Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    · ЭНЦИКЛОПЕДИЯ КУПЕЧЕСКИХ РОДОВ · 1000 ЛЕТ РУССКОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА · О. А. ПЛАТОНОВ ·


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • У «СВЯТОГО МАМЫ»
  • КУПЕЦ-БОГАТЫРЬ САДКО И «ИВАНОВО СТО»
  • «ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ»
  • «МОСКВИЧИ ЛЮБЯТ КУПЕЧЕСТВО»
  • ОПОРА НА НАРОДНЫЙ ХАРАКТЕР
  • ЯРМАРКА КАК СЕРДЦЕ РУССКОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА
  • ПОСТРОИТЬ ХРАМ
  • НА ПОРОГЕ ВТОРОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ
  • ДА УСТРОИТСЯ РУССКАЯ ЗЕМЛЯ!
  • Строгановы
  • Афанасий Никитин
  • Затрапезновы
  • К СЛАВЕ И ЧЕСТИ ЛЮБЕЗНОГО ОТЕЧЕСТВА
  • Демидовы
  • Баташевы
  • Яковлевы
  • Мальцовы
  • БОГАТЫРИ РОССИЙСКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ
  • Морозовы
  • Рябушинские
  • Прохоровы
  • ИЗЫСКИВАЯ НОВЫЕ ПУТИ
  • Кокорев
  • Губонин
  • Коноваловы
  • Крестовниковы
  • СЛЕД ИХ ОСТАНЕТСЯ НЕИЗГЛАДИМЫМ
  • Стахеевы
  • Второвы
  • Бардыгины
  • Бурылины
  • Гарелины
  • Зимины
  • Карзинкины
  • Коншины
  • Красильщиковы
  • Куваевы
  • Кузнецовы
  • Локаловы
  • Малютины
  • Разореновы
  • Сапожниковы
  • Сеньковы
  • Хлудовы
  • Шибаевы
  • Шорыгины
  • ПРОСЛАВИВШИЕСЯ В МЕЦЕНАТСТВЕ
  • Бахрушины
  • Боткины
  • Мамонтовы
  • Найденовы
  • Солдатенковы
  • Третьяковы
  • Щукины
  • КАЖДЫЙ РОД ЗНАМЕНИТ И СЛАВЕН
  • Абрикосовы
  • Алексеевы
  • Асеевы
  • Братья Асеевы
  • Арзамасцевы
  • Балины
  • Баскаковы
  • Беловы
  • Булычевы
  • Виноградовы
  • Вишняковы
  • Выдрины
  • Гореловы
  • Гучковы
  • Досужевы
  • Дунаевы
  • Ельцовы
  • Ефремовы
  • Жемочкины
  • Ивановы
  • Казеевы
  • Карякины
  • Каштановы
  • Кащенко
  • Королев
  • Криводушины
  • Кудрявцевы
  • Куманины
  • Носковы
  • Орловы
  • Полутовы
  • Посылины
  • Протопоповы
  • Сакины
  • Скворцовы
  • Смирновы
  • Суворовы
  • Суздальцевы
  • Ушковы
  • Феокритовы
  • Шелапутины
  • Щенковы
  • Якунчиковы

    МОСКВА СОВРЕМЕННИК 1995

    Возраст русского предпринимательства давно перевалил за тысячу лет. Его юбилеи можно было отмечать вместе с тысячелетием России, которое праздновалось в прошлом веке. Однако до сих пор, говоря о тысячелетии России, почему-то подразумевают тысячелетие российской государственности, забывая важнейший факт, что, какой бы великой ни была эта государственность, она не смогла бы выполнить свои задачи без тесного союза с русским предпринимательством. Только опираясь на предпринимательство и частную инициативу, русское государство сумело освоить безбрежные просторы нашей страны. Политическое освоение гигантских территорий, осуществляемое Российским государством, шло параллельно с их экономическим освоением русскими предпринимателями, тяжелым самоотверженным трудом.

    В 1918 году предпринимательство было запрещено под страхом смертной казни. Из российской жизни изъяли важнейший элемент экономического развития. За несколько лет был ликвидирован слой людей-предпринимателей — профессиональных организаторов российской экономики, которых Россия вынашивала и рождала столетиями. К 1920 году было физически истреблено или оказалось в вынужденной эмиграции более 100 тысяч предпринимателей. В последующие десятилетия вплоть до последних лет предпринимательство по закону рассматривалось как уголовно наказуемое преступление.

    Потеря предпринимательского слоя была непоправима для России. Она лишилась уникальных тружеников, которые по своей культуре, психологии, образу жизни заметно отличались от западных предпринимателей. Очень важно подчеркнуть, что, наряду с крестьянством, русские предприниматели в гораздо большей мере, чем другие слои, сохраняли самобытные черты, несли в себе ценности русского национального сознания и русской культуры.


    У «СВЯТОГО МАМЫ»

    Древнюю Русь называли страной городов: при князе Владимире их было 25, перед нашествием Орды — 271, в царствование Ивана Грозного — 715, при царе Алексее Михайловиче — 923. Были среди них и очень большие по тем временам города. Наверно, не случайно русской княжне Анне Париж XI века показался большой деревней, а спустя несколько веков англичанин Р. Ченслер отмечал в 1554 году, что Москва по размерам превосходит Лондон.

    Именно города становились оплотом развития предпринимательства, складочными местами, в которых сосредотачивались массы товаров, распределяемые отсюда как по стране, так и за рубеж.

    Вокруг городов возникало множество торговых и промысловых поселений. Сюда сходились для торговли, или, как тогда называли, «гостьбы» — купцы, бобровники, бортники, звероловы, смолокуры, лыкодеры и другие тогдашние «промышленники». Места эти получали названия погостов (от слова «гостьба»). Позже, уже после принятия христианства, в этих местах, как наиболее посещаемых, строились церкви и устраивались кладбища. Здесь совершались сделки, заключались договоры, отсюда пошла традиция ярмарочной торговли. В подвалах церквей хранился необходимый для торговли инвентарь (весы, меры), складывались товары, а также хранились торговые договоры. За это духовенство взимало с торговцев особую пошлину.

    Купцы и предприниматели в Древней Руси не были выделены в отдельное сословие. В предпринимательской деятельности принимали участие все слои общества (в том числе князья и бояре). Тем не менее уже в XI–XII веках русское законодательство дорожит жизнью купца, и за голову купца полагался штраф вдвое больший, чем за голову простого человека (12 гривен и 5–6 гривен).

