почти никто ранее за время гражданской войны в следующие чины не производился, было сразу произведено 165 производств, 100 переименований офицеров гвардии в следующие чины по армии (некоторые были повышены на два-три чина) и 60 производств вольноопределяющихся в первый офицерский чин, в результате чего в полку оказалось около 70 штаб-офицеров[599].

    Вообще же чинопроизводство для основной массы офицеров осуществлялось примерно с той же интенсивностью, что и в годы мировой войны. Юнкера-артиллеристы, прибывшие в армию в ноябре 1917 г. и произведенные в офицеры в начале 1-го Кубанского похода к концу войны были штабс-капитанами, а некоторые даже капитанами — точно так же, как к 1917 г. были штабс-капитанами и иногда капитанами прапорщики выпуска 1914 г. Большинство остальных офицеров, находившихся на передовой продвинулись на два чина капитаны стали полковниками, подпоручики — штабс-капитанами, и т. д. В то же время офицеры тыловых частей и учреждений, особенно от капитана и выше, зачастую ни разу за войну не производились в следующий чин. То же касалось младших офицеров, не занимавших офицерских должностей, они в лучшем случае к концу войны получали следующий чин. Были и нередкие примеры головокружительных карьер выдающихся добровольческих офицеров «цветных» частей, как, например, знаменитые генералы, командиры Дроздовских полков Туркул, Харжевский и Манштейн, бывшие штабс-капитаны.

    Следует иметь в виду, что в системе чинов белой армии на Юге производились некоторые изменения. В октябре 1918 г. с целью ликвидировать различие между гвардейскими и армейскими офицерами, не имевшее в условиях гражданской войны никакого значения, был упразднен чин подполковника, и все подполковники были переименованы в полковники. В 1919 г. был отменен чин прапорщика, а прапорщики подлежали переименовыванию в корнеты и подпоручики, однако вновь принимаемые в армию прапорщики некоторое время оставались в этих чинах, а не переименовывались автоматически. В 1920 г. в Русской Армии Врангеля чин подполковника был восстановлен, но не только в армии, но введен и для гвардии[600]. В Кубанском казачьем войске был отменен чин подъесаула[601].

    В генералы производство осуществлялось, как правило, только на соответствующих должностях (исключение делалось для некоторых командиров «цветных» полков), и было относительно нечастым явлением, множество полковников, не только занимавших низшие должности, но и командиров полков, так и остались в этом чине. Зато в полковники было произведено множество офицеров — как вследствие отсутствия длительное время чина подполковника, так и потому, что, в отличие от начальников дивизий и корпусов, командиры полков, дивизионов, эскадронов и батарей в условиях гражданской войны менялись очень часто. Поэтому после эвакуации число полковников даже превышало число подполковников.

    Что касается производства в офицеры (в первый офицерский чин), то, за исключением производства «старых» юнкеров, о котором говорилось выше, оно практиковалось сравнительно редко. На тех же основаниях, что во время мировой войны, шло производство вольноопределяющихся, но ввиду обилия офицеров оно не имело особенно широкого распространения. Существовавшие в армии военные училища были с самого начала (с конца 1918 — начала 1919 гг.) ориентированы на полноценный двухгодичный курс обучения мирного времени и первые выпуски сделали в самом конце 1920 г. уже в Галлиполи. С учетом некоторых очень небольших ускоренных выпусков и производств за отличие число произведенных в офицеры едва ли превысит тысячу человек. Сказанное не касается казачьих частей, где за полным исчерпанием запаса офицеров (казачьи области с самого начала были ареной войны и террора, а на освобождаемых территориях казачьих офицеров не было) производство из урядников было основным каналом пополнения офицерского состава. Но в общей сложности число произведенных вряд ли превысило 3 тыс. чел.

    Руководители

    На юге Белое движение располагало наиболее квалифицированными командными кадрами. Среди его основоположников были два Верховных Главнокомандующих, командующие фронтами и армиями в мировой войне. Из лиц, сыгравших ведущую роль на первом этапе борьбы (М. В. Алексеев, Л. Г. Корнилов, А. М. Каледин, А. П. Богаевский, С. Л. Марков, А. И. Деникин, М. Г. Дроздовский, А. С. Лукомский, И. П. Романовский, П. Х. Попов) только Дроздовский был полковником. Среди высших руководителей (командующих и начальников штабов армий, оперативных объединений и командиров корпусов) ВСЮР и Русской Армии (генералы бар. П. Н. Врангель, А. П. Кутепов, А. А. Боровский, С. К. Добророльский, И. Г. Эрдели, В. З. Май-Маевский, А. М. Драгомиров, Л. А. Сидорин, Н. Н. Шиллинг, Я. Д. Юзефович, Я. А. Слащев, Н. Э. Бредов, Д. П. Драценко Б. И. Казанович, В. К. Витковский М. Н. Промтов, П. К. Писарев, Н. П. Ефимов, П. Н. Шатилов, И. Г. Барбович, В. П. Ляхов, И. И. Чекотовский, М. Н. Скалон, П. С. Махров, А. К. Келчевский, В. В. Чернавин, В. Е. Флуг, М. Н. Вахрушев, Е. В. Масловский, П. А. Томилов Ф. Ф. Абрамов, А. П. Гревс, Н. П. Калинин, Г. И. Коновалов, В. Л. Покровский, А. Г. Шкуро, С. Г. Улагай, А. В. Голубинцев, С. Д. Говорущенко, К. К. Мамонтов, Н. Г. Бабиев, И. Д. Попов, А. А. Павлов, А. К. Гусельщиков, В. Г. Науменко, С. М. Топорков, Н. М. Успенский, М. И. Тяжельников, М. И. Хоранов, Крыжановский, Николаев, и др.) лишь треть (притом главным образом те, кто командовал казачьими соединениями) была произведена в генералы в белой армии (к 1918 г. они были полковниками, лишь Покровский капитаном).

    Из лиц, занимавших строевые генеральские должности не выше начальников пехотных и кавалерийских дивизий и бригад (генералы Станкевич, Третьяков, Канцеров, Черепов, Чичинадзе, Тимановский, Корвин-Круковский, Андгуладзе, Сахно-Устимович, Выгран, Дубяго, Зубор, Оленич, Непенин, Шевченко, Колосовский, Теплов, Оссовский, бар. Штакельберг, Шинкаренко, Волховской, Буйвид, Миклашевский, Ревишин, Руднев, Эммануэль, Крейтер, Манштейн, Кельнер, Туркул, Харжевский, Пешня, Скоблин, Шифнер-Маркевич, полковники Блейш, Биттенбиндер, Кочкин, Манакин, Данилов, бар. Притвиц, Самсонов, Силин, Сычев, кн. Авалов и др.) примерно треть имела генеральские чины до 1918 г., а остальные были полковниками и подполковниками (лишь четыре начальника «цветных» дивизий были штабс-капитанами). Но начальники того же ранга, командовавшие казачьими и инородческими соединениями (генералы Султан Келеч Гирей, Афросимов, Борисевич, Ренников, Морозов, Гусельщиков, Постовский, Савельев, Стариков, Агоев, Секретев, Семилетов, Арбузов, Татаркин, Скипетров, Губин, Житков, Ирманов, Туроверов, Косинов, Фицхелауров, Смагин, Смирнов, Лобов, Клочков, Колосовский, кн. Бекович-Черкасский, Анзоров, Аленич, Расторгуев, Гейман, Павличенко, Мамонов, Скляров, Зыков, Семенов, Тихменев, Черячукин, Кравцов, Чернецов, Якушев, Толкушкин, Успенский, Филимонов, Чайковский, Шапринский, полковники Белогорцев, Бутаков, О'Рем, Земцев, Серебряков-Даутоков, Елисеев, Савельев, Скворцов, Лебедев, Муравьев, Дьяконов, Фирсов, Ходкевич, Захаров, Лащенов, Захаревский, Авчинников, Сальников, Позднышев, Рудько, Сутулов, Уваров и др.) в абсолютном большинстве вступили в белую армию полковниками, подполковниками, а то и есаулами.

    Во ВСЮР находилось примерно 2/3 старшего командного состава (от полковника и выше)[602]. При обилии генералов и полковников все штабные, административные и тыловые должности были укомплектованы ими, равно как и военные училища за единичными исключениями возглавлялись генералами производства до 1918 г. (начальниками военных училищ были, в частности, генералы Калачев, Чеглов (Константиновского), Протозанов, Жнов, Зинкевич, Георгиевич (Корниловского), Курбатов, Хамин (Александровского), полковник Ермоленко, генералы Корольков и Болтунов (Кубанского). Высшие чины штаба Главнокомандующего ВСЮР и армий (оперативных объединений) генерал-квартирмейстеры, дежурные генералы, начальники военных сообщений и снабжений (генералы Вязьмитинов, Фирсов, Плющик-Плющевский, Трухачев, Киселевский, Кравцевич, Санников, Тихменев, Бенсон, Месснер, Деев, Вильчевский, фон Зигель, Петров, Масленников, Соловьев, Арцишев, Ветвеницкий, Шуберский, Бресслер, Иванов, полковники Булгаков, Даровский, фон Гоерц, Халецкий) почти все находились в этих чинах до 1918 г., а из начальников штабов корпусов, дивизий и отдельных бригад (генералы Агапеев, Абутков, Георгиевич, Кусонский, Арпсгофен, полковники Ребдев, Бородаевский, Бредов, Ахаткин, Скоблев, Эверт, Лебедев, Иордан, Храпко, Замбржицкий, Даниленко, Егоров, Соколовский, Тарло, Беликов, Ивановский, Александров, капитан Петров) — примерно половина, остальные — как правило, одним чином ниже.

    Наиболее молодым (в среднем) был командный состав «цветных» частей», сыгравших наиболее видную роль в войне. Большинство полковников этих частей (за исключением командовавших ими в первой половине 1918 г.) были в конце 1917 г. капитанами и штабс-капитанами. Командирами полков, не говоря уже о батальонах, назначались офицеры в чине капитана и даже обер-офицеры. Это было следствием особого старшинства по службе в данном добровольческом полку.

    Корниловским полком последовательно командовали полковники М. И. Неженцев, А. П. Кутепов, В. И. Индейкин, Н. В. Скоблин. После развертывания в дивизию последний стал ее начальником, его в 1920 г. сменил генерал-майор М. А. Пешня (начальник штаба — капитан Капнин, потом капитан Месснер), а полками командовали: 1-м — полковники Пешня, Гордиенко (временно — капитан Дашкевич, штабс-капитаны Ширковский, Филипский, Челядинов), 2-м — капитан (потом полковник) Пашкевич и полковник Левитов, 3-м — ес Милеев, капитан Франц и полковник Щеглов (временно — полковник Пух), 4-м — поручик Дашкевич (временно — штабс-капитан Филипский). Среди особо доблестных офицеров капитаны Трошин, Морозов, Бурьян, Натус, поручики Редько, Маншин, Судьбин, подпоручик Бондарь. Корниловскую артбригаду возглавлял генерал-майор (б. полковник) Л. М. Ерогин, дивизионами командовали полковники Ф. П. Королев, С. Д. Гегела-Швили, Ю. Н. Роппонет и П. А. Джаксон, батареями — полковники А. Г. Пио-Ульский, Е. А. Глотов, Поспехов, Я. М. Петренко, В. И. Гетц, Н. П. Бялковский, Халютин, Мальм и капитан Шинкевич. Среди ее выдающихся офицеров — полковник К. И. Мутсо, подполковники Д. А. Смогоржевский, П. А. Корбутовский, поручик А. Попов[603]. Батальонами и ротами командовали младшие офицеры, например, в составе сформированных летом 1919 г. 2-го и 3-го Корниловских полков не было ни одного штаб-офицера (см. табл. 7). Младшие офицеры рот (1–3 на роту) в основном были прапорщиками (в 3-м Корниловском полку из 21–14 прапорщиков, 3 подпоручика и 4 поручиков)[604].

    Марковским полком последовательно командовали: генералы С. Л. Марков, А. А. Боровский, полковники Дорошевич, кн. Хованский, Н. С. Тимановский, генерал-майор Ходак-Ходаковский, полковники Наркевич, Гейдеман, Сальников, А. Н. Блейш, при разворачивании в дивизию ею командовали генерал-майор Н. С. Тимановский (начальник штаба полковник А. Г. Битенбиндер), полковник А. Г. Биттенбиндер, генерал-лейтенант П. Г. Канцеров, полковник А. Н. Блейш, генерал-майор А. Н. Третьяков, генерал-майор В. В. Манштейн; 1-м полком командовали: полковники А. Н. Блейш, Докукин, Слоновский, капитан Марченко, подполковник Лебедев, 2-м — полковник А. А. Морозов, капитаны Д. В. Образцов, Перебейнос, Крыжановский, Луцкалов, полковники Данилов и Слоновский, генерал-майор Гаттенбергер, полковник Кудревич, 3-м — полковник Наумов, капитан Савельев, капитан Урфалов, подполковники Никитин и Сагайдачный; Запасным — полковник Фриде. Среди особо прославившихся марковцев полковники Волнянский и Булаткин. Марковскими артиллерийским дивизионом и (с 4. 04. 1919 г.) бригадой командовали полковник Д. Т. Миончинский, генерал-майор А. Н. Третьяков, полковник П. Н. Машин, ее дивизионами (с 4. 04. 1919 г.) полковники А. А. Михайлов, Ю. Н. Роппонет, А. М. Лепилин, Айвазов, Иванов, Шкурко, батареями — полковники В. П. Левиков, Иванов, Харьковцев, штабс-капитан (подполковник) В. И. Стадницкий-Колендо, штабс-капитан А. С. Князев, поручик (капитан) Н. Боголюбский 1-й, штабс-капитан (полковник) А. А. Шперлинг, капитан Тишевский, штабс-капитан Михно, капитан (полковник) Подъесаулчанников, штабс-капитан Масленников, штабс-капитан (полковник) Ф. А. Изенбек, поручик Жуков.