    Интересное описание предпринимательской деятельности русских людей еще в дохристианский период оставил в своих записках византийский император Константин Багрянородный (905–959 гг.). По его словам, с ноября месяца, как только подмерзала дорога и устанавливался санный путь, русские купцы покидали города и направлялись в глубь страны. Всю зиму они скупали по погостам товары, а также собирали с жителей дань в оплату за ту охрану, которую им давал город. Весной уже по Днепру с полой водой возвращались купцы в Киев. К тому времени подготавливались суда, на которых купцы отправлялись в Царьград. Плыли огромным караваном, состоявшим из купцов разных земель — смоленских, любечских, черниговских, новгородских, вышегородских. Труден и опасен был этот путь. И только большая охрана спасала купцов от многочисленных грабителей. Проплыв Днепр, выходили в море, держась берега, так как в любой момент могли погибнуть на своих утлых суденышках от крутой волны.

    Прибыв в Царьград, торговали там шесть месяцев. Согласно договору, оставаться на зиму они не могли. Размещали их не в самом городе, а у «святого Мамы» (монастырь св. Мамонта). Во время пребывания в Царьграде русские купцы пользовались различными льготами, предоставленными им византийским императором. В частности, русские купцы продавали свои товары и покупали греческие, не платя пошлин; кроме того, им выделяли бесплатно продукты питания и разрешали пользоваться баней. По окончанию торга греческие власти выделяли купцам съестные товары и корабельные снасти. Возвращались купцы не ранее октября, а там уже снова наступал ноябрь и нужно было ехать в глубь страны, на погосты, распродавать то, что было привезено из Византии, и скупать товары для зарубежной торговли на следующий год. Такая предпринимательская деятельность велась Русью не одно столетие. Круговорот торговой жизни сыграл огромную роль в освоении и объединении русских земель. Все большее и большее число людей вовлекалось в эту экономическую деятельность, становясь кровно заинтересованным в ее результатах.

    Впрочем, русские купцы вели торговлю не только с Царьградом, откуда вывозили шелковые ткани, золото, кружева, вина, мыло, губки, различные лакомства. Большая торговля велась с варягами, у которых покупали бронзовые и железные изделия (особенно мечи и топоры), олово и свинец, а также с арабами — откуда в страну поступали бисер, драгоценные камни, ковры, сафьян, сабли, пряности.

    О том, что торговля велась очень большая, свидетельствует обилие кладов того времени, которые до сих пор находят поблизости старинных городов, вблизи от больших рек, на волоках, возле бывших погостов. В этих кладах находят арабские, византийские, римские и западноевропейские монеты, в том числе даже отчеканенные в VIII веке.

    Первый русский свод законов «Русская Правда» был пронизан духом предпринимательства. Когда читаешь его статьи, то убеждаешься, что он мог возникнуть в обществе, где важнейшим занятием была торговля, а интересы жителей тесно связаны с результатом торговых операций. «Правда», — пишет историк В. О. Ключевский, — строго отличает отдачу имущества на хранение — «поклажу» от «займа», простой заем, одолжение по дружбе, от отдачи денег в рост из определенного условленного процента, процентный заем краткосрочный от долгосрочного и, наконец, заем — от торговой комиссии и вклада в торговое компанейское предприятие из неопределенного барыша или дивиденда. «Правда» дает далее определенный порядок взыскания долгов с несостоятельного должника при ликвидации его дел, умеет различать несостоятельность злостную от несчастной. Что такое торговый кредит и операции в кредит — хорошо известно «Русской Правде». Гости, иногородние или иноземные купцы, «запускали товар» за купцов туземных, т. е. продавали им в долг. Купец давал гостю, купцу-земляку, торговавшему с другими городами или землями, «куны в куплю», на комиссию для закупки ему товара на стороне; капиталист вверял купцу «куны в гостьбу», для оборота из барыша.

    Городские предприниматели, справедливо отмечает Ключевский, являются то сотрудниками, то соперниками княжеской власти, что отражало их большую роль в обществе.

    Успешный рост предпринимательской деятельности в Древней Руси подтверждался широким развитием кредитных отношений. Новгородский предприниматель купец Климята (Клемент), живший в конце XII — начале XIII века, сочетал свою широкую торговую деятельность с предоставлением кредитов (отдачей денег в рост). Климята был членом «Купеческого ста» (союз новгородских предпринимателей), занимался он преимущественно бортным промыслом и скотоводством. К концу жизни ему принадлежали четыре села с огородами. Перед смертью он составил духовную, в которой перечислял свыше десятка различного рода людей, связанных с ним предпринимательской деятельностью. Из перечня должников Климяты видно, что он выдавал также и «поральское серебро», за что взимались проценты в виде наклада. Деятельность Климяты была такова, что он не только предоставлял кредиты, но и брал их. Так, он завещал в уплату долга своим кредиторам Даниле и Воину два села. Все свое состояние Климята завещал Новгородскому Юрьевскому монастырю — очень типичный случай для того времени.

    По поводу предпринимательского кредита на Руси было особое мнение. Считалось не по-христиански брать высокие проценты. Однако пришлые люди пытались заниматься ростовщичеством под огромные проценты, что зачастую кончалось для них плачевно. Нетрудовой, паразитический характер такого ростовщического дохода вызывал широкий протест. Так, весной 1113 года в Киеве разразилось народное восстание, во время которого были разгромлены дома евреев-ростовщиков, взимавших огромные проценты, а также занимавшихся скупкой и перепродажей по спекулятивным ценам продуктов широкого потребления. После этого восстания Владимир Мономах ввел Устав, который резко ограничивал сумму процента, выплачиваемого по кредиту (не более 20 процентов в год), и тем самым подрывал позиции паразитического предпринимательства, наживавшегося на народной нужде. По сути дела, ростовщичество как паразитическое предпринимательство было запрещено и всячески осуждалось.


    КУПЕЦ-БОГАТЫРЬ САДКО И «ИВАНОВО СТО»

    Широкое развитие предпринимательства в России, отмечает историк Иловайский, было связано с исторически сложившимся характером народа — «деятельного, расчетливого, домовитого, способного к неуклонному преследованию своей цели, к жесткому или мягкому образу действия, смотря по обстоятельствам».

    Анализируя характер великороссов, отмечая черты, которые могли способствовать развитию русского предпринимательства, русский историк академик В. Безобразов выделяет особо:

    чувство меры, которое уравновешивает все разнообразные душевные порывы, движение увлечения всяких других чувств и страстей, соразмеряет важность различных целей и силу наличных способов их достижения;

    практический расчет — умение сосредоточиться на ближайших и важнейших целях жизни и пожертвовать в момент действия всеми более отдаленными, менее необходимыми и менее достижимыми, хотя бы и самыми возвышенными целями;

    самообладание среди разнородных и противоположных потребностей жизни и стремления к их удовлетворению;

    трезвость характера, не позволяющая увлекаться никакими чувствами и страстями, удаляющими от раз поставленной задачи, от начатого предприятия;

    сила воли, непрерывно поддерживающая бодрость духа, не позволяющая предаваться излишнему самообольщению при успехе и излишнему унынию при неудаче, всегда дающая рассудку господство над порывами чувств.

    Именно эти черты стали фундаментом для развития русского предпринимательства и определяли его успех более тысячи лет.

    Одним из самых характерных городов русского предпринимательства был Новгород Великий. Торговлей и предпринимательством здесь жила большая часть населения, и предприниматель был главной фигурой, о которой складывались сказки и легенды.

    Новгородские торговцы в XI–XII веках проникали в дальние неизведанные страны, населенные неизвестными племенами. В «Повести Временных лет» под 1096 годом приводится рассказ новгородца Гюраты Роговича о торговле новгородцев с юргой.

    В онежской былине рассказывается:

    Отправлялись купцы новгородские торговать за сине море.
    Торговали за синим за славным морюшком.

    В новгородской былине о Садко (прообразом которого, по мнению исследователей, был реальный человек Сотко Сытина, упоминаемый в летописи в 1167 году в качестве строителя церкви Бориса и Глеба в Новгороде) купец-предприниматель показан как герой-богатырь, причем подвигом представлена его торговая деятельность. Никому не известный гусляр Садко своей энергией и удачей выбивается в богатые купцы.

    Вот что рассказывают о Садко печорские былины:

    Повыкупил товар весь из Нова-города
    Повыгрузил товары в герлены корабли,
    Пошел-то Садко да на герлены корабли.
    Со всей своей дружинушкой хороброю,
    Обирали-то сходенки дубовые,
    Вынимали-то якори булатные,
    Подымали тонки парусы полотнены,
    За сине море торговать пошли.
    А вот о нем же в онежских былинах:
    Ай как стал ездить Садко торговать да по всем местам,
    Ай по прочим городам да он по дальним,
    Ай как стал получать барыши да он великие.

    Однажды на пиру Садко похвастал, что скупит все товары в Новгороде. Два дня в торговых рядах он скупает товары, но вот на третий день приезжают московские купцы и Садко вынужден сознаться, что ему не скупить товары со всего белого света. После этого Садко снарядил 30 кораблей и вместе с другими купцами поехал торговать; по дороге корабль вдруг остановился как вкопанный, несмотря на попутный ветер. Понял Садко, что морской царь требует дани, бросил в море бочки золота, серебра, жемчуга. Однако водяной требует живой жертвы. Купцы бросают жребий, и он выпадает на Садко. Берет Садко гусли, спускается в море на дубовой доске и попадает в палаты морского царя, который требует, чтобы он поиграл ему на гуслях. Под звуки гуслей царь морской пустился плясать, море взволновалось, корабли стали тонуть, люди гибнуть. Тогда Николай Угодник под видом старца седого явился к Садко и велел ему прекратить игру, оборвав струны гуслей. Затем царь морской требует, чтобы Садко женился на морской девице. Садко вынужден согласиться. После свадебного пира Садко засыпает и просыпается в родных местах, и в это время по Волхову подъезжают его корабли с казной. В благодарность за спасение Садко строит церковь Николе Можайскому и Пресвятой Богородице. Вот такую красивую легенду создало русское предпринимательство. Кстати, очень типичен конец — спасение, большая коммерческая удача знаменовались в среде русских купцов возведением храма.

    Новгородские купцы вели свою торговлю и промысловую деятельность артелями, или компаниями, представлявшими из себя хорошо вооруженные отряды. Предпринимательских артелей в Новгороде насчитывалось десятки, в зависимости от товаров, которыми они промышляли, или местности, куда ходили торговать. Были, например, поморские купцы, торговавшие на Балтийском или Белом морях, низовские купцы, имевшие дела в суздальской области и т. п.

    Самые основательные новгородские предприниматели объединялись в торгово-промышленную ассоциацию, именуемую тогда «Иванове сто», имевшую свой центр около храма святого Иоанна Предтечи в Опоках. Здесь располагался общественный гостиный двор, где купцы складывали свои товары, а также находилась «гридница» (большая палата), своего рода конференц-зал для проведения деловых совещаний. На общем собрании «Иванове сто» купцы выбирали старосту, который руководил делами этой «ассоциации», наблюдал за общественной кассой и оформлением деловых документов.

    Около церкви проходил торг, стояли специальные весы, при которых находились выборные присяжные чины, наблюдавшие за правильностью веса и торговли. За взвешивание, как и при продаже товара, взималась особая пошлина. Кроме больших весов, возле церкви стояли и малые, служившие для взвешивания драгоценных металлов, слитки которых служили тогда вместо монеты.

    Возникающие между предпринимателями и потребителями противоречия решались в специальном торговом суде, председателем которого был тысяцкий.

    Купцы, входившие в «Иванове сто», обладали большими привилегиями. В случае финансовых затруднений им предоставляли кредит или даже безвозмездную помощь.

    При опасных торговых операциях от «Иваново сто» можно было получить вооруженный отряд для охраны.

    Однако вступить в «Иваново сто» мог только очень состоятельный предприниматель. Для этого в кассу «ассоциации» нужно было внести большой взнос в 50 гривен и, кроме того, безвозмездно пожертвовать в пользу церкви св. Иоанна в Опоках еще почти 30 гривен (за эти деньги можно было купить стадо волов в 80 голов). Зато вступив в «Иваново сто», предприниматель и его дети (участие было наследственным) сразу занимали почетное положение в городе и получали все связанные с этим привилегии.

    Большую взаимовыгодную торговлю новгородские купцы вели с ганзейским союзом. Новгородские купцы скупали по всей России и продавали ганзейцам льняные ткани, выделанные кожи, смолу и воск высокого качества, хмель, строевой лес, мед, меха, хлеб. От ганзейцев новгородские купцы получали вино, металлы, соль, сафьян, перчатки, крашеную пряжу и разные предметы роскоши.

    Сильно развитая система предпринимательства вкупе с народным самоуправлением были главными условиями экономического процветания древнего Новгорода, которое неоднократно отмечалось иностранными купцами и путешественниками.

    Кроме «Иваново сто», в русских городах существовали и другие профессиональные объединения предпринимателей. В XIV–XVI веках торговые предприниматели, имевшие лавки на городском торгу («ряда»), объединялись в самоуправляемые организации, члены которых назывались «рядовичами».