    Дроздовским полком командовали последовательно ген. В. В. Семенов, полковники М. А. Жебрак-Русанович, В. К. Витковский; после разворачивания полка в дивизию, ею командовали генерал-майоры В. К. Витковский, К. А. Кельнер, А. В. Туркул и В. Г. Харжевский, а полками командовали: 1-м — полковники Руммель, Туркул, Мельников, генерал-майор Чесноков, полковник Петерс, 2-м полковники Звягин, Титов, подполковник Елецкий, 3-м — полковники В. В. Манштейн и В. С. Дрон, 4-м — полковник Тихменев. Дроздовским конным (2-м Офицерским) полком командовали: ротмистр Гаевский, генерал-майор И. И. Чекотовский, полковники Гатенбергер, Барбович, Гаевский, Шапрон дю Ларре, Силин, Кабаров. Дроздовской артбригадой командовал генерал-майор Ползиков, дивизионами — полковники Протасович, Шеин, Соколов и Медведев, конно-артиллерийскими дивизионами — полковники Колзаков и Москаленко, батареями — полковники Нилов, Ягубов, Самуэлов, Туцевич, Чесноков, Косицкий, подполковники Мусин-Пушкин, Гамель, Маслов, Соловьев, Соколов, Абамеликов, Прокопенко, капитан Лазарев.

    Алексеевским (Партизанским) полком командовали: генералы Богаевский и Казанович, полковники П. К. Писарев, кн. А. А. Гагарин (при разворачивании в дивизию, ею командовал генерал-майор А. Н. Третьяков, 1-м полком — капитан П. Г. Бузун, 2-м — кн. А. А. Гагарин), полковник П. Г. Бузун и временно полковник Шклейник, капитан Рачевский и полковник Логвинов.

    Командиры других пехотных полков были до 1918 г. обычно полковниками, реже подполковниками (иногда генерал-майорами) и лишь как исключение капитанами. Из наиболее известных Симферопольским офицерским полком командовали полковники Морилов, Гвоздаков, Робачевский, Решетинский, Белозерским — Радченко и Штейфон, Олонецким — Быканов, Сводно-Стрелковым Гравицкий, л. — гв. Финляндским — фон Моллер и Енько, Кубанским стрелковым Дмитриев, сводным 4-й стрелковой дивизии — Удовиченко, сводным 14-й пехотной дивизии — Зеленецкий, сводными 31-й пехотной дивизии — Смельницкий и Ткачев, сводными 52-й пехотной дивизии — Жуковский и Пархомович, Литовским А. Буяченко, Белостокским — А. Винокуров, Керчь-Еникальским — В. Лосиевский, Апшеронским — Дубяго, Дагестанским — Тиморенко-Кривицкий, Ширванским Камионко, Самурским (Солдатским) — Кельнер, Дорошевич-Никшич, Сипягин, Звягин, Ильин, Зеленин и подполковник Шаберт, сводно-гвардейскими генерал-майоры Тилло и Моллер и полковник Стессель, сводно-гренадерскими полковники Пильберг, Яковлев и Ставицкий, Таганрогским — генерал-майор Черский, полковники А. Куявский и В. фон Эссен, Брестским — подполковник Л. Руссов, Якутским — генерал-майор Бернис, Славянским стрелковым генерал-майор Вицентьев, Сводным Сибирским стрелковым — генерал-майор Бурневич.

    Кавалерийскими полками командовали почти исключительно полковники (Глазенап, Н. А. Петровский, Д. А. Ковалинский, Г. Н. Псиол, Калугин, Лермонтов, Доможиров, Гершельман, М. Мезерницкий, С. П. Попов, Кузьмин, Д. И. Туган-Мирза-Барановский, Антонов, Невзоров, Скачков, Мацылев, А. А. Байдак, И. Глебов, Самсонов, А. А. Трушевский, Д. В. Коссиковский, С. Н. Ряснянский, гр. А. П. Беннигсен, бар. Ф. Н. Таубе, М. Е. Ковалевский, М. А. Смагин, Н. М. Алексеев, Н. М. Гончаренко, Н. Д. Скалон, М. Длусский, Д. С. Мартыновский, С. И. Новиков, Г. А. Доленго-Ковалевский, Тихонравов, Сабуров, Гернгросс, Коссиковский, Псиол, Аппель, Ф. Ф. Грязнов, Апрелев, Кублицкий), иногда генерал-майоры (М. Ф. Данилов, Е. Иванов), причем абсолютное большинство их имели этот чин до поступления в белую армию, меньшая часть была подполковниками (или гвардейскими ротмистрами) и лишь немногие ротмистрами. Офицеры в чине ниже полковника командовали полками редко и только временно (подполковник П. И. Максимов, ротмистры Христинич, А. Н. Шебеко, Г. Г. Раух, поручик Н. А. Озеров и др.).

    Командиры казачьих и инородческих полков (из которых наиболее известны генералы А. Рубашкин, А. Шмелев, Фостиков, полковники Болдырев, Чапчиков, П. Губкин, А. Ружейников, С. Рябышев, Г. Чапчиков, Гамалий, Рудько, Жуков, А. И. Кравченко, Н. И. Малышенко, В. Н. Хоменко, В. Безладнов, Польской, Кандаков, кн. Султан Кадыр Гирей, Мурзаев, Растегаев, И. Литвиненко, Гетманов, Гончаров, Непокупной, Свидин, Муравьев, Жуков, Чекалов, Преображенский, Лопата, Ерохин, Буряк, Шляхов, Айсер, Саппо, Головин, Асеев, Волошинов, Черкезов, Орфенов, Казаков, Штригель, Поссевин, Дикий, Безладный, Галушко, Ануфриев, кн. Крапоткин, Ходзинский, Беликов, Гутиев, Хабаев, Бучевский, Рыбасов, Борисов, Волшанский, Гуцунаев, Крым-Шамхалов, войсковые старшины Дейнега, Закрепа, Несмашный, есаулы Акимов, Соломахин, Б. Ногаец, ротмистры Иванов, Аджиев и др.) и Кубанских пластунских батальонов (полковники Рутковский, Еременко, Погодин, Пята, Наумов, Запольский, Захаров, Староверов, Серафимович, Цыганок, Белявский, Головко, Грищенко, Мазанко) в абсолютном большинстве к началу гражданской войны были войсковыми старшинами и есаулами, полковниками были сравнительно немногие.

    Старшие артиллерийские начальники — инспекторы артиллерии армий, оперативных объединений и корпусов (генерал-лейтенанты Илькевич, Макеев, Неводовский, Репьев, генерал-майоры Лахтионов, Папа-Федоров, Беляев, Бодиско, Стопчанский, Мальцев, полковник Урчукин), как и командиры артиллерийских бригад (генерал-майоры Икишев, Без-Корнилович, Милостанов, Эрдман, Росляков и др.) в подавляющем большинстве были произведены в эти чины в Императорской армии. Командиры артдивизионов и отдельных батарей (генерал-майоры Жуков, Савицкий, Подгорецкий, Шлегель, полковники Пименов, Ефремов, Ильяшевич, Гудима, Плющинский, Абрамовский, Сакс, Шпигель, Казачинский, Белый, Иванов, Белый И., Столбин, Джизкаев, Пашков, Красовский, Островский, Добровольский, Занфиров, Менк, Ржевуцкий, Григорович, Пуржинский, Сазневский, Коптев, Толмачев, Миронич, войсковой старшина Березлов, штабс-капитан Киреев и др.), командиры конно-артиллерийских дивизионов и батарей (генерал-майор Фок, полковники Д. С. Перфильев, М. В. Котляревский, Б. А. Лагодовский, кн. Авалов, Батурский, Трепов, Безладнов, Козинец, Крамаров, Петровский, Сейдлер, Щеголев, Яблочков, подполковник Ф. Гумбин, капитан Ермолов, есаул Антонов и др.) обычно и до гражданской войны находились в этих чинах, за исключением некоторых командиров кубанской казачьей артиллерии, но и те были тогда в чине не ниже есаула.

    Бронепоездными дивизионами командовали генерал-майор Иванов, полковники Зеленецкий, Неводовский, Истомин, Баркалов, Селиков, Гадд, Громыко, Скопин, бронепоездами — полковники Александров, Бурков, Вальрос, Васильев, Гонорский, Гурский, Делов, Журавский, Имшеник-Кондратович, Ионин, Карпинский, Кельберер, Кузнецов, Кунцевич, Лебедев, Лойко, Мокрицкий, Морилин, Огонь-Догановский, Окушко, Положенцев, Саевский, Скоритовский, Соллогуб, Стремоухов, Федоров, Циглер, Шамов, Шмидт, Юрьев, капитан 1-го ранга Потемкин, подполковники Григорьев, Ергольский, Зуев, Каньшин, капитаны 2-го ранга Бушен, Марков, капитаны Блавдзевич, Высевко, Долгополов, Заздравный, Колесников, Коссовский, Костецкий, Лазарев, Магнитский, Молчанов, Муромцев, Недзелькович, Нефедов, Норенберг, Плесковский, Прокопович, Разумов-Петропавловский, Рипке, Савицкий, Сипягин, Скаткин, Смирнов, Харьковцев, Юрьев, старший лейтенант Макаров, лейтенанты Полетика, Чижов, штабс-капитан Вознесенский, поручики Антоненко, Назаров, Шимкевич, подпоручик Лагутин. Среди командиров дивизионов и бронепоездов Донской армии — войсковые старшины И. И. Бабкин и Л. А. Стефанов, капитаны Н. И. Лобыня-Быковский и Киянец, есаул П. А. Федоров, подъесаулы Н. С. Аврамов, С. А. Ретивов, Н. Д. Скандилов, штабс-капитан Попов, сотник К. Н. Фетисов, поручик Воронов.

    Донской артиллерией руководили последовательно генерал-майор И. П. Астахов, полковник Б. А. Леонов, генерал-лейтенант Ф. И. Горелов, генерал-майор (б. полковник) Л. М. Крюков, генерал-майор А. И. Поляков. Инспекторами артиллерии фронтов и групп, командирами дивизионов были генерал-майоры П. А. Марков, И. И. Золотарев, А. Н. Ильин (б. полковник), полковники Н. Н. Упорников, Ф. Ф. Юганов, Д. Г. Баранов (б. войсковой старшина), А. А. Кирьянов, В. М. Марков, О. П. Поцепухов, А. А. Дубовской, В. М. Федотов, Ф. И. Бабкин (б. войсковой старшина), Степанов, Михеев, А. С. Форапонов, А. Ф. Грузинов, А. А. Леонов (четверо последних — бывшие есаулы). Батареями командовали полковники Л. А. Данилов, В. А. Ковалев, А. В. Бочевский, Н. П. Шкуратов, П. И. Кострюков, А. И. Лобачев, Б. И. Туроверов, С. М. Тарасов, В. С. Тарарин, А. В. Первенко, Я. И. Голубинцев, А. А. Брызгалин, И. Ф. Филиппов, И. И. Говорухин (из них 5 были войсковыми старшинами и 4 есаулами), войсковые старшины Свеколкин, В. В. Климов, А. И. Недодаев, А. Н. Пустынников, А. И. Афанасьев, Г. Г. Чекин, Н. А. Горский, А. А. Упорников, Г. В. Сергеев, П. Д. Беляев, П. А. Голицын, К. Л. Медведев, Г. И. Ретивов, М. С. Житенев, А. И. Каргин, А. П. Харченков, А. П. Пивоваров, П. П. Харченков, В. А. Кузнецов, С. Г. Нагорнов, Шумилин, М. С. Житенев, В. С. Голицын, В. М. Нефедов, подполковник Рудницкий (из них 3 бывших есаула и 2 подъесаула), есаулы Г. С. Зубов, П. А. Зелик, В. И. Толоконников, Б. Е. Туркин, А. П. Сергеев, Б. П. Трояновский, С. В. Белинин, Ф. Д. Кондрашев, С. Г. Нагорнов, К. Д. Скляров, Б. А. Родионов, И. А. Мотасов, В. Н. Самсонов, Е. Е. Ковалев, М. И. Еронин, Я. И. Афанасьев, С. М. Плетняков, В. С. Мыльников, Козлов, И. Г. Коньков, капитаны В. Д. Майковский, Р. И. Серебряков, подъесаулы Д. К. Полухин, З. И. Спиридонов, Н. Дондуков, Т. Т. Неживов, А. М. Добрынин, штабс-капитаны Ю. В. Тржесяк, А. Ф. Бочевский, И. З. Поповкин, А. И. Недодаев, сотники Прошкин, Ф. Н. Попов, И. М. Греков, поручик А. А. Мельников, хорунжий К. Д. Тарановский.

    Командиры запасных частей (полковники Гуртих, Булгаков, Стратонов, Юрьев, Шекеров, Юлатов, Баталин, Сычев, Есиев, Кох, Платов, Бакеев, Ступин, Глинский, Левашев и др.), равно как и командиры отдельных инженерных рот (полковники Гротенгельм, Бершов, Бородин, Добровольский и др.) и других технических частей (полковники Дружинин, Краснопевцев, Рар, Шульц, Введенский, Захаров, Гроссевич, Сафонов, капитаны Гартман, Маевский, Нюхалов, поручик Чибирнов и др.) находились в большинстве в своих прежних чинах. То же самое можно сказать о командовании местных бригад и уездных воинских начальниках (генерал-майоры Горский, Краснопевцев, Русинов, полковники Олимпиев, Аджемов, Камов, Захаров, Минаев, Шимановский, Зозулин, Яковец, Евстафиев, Николаев, Моложанов, Миклашевский, Бабенко, Радкевич, Вильке, Худяков, Тарасов, Добрянский, Каплинский, Рагинский, Тер-Саркисов, Смирнов, Байков, Егоров, Иванов, Домбровский, Финютин, Григорьев, капитаны Кутяшев, Матросов), которые назначались из имевшихся в изобилии штаб-офицеров и редко повышались в чине.

    Потери

    Наиболее тяжелые (относительно своей численности) потери Добровольческая армия несла в течение 1918 г., т. е. именно тогда, когда офицеры составляли особенно значительную ее часть. 17 января при большевистском восстании в Таганроге погибло более 300 офицеров и юнкеров, а остальные юнкера 3-й Киевской школы прапорщиков (141 ч) были перебиты 22-го при выходе из города после перемирия[605]. До 50 офицеров и юнкеров было брошено в доменную печь на металлургическом заводе, кроме того, после изгнания большевиков в мае было обнаружено около 100 трупов[606]. При оставлении Ростова и Новочеркасска в лазаретах были перебиты большевиками несколько десятков или сотен раненых, которых не успели вывезти[607]. В частности, из лазарета № 1 Новочеркасска из около 100 было выброшено на улицу 42 чел., из которых большинство зарублено[608]. Учитывая, что за время с начала формирования в армию поступило свыше 6000 ч, а при оставлении Ростова число бойцов не превышало 2500[609], можно считать, что она потеряла не менее 3500 ч. В «Ледяном» походе погибло около 400 чел. и вывезено около 1500 раненых[610]. Раненых, однако, армия, не всегда могла везти с собой. После отхода от Екатеринодара на север около 300 чел. [611] было оставлено в ст. Елизаветинской и еще 200 — в Дядьковской. Почти все они были добиты преследователями. (В Елизаветинской их рубили топорами, причем когда раненые просили не рубить их, а расстреливать, неизменно следовал ответ: «Собаке собачья смерть». Так погибло не менее 69 ч. [612])

    Не менее тяжкие потери понесла армия и во 2-м Кубанском походе (в некоторых боях, например, при взятии Тихорецкой, потери доходили до 25 % состава[613]), и в боях под Ставрополем. В течение 1918 г. погибли и все главные вожди Белого движения, чьими именами были названы полки (31 марта под Екатеринодаром был убит Л. Г. Корнилов, 12 июня под Шаблиевкой С. Л. Марков, осенью в Екатеринодаре умер от тифа М. В. Алексеев, в ночь на 1 января умер от ран М. Г. Дроздовский). До самого конца 1918 г. сохранялась вероятность полного уничтожения армии. В отдельных боях потери исчислялись сотнями и даже иногда тысячами убитых. В Петровском было убито 200 чел и 800 попало в плен, у Чекупников погибло 140. В летних боях у Сосыки, Гуляй-Борисова, Егорлыкской и Целины убито и ранено 1,5 тыс. чел., 7 ноября под Ставрополем погибло до 2,5 тыс. чел… В январе 1919 г. в Прямой Балке и Давыдовке было убито около 1 тыс. чел., 1 февраля много офицеров погибло в рукопашном бою в ст. Иловлинской, 7 апреля в бою за Коростень убито около 300 чел., при взятии Проскурова и Староконстантиновки — 200, при взятии Березовки потери убитыми и ранеными составили 500 чел. [614] и т. д. Более 20 офицеров было убито в поезде на ст. Великоанадоль под Мариуполем, ряд офицеров погиб во время большевистского восстания в мае 1919 г. в Керчи[615]. В начале июня 1919 г. в боях под Царицыным Кавказская армия потеряла 5 начальников дивизий, 3 командиров бригад, 11 командиров полков[616]. 27 сентября 1919 г. севернее ст. Казанской тяжелые потери (почти в половину своего состава) понесла бригада (с высоким процентом офицеров) ген. Арбузова[617].

    Велики были и потери в Орловско-Кромском сражении и при последующем отступлении. 3 ноября 30 офицеров убито в Фатеже, много офицеров погибло 15 ноября в Переяславле, с 14 по 18 ноября у Льгова убито до 500 чел. Дроздовского и Самурского полков. 6 декабря в д. Львовке погиб почти весь штаб корпуса Мамонтова[618]. В бою под Торговой 18–19 февраля 1920 г. погибло до 5 тыс. казаков группы ген. Павлова. Много жертв было при эвакуации Новороссийска. Вот несколько типичных воспоминаний. «Многие офицеры стрелялись тут же в порту»[619]. «Момент пленения нас большевиками не поддается описанию; некоторые тут же предпочитали покончить счеты с жизнью. Мне запомнился капитан Дроздовского полка, стоявший недалеко от меня с женой и двумя детьми трех и пяти лет. Перекрестив и поцеловав их, он каждому из них стреляет в ухо, крестит жену, в слезах прощается с ней; и вот, застреленная, падает она, а последняя пуля в себя…»[620]. «Дорога шла мимо лазарета. Раненые офицеры, на костылях, умоляли нас взять их с собой, не оставлять красным. Мы прошли молча, потупившись и отвернувшись. Нам было очень совестно, но мы и сами не были уверены, удастся ли нам сесть на пароходы»[621]. Из пленных, взятых в Новороссийске, многие были вскоре же расстреляны. «Ночью мы — несколько человек из штаба бригады — разместились в стодоле. Среди ночи сюда привели двух казаков, ограбили их и тут же зверски убили. Мне приказали встать и идти за стодолу, где нас собралось до 20 ч. Отвели в сторону, выругали, приказали стоять на месте, а сами вскинули на руку ружье, дали залп — один, другой. Все попадали, в т. ч. и я»[622]. При наступлении в Северной Таврии в 1920 г. только корпус А. П. Кутепова потерял за три дня 23 % своего состава. Несколько десятков офицеров погибло 24 августа у х. Балтазаровки и т. п. [623] Едва ли не большие потери принесла смертность от болезней, прежде всего от тифа, особенно свирепствовавшего при осенне-зимнем отступлении 1919 г., когда в пути замерзали, занесенные снегом, целые санитарные поезда.

    Косвенно можно судить и по потерям офицеров различных полков Императорской армии. Л. -гв. Преображенский полк, не считая расстрелянных большевиками, только в боевых действиях потерял около 10 офицеров[624], всего в гражданской войне убито 29 его офицеров (в мировой — 42)[625]. Л. -гв. Финляндский потерял 17 офицеров (в мировой 53)[626], л. — гв. Гренадерский — 24 (в т. ч. 19 убито в боях)[627], л. — гв. Московский 26 (в мировой — 56)[628], л. — гв. Измайловский — 37[629], л. — гв. Конный — 23 (в мировой — 12)[630], л-гв. Кирасирский Ее Величества — 22 (в мировую 10)[631], 13-й гренадерский полк — 25 (в мировую 29)[632]. 18-й гусарский полк потерял 13 офицеров (в мировую 11)[633], 1-й гусарский — 19 (в мировую — 8)[634], 10-й гусарский — 21 (в мировую — 14)[635], 14-й гусарский — 14 (в мировую — 13) и в эмиграции к 1932 г. умерло 4[636], 17-й гусарский — 36[637], 3-й уланский — 8[638], 12-й уланский — 25[639]. Л. -гв. Казачий полк потерял погибшими 34 офицера, ранено было 73, заболело тифом 36[640]. Из состава л. — гв. 1-й артиллерийской бригады (70 офицеров к началу революции плюс 5 зачисленных в гражданскую войну) погибло 20 и умерло в эмиграции в 1922–1958 гг. 12[641]. Из состава л. — гв. 2-й артиллерийской бригады погибло 29 офицеров[642]. Гвардейская кавалерия потеряла в общей сложности 178 офицеров (см. табл. 8)[643]. Донская артиллерия потеряла в гражданскую войну 52 офицера (в мировую — 6), в эмиграции к 1. 01. 1936 г. умерло 20[644]. Представляется интересным рассмотреть в изобилии имеющиеся данные о потерях добровольческих частей, в которых процент офицеров был особенно велик.

    Корниловские части. Оборона Ростова в феврале 1918 г. стоила Корниловскому полку 100 ч[645]. Из 18 ч командного состава Корниловского полка (до командиров рот), вышедших в 1-й Кубанский поход, за войну погибло 13[646]. В начале штурма Екатеринодара полк имел 1000 штыков и пополнился во время боя 650 ч кубанцев, после штурма полковник Кутепов принял его в составе 67 ч (потери в 1583 ч)[647]. Всего за поход он потерял 2229 ч (теряя в отдельных боях от 6 до 60 ч, в двух наиболее крупных — под Кореновской и переходе через р. Белую — 150 и 200[648]. В первом же бою под Ставрополем полк потерял до 400 ч, к 1 ноября в нем осталось 220 ч, а через несколько дней — 117[649]. За 2-й Кубанский поход полк трижды сменил состав, с начала его до 1. 11. 1918 г. он потерял 2693 ч[650]. С 1 января по 1 мая 1919 г. в 57 боях в Донбассе полк также переменил полностью три состава: при средней численности в 1200 ч убыло 3303 ч, в т. ч. 12 командиров батальонов (2-й батальон потерял 6 и остальные по 3), 63 командира рот (3-я — 9, 9-я — 8, 1-я — 7, 6-я — 6, 8-я,11-я, и 12-я — по 5, 5-я и 10-я — по 4, 2-я и 4-я по3) и 683 офицеров, служивших в качестве рядовых[651]. В Орловско-Кромском сражении 1-й Корниловский полк потерял 750, 2-й — 1560 и 3-й — 646 ч[652]. Около 6. 12 в лесах северо-восточнее Змиева полностью погиб 3-й Корниловский полк и 6-я батарея[653]. В первый день наступления под Ростовом 8 января 1920 г. Запасный Корниловский полк потерял 200 ч[654]. В марте 1920 в ст. Шкуринской был почти полностью уничтожен 4-й Корниловский полк[655]. 17 июня 1920 г. под Б. Токмаком 2-й Корниловский полк потерял убитыми 6 офицеров и 4 солдат и раненными — 51 офицеров и 58 солдат, 16 августа у Верхних Серогоз ранено 23 офицера и 56 солдат (соотношение потерь говорит за себя)[656]. 1-й Корниловский полк 31 июля 1920 в бою за Куркулак потерял 61 офицера и 130 солдат — четверть состава, а общие потери дивизии за время боев у Б. Токмака достигали 2000 ч. В конце августа, после того, как она почти полностью полегла на проволочных заграждениях у Каховки, в 1-м полку осталось 107 ч, во 2-м 120 и в 3-м — 92 человека[657]. 2-й Корниловский полк потерял в бою у Любимовки 111 офицеров и 327 солдат, а всего в Каховской операции за семь основных боев — 804 чел.; вся дивизия — примерно 3200 ч[658]. 26 сентября на Днепре из 1-го батальона 2-го полка было зарублено 68 и пленено 80 ч. Известны точно и общие потери корниловцев (см. табл. 9), из которых явствует, что в их рядах погибло 5347 офицеров и классных чинов[659].

    Марковские части потеряли до 1-го Кубанского похода несколько сот ч: уже под Кизитеринкой погибло около 20 офицеров, а всего при взятии Ростова около 150 (в т. ч. до 40 убитых), 11 января 1918 г. взорвали себя окруженные у Матвеева Кургана 18 ч команды подрывников отряда Кутепова, 19 января 1918 г. у ст. Гуково из 2-й роты 1-го Офицерского батальона из 35 ч осталось 7, всего отряд Кутепова потерял более 110 ч, при выходе из Ростова гвардейская рота потеряла 16 ч, всего до 600. В 1-м Кубанском походе под Выселками и Кореновской марковцы потеряли до 200 ч при 45 убитых, под Екатеринодаром около 350 (около 80 убитых и до 50 пропавших), т. е. 50 % состава, у ст. Медведовской — до 75 (15 убито), у Лежанки — 20 апреля — до 50 и 21-го более 100 (15 убито), у Сосыки — около 100 чел., всего за поход — около 1175 ч (из которых около 300 убитыми и до 80 пропавшими)[660]. Во 2-м Кубанском походе 25. 06 у Кагальницкой полк потерял 400 ч в т. ч. около 80 убитых, (по другим данным 317, в т. ч. 31 убит[661]), причем почти все потери пришлись на три чисто офицерские роты — 305 (около 65 убитых), 6. 07 под Екатериновской до 350 (в т. ч. 150 — офицерские роты), а всего за неделю — до 500. В боях под Армавиром 13. 09 — около 350, 14. 09 — до 250, 19. 09 — свыше 150 (из них 7-я офицерская рота до 100 при 24 убитых), 2. 10 — свыше 200, 13. 10 — свыше 300, а всего до 2000 ч. В начале ноября под Ставрополем — до 500, в зимних боях в Ставропольской губ. 16. 12 у с. Грушевка 20 офицеров и 6 солдат, а всего 2200 ч. За весь же 1918 г. (не считая потери до 1-го Кубанского похода) марковские части потеряли более 10 тыс. человек[662].