    Рядовичи сообща владели отведенной под лавки территорией, имели своих выборных старост, обладали особыми правами на сбыт своих товаров. Чаще всего центром рядовичей была их патрональная церковь (в подвалах ее хранились товары), нередко им также предоставлялись даже судебные функции. Имущественное положение купцов было неравное. Самыми богатыми были «гости-сурожане» — купцы, торговавшие с Сурожем и другими городами Причерноморья. Состоятельными были и купцы суконного ряда — «суконники», торговавшие привозимым с Запада сукном. В Москве патрональным храмом «гостей-сурожан» была церковь Иоанна Златоуста. Принадлежность к корпорации московских гостей обставлялась примерно теми же правилами, что и в новгородской «Иваново сто». Положение в этой корпорации было тоже наследственным. Гости возглавляли купеческие караваны, отправлявшиеся в Крым.


    «ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ»

    Из XV века с нами говорит известный своей предприимчивостью тверской купец Афанасий Никитич Никитин, оставивший свои замечательные записки. Из этих записок следует, что русские купцы вели широкую торговлю с разными странами, находились в дружественных отношениях с иностранными купцами. Афанасий Никитин представляет собой образ настоящего русского купца, соединявшего в себе коммерческую хватку с глубокой религиозностью, совестливостью и патриотизмом. Увлеченный рассказами иностранных купцов о богатствах Индии, Афанасий Никитин, несмотря на все трудности, пробирается в неведомые земли, чтобы привезти оттуда товары, полезные для своей родины. Из записок следует, что Афанасий Никитин человек «общительный, наблюдательный, быстро усваивающий языки, тщательно знакомился с предметами торговли каждого города, а попутно и с природой и с жителями каждой страны». В своем «Хожении за три моря — Каспийское, Индийское и Черное» — Афанасий Никитин преодолевает полный смертельных опасностей путь, может быть, самый длинный по тем временам (1466–1469 гг.) — от Твери до южных берегов Каспийского моря, через всю Персию, Индию, а затем возвращение на Русь. Он посещает Индию почти за тридцать лет до Васко да Гама и, по сути дела, открывает Индию для России.

    В эпоху Ивана Грозного символом русского предпринимательства становится энергичная деятельность Строгановых, купеческие корни которой уходят еще в Новгород XV века. Самый знаменитый основатель рода Строгановых Аника Федорович продолжил и развил солеваренное дело, доставшееся ему от отца. Аника не только довел до совершенства сольвычегодские варницы, но и построил множество варниц на Кольской губе. Аника Федорович ведет большую торговлю с иностранными купцами, скупает у них заморские товары и с выгодой перепродает их. Особую статью приобрела торговля Строгановых с народами Урала и Приуралья. Посредством этой торговли, по сути дела, начинается активное освоение русскими людьми Урала и Сибири. Люди Строганова доходят вплоть до Оби и начинают бойкую торговлю с остяками и другими народами этого края, «весьма дружелюбно поступая и лаская их, выменивая у них на свои дешевые товары дорогие меха соболей, лисиц, белок». В 1557 году Аника Федорович едет в Москву и объявляет при царском дворе о выгодах этой торговли и необходимости экономического и государственного освоения Урала и Сибири.

    За свои труды Аника Федорович получает от царя огромную территорию малообитаемой, но «всем изобильной и к поселению весьма способной» земли по Каме в Перми Великой. Земли эти освоили уже его сыновья — Яков и Григорий — они строили там крепости, города, предприятия, множество разных храмов.

    Еще один сын Аники Семен был главным инициатором отправления отрядов Ермака на завоевание Сибири, за что был награжден от Ивана Грозного Большой и Малой Солью на Волге. В Смутное время Строгановы проявили себя настоящими патриотами. Они всячески способствовали и деньгами и людьми освобождению Руси от интервентов, а также избранию царя Михаила. Строгановы построили в России множество заводов, которые обеспечивали работой десятки тысяч людей.

    В последней четверти XVII века владения Строгановых составляли 9 млн. десятин, что превышало территорию Голландии, Бельгии и Дании вместе взятых.

    Строгановы прославились не только предпринимательской деятельностью, но и меценатством. Благодаря их материальной поддержке, смогло возникнуть целое направление в русском иконописании конца XVI — начала XVII веков — строгановские школы, характеризовавшиеся изощренным мастерством, утонченной миниатюрностью письма, изысканностью красочной палитры.

    Говоря о Строгановых, не следует считать, что они были крупнейшими предпринимателями XVI–XVII веков. Это совсем не так. Рядом со Строгановыми успешно работали их многочисленные конкуренты, крупные солепромышленники, торговцы, гости: Никитниковы, Шорины, Светешниковы, Веневитиновы (о двух из них мы еще расскажем). Исследователи этой эпохи повествуют нам и о настоящих королях розничной торговли. Такими, например, были московские гости Юдины, имевшие в столице до 30 каменных лавок, не считая провинциальных филиалов. Были гости, ведшие огромную торговлю с зарубежными странами, как например, новгородский гость Стоянов.

    Кроме Никитина и Строгановых, в истории русского предпринимательства множество славных имен, которым Россия обязана открытию и освоению новых земель. Это и великоустюжские, и тотемские купцы, и беломорские мореходы-промышленники. И много других имен купцов и промышленников всех краев России. Их трудом и заботами шло «приращение земли Российской».


    «МОСКВИЧИ ЛЮБЯТ КУПЕЧЕСТВО»

    Кильбургер, побывавший в Москве в царствование Алексея Михайловича в составе шведского посольства, отмечал, что все москвичи «от самого знатного до самого простого любят купечество, что есть причиной того, что в городе Москве помещается больше торговых лавок, чем в Амстердаме или хотя бы ином целом княжестве».

    Некоторые города по внешнему виду напоминали пестрые торговые ярмарки. Широкое развитие торговли отмечалось и в более ранние времена. Иностранцы, побывавшие в Москве XV века, отмечают особое изобилие съестных продуктов, что свидетельствовало о широком развитии товарных отношении среди крестьян, а отнюдь не о господстве натурального хозяйства. По описанию венецианца Иосафата Барбаро, «зимою привозят в Москву такое множество быков, свиней и других животных, совсем уже ободранных и замороженных, что за один раз можно купить до двухсот штук». «Изобилие в хлебе и мясе так здесь велико, — отмечает Барбаро, — что говядину продают не на вес, а по глазомеру». Другой венецианец Амвросий Контарини также свидетельствует о том, что Москва «изобилует всякого рода хлебом» и «жизненные припасы в ней дешевы». Контарини рассказывает, что каждый год в конце октября, когда река Москва покрывается крепким льдом, купцы ставят на этот лед «лавки свои с разными товарами и, устроив таким образом целый рынок, прекращают почти совсем торговлю свою в городе». На рынок, расположенный на реке Москве, купцы и крестьяне «ежедневно в продолжение всей зимы провозят хлеб, мясо, свиней, дрова, сено и прочие нужные припасы». В конце ноября обычно «все окрестные жители убивают своих коров и свиней и вывозят их в город на продажу». «Любо смотреть, — пишет Контарини, — на это огромное количество мерзлой скотины, совершенно уже ободранной и стоящей на льду на задних ногах».

    Ремесленными изделиями торговали в лавках, на рынках и в мастерских. Уже в глубокой древности ряд дешевых массовых товаров, изготавливаемых городскими ремесленниками (бусы, стеклянные браслеты, крестики, пряслица), распространялся купцами-коробейниками по всей стране.

    Русские купцы вели большую торговлю с другими странами. Известны их поездки в Литву, Персию, Хиву, Бухару, Крым, Кафу, Азов и др. Предметом торговли были не только сырье и продукция добывающих промыслов, вывозившиеся из Руси (пушнина, лес, воск), но также изделия русских ремесленников (юфти, однорядки, шубы, холсты, седла, стрелы, саадаки, ножи, посуда и др.). В 1493 году Менгли-Гирей просит Ивана III прислать ему 20 тысяч стрел. Крымские царевичи и князья обращались в Москву с просьбой о присылке панцирей и других доспехов. Позднее, в XVII веке, огромная торговля русскими товарами шла через Архангельск — в 1653 году сумма вывоза через порт этого города за рубеж составляла свыше 17 миллионов рублей золотом (в ценах начала XX века).

    Масштабы русской торговли поражали иностранцев, посещавших нашу страну в XVII веке.

    «Россия, — писал в самом начале XVII века француз Маржерет, — весьма богатая страна, так как из нее совсем не вывозят денег, но они ввозятся туда ежегодно в большом количестве, так как все расчеты они производят товарами, которые имеют во множестве, именно разнообразными мехами, воском, салом, коровьей и лошадиной кожей. Другие кожи, крашенные в красный цвет, лен, пеньку, всякого рода веревки, кавиар, т. е. икру соленой рыбы, они в большом количестве вывозят в Италию, далее соленую семгу, много рыбьего жира и других товаров. Что касается хлеба, то хотя его очень много, они не рискуют вывозить его из страны в сторону Ливонии. Сверх того, у них много поташа, льняного семени, пряжи и прочих товаров, которые они обменивают или продают, не покупая ничего чужеземного на наличные деньги, и даже император приказывает платить хлебом или воском».

    Уже в XVI–XVII веках Россия обладает сильно развитой торговой сетью. В городах, посадах, селах, возле монастырей, на ярмарках ведут оживленную торговлю многие тысячи купцов и торговцев, идет интенсивный обмен товарами между отдельными районами страны, т. е. возникает всероссийский рынок.

    В XVII веке в Москве торговое, купеческое сословие из разряда тяглых людей выделяется в особую группу городских или посадских людей, которая в свою очередь разделялась на гостей, гостиную и суконную согни и слободы. Самое высшее и почетное место принадлежало гостям (их в XVII веке было не более 30 человек). Звание это получали от царя самые крупные предприниматели, с торговым оборотом не меньше 20 тысяч в год — огромная по тем временам сумма. Все они приближены к царю, были свободны от уплаты пошлин, вносимых купцами рангом пониже, занимали высшие финансовые должности, а также имели право покупать в свое владение вотчины.

    Члены гостиной и суконной сотен (в XVII веке их было около 400) пользовались также большими привилегиями, занимали видное место в финансовой иерархии, но уступали гостям в «чести». Гостиные и суконные сотни имели самоуправление, их общие дела вершили выборные головы и старшины.

    Низший разряд купечества представляли жители черных сотен и слобод. Это были преимущественно ремесленные самоуправляемые организации, сами производившие товары, которые потом продавали. Этот разряд, скажем так, непрофессиональных торговцев составлял сильную конкуренцию профессионалам-купцам высших разрядов, т. к. «черные сотни», торгуя собственной продукцией, могли продавать ее дешевле.

    В городах посадские люди, имеющие право вести торговлю, делились на лучших, средних и молодших.

    В общем, предпринимательская деятельность в городах Древней Руси была развита весьма сильно. Сфера деятельности русских купцов и предпринимателей XVII века была огромна, отражала всю географию экономического освоения России. Из Москвы брали начало б основных торговых путей — Беломорский (Вологодский), Новгородский, Поволжский, Сибирский, Смоленский и Украинский, — составлявших экономическую инфраструктуру страны.

    Беломорский (Вологодский) путь шел через Вологду по Сухоне и Северной Двине в Архангельск (а ранее к Холмогорам) и на Белое море, а оттуда в зарубежные страны. К этому пути тяготели замечательные центры русского предпринимательства: Великий Устюг, Тотьма, Сольвычегодск, Яренск, Усть-Сысольск, давшие России тысячи первоклассных предпринимателей.

    В середине XVI века русские предприниматели получали право беспошлинной торговли с Англией (она шла Беломорским путем), имели в Лондоне несколько зданий для своих нужд. Русские везли в Англию меха, лен, пеньку, говяжье сало, юфть, ворвань, смолу, деготь, а получали оттуда ткани, сахар, бумагу, предметы роскоши.

    Важнейшим перевалочным центром на этом пути была Вологда, куда всю зиму свозились товары из Москвы, Ярославля, Костромы и других городов, а затем по воде направлялись в Архангельск, откуда в свою очередь осенью приходили товары для отправки в Москву санным путем.

    Новгородский (Балтийский) торговый путь шел из Москвы в Тверь, Торжок, Вышний Волочек, Валдай, Новгород, Псков, затем к Балтийскому морю. Через этот путь в Германию шли русский лен, пенька, сало, кожи и красная юфть. Поволжский путь проходил по рекам Москва, Ока и Волга, а затем через Каспийское море в Персию, Хиву и Бухару.

    Главным предпринимательским центром на этом пути был Нижний Новгород с располагавшейся рядом с ним Макарьевской ярмаркой. Путь от Нижнего Новгорода до Астрахани преодолевался русскими купцами примерно за месяц. Шли караванами из 500 и более судов с большой охраной. И то даже на такие караваны время от времени совершались разбойные нападения. Купцы плыли и останавливались в местных предпринимательских центрах — Чебоксарах, Свияжске, Казани, Самаре, Саратове.

    Торговля с Хивой и Бухарой проводилась в Караганском пристанище, куда из Астрахани под охраной приходили купеческие суда, а на встречу с ними приезжали местные купцы со своими товарами. Торговля велась около месяца. После этого часть русских судов возвращалась в Астрахань, а другая шла в Дербент и Баку, откуда уже посуху добирались до Шемахи и торговали с персами.

    Сибирский путь шел водой из Москвы до Нижнего Новгорода и до Соликамска. От Соликамска купцы волоком двигались до Верхотурья, где был большой торг с вогулами, а затем снова водой до Тобольска, через Туринск и Тюмень. Далее дорога шла на Енисейск мимо Сургута, Нарыма. В Енисейске был устроен большой гостиный двор.