    В Донбассе 20. 01. 1919 г. у ст. Доломит одна из офицерских рот полка потеряла до 40 ч, к концу января за 9 дней полк потерял до 300 ч, в начале февраля одна 1-я рота — 60 (20 убиты), а всего за четыре месяца боев до начала мая — до 2000 ч. При начале майского наступления марковцы потеряли 150 ч, а к июню — до 300. За год существования к июню 1919 г. 7-я офицерская рота потеряла около 120 (20 % потерь) убитыми, раненными по 2 и более раза до 300, по 1 разу — около 160, пропавшими 5–6 офицеров, 30 остались полными инвалидам, и только один офицер ни разу не был ранен. 1-й Марковский полк с 6 по 27. 08 потерял до 800 ч, при взятии Волчанска 2-й Марковский полк потерял к 20. 08 около 100 ч, атака Корочи стоила марковцам 260 ч (60 убито). В начале наступления 31. 08 1-й Марковский полк потерял до 80 ч, при наступлении на Ливны к 20. 09 1-й полк потерял 800 ч, 2-й — свыше 200, 21. 09 1-й батальон 2-го полка потерял 550 ч (от офицерский роты остался 21 офицер), всего за 5 дней 2-й полк потерял до 1500 ч; в конце сентября ликвидация прорыва красных стоила ему еще 1000 ч, в боях 7–8 октября потери составили до 400 ч, при обороне Ливен к 15. 10 комендантская рота 1-го полка потеряла 117 ч, из состава офицерский роты 2-го полка было убито 50 офицеров, а один из его батальонов потерял 125; всего 2-й полк потерял до 500 ч. 29. 10 одна из рот 1-го полка потеряла до 100 ч, весь полк с 7 по 31 октября — до 2000, с 4 по 10 ноября — 200, 3-й полк при отступлении в первую декаду ноября потерял до 500 ч. При окружении дивизии 18. 12 в с. Алексеево-Леоново она потеряла около 500 ч убитыми, в течение всего 1919 г. она потеряла свыше 10 тыс. человек, а при обороне ст. Ольгинской 13–17 февраля 1920 г. при новом разгроме дивизии — до 1000 ч, всего же у Ейска, Ростова и Ольгинской — до 1500 (в т. ч. 500 раненых), причем среди офицеров потери достигали 50 % — до 275 ч (во 2-м полку из 125 осталось 50). В Крыму при штурме Перекопа 3. 04. 1920 г. 3-й батальон 3-го полка потерял 42 ч, 4. 04 1-й полк — до 60, один день боя 25. 05 стоил дивизии до 600 ч, 13. 07 у Янчекрака 1-й полк потерял до 400 ч, в непрерывных боях с 12. 07 до 20. 08 дивизия потеряла до 2000 ч, в заднепровских боях 25. 09-2. 10-500, у Днепровки 14. 10-800 (в т. ч. 300 ранено), 16. 10 у с. Б. Белозерка — более 200, у с. Н. Григорьева — 100, 21. 10 в Геническе — 750, всего в последних боях в Северной Таврии до 1850, плюс запасные батальоны потеряли до 1500 ч[663]. Из состава Марковской артиллерийской бригады за войну по неполным данным (особенно в отношении умерших) было убито и умерло от ран 66 офицеров (4 полковника, 5 капитанов, 2 штабс-капитана, 18 поручиков, 16 подпоручиков и 21 прапорщик), 30 юнкеров и кадет, 2 сестры милосердия и 59 нижних чинов, от болезней умерли 30 офицеры (2 полковника, 3 капитана, 5 штабс-капитанов, 5 поручиков, 10 подпоручиков, 4 прапорщика и 1 врач) и 6 солдат[664]. Общие потери марковцев исчисляются до 30 тыс. чел. кровавых потерь, в т. ч. 20 % — 6 тыс. — убитыми, кроме того 1–2 тыс. дезертиров, несколько сот без вести пропавших и несколько тысяч пленных[665].

    Дроздовские части. Потери дроздовцев за поход Яссы-Дон были незначительны, но 21 апреля 1918 г. в бою за Ростов они потеряли 82 ч. [666] В начале 2-го Кубанского похода 2-й Офицерский (Дроздовский) полк в бою под Белой Глиной в ночь на 23 июня 1918 г. потерял около 400, в т. ч. до 80 офицеров было убито[667]. В июле за 10 дней боев дивизия потеряла 30 % состава[668]. С 16 августа за месяц боев дивизия потеряла около 1800 ч, т. е. более 75 % своего состава[669]. 28. 01. 1919 г. к северу от Бахмута погибла дроздовская офицерская рота, убито 37 офицеров[670]. 9. 01. 1920 г. 1-й Дроздовский полк потерял около 70 ч, при взятии Ростова 9. 02 — около 220 ч (6 офицеров убито)[671]. В десанте на Хорлы дивизия потеряла 575 ч. [672] 29. 06 3-й Дроздовский полк потерял 103 ч (25 убито), 31. 07 под Гейдельбергом 1-й Дроздовский полк потерял более 300 ч, 14. 08 у Андребурга дивизия потеряла 100 ч, 4-й Дроздовский полк 14. 10 у Ново-Григорьевки — около 200 ч. [673] Дроздовский (2-й Офицерский) конный полк за 14 мая 1919 г. потерял 71 ч, 5 июня — 87, 2. 11. 1919 г. у Жуковки — 50 ч, 19. 10 1920 г. у Отрады 30 ч. [674] Этот полк, каждый эскадрон которого в 1918 — первой половине 1919 гг. на три четверти состоял из офицеров, потерял за войну убитыми и ранеными до 2 тыс. чел. [675] Из состава 7-й (3-й) дроздовской гаубичной батареи за войну погибло 24 ч, в т. ч. 14 офицеров[676]. В Северной Таврии при ее обычном составе в 19 офицеров выбыло 15[677]. Общие потери дроздовцев исчисляются в 15 тыс. убитых и 35 тыс. раненых[678]. Среди убитых было свыше 4,5 тыс. офицеров[679].

    Алексеевские части. Под Екатеринодаром Партизанский полк потерял 500 ч, 2–3. 07. у Песчанокопской — около 300[680], под Ставрополем только в 1-м (офицерском) батальоне осталось из около 600 30 ч[681]. Потери Алексеевской бригады в десанте на Геническ составили 340 ч. [682], по другим данным 80[683]. Гренадерский батальон Алексеевского полка целиком погиб 2. 08. 1920 г. при десанте на Кубань (убито и зарублено в плену более 100 чел.)[684]. При отходе в Крым у с. Богдановки 15 октября полностью погибли все обозы, лазарет и нестроевые команды полка, а из полка осталось не больше роты[685].

    Симферопольский офицерский полк в боях против банд Махно терял десятки человек: 22. 08. 1919 г. — 88 ч (32 офицера), 23. 08–38 (18 офицеров), 24. 08–92 (44 офицера, в т. ч. 10 убито, и 48 солдат, в т. ч. 8 убито), всего же у ст. Помощной полк потерял 218 ч (34 убито). 30. 08 полк потерял 16 офицеров (3 убито) и 17 солдат, 9. 09–86 (в т. ч. 47 офицеров, из которых 5 убито и 4 пропало), 13. 09–40 (15 офицеров), 14. 09-233 ч, в т. ч. 148 убито, из них 60 офицеров и 85 ранено, из них 30 офицеров). Всего же бои против Махно с 22. 08 по 14. 09 стоили полку 635 ч — 208 убито (87 офицеров), 416 ранено (178 офицеров) и 11 пропало (5 офицеров)[686].

    Другие части. Сводно-Гвардейский полк (обычного солдатского состава) в бою 2 октября 1918 г. под Армавиром потерял половину своего состава — около 500 ч, было убито 30 офицеров[687]. Киевское (Константиновское) училище в Кубанских походах потеряло около 100 офицеров и юнкеров, 15. 01. 1920 в бою на Перекопе — 87 ч (в т. ч. 3 офицера и 29 юнкеров убито), в боях в Кубанском десанте в августе 1920 г. было убито 2 офицера и 25 (или 38) юнкеров, ранено — 9 и 101 и без вести пропали 4 юнкера и 5 солдат[688]. Всего с января 1919 г. училище потеряло убитыми 4 офицеров и 64 юнкера и ранеными 9 и 142 соответственно[689]. Кубанское военное училище потеряло убитыми в Кубанском десанте 2 офицеров, врача и 27 юнкеров, ранеными — 4 офицеров и 52 юнкера[690]. 7-я пехотная дивизия в боях 16–17. 06. 1919 г. под Царицыном потеряла убитыми и без вести пропавшими 29 офицеров (на 74 солдата) и ранеными 59 (на 199 солдат)[691]. Белозерский полк за три месяца летних боев 1919 г. потерял 4000 ч[692]. На ст. Абганерово в январе 1920 г. понесла огромные потери Сводно-гренадерская дивизия, 22 февраля, попав в окружение, погибли почти все ее оставшиеся офицеры. Сводно-стрелковый полк в Генической операции потерял 150 ч[693].

    Кавалерийские части. 1-я конная дивизия за август и сентябрь 1918 г. потеряла 260 офицеров и 2460 казаков — почти 100 % своей численности[694]. Сводно-горская дивизия 23. 08. 1919 г. потеряла 40 ч (3 офицера убито)[695], 1-я бригада 5кк 28. 11. 1919 г. имела 146 шашек, 29-го после пополнения 206, а 2. 12-141; в рапорте командира корпуса говорилось: «При столь ограниченном пополнении и числе рядов кадры офицерского состава гибнут, незаметно исчезают. Примером этому может служить Стародубовский дивизион сводного полка 12кд, где из 24 кадровых офицеров осталось 12 (4 ранено и 8 убито)»[696]. В бою под Егорлыкской 17. 02. 1920 г. гвардейская кавалерия потеряла половину своего состава: из 20 офицеров 10 убиты и 2 ранено[697]. Почти полностью погиб возглавлявший атаку конно-офицерский полк. У Белой Глины 21 февраля 1920 г. погиб весь штаб 1-го Кубанского корпуса, в т. ч. около 70 офицеров[698]. Почти полностью погиб на Перекопе в ночь на 3 апреля 1920 г. сводный гвардейский эскадрон, находившийся в Крыму: 4 офицера убито, 1 ранен и 1 пропал без вести[699]. Туземная дивизия 30 мая 1920 г. потеряла зарубленными 200 ч[700].

    Общее число офицеров, убитых в белой армии на Юге, можно определить, исходя из потерь «цветных» частей. Как явствует из приведенных выше данных, численный состав корниловцев, марковцев, дроздовцев был примерно одинаков. Потери убитыми корниловцев и дроздовцев исчисляются в 14 и 15 тыс. чел., причем для корниловцев известно точное число офицеров — 5,3 тыс. Потери марковцев несколько ниже, но зато в марковских частях была выше доля офицеров (в корниловских и дроздовских она была одинакова), причем изначально, в 1918 г., когда потери были наибольшими, это были чисто офицерские части. Таким образом, в рядах этих трех «цветных» дивизий погибло примерно 15 тыс. офицеров. С алексеевцами и другими добровольческими частями (численность которых, вместе взятых, равна каждой из трех дивизий) — 20 тыс. Гвардейские и кавалерийские полки Императорской армии, возрожденные на Юге, потеряли по 20–30 офицеров, т. е. всего примерно 2 тыс. В других пехотных частях ВСЮР и Русской Армии офицеров было немного, как и в казачьих войсках. Очень сильно насыщены офицерами были артиллерийские, бронепоездные и другие технические части (от трети до половины состава), но они несли сравнительно меньшие потери. Поэтому общее число убитых офицеров едва ли превысит 30 тыс. С потерями от болезней — до 35–40 тысяч[701].

    Судьбы офицерства на Юге

    Чтобы прояснить судьбы офицеров армии, следует также определить число попавших в плен. В первый период войны — практически в течение всего 1918 г. в плен обычно не брали, особенно офицеров. Захваченных тут же расстреливали, часто — после диких издевательств. В дальнейшем, особенно после того, как начались мобилизации офицеров в Красную Армию, тех, кто не был после пленения сразу же убит, стали иногда отправлять в тыл, а некоторых даже пытались привлечь на службу в красные части. Иной раз в плен попадали целые группы офицеров, но в условиях весенне-летнего наступления 1919 г. такие случаи были крайне редки, а до того, как уже говорилось, их в большинстве случаев расстреливали. Так что до осени 1919 г. речь может идти лишь о нескольких десятках человек.

    Значительные потери пленными ВСЮР стали нести лишь осенью 1919 г. Например, 11 октября у д. Каменец-Мелихово попали в плен 70 офицеров Самурского полка, 17-го у д. Себякино — 44 чел. 2-го Корниловского, 20-го у д. Столбище — 31 чел 1-го Дроздовского, 26-го в Кромах — 200 3-го Марковского, 3 ноября в Ливнах — около 300 чел, 6-го у с. Сабурова — более 2000 из Корниловской дивизии. В боях под Льговом Дроздовские и Самурский полки потеряли пленными около 1700 чел, 15-го у разъезда Васильевке в эшелоне было захвачено 70 офицеров, в районе Касторного 15-16-го в плен попало около 3000 чел, 18-29-го у д. Танюшкино — 117 офицеров, 24-го у Обояни — до 1000 чел, 1 декабря в районе деревень Красное и Роково несколько сот чел 31-й пехотной дивизии, в д. Сухая Солодина в тот же день 570 чел 1-го Корниловского полка и т. д. Правда, среди этих пленных офицеров было очень мало. Южным фронтом Красной Армии с 20 октября по 20 ноября 1919 г. было взято в плен всего 300 офицеров (при 7367 солдатах)[702]. При окружении Марковской дивизии 18 декабря в с. Алексеево-Леоново в плен попало 67 офицеров и около 400 солдат[703]. К 10 января 1920 г. Южным фронтом было взято 40450 пленных, Юго-Восточным — 20550, всего красными с 19 ноября по 10 января — 61 тысяча[704]. Учитывая, что офицеры составляли среди плененных в боевых условиях менее 5 % (составляя в составе боевых частей около 10 %), речь может идти примерно о 3 тыс. пленных офицеров (больший процент — 10–12, они составляли, как будет показано ниже, среди взятых на побережье при эвакуации крупных городов, набитых тыловыми учреждениями).