    От Енисейска купцы двигались в сторону Илимского острога по Тунгуске и Илиму. Часть купцов продолжала путь и дальше, достигая Якутска и Охотска, проникая даже на Амур.

    Главным предпринимательским центром Руси по торговле с Китаем был Нерчинск, где был построен специальный гостиный двор.

    Главными товарами, которые покупали или выменивали на этом пути, были меха и звериные шкуры, из Центральной России в Сибирь везли железо, оружие, ткани.

    Смоленский (Литовский) путь шел из Москвы через Смоленск в Польшу, но из-за постоянных войн этот путь для широкой торговли использовался сравнительно мало. Более того, в Москве очень неохотно привечали польских и еврейских купцов, которые имели плохую репутацию, а русские купцы избегали отношений с торговцами местечковой Польши.

    Степной Малороссийский (Крымский) путь пролегал через рязанские, тамбовские, воронежские края, выходил к донским степям, а оттуда в Крым. Главными предпринимательскими центрами, тяготеющими к этому пути, были Лебедянь, Путивль, Елец, Козлов, Коротояк, Острогожск, Белгород, Валуйки.

    Мы недаром показали широкий размах основных путей торгово-предпринимательской деятельности русских купцов. Он наглядно свидетельствует о гигантских усилиях, вложенных в экономическое освоение огромной территории России. Нужно понимать, что в Древней Руси эта деятельность была связана и с трудностями (что стоили только пути сообщения!). Осуществляя торговлю теми или иными товарами, русские купцы нередко принимали участие в организации их производства, особенно это касалось выработки воска, сала, смолы, дегтя, соли, юфти, кож, а также добычи и выплавки металлов и производства различной продукции из них.

    Русский купец из посадских людей города Ярославля Григорий Леонтьевич Никитников вел крупную торговлю в Европейской России, Сибири, Средней Азии и Иране. Но основу его богатства составила торговля сибирской пушниной. Строил он ладьи и суда, перевозившие разные товары, хлеб и соль. С 1614 года он получает звание гостя. С 1632 года Никитников вкладывает капиталы в солеваренную промышленность. В конце 30-х годов в Соликамском уезде Никитникову принадлежали 30 варниц, на которых, кроме зависимых людей, работало свыше 600 наемных работников. Никитников держит целый ряд для продажи соли в разных городах, располагавшихся по течению Волги и Оки и связанных с ними рек: в Вологде, Ярославле, Казани, Нижнем Новгороде, Коломне, в Москве и Астрахани.

    Долгое время центром торговой деятельности Никитникова был его родной город Ярославль с обширным двором, принадлежавшим предкам Григория Леонтьевича. По старым описаниям, усадьба купца Никитникова превращается в настоящий торговый центр Ярославля, становится узловым торговым пунктом, в котором скрещивались волжские и восточные товары, приходившие из Астрахани, с западными товарами, привозившимися из Архангельска и Вологды. В усадьбе Никитникова была построена им в 1613 году деревянная церковь Рождества Богородицы. Недалеко от усадьбы стоял знаменитый Спасский монастырь, рядом с которым находился рынок. Ближе к реке Которосли стояли соляные и рыбные амбары Никитниковых. В 1622 году Никитников по приказу царя переезжает в Москву, куда перемещается и торговый центр его деятельности. В Китай-городе Никитников строит богатые палаты и красивейшую церковь Троицы в Никитниках (она сохранилась до сих пор). На Красной площади Никитников обзаводится собственными лавками в Суконном, Сурожском, Шапочном и Серебряном рядах. Никитников возводит большие склады для ведения оптовой торговли. Его дом становится местом встречи богатых купцов и заключения сделок. В синодик церкви Троицы вписаны имена крупных московских гостей XVII века, которые находились в личных и родственных взаимоотношениях с Никитниковым.

    Купец Никитников прославился не только предпринимательством, но и своей общественно-патриотической деятельностью. В начале XVII века он — молодой земский староста, подпись которого стоит в списках участников первого и второго земских ополчений, созданных в Ярославле для борьбы с польскими и шведскими захватчиками. Никитников постоянно участвовал в несении государственных выборных служб, представительствовал на земских соборах, участвовал в составлении челобитных царю от гостей и купцов, искавших защиты интересов русской торговли и ограничения привилегий иностранных купцов. Григорий Леонтьевич был смел и уверен в себе, бережлив и аккуратен в платежах, не любил должать, но и не любил давать в долг, хотя в долг приходилось давать довольно часто, даже самому царю, который жаловал его в награду серебряными ковшами и дорогой камкой. Исследователь жизни Григория Никитникова свидетельствует о нем как «о человеке деловом и практичном, глубокого проницательного ума, твердой памяти и воли, с крутым решительным характером и большим жизненным опытом. Через все его наставления неизменно проходит требование сохранения семейного и хозяйственного порядка таким, каким он был при нем. Такой же деловой тон звучит в наказах о поддержании благолепия в выстроенных им церквах и в распоряжении об аккуратных взносах пошлин в казну за соляные варницы».

    Весь свой капитал Никитников завещал не дробить, а передал в совместное и нераздельное владение двум внукам: «…и внуку моему Борису, и внуку моему Григорию жить в совете и промышлять вместе, а буде который из них станет жить неистова и деньги и иные пожитки станет сородичам своим раздавать и сторонним людям, один без совету брата своего, и он благословления моего и приказу лишен, до дому моево и до пожитков ему дела нет». И, конечно, умирая (умер в 1651 году), купец Никитников завещает: «…и церковь Божию украсить всякими лепотами, и ладан, и свечи, и вино церковное, и ругу священнику и иным церковникам давать вместе, чтоб церковь Божия без пения не была и не за чем не стала, как было при мне, Георгии». Кроме своей московской церкви, он просил заботиться и о храмах, построенных им в Соли Камской и Ярославле.

    Одним из характерных предпринимателей XVII века был купец Гаврила Романович Никитин, по происхождению из черносошных крестьян русского Поморья. Свою торговую деятельность Никитин начинал в качестве приказчика гостя О.И. Филатьева. В 1679 году он стал членом гостиной сотни Москвы, а в 1681 году получил звание гостя. После смерти братьев Никитин сосредотачивает в своих руках большую торговлю, ведет дела с Сибирью и Китаем, его капитал в 1697 году составлял огромную по тем временам сумму — 20 тысяч рублей. Как и другие купцы, Никитин строит свою церковь.

    Кстати говоря, именно в XVII веке в Москве строится церковь, ставшая святыней купечества всей России. Это — Никола Большой крест, воздвигнутая в 1680 году архангельскими гостями Филатьевыми. Церковь была одна из красивейших в Москве да и во всей России. Ее взорвали в 1930-х годах.

    Русские предприниматели, торговавшие с зарубежными странами, предлагали им не только сырье, но и продукцию, по тем временам, высокой технологии, в частности металлические устройства. Так, в инвентаре одного из чешских монастырей под 1394 годом документально зарегистрированы «три железных замка, в просторечии называемые русскими». В Богемии было, конечно, немало и своих прославленных мастеров по металлу из богатейших Рудных гор и Судетов. Но, очевидно, изделия русской промышленности были не хуже, если они пользовались известностью и успехом так далеко за рубежом. Это известие XIV века подтверждается и позднейшими источниками. Так, из «Памяти, как продать товар русской в Немцах», известной нам по тексту «Торговой книги» 1570–1610 годов, видно, что продажа русского «уклада» и других металлических изделий «в Немцах» была обычным делом и в XVI–XVII веках. Кстати говоря, торговали и оружием. Например, в 1646 году было вывезено в Голландию 600 пушек.

    Рассказывая о знаменитых русских предпринимателях XVII века, нельзя не упомянуть братьев Босовых, а также гостей Надея Светешникова и Гурьевых. Босовы вели торговлю с Архангельском и Ярославлем, скупали товары и на местных рынках Приморья, покупали также деревни в расчете на получение большого количества хлеба для продажи, занимались ростовщичеством, но основой их предприятия являлась сибирская торговля. Босовы отправляли в Сибирь обозы в 50–70 лошадей, груженных как иноземными товарами, так и русским сермяжным сукном, холстом, железными изделиями. Вывозили они из Сибири пушнину. Так, в 1649–1650 годы было вывезено 169 сороков и 7 штук соболей (6 767 шкурок); приобретали в большом количестве и другие меха. На службе у Босовых было 25 приказчиков. Они организовали в Сибири собственные ватаги, т. е. промышленные экспедиции в места, богатые соболем, а также приобретали их у местных жителей и у служилых людей, взимавших в Сибири ясак. Высокую прибыль давала также продажа в Сибири иноземных и русских изделий. Имущество братьев Босовых, не считая капитала, вложенного в земли, и стоимости дома, оценивалось в 20 тысяч рублей на деньги того времени.

    Богатейшие купцы несли казенную службу по финансам в качестве гостей, что давало им ряд преимуществ и предоставляло широкие возможности дальнейшего обогащения. Характер «первоначального накопления» имели также методы создания предприятий Надея Светешникова и Гурьева. Светешников вышел из ярославских посадских людей. Заслуги перед новой династией принесли ему пожалование в гости. Он вел крупные операции по торговле пушниной, занимался ростовщичеством и владел деревнями с крестьянами, но он также вкладывал свои средства в солепромышленность. Его богатство оценивалось в середине XVII века в 35,5 тысяч рублей (т. е. около 500 тысяч рублей на золотые деньги). Это пример крупного торгового капитала и перерастания его в промышленный. Важнейшее значение для обогащения Светешникова и развития его предприятий имели земельные пожалования. В 1631 году ему были отданы громадные земельные владения по обоим берегам Волги и по реке Усу до позднейшего Ставрополя. Здесь Светешников поставил 10 варниц. К 1660 году в Надеином Усолье было 112 крестьянских дворов. Наряду с наемными людьми он применял труд крепостных. Светешников построил крепость для защиты от кочевников, завел также кирпичный завод.

    Из богатой верхушки ярославского посада вышли также Гурьевы. В 1640 году они завели рыбные промыслы в устье реки Яика, поставили здесь деревянный острог, затем заменили его каменной крепостью (город Гурьев), на строительство которой затратили около 290 тысяч рублей (т. е. 4 миллиона золотых рублей).

    Развитие предпринимательства в России носило в значительной степени преемственный характер. Проведенное исследователем А. В. Демкиным изучение купеческих родов Верхневолжских городов показало, что 43 процента всех купеческих фамилий занимались торгово-предпринимательской деятельностью от 100 до 200 лет. а почти четверть — 200 и более лет. Три четверти купеческих родов, насчитывавших менее 100 лет, возникли в середине — второй половине XVIII века и действовали вплоть до конца столетия. Все эти фамилии перешли в девятнадцатый век. В общем из всех купцов, которые дожили до 1917 года, большая часть имела предпринимательские корни в семнадцатом веке, а то и глубже.


    ОПОРА НА НАРОДНЫЙ ХАРАКТЕР

    Главное, на что делал ставку Петр Первый — на использование творческой инициативы и самостоятельности русского предпринимателя и работника. Петр создал благоприятные условия для реализации лучших качеств и не ошибся. Конечно, он не стеснялся, когда это было нужно, привлекать к делу и иностранцев, но их вмешательство носило второстепенный, вспомогательный характер. При прочих равных условиях царь предпочитал отечественных специалистов и для этого посылал их учиться за границу. «Своими реформами и творческой инициативой, — пишет академик Струмилин, — Петр Великий впервые открывал широкую дорогу индустриальному предпринимательству. И на этот путь вполне естественно прежде всего вступили твердой ногой выходцы из тех самых трудовых низов, которые получили свою подготовку в области так называемых «народных» ремесленно-кустарных промыслов Московской Руси. Вот почему во главе петровских заводов и мануфактур оказалось так много бывших кузнецов и всякого иного рода тяглецов». Как, например, целовальник Тимофей Филатов, комнатный истопник Алексей Милютин, дворцовый служитель Родион Воронин, посадский человек И. Комаров, кожевенный мастер Пахомов, «красносельцы» Симоновы и другие. Среди более мелких предпринимателей встречалось немало крепостных крестьян на оброке.

    Прав был историк С. Соловьев, отмечавший, что петровские преобразования есть дело «народное, а не лично принадлежащее одному Петру».

    Весьма характерно, что большая часть русских предпринимателей Петровского времени, как и в более поздний период, вышла из крестьян или посадских людей, тогда как в западноевропейских странах — из дворян. И это прежде всего самые выдающиеся фамилии русских предпринимателей — Морозовы, Рябушинские, Прохоровы, Гарелины, Грачевы, Шорыгины, Бардыгины, Разореновы, Зимины, Коншины, Балины, Горбуновы, Скворцовы, Миндовские, Дербеневы, Локаловы, Дордоновы, Сеньковы, Клюшниковы, Елагины, Заглодины и мн. др. За каждым из этих предпринимателей — организация огромных производств, снабжавших своей продукцией десятки, а то и сотни тысяч людей в России и за границей.