    Особенно много попало в плен в начале 1920 г. при агонии белого фронта на Юге. Хорошо известны трагические последствия бездарно проведенных эвакуаций Одессы и Новороссийска, в которых скопились почти все отходящие белые части. 29–30 января 1920 г. 730 чел. было захвачено в Херсоне и Николаеве, в Одессе 7 февраля попали в плен 3 генерала, около 200 офицеров и 3 тыс. солдат (в т. ч. 1500 больных и раненых)[705]. Из отошедшего из Одессы Овидиопольского отряда (16 тыс., в т. ч. много беженцев) в Румынию удалось перебраться 127 чел. [706] Много офицеров было захвачено в Екатеринодаре (на следующий же день по занятии его красными была проведена регистрация), но часть из них сразу зачислена в армию[707]. В конце марта при эвакуации Новороссийска в плен попало 22 тыс. чел., (в основном кубанские и донские части (старших кубанских офицеров — командиров полков, батарей и пластунских батальонов было до 80 чел. при 5 генералах[708]). Советские источники приводят цифру 2500 офицеров и 17 тыс. солдат и казаков[709].

    Действовавшие против Астрахани части ген. Драценко, отошедшие в Петровск, и Каспийская флотилия эвакуировались в Баку, но ввиду неприязненного отношения азербайджанских властей почти вся флотилия с частью других офицеров ушла в Энзели. Оставшиеся в Баку офицеры были захвачены красными, частью расстреляны, частью отправлены в лагеря[710]. Всего при крушении ВСЮР попало в плен 182895 чел., в т. ч. на Украине с 13 января по 12 февраля 19318 и на Дону, Кубани и Северном Кавказе с 14 февраля по 2 мая 163577[711]. Некоторые потери пленными были в ходе весенне-осенней кампании 1920 г. Например, 16 апреля у Перекопа попало в плен 100 чел, осенью при обороне Юшуньских позиций — тоже до 100. 30 мая Туземная дивизия потеряла пленными 600 ч. [712] У Днепровки 13–14. 10 по советским данным Марковская дивизия потеряла пленными 1000 ч (по белым — всех потерь было 800, в т. ч. 300 раненых)[713]. Таким образом, в плен (главным образом за счет тех, кто не смог эвакуироваться) попало к осени 1920 г. около 7 тыс. офицеров.

    Эвакуация из Крыма была проведена образцово, в полном порядке. Всем желающим заранее было предложено остаться. Не успели погрузиться только некоторые небольшие арьергардные отряды. Выше указывалось, что в Крыму было всего 50 тыс. офицеров. Как явствует из сведений об эвакуированных (см. последнюю главу), из примерно 150 тыс. эвакуированных военнослужащих было примерно 70 тыс., и это вполне согласуется с тем, что в армейских лагерях, после того, как все излишние штаб-офицеры, больные, раненые и престарелые были отпущены из армии, разместилось 56,2 тыс. чел., из которых офицеров могло быть до 15 тыс. (учитывая, что к 1925 г., когда в армии осталось 14 тыс., офицеров из них было 8 тыс.). Отпущено в Константинополе было, следовательно 14 тыс. — в большинстве офицеров. Всего, стало быть, из Крыма эвакуировалось до 30 тыс. офицеров, и около 20 осталось в Крыму. Кроме того, после Одессы и Новороссийска за границей осталось около 15 тыс. офицеров, и около 3 тыс. нелегально вернулись в Россию. Таким образом, общее число офицеров в белой армии складывается из: 1) 45 тыс. эмигрировавших (15 до осени 1920 г. и 30 из Крыма), 2) до 30 тыс. оставшихся в России (около 7 тыс. пленных до осени 1920 г., около 20 тыс. оставшихся в Крыму, и около 3 тыс. вернувшихся в 1920 г.), 3) 35–40 тыс. погибших. Всего, следовательно через ряды армии прошло примерно 115 тысяч офицеров.

    Север

    На Севере источником белой армии послужили в основном три группы офицеров: 1) члены тайных белых организаций, 2) служившие в местных красных частях, 3) местные уроженцы, проживающие в сельской местности. Ведущая роль в организации белых сил на Севере принадлежала капитану 2 ранга Г. Е. Чаплину, члену руководства одной их офицерских организаций в Петрограде. В конце мая 1918 г. во главе 20 офицеров он выехал в Вологду, а затем в Архангельск, где по соглашению с союзниками приступил к подготовке антибольшевистского переворота. Из офицерства ему сразу же удалось привлечь к работе молодой состав (большинство же старшего в это время уклонилось от нее), и вскоре организация («Союз возрождения России») насчитывала около 300 ч. 12 офицеров было направлено в Шенкурский уезд, где возглавили крестьянское восстание. Практически все служившие у красных офицеры были настроены антибольшевистски (флотом командовал контр-адмирал Н. Э. Викорст, начальником штаба красных войск в Архангельске был полковник Н. Д. Потапов, начальником оперативного отделения полковник кн. А. А. Мурузи). Но со старшими начальниками Чаплин пока не входил в сношения, боясь подвести их[714]. В ночь с 1 на 2 августа организация Г. Е. Чаплина (до 500 чел.) свергла большевистскую власть в городе, где вскоре высадились союзные войска. В перевороте принимали участие во главе своих подразделений служившие в красных частях офицеры — как члены организации Чаплина, так (например, ротмистр А. А. Берс с 12 своими офицерами) и не связанные с ней.

    В Мурманске создание белых частей было тесно связано с формированием частей против пронемецки настроенных финнов и высадкой союзных войск в Мурманске 6 марта, чему способствовали служившие у красных ген. Н. И. Звегинцев (командующий войсками района) и старший лейтенант Г. М. Веселаго. После перехода Мурманска под власть Северного правительства им пришлось подвергнуться нападкам, но, по мнению ген. Марушевского, «они сделали в крае больше, чем все те, которые работали после и не удержали края в руках». С занятием Мурманска появилась возможность организации регулярных частей, тем более, что командные кадры в лице находившихся в Мурманске офицеров имелись. В ноябре 1918 г. Звегинцева сменил полковник Нагорнов[715]. К тому времени в Северном крае уже действовали партизанские отряды под руководством офицеров-фронтовиков из местных уроженцев. Таких офицеров, в большинстве выходцев из местных крестьян, как, например, братья прапорщики А. и П. Бурковы, в Северной области было несколько сот человек. Большинство их было настроено резко антибольшевистски, и борьба носила довольно ожесточенный характер. Так что кадровая база для создания армии имелась и тут. Кроме того, в Карелии, с территории Финляндии, действовала Олонецкая добровольческая армия.

    Формирование белой армии на Севере проходило политически в наиболее трудной обстановке, поскольку здесь она создавалась, во-первых, в условиях засилья левых элементов в политическом руководстве (достаточно сказать, что правительство ожесточенно противилось даже введению погон[716]), во-вторых, Север был единственным местом, где присутствие «союзных» войск имело реальное военно-политическое значение, и где «союзные» представители (поддерживавшие «демократические», т. е. эсеровские, власти) могли оказывать прямое воздействие на события. Присутствие английских и других войск вносило (как будет показано ниже) дополнительные сложности и в организацию армии.

    При формировании армии пришлось столкнуться с нежеланием молодого офицерства, вышедшего из белых организаций, становиться под начало служивших у красных старших офицеров (хотя их деятельность принесла не меньшую пользу общему делу), и последние на первом этапе не получили командных должностей. Многие штаб-офицеры, убедившись, что Север обречен на второстепенную роль в войне, уехали в Сибирь и в Добровольческую армию[717]. Первое время не было возможности планомерно вести формирование армии, так как наскоро сколоченные части под командой первых попавшихся офицеров приходилось сразу же посылать на фронт. Первые добровольческие отряды были почти целиком офицерскими[718]. Так, в первые же дни рота и батарея почти сплошь офицерского состава под началом капитана А. П. Орлова и подполковника П. А. Дилакторского были брошены на Двинское направление (1-й Русский экспедиционный отряд). Кроме того, одновременно с формированием Г. Е. Чаплиным русских частей, велась запись в созданный англичанами и руководимый английскими офицерами Славяно-британский легион, а также в аналогичную французскую часть, куда поступило немало русских офицеров[719]. Вследствие эсеровского характера первого правительства Северной области призываемые им русские офицеры предпочитали идти рядовыми в эти формирования, чем офицерами в русские части с нездоровыми моральными условиями режима образца лета 1917 года, получившего наименование «керенщины»[720].

    Славяно-британский легион не представлял собою строевой части в строгом смысле этого слова. К нему относились все те офицеры, которые поступили на английскую службу с фиктивными английскими чинами. Все они носили английскую форму, за исключением лишь герба на фуражке, и имели отличительные знаки английских офицеров. Вместе с тем они не имели никаких прав на продолжение службы в английской армии и связаны были особыми контрактами. К этому же легиону относились некоторые русские части, как артиллерийский дивизион подполковника Г. А. Рождественского и отряд ротмистра А. А. Берса. Французский иностранный легион представлял собою одну роту, наполовину состоявшую из поступивших рядовыми русских офицеров. Таким образом, часть офицеров находилась в распоряжении русского (мобилизованный в Архангельске полк, военное управление и добровольческие отряды под Шенкурском и на Двине), часть — английского командования (Славяно-британский и французский легионы, отряд Берса и обучаемые в английских военных школах). «Кроме того, по городу бродило много людей в лохмотьях, и среди них можно было угадывать чутьем также бывших представителей великой армии»[721].

    Организация

    Северный фронт включал Мурманский и Архангельский фронты. Последний в конце 1918 г. состоял из 7 направлений: 1) долина Онеги (формирующийся батальон), 2) железная дорога на Вологду, 3) долина Емцы и Средь-Мехреньги (крестьянский партизанский отряд), 4) Шенкурск (отряд Берса из 200 ч и формирующийся батальон), 5) Двина (добровольческий офицерский отряд в 200 чел.), 6) долина Пинеги (группа партизан), 7) долина Мезени (отряд в 50 чел.). В Архангельске находились еще батальон, прибывшая через Англию рота из бывших пленных, полэскадрона, автомобильная рота, 2 саперных взвода и артиллерийский дивизион. С марта 1919 г. находившиеся на фронте разнородные части (1-й Архангелогородский и 2-й Мурманский пехотные полки, Русский офицерский легион, отряд полковника Груздева, Онежский отряд, 1-3-е отдельные батальоны, Особый пограничный батальон крестьянские партизанские отряды и др.) стали сводиться в объединенные в бригады полки единой нумерации (1-15-й Северные стрелковые) двух, а потом трехбатальонного состава[722]. Кроме того, существовали артиллерийская школа Северной области, телеграфно-телефонная школа службы связи войск Северной области, Архангельская пулеметная школа, Архангелогородский запасный стрелковый полк, Арханегельская местная бригада, Национальное ополчение, 1-й автомобильный дивизион, Северный драгунский дивизион, батальон Шенкурских партизан, Мурманский авиадивизион, 1-4-й артиллерийские дивизионы, отдельные: траншейная мортирная, тяжелая и легкая полевые батареи, 1-3-я инженерные роты, отдельный рабочий батальон, 1-2-я железнодорожные роты. В оперативном отношении войска делились на имевшие свои штабы районы (основу каждого из которых составляла, как правило, стрелковая бригада): Мурманский, Архангельский, Железнодорожный, Двинский, Онежский, Печорский, Пинежский и Мезенский[723].

    Мобилизация первых трех месяцев дала в Архангельске около 4 тыс. штыков[724]. По другим данным мобилизация дала к середине октября 200 офицеров и 100 унтер-офицеров, а к концу месяца число мобилизованных в Архангельском районе составило около 1900 ч. [725] К 1. 01. 1919 г. русские войска насчитывали 2715 ч (1700 шт.) на Архангельском и 4441 (3500 шт.) на Мурманском фронте; в конце января — всего 5300 ч (5100 шт.)[726]. В январе 1919 г. русские силы насчитывали около 5400 штыков и сабель, в т. ч. в Архангельске около 2000, на Мурмане 280, в долине Онеги 400, в Селецком районе 800, на Двине 400, на Пинеге 400, в Мезенско-Печорском районе 600[727]. В середине февраля в Архангельской группировке было 3325, Мурманской — 6450 ч. [728] В марте численность армии превышала 15 тыс. штыков и сабель (при мобилизационной способности области 25 тыс. чел.)[729]. К 15 апреля русские силы исчислялись (не ясно — штыков или общее число) в 18,5 тыс. на Архангельском и 6 тыс. на Мурманском фронте[730]. К концу лета численность армии планировалось довести до 23 тыс. чел. [731] В июле 1919 г. численность армии была около 50 тыс. чел. при числе штыков в треть этого количества[732]. По другим данным к концу лета численность армии составила до 25 тыс. чел. (но, возможно, это число штыков)[733]. Накануне падения фронта, к 1 февраля 1920 г. в армии числилось до 55 тыс. чел. (39822 строевых и 13456 нестроевых нижних чинов) при 1492 офицерах и до 10 тыс. в национальном ополчении[734].

    Положение офицеров

    После мобилизации офицеров появилась возможность назначать в каждую роту не менее 10–12 офицеров, чтобы не только взводы, но и часть отделений были в офицерских руках. Командующий исходил из того, что если в обычной войне рота нуждается в 3–5 офицерах, то в гражданской это число должно быть увеличено в 2–3 раза. Однако к весне 1919 г. на фронте было уже около 10 полков, и в офицерах был некомплект даже по нормальному штатному составу. Офицеры широко назначались в крестьянские партизанские отряды. В декабре 1918 г. в Тарасовском отряде уже работало несколько офицеров, которых крестьяне, «в полном смысле этого слова, носили на руках»[735]. Из части прибывших в июле из Англии офицеров была сформирована офицерская рота; большинство этих офицеров было сразу же направлено на фронт и многие из них погибли в первых же боях. Осенью 1919 г. в Архангельске из находившихся на службе в штабах и учреждениях города офицеров была сформирована особая офицерская рота, снабженная в изобилии пулеметами, к который по тревоге должны были примыкать приезжавшие с фронта офицеры, что в общей сложности обеспечивало 400 ч надежных бойцов, живших в одном специально особо освещаемом по ночам районе, где было приказано поселиться всем офицерам. Тогда же покинутый англичанами Онежский район был очищен «Волчьей сотней» в составе 60 офицеров и 100 солдат[736] (в феврале 1920 г. эта офицерская сотня насчитывала около 40 чел.)66[737].

    В состав войск Северной области входила флотилия Ледовитого океана (на стоявшем в Архангельске броненосце «Чесма» было около 30 офицеров) с различными службами Белого моря (служба маяков и лоций, служба связи, гидрографическая экспедиция, охрана водного района, управление Архангельского военного порта), Онежская озерная (капитан 1-го ранга А. Д. Кира-Динжан), Северо-Двинская и Печорская речные флотилии, но морских офицеров было гораздо больше, чем требовалось для них. Поэтому морских офицеров приходилось привлекать и для пополнения фронтового комсостава: так, по призыву командующего войсками около 40 из них отправилось в отдаленный Мезенско-Печорский район, где огромный недостаток офицеров остановил весь ход мобилизации[738]. Как и на Юге, ими укомплектовывались бронепоезда «Адмирал Колчак» (капитан 1-го ранга Н. А. Олюнин) и «Адмирал Непенин» (капитан 2-го ранга А. М. Леман). На бронепоездах служило несколько десятков морских офицеров, в большинстве расстрелянных потом после капитуляции. Ими были также укомплектованы Архангельская отдельная флотская рота и 1-й Морской стрелковый батальон.

    Комплектование

    В первые дни после свержения большевиков было мобилизовано свыше 500 офицеров, (из которых 6 кадровых), не считая тех, что в первые же дни были приняты на службу в штаб и тех, что ушли с офицерским отрядом на фронт в первые дни переворота[739]. В ноябре 1918 г. в Архангельске было всего три генерала (из них генерал-майор С. Н. Самарин вступил рядовым в франко-русскую роту, а двое не годились для строевой службы) и три офицера Генерального штаба (полковник кн. Мурузи и полковники Жилинский и Костанди). Вступивший в ноябре 1918 г. в командование войсками ген. Марушевский добился от правительства восстановления дисциплины на точных принципах дореволюционного устава, формы прежнего образца и статуса ордена Св. Георгия. Эти указы «сразу же обратили ко мне симпатии родных мне офицерских кругов, униженных в своем достоинстве и не находивших себе места, не зная, что с собой делать». Насколько затерроризировано было офицерство свидетельствует тот факт, что если часть его с восторгом надела погоны, то, как вспоминает ген. Марушевский, «другие боялись этих погон до такой степени, что мне пришлось бороться уже с помощью гауптвахты и дисциплинарных взысканий». Была объявлена немедленная регистрация всего офицерского состава с проверкой всех документов, доказывающих право данного лица на офицерское звание, и учреждена специальная комиссия. В течение двух недель было учтено около 2000 офицеров (в т. ч. морских) и военных чиновников, из которых пригодных к строевой службе около 1000. К февралю все они были уже распределены по частям[740].

    Учет громадного офицерского запаса за границей осуществлялся. главным образом, в Париже, и ген. Марушевский телеграфировал ген. Щербачеву о необходимости высылки офицеров на Север, указывая. что ему некем замещать должности батальонных командиров, а также прося специалистов (офицеров ген. штаба, юристов, интендантов). Однако, как он отмечал, «осенью 1918 г. офицерство было уже до такой степени издергано, разочаровано и разложено, что на мои призывы ехать отзывались весьма немногие. Из Финляндии были почти что ежедневные приезды, но в северные войска записывались весьма немногие и чаще всего неохотно»[741]. Планировалось к концу лета 1919 г. отправить на Север 700 русских офицеров[742]. Лишь в мае появились с радостью встреченные первые небольшие группы приезжих офицеров (прибыло некоторое число записавшихся в Стокгольмском бюро Северной армии), но за весь май прибыло не более 15 ч. 22 июля прибыло 350 офицеров из Англии, в это же время в Архангельск прибыло 7 генералов[743].

    Северный фронт был единственным, где офицеры и их семьи были хорошо обеспечены материально. Офицерские семьи, находившиеся за границей получали более чем приличное пособие в валюте. В этом отношении правительство сделало максимум возможного. После эвакуации оно содержало на свои средства в лагерях более 2000 беженцев — военнослужащих с семьями, а при ликвидации лагерей снабдило их всеми пособиями, достаточными для того, чтобы до приискания работы временно не очутиться в безвыходном положении[744].

    Руководители

    Прибывший в январе 1919 г. главный руководитель Белого движения на Севере генерал-лейтенант Е. К. Миллер официально именовался Главнокомандующим фронтом и генерал-губернатором Северной области. До него командующими войсками были капитан 2 ранга (затем капитан 1-го ранга) Г. Е. Чаплин, полковник Б. А. Дуров (помощник — генерал-майор С. Н. Самарин), контр-адмирал Н. Э. Викорст, генерал-майор (затем генерал-лейтенант) В. В. Марушевский, начальниками штаба — подполковник В. Н. Маслов, подполковник (затем полковник) В. А. Жилинский, генерал-лейтенант М. Ф. Квецинский. Морское ведомство во главе с командующим морскими силами и Главным Командиром портов Ледовитого Океана было подчинено главнокомандующему на правах Морского Министра. Флотом командовал первое время контр-адмирал Н. Э. Викорст, а потом контр-адмирал Л. Л. Иванов (начальник штаба — капитан 1-го ранга В. Н. Медведев). Среди других начальствующих лиц — генерал-лейтенант П. М. Баранов (начальник снабжения и военных сообщений), генерал-майор Е. Ю. Бем (начальник отдела военных сообщений фронта), генерал от инфантерии С. С. Саввич (начальник офицерских школ, национального ополчения, снабжения и железнодорожных сообщений), генерал-лейтенант Ваденшерна (начальник национального ополчения), полковник (затем генерал-майор) С. Ц. Добровольский (военный прокурор).

    Командующими и начальниками штабов войск районов были: генерал-лейтенанты П. П. Петренко и Н. А. Клюев, генерал-майоры В. С. Скобельцын, В. И. Замшин, Д. Д. Шапошников (б. полковник), кн. А. А. Мурузи (б. полковник), Б. Н. Вуличевич, И. А. Данилов (б. полковник), Иванов, полковники П. А. Дилакторский (б. войсковой старшина), И. И. Михеев (б. подполковник). М. Н. Архипов, Н. Волков (б. подполковник), С. Л. Грабовский (б. штабс-капитан). Полками (помимо ряда из перечисленных выше) командовали генерал-майор И. Я. Шевцов (б. полковник), полковники А. И. Еленин, А. П. Глебовский (б. подполковник), Бродянский, (б. подполковник), Акутин (б. капитан), М. М. Чарковский, П. Н. Гейман, Постников, бар. К. П. Рауш фон Траубенберг (б. подполковник), В. Ф. Соколовский, А. А. Цвиленев, И. -С. Ф. Линсен (б. подполковник), артдивизионами — полковники (б. подполковники) Н. П. Барбович, Г. А. Рождественский, Н. П. Зеленов, Аргамаков, капитан А. М. Бриммер.

    Качественный состав

    Офицерский состав белой армии на Севере состоял из весьма разнообразных элементов, которые, однако, можно свести к трем основным группам: мобилизованные местные офицеры, прибывшие в область добровольцы и офицеры, прибывшие в область из Англии тоже по добровольному своему желанию (это были в основном участники русских добровольческих отрядов на Украине при гетмане, которые после падения Киева были вывезены в Германию, а оттуда попали в учебный лагерь в Нью-Маркете). Основную массу этих трех групп составляли офицеры военного времени, а кадровые представляли среди них редкое исключение, и они в большей части служили в штабах и управлениях.

    «Местные офицеры, связанные с краем прочными интересами частного или служебного характера, разделялись тоже на две резко друг от друга отличавшиеся категории. Одни из них не склоны были к активной борьбе, учитывая возможность перехода к противнику, а поэтому старались преимущественно устроиться в тыловых и хозяйственных учреждениях и в моменты военных кризисов в них всегда очень громко говорили инстинкты самосохранения. Другая группа местных офицеров принадлежала к самым доблестным и самоотверженным бойцам, покрывшим свои имена неувядаемой славой. Среди них необходимо отметить «Тарасовцев» и «Шенкурцев», выросших из простой среды партизан-крестьян[745]. Правда, офицерского в них было очень мало, т. к. по своему образованию и развитию они очень мало отличались от солдатской массы, из который вышли сами и для который были малоавторитетны. Солдаты в них видели своих школьных и деревенских товарищей, и им трудно было признать над собой авторитет и дисциплинарную власть «Колек» или «Петек» и величать их «г. поручик», а часто даже «г. капитан» и «г. подполковник», так как производство носило у нас интенсивный характер.

    Прибывшие в область офицеры в большей своей части отличались тоже мужественным и доблестным исполнением своего долга. К сожалению, между ними не было полной солидарности, т. к. офицеры, спасенные на Украине от большевиков немцами, были проникнуты германофильством, что возмущало офицеров, сохранивших верность Антанте. Все это антантофильство и германофильство, конечно, не носило серьезного характера, но, к сожалению, давало повод для ссор и недоразумений. Много выше стояла офицерская среда в артиллерии, производя своим поведением, воспитанностью и уровнем образования впечатление офицеров мирного времени. Цвет офицерства составляла небольшая группа кадровых офицеров, командовавших отдельными войсковыми частями пехоты и артиллерии, на которых собственно говоря и держалась наша маленькая армия»[746]. Любопытна оценка северного офицерства, данная Б. Соколовым, одним из руководителей гражданских властей на Севере: «В большей своей части оно было не только весьма высокого качества, не только превосходило офицерство Сибирской и Юго-Западной армий, но и отличалось от офицерства добровольческих частей. Оно было не только храбро, оно было разумно и интеллигентно»[747].

    В офицерский среде отмечались прежде всего монархические устремления, причем к монархическому течению примыкали лучшие представители кадрового офицерства, наиболее подготовленные для строевой работы. Именно эти же представители проявляли полную нетерпимость ко всем проявлениям «завоеваний революции» и, конечно, сгруппировались в свое время вокруг капитана 2-го ранга Чаплина, инициатора сентябрьского переворота (эсеровское правительство было тогда арестовано и отправлено на Соловки, но вскоре, по требованию «союзников», освобождено, а Чаплину пришлось оставить должность командующего войсками и пойти на фронт командиром полка, однако в новом составе правительства эсеров больше не было, и оно было более правым)[748]. Англичане также отмечали, что большинство русских офицеров были сторонниками монархии[749].

    В середине августа 1919 г., как вспоминал ген. Миллер, на совещании всех командиров полков Архангельского фронта было высказано единогласное мнение, что с уходом союзных войск с фронта в наших полках будут всюду бунты, будут перерезаны офицеры, как элемент пришлый, не имеющий связи с населением и, таким образом, желание продолжить борьбу после ухода англичан приведет лишь к бесполезной гибели нашего многострадального офицерства «[750]. Это мнение было высказано под впечатлением нескольких бунтов, поднятых в некоторых полках большевистской агентурой. 25 апреля 1919 г. во время мятежа в д. Тулгас были убиты офицеры 3-го полка[751]. 22 июля 1919 г. на Онеге от рук взбунтовавшихся солдат погибли почти все офицеры 5-го полка (12 офицеров, захватив пулеметы, засела в избы и защищалась до последнего патрона, с последним выстрелом они покончили с собой — сначала более сильные духом застрелили других, а потом застрелились сами)[752]; по сообщению в советской печати в Архангельске при таких же обстоятельствах погибли 9 русских и 5 английских офицеров[753], на Пинеге — несколько офицеров 8-го полка (часть убита, часть взорвала себя гранатами), при восстании Дайеровского батальона в Двинском районе было убито 3 русских и 4 английских офицеров. Но этот пессимизм оказался неоправданным. В дальнейшем был отмечен лишь один такой случай (8 февраля 1920 г. в 3-м полку заговорщиками было захвачено и уведено к красным 12 офицеров[754]). Все очевидцы отмечают в целом необычайно теплые отношения между офицерами и солдатами Северной армии. Даже при развале фронта «ни одного акта насилия, ни одного враждебного жеста по отношению к оставшимся в строю офицерам не было сделано; со слезами на глазах, как бы извиняясь за свой поступок, объясняя его желанием спасти семью от гибели, прощались солдаты со своими офицерами и расходились по деревням»[755]. Эксцессов в отношении офицеров на фронте почти не было. Лишь на Средь-Мехреньге благодаря своей неуравновешенности погиб подполковник Э. Чубашек, понуждавший солдат, вопреки сложившейся обстановке, к дальнейшему сопротивлению. В общем солдатская масса расставалась с офицерами дружелюбно, прощание носило дружеский характер. «Вы домой и мы домой», говорили солдаты и даже иногда старались добыть для офицеров подводы, желая им счастливого пути[756]. «… Солдаты снабдили своих офицеров продуктами, снарядили их, оставили им их оружие и тайком, проселочными дорогами, довезли их до Архангельска. Провожая своих офицеров, прощаясь с ними — солдаты плакали. То, что я рассказал, факт не единичный, отнюдь не редкостный, а имевший место в различных полках Северного фронта»[757].

    В общей сложности в войсках Северной области воевало 3,5–4 тыс. офицеров: несколько сот участников белых организаций, свыше 500 мобилизованных в первые дни (не считая сразу же выступивших на фронт до 200 чел.), около 2000 мобилизованных в конце 1918 г. и 400–700 прибывших позже из Европы. Многие (не менее тысячи) покинули Северную область до крушения фронта. В частности, в июне-октябре 1919 г. союзниками было эвакуировано от около 5 до более 6 тыс. чел., а также 1845 военнослужащих (в основном Славяно-британского легиона)[758]. Потери убитыми и умершими были сравнительно невелики и вряд ли превышали 500 чел.

    Однако судьба северного офицерства была, пожалуй, наиболее трагична. На ледоколе «Минин», где находился ген. Миллер со своим штабом, эвакуироваться удалось лишь 650 офицерам и членам их семей (Миллер в телеграмме от 25 февраля говорил о примерно 800 пассажирах[759]). На 4 марта в Норвегии с ген. Миллером находилось 220 сухопутных офицеров, около 100 морских, 73 врача, военных и гражданских чиновника, около 90 солдат и матросов, около 100 женщин (жен офицеров) и около 65 детей[760]. Несколько морских офицеров были убиты, 6 покончили самоубийством и около 100 попали в плен при восстании в Мурманске, (в Архангельске также были случаи самоубийств)[761]. Войска Мурманского фронта после известия о восстании в Мурманске, совершив тяжелый переход по замерзшим болотам, перешли финскую границу в количестве около 1500 чел. [762] (согласно официальному рапорту командующего Мурманским фронтом ген. Миллеру от 31. 03. 1920 г. в Финляндию с ним перешло с Мурманского и Архангельского фронтов 1001 ч, в т. ч. 377 офицеров, 493 солдата, остальные — гражданские беженцы[763]). Офицеры Пинежско-Печорского фронта попали в плен в полном составе с ген. Петренко[764]. Войска Двинского района (в т. ч. около 150 офицеров) с ген. Даниловым капитулировали 19 февраля у ст. Холмогорской и были привезены в Архангельск[765]. Войска Железнодорожного фронта и части, не успевшие погрузиться в Архангельске, пытались во главе с ген. Вуличевичем пробиться к Мурманску и финской границе, но были окружены под Сороками и (за исключением 11 ч, ушедших на лыжах в Финляндию) и сдались в плен на условиях полной амнистии[766]. Численность этого отряда (а это были, как отмечал Миллер, почти исключительно офицеры[767]) на момент переговоров едва ли превышала 1000 чел. [768] Офицеры этой группы были отправлены в Вологодскую тюрьму[769]. Таким образом, при крушении фронта удалось перебраться в Норвегию и Финляндию примерно 800 офицерам, а остальные (до 1500) попали в плен.

    Еще до прибытия в Архангельск Особого отдела 6-й армии Временным Комитетом была проведена регистрация бывших белых офицеров и военных чиновников, а 25 февраля с его прибытием — еще одна, с угрозой расстрела, причем все явившиеся за единичными исключениями немедленно отправлялись в тюрьму, а некоторые были тут же расстреляны. Первыми были расстреляны в Архангельске 42 офицера, чьи послужные списки были найдены среди не уничтоженных вовремя бумаг штаба[770]. 25 марта 320 офицеров (в т. ч. все старшие) были отправлены в Бутырскую тюрьму в Москве[771], откуда переводились в лагеря и уничтожались (уроженцы Прибалтики и Финляндии, в т. ч. ген. Ваденшерна, полковник Линсен, штабс-капитан Бухгольц, вместо отправки на родину были расстреляны, часть, в т. ч. Л. И. Костанди, была расстреляна в группе 47 заложников после Кронштадтского восстания). В мае 1920 г. основная часть была переведена в Покровский концлагерь в Москве, где содержалось около 1300 офицеров Северной армии — в основном сдавшихся под Сороками и на Мурманском фронте. Несколько десятков было в конце мая взято в Красную армию, а остальные отправлены на Север, где и расстреляны[772]. В целом из офицеров, воевавших на Севере, погибло до 15 %, эмигрировало около половины, и свыше 35 % попало в плен и было в большинстве расстреляно.

    Запад

    Белые формирования на западе России действовали в очень сложной международно-правовой обстановке и были мало связаны друг с другом. Помимо Северо-Западной армии Юденича (также сложившейся из разных по происхождению и независимых друг от друга формирований) к ним относятся также Русская Западная армия Бермонта-Авалова и русские формирования в Польше (3-я Русская Армия и другие).

    Северо-Западная армия

    Зародышем ее послужил Особый Псковский Добровольческий корпус, формировавшийся с сентября 1918 г. в Пскове по инициативе ротмистров фон Розенберга и Гершельмана (командированными в Псков петроградской организацией ген. Юденича), как часть Северной армии (создававшейся теми же силами, что и Южная, и призванная быть с ней одним целым). Для приема переходящих границу русских офицеров при германских частях было создано русское комендантское управление (ротмистр Каширский и штабс-ротмистр Петров). В Пскове было много офицеров воинских частей, стоявших там в мирное время, но они в большинстве перешли к мирным занятиям и представляли собой элемент, годный для формирования только при наличии некоторого количества идейных офицеров. Однако лучшие уже раньше уехали в Добровольческую армию и продолжали убывать в Южную (чье бюро в Пскове возглавлял подполковник Бучинский)[773].

    10 октября 1918 г. в Пскове было открыто ротмистром Гоштовтом «Бюро по приему добровольцев», и уже к концу первой недели оно зарегистрировало 1500 добровольцев, из корорых 40 % были офицерами[774]. Вербовочные бюро Северной армии (во главе которой должен был встать гр. Келлер), помимо Главного, были открыты в Острове, Режице, Двинске, и Прибалтике — Нарве, Валке, Юрьеве, Ревеле, Риге и Митаве. Начальником всех прибалтийских бюро был гв. ротмистр фон Адлерберг. Кроме того, с той же целью были посланы офицеры в Вильно, Ковно и Гродно и отправлена в Германию комиссия во главе с полковником бар. Вольфом для вербовки в лагерях русских военнопленных. Тайно велась вербовка и на большевистской территории[775].

    Были сформированы Псковский (полковник Лебедев), Островский (полковник Казимирский, потом полковник Дзерожинский) и Режицкий (полковник Клесинский, потом полковник фон Неф) полки по 500 ч, батареи (полковники Исаев и Смирнов), отряды внешней (200 чел., командир капитан Микоша) и внутренней (полковник Штейн) охраны, а также отряды полковников Неплюева, Афанасьева (150 чел в Режице) и Бибикова (150 конных в Острове), поручика Данилова и Талабский отряд ротмистра Пермикина; в Пскове имелся также предназначенный для Южной Армии 53-й Волынский полк в 200 ч (подполковник Ветренко)[776]. Кадры этого полка были переданы гетманом Скоропадским графу Келлеру в начале ноября 1918 года. До того полк входил в 1-й Волынский кадровый корпус гетманской армии.

    Стоявшая у истоков армии группа молодых офицеров (ротмистры Гершельман, фон Розенберг и Гоштовт) уступила руководство прибывшим из Ревеля старшим начальникам. В командование Северной Армией с 21 октября (до ожидаемого прибытия гр. Келлера) вступил ген. А. Е. Вандам (начальник штаба генерал-майор Малявин; начальником 1-й стрелковой дивизии стал генерал-майор Никифоров, затем генерал-майор Симанский). 2 ноября из Красной армии перешел конный отряд ротмистра Булак-Булаховича в два дивизиона и Чудская флотилия из 3 судов капитана 2-го ранга Нелидова. С их прибытием численность корпуса достигла 3500 ч. [777] С 22 ноября командующим стал полковник фон Неф (начальник штаба гв. ротмистр Розенберг)[778]. В конце ноября корпус насчитывал 4500 чел, 1500 из которых были офицерами[779] (в Пскове находилось около 3000 ч, в т. ч. около 700 офицеров[780]) и состоял из роты при штабе, трех полков по 700 шт. (см. выше), отряда Булак-Булаховича (800 сабель), Талабского отряда (400 шт.), отряда капитана Микоши (250 шт.), отряда полковника Бибикова (150 сабель) и батареи[781].

    После занятия Пскова большевиками корпус с боями отошел на территорию Эстонии (кроме отряда полковника Афанасьева, отошедшего к Либаве)[782]. Большое количество отступивших от Пскова офицеров прибыло в Ригу, где полковник Родзянко пытался безуспешно объединить под общим командованием Балтийский ландесвер и части Псковского корпуса. В Эстонии корпус («Отдельный корпус Северной Армии»), состоявший из Восточного (ротмистр Булак-Булахович, потом генерал-майор Родзянко) и Западного (полковники фон Валь, потом Дзерожинский и Ананьин) отрядов, возглавляли полковники Бибиков, затем фон Валь и Дзерожинский (начальник штаба полковник фон Валь, потом полковник Крузенштерн). Отношение к корпусу эстонского режима было крайне недоброжелательным и настороженным, по договору от 4. 12. 1918 г. он не должен был превышать 3500 ч. [783] Эстонское население относилось к армии враждебно. Осенью 1918 г. при отходе корпуса в Эстонию офицеров задерживали на железнодорожных станциях и высылали из Эстонии[784].

    В Ревеле было приступлено к формированию Русской Дружины ген. Геникса и отряда полковника Бадендыка[785]. Всех русских войск в Прибалтике к 15 февраля 1919 г. насчитывалось 31920 человек. В начале 1919 г. корпус состоял из 1-й (Островский и Ревельский полки, конный отряд полковника Бибикова, партизанский отряд поручика Данилова и офицерская рота подполковника Алексеева) и 2-й (Талабский, Волынский и Конный имени Булак-Булаховича полки, партизанский отряд Булак-Булаховича и конная батарея) бригад. В мае корпус возглавил генерал-майор А. П. Родзянко (начальник штаба полковник Зейдлиц), а летом 1919 г. он был преобразован в Северную (вскоре Северо-Западную) армию.

    Пока в Пскове формировалась Северная армия, в Прибалтике также начали формироваться антибольшевистские части. Всем офицерам русской службы германским командованием было предложено собраться для сформирования особых стрелковых батальонов, причем русские, латышские и прибалтийские офицеры записывались отдельно. Еще в конце октября 1918 г. в Риге началось создание Балтийского ландесвера, в чем принимали участие ротмистр св. кн. А. П. Ливен и капитан К. И. Дыдоров; 15 ноября было приступлено к формированию Рижского Отряда Охраны Балтийского края, в который входила и Русско-Сводная рота (кап. Дыдоров)[786]. В ноябре в Риге на собрании офицеров разгорелись национальные страсти, и было решено создать три отдельных батальона по национальному признаку, общее командование над которыми принял 20 ноября полковник Родзянко[787]. Но это начинание не получило развития, и 24 декабря он приказал русским добровольцам перейти в Либаву. Во главе Либавского добровольческого отряда встал ген. Симанский (начальник штаба ротмистр фон Розенберг), отдавший 30 декабря приказ о его формировании, но уже 6 января 1919 г. после получения известия о гибели в Киеве гр. Келлера отряд был расформирован. В день ликвидации отряда кн. Ливен приступил к формированию из оставшихся чинов русской роты при ландесвере[788].

    Отряд, формировавшийся св. кн. А. П. Ливеном из русских офицеров, сначала был известен как «Либавская добровольческая группа»[789], или «Либавский добровольческий стрелковый отряд». Срок службы добровольцев обуславливался сроком, введенным в Балтийском ландесвере, т. е. первоначально по 1 июля, затем по 1 октября 1919 г. Для офицеров служба была по самому своему смыслу бессрочная. Оклад для рядового офицера составлял сначала 11, потом 18 марок[790]. Каждый доброволец из Германии должен был представить двух известных лиц в качестве поручителей[791]. В отряд вступила и часть офицерства Псковского корпуса, отрезанная при отступлении от него и попавшая в Либаву. Первоначально он насчитывал только 60 ч, почти все офицеры. Помощником кн. Ливена был полковник В. Ф. Рар[792]. 15 января формирование было закончено и по соглашению с Балтийским ландесвером отряд временно вошел в его состав; 31 января первая его рота в 65 шт. выступила на фронт. К 9 февраля в отряде насчитывалось около 100 чел., из которых более половины офицеры, штат был определен в 440[793]. В конце февраля в отряд вошла бывшая ранее в составе ландесвера рота капитана Дыдорова[794]. В начале марта Ливенский отряд насчитывал 250 ч. [795], в дальнейшем он (эскадрон 100 чел., пулеметная команда — 125 и рота 250 шт. [796]) вместе с частями Латвийской армии и Балтийского ландесвера, состоявшего из остзейских немцев (в т. ч. офицеров русской армии) и немецких добровольцев сражался против красных войск в Курляндии, пополняясь за счет бывших пленных русских офицеров из Германии. К июню он насчитывал 3500 ч.: 3 полка (генерал-майор Верховский, подполковник Янович-Канеп), стрелковый дивизион (подполковник Казаков), артиллерия (кап. Андерсон), 2 броневика и авиационный отряд)[797]. Тогда же вместе с отрядами полковников Бермонта (отряд имени графа Келлера) и Вырголича он вошел дивизией в Западный корпус Северной армии (командир кн. Ливен, заместитель полковник А. Беккер, начальники штаба полковники Бирих, Чайковский, ген. Янов)[798]. Тогда же началось прибытие эшелонов из Польши, где записалось до 15 тыс. добровольцев, и из Германии. Летом 1919 г. Ливенский отряд перебазировался в Эстляндию и вошел в состав Северо-Западной армии как 5-я («Ливенская») дивизия (его 1-3-й полки стали, 17-м Либавским, 18-м Рижским и 19-м Полтавским)[799].

    Организация и численность

    С лета 1919 г. армия состояла из корпусов (развернутых из прежних бригад) и дивизий. 1-й Стрелковый корпус состоял из 2-й (Островский, Уральский, Талабский и Семеновский полки и отряд поручика Данилова) и 3-й (Волынский, Ревельский, Балтийский и Красногорский полки) дивизий и Конно-Егерского полка (б. конный отряд полковника Бибикова). 2-й корпус был составлен из войск Булак-Булаховича. В состав 1-й дивизии (отдельной) входили Георгиевский, Колыванский и Гдовский полки[800].

    На начало октября 1919 г. армия состояла из двух армейских корпусов, пяти пехотных дивизий, отдельной бригады и ряда отдельных полков и других частей (всего было 26 пехотных полков, 2 кавалерийских, 2 отдельных батальона (в т. ч. добровольческий офицерский) и 1 отряд); полки в составе дивизий и бригады имели единую нумерацию и насчитывали от 200 до 1000 штыков каждый. В 1-й корпус входили 2-я, 3-я и 5-я дивизии, Конно-Егерский и Балтийский полки, во 2-й — 4-я дивизия, Отдельная бригада и конный полк Булак-Булаховича. Не входили в состав корпусов 1-я дивизия, Десантный морской отряд, и бронепоезда[801]. Состав дивизий по полкам был следующим: 1-я — 1-й Георгиевский, 2-й Ревельский, 3-й Колыванский, 4-й Гдовский; 2-я 5-й Островский, 6-й Талабский, 7-й Уральский, 8-й Семеновский; 3-я — 9-й Волынский, 10-й Темницкий (б. отряд Данилова), 11-й Вятский, 12-й Красногорский; 4-я — 13-й Нарвский, 14-й Литовский, 15-й Вознесенский, 16-й Велико-Островский; 5-я — 17-й Либавский, 18-й Рижский, 19-й Полтавский, 20-й Чудской; Отдельная бригада (позже 6-я пехотная дивизия) — 21-й Деникинский, 22-й Псковский, 24-й Печерский и Качановский батальон. В состав каждой дивизии входили также: отдельный легкий артиллерийской дивизион (по номеру дивизии), инженерная рота, перевязочный отряд и запасная рота (5пд) или батальон (2 и 4пд), а также другие части: 1-й маршевый и Отдельный пограничный батальоны (1пд), Егерский Гатчинский батальон (3пд), ударный батальон и 2-й отдельный гаубичный артдивизион (4пд), пулеметная рота и Стрелковый дивизион (5пд). Вне дивизий существовали Конно-Егерский полк, ударный батальон Шувалова, отдельный батальон танков, 1-я авторота, 1-я автоброневая батарея, Шведский Балтийский легион, 1-й и 2-й запасные полки и 1-й и 2-й запасные артдивизионы[802].

    Северо-Западная армия была невелика по численности. К маю корпус насчитывал 5,5 тыс. чел., из которых на штаб, интендантство и другие тыловые учреждения приходилось всего 400[803]. В момент наивысшего своего подъема к началу октябрьского наступления на Петроград, она насчитывала 17800 штыков, 700 сабель, 57 орудий, 4 бронепоезда, 6 танков, 2 бронеавтомобиля и 6 самолетов[804]. Общая ее численность едва достигала 50 тыс. чел.

    Положение офицеров

    К лету 1919 г. начала ощущаться нехватка командного состава, т. к. много лучших офицеров было убито и ранено, вследствие этого не было даже возможности в полной мере использовать новые пополнения. Однако англичане не откликались на просьбы переправить офицеров из Финляндии, где они без дела сидели по общежитиям (и которых насчитывалось, по слухам, до 4 тысяч), и отдельные офицеры на рыбачьих лодках самостоятельно пересекали Финский залив[805]. Морских сил в Северо-Западной армии практически не было (хотя имелось Морское управление), если не считать перешедшую от красных Чудскую флотилию из 3 судов, о которой говорилось выше, и созданной в Нарове небольшой речной флотилии под началом капитана 1-го ранга Д. Д. Тыртова. Но в армии воевало до 250 морских офицеров и гардемаринов, особенно их много было в Печорском полку, где одним из батальонов командовал капитан 1-го ранга П. А. Шишко, а ротами — капитаны 2-го ранга Н. Бабицын, В. Беклемишев, М. Ромашев и Г. Вейгелин[806]. В общей сложности офицеры в армии составляла до 10 % ее состава. Они, как правило, находились только на командных должностях (от 40 до 100 офицеров на полк). В начале декабря 1919 г. офицеров и классных чинов насчитывалось (без сведений по некоторым частям) 2723 чел. (в т. ч в 1-й пехотной дивизии 483, во 2-й — 82, в 3-й 326, 4-й 241, 5-й 383, 6-й 155, прочих (отдельных) частях 302, в штабах корпусов, управлениях и таможенно-пограничной охране — 351)[807].

    Комплектование

    Помимо первоначально составившего ее контингента, Северо-Западная армия пополнялась офицерами, прибывающими из Германии (бывшие пленные) и через Финляндию и другие скандинавские страны (беженцы из России и находившиеся во время войны в Англии и Франции). Были также прибалтийские уроженцы и служившие в Петроградском военном округе. Прибыло также из германских лагерей несколько сот офицеров-участников русских добровольческих частей на Украине при Гетмане. (В 3-м полку Ливенской дивизии таких насчитывалось 80 чел. [808]) Всего насчитывалось не более 5 тыс. офицеров. По словам ген. Ярославцева, вначале, до мая 1919 г., большинство солдат были настоящие добровольцы. Много гимназистов, реалистов, студентов и т. д. В тылу после мая появились офицеры из Финляндии, Англии и других стран, но, видя увеличение армии и необходимость увеличивать штаты и хозяйственные учреждения, старались устраиваться на хороших должностях и всеми силами упираются при попытке отправить их на фронт, тем более что начальник тыла ген. Крузенштерн охотно брал их на службу. [809] На фронте, по свидетельству А. И. Куприна, «в офицерском составе уживались лишь люди чрезмерно высоких боевых качеств. В этой армии нельзя было услышать про офицера таких определений, как храбрый, смелый, отважный, геройский и так далее. Было два определения «хороший офицер» или изредка: «да, если в руках»[810]. Офицеры продолжали поступать в армию и в октябре-ноябре 1919 г., в т. ч. и перешедшие от красных. Последние до возвращения им (приказами по армии) чинов именовались «бывший поручик», «бывший капитан» и т. д. Зачисление офицеров в списки армии часто отставало по времени от начала их в ней службы. Некоторые добровольцы осени 1918 г. по разным причинам так и не были официально зачислены. В чинах (не более, чем на один чин) повышались, как правило, офицеры, поступившие в армию не позже мая 1919 г. или командиры частей. Добровольцы октября-ноября 1918 г. почти все к декабрю 1919 г. получили очередные чины.

    Руководители

    Верховное руководство армией принадлежало генерал от инфантерии Н. Н. Юденичу, который в июне 1919 г. указом Верховного правителя России адм. Колчака был назначен Главнокомандующим войсками Северо-Западного фронта). С февраля 1919 г. южной группой Северного корпуса, а с июля и всем корпусом и Северо-Западной армией командовал полковник А. П. Родзянко (произведенный в генералы), в конце ноября 1919 г. его сменил генерал-лейтенант П. В. Глазенап, а в январе 1920 г. — генерал-лейтенант гр. А. П. Пален. Начальником штаба армии были полковник Зейдлиц и ген. Вандам. В общей сложности в армии служило 53 генерала (в т. ч. и вновь произведенных), среди которых наиболее заметную роль играли П. К. Кондзеровский, военный министр М. Н. Суворов, главный начальник снабжения Г. Д. Янов, состоящий для поручений при Главнокомандующем генерал-лейтенант Десино, бывший Донской атаман, ведавший в армии пропагандой П. Н. Краснов[811].

    Бригадами (из которых были затем развернуты корпуса) командовали генерал-майор Родзянко и полковник Георг (начальники штабов — полковник Александров и штабс-ротмистр Видякин), корпусами — генералы гр. А. П. Пален и Арсеньев, дивизиями — генерал-лейтенант кн. Долгорукий, генерал-майоры (б. полковники) А. Ф. Дзерожинский, Л. А. Бобошко, Н. В. Ярославцев, Булак-Булахович, Д. Р. Ветренко, Ижевский, полковники св. кн. Ливен, Шталь, Стоякин, Дыдоров (б. капитан), Пермикин (б. поручик). Помощниками и начальниками штабов дивизий, командирами бригад были генерал-майоры (б. полковники) М. Е. Георг, П. И. Иванов, полковники Р. Ф. Делль, М. Е. Лотов, А. А. Будзилович, В. А. Трусов, А. А. Прокопович, Терентьев, подполковник Е. Н. Решетников, капитаны К. С. Власьев и Е. И. Липский. Полками (помимо некоторых из названных выше) командовали генерал-майоры К. А. Ежевский, Э. В. Геннингс, бар. Раден, полковники Н. Н. фон Гоерц, А. С. Шиманский, М. В. Бельдюгин, Э. Э. Бушман, А. Д. Данилов, Ф. Е. Еремеев, А. Я. Смолин, В. Ф. Григорьев, Ананьин, Вейс, В. А. Алексеев, Рентельн, И. П. Хомяков, Микоша, Н. А. Козаков, К. Г. Бадендык, бар. Унгерн-Штернберг, Миних, Бенкендорф, подполковники В. Г. Бирих, В. В. Паруцкий, Талят-Келпш, Грюнвальд (б. штабс-ротмистр), ротмистр фон Цур-Мюлен, капитан Зайцев, штабс-капитан М. И. Васильев. Отдельными батальонами и запасными полками командовали капитан 1-го ранга Шишко, полковники Н. В. Россинский, Д. Д. Лебедев, Ходнев, Рымкевич, Керсковский, подполковник Покровский, ротмистр С. И. Шувалов, капитан Т. И. Жгун, штабс-ротмистр Гранберг. Командирами артдивизионов были полковники А. А. Винокуров, К. К. Смирнов, В. С. Артюхов, Щепкин, подполковники В. А. Макаров и Свобода, батареями командовали капитаны П. Тенно, В. К. Мальм, Н. М. Петренко, М. П. Рожанский, Андерсон, Яницкий, штабс-капитаны М. Полетаев, Э. Бательт, А. А. Соколовский, А. С. Гершельман, К. А. Моллин, Д. Антонов, поручики Я. И. Аборин, Б. А. Габаев, подпоручик В. И. Крутелев и др.

    Потери

    Северо-Западной армии были небольшими по сравнению с другими фронтами, но для нее серьезными. Наиболее тяжелые потери имели место осенью 1918 г. при оставлении Пскова, когда процент офицеров был наиболее высоким. 25 ноября там было захвачено большевиками до 600 человек, а 100 человек тут же расстреляно[812]; ряд офицеров (нач. особого отдела кап. Тарановский, полковник Андреев и др.) были убиты местным большевизированным населением[813]. Здесь, как и везде, офицерские подразделения, хотя их было немного, бросались на самые опасные участки фронта. Известно, например, что среди морских офицеров, воевавших в Северо-Западной армии, погибло около половины[814]. За все время военных действий погибло, видимо, около 1000 офицеров.

    Некоторое количество офицеров попало в плен при ноябрьском (1919 г.) отступлении к эстонской границе (7 ноября в Гдове попало в плен всего 700 военнослужащих Северо-Западной армии, 14-го в Ямбурге — около 600 и т. д. кроме того, от подписания перемирия до заключения большевиками мира с Эстонией — с 31 декабря 1919 по 2 февраля 1920 г. из армии перебежало 7611 человек)[815]. В это же время от болезней вследствие тяжелейшего положения армии в Эстонии и отношения к ней эстонских властей умерли тысячи людей, в т. ч. и офицеров. В полках насчитывалось по 700–900 больных при 100–150 здоровых, количество больн