    Для развития индустриального предпринимательства при Петре I создаются специальные правительственные органы — Берг-коллегия и Мануфактур-коллегия, которые разрабатывают программу мероприятий содействия промышленному развитию, осуществляемую не административными методами, а путем предоставления различных привилегий и льгот. Частные предприниматели для устройства фабрик и заводов получали ссуды без процентов; их снабжали инструментами и орудиями производства; освобождали от государственной службы; предоставляли временные льготы от податей и пошлин, беспошлинный привоз из-за границы машин и инструментов; обеспечивали гарантированными государственными заказами.

    Поддерживание народной инициативы и предприимчивости в XVIII веке шло по пути отмены ограничений. Если при Петре еще существовали некоторые ограничения и стеснялась свобода торговли, то уже при Екатерине II ликвидируется необходимость получения «разрешительных указов на открытие нового предприятия и устройство всякого рода промышленных заведений объявлено совершенно свободным для всех».

    Екатерина II создает самые благоприятные условия для развития русского предпринимательства. Она отменяет все возможные ограничения, объявив, что теперь «всем подданным нашим к заведениям станов и рукоделий столь беспредельная от нас дана свобода, что не стесняются они уже ни частым на то испрошением дозволения, ни надзиранием за делом рук их, где собственная каждого польза есть лучшее и надежнейшее поощрение».

    Одновременно объявляется об уничтожении монополий («за вредни») и введение полной свободы торговли («всякому торгу свободну быть надлежит»). Историки отмечают «исключительную яркость» этого периода по «необычайной интенсивности процесса индустриализации» и по роли в нем частного предпринимательства.

    В 1785 году российские предприниматели получают от Екатерины жалованную грамоту, которая сильно возвысила их положение. Согласно этой грамоте, все купцы были разделены на три гильдии. К первой гильдии относились купцы, владевшие капиталом не менее 10 тысяч рублей. Они получали право оптовой торговли в России и за границей, а также право заводить фабрики и заводы. Ко второй гильдии принадлежали купцы с капиталом от 5 до 10 тысяч рублей. Они получали право оптовой и розничной торговли в России. Третью гильдию составляли купцы с капиталом от 1 до 5 тысяч рублей. Эта категория купцов имела право только на розничную торговлю. Купцы всех гильдий были освобождены от подушной подати (вместо нее они платили 1 % с объявленного капитала), а также от личной рекрутской повинности.

    Кроме купцов разных гильдий, вводилось понятие «именитый гражданин». По статусу он был выше купца первой гильдии, ибо должен был обладать капиталом не менее, чем на 100 тысяч рублей. «Именитые граждане» получали право иметь загородные дачи, сады, заводы и фабрики.

    Опора на лучшие качества русского предпринимателя и работника, использование инициативы и предприимчивости дали поразительные результаты, которые с полным основанием можно назвать промышленной революцией. Количество промышленных предприятий (без ремесленных мастерских) только за XVIII век увеличилось в 10–12 раз, достигнув в 1801 году — 2 423 предприятий с числом занятых почти 100 тысяч человек. По ряду экономических показателей Россия вышла на самые передовые рубежи. Прежде всего это относилось к металлургической промышленности.

    Предприятия уральских предпринимателей и, прежде всего, демидовские заводы, продукция которых была известна во всей Европе, стали материальной базой стремительного рывка России в XVIII веке, и более того, уральский металл создал основу для промышленного переворота в Англии.

    Особо следует сказать о роли русских предпринимателей в развитии технического прогресса. Вопреки утверждениям некоторых исследователей о незаинтересованности русских предпринимателей во внедрении технических новшеств, факты говорят об их огромных успехах в технической области. В частности черная металлургия России XVIII века была самой передовой в мире. Уже первые уральские домны, построенные на заводах Демидовых, да и не только у них, оказались значительно крупнее и продуктивнее английских, которые в то время считались лучшими. «И это превосходство, — пишет академик Струмилин, — несмотря на огромный рост зарубежной техники, нам удалось удержать за собой в течение всего XVIII века». Немецкий историк металлургии Людвиг Бек, говоря об уральских домнах на рубеже XIX века, называл их не только «величайшими древесно-угольными доменными печами континента», но и наиболее производительными и экономичными по расходу топлива на единицу продукта, более производительными, чем любые другие печи, не исключая английских. Франция пыталась отгородиться от русского металла высокими пошлинами. В этой стране перед войной 1812 года писали, что русское железо «дешевле и лучше французского, и если оно свободно будет доставляться во Францию», то местная железоделательная промышленность, не выдержав конкуренции, «погибнет совершенно».

    Активным внедрением технических новшеств характеризовалось русское промышленное предпринимательство и в других отраслях, нередко опережая лучшие достижения мировой технической мысли. Если в Англии первая паровая машина Уатта двойного действия, обеспечившая собою целый промышленный переворот в этой стране, была построена только в 1785 году, то в России аналогичная двухцилиндровая паровая машина была создана гениальным механиком-самоучкой Ползуновым на 20 лет раньше, уже в 1765 году. Если в Англии изобретение Генри Моудсли суппорта к токарному станку, увенчавшее промышленную революцию XVIII века, обеспечив возможность и машины строить посредством машин, датируется 1797 годом, то у нас замечательный механик Андрей Нартов создавал самые совершенные копировальные токарные станки с механическим суппортом, заменяющим руку человека, еще в Петровскую эпоху. Токарные станки с водным приводом, так же как и сверлильные, применялись нередко и в заводской практике; например, на «токаренной фабрике» Невьянского Демидовского завода в 1767 году значилось пять таких «точильных станов водяных». В легкой промышленности можно отметить чесальную и прядильную машины в заведении Родиона Глинкова с 1760-х годов, на много десятилетий опередившие механическое льнопрядение в Англии. В тяжелой промышленности следует отметить раннее появление у нас прокатных валков и станов.

    Известно, что в Англии первые прокатные вальцы Дж. Пенна для отжатого железа появились лишь в 1728 году, а более совершенные прокатные станы запатентованы Генри Кортом и пущены в обращение не раньше 1783 года. В России же простейшие плющильные машины для проката шинного железа были в ходу на Урале уже в 1723 году. Но и более сложные вальцы с калиброванными ручьями для сортового проката применялись на Урале еще до 1765 года, а листопрокатные станы — с 1782 года. В частности, у нас еще до 1765 года «с великою пользою, под плющильной машиной делали разные карнизы, вырезывая для сего фигуру их в нижнем валу, и стачивая столько же верхнего, так чтоб выходил на нем против той вырезки поясок, с такою же фигурою. Железо, пропускаемое между сим пояском и вырезкою, получало подобную им форму».

    Русское предпринимательство было крепко своей родовой преемственностью и сословной сплоченностью. Купеческие роды поддерживали друг друга, роднились между собой, создавая своеобразные родовые унии. Об этом рассказывают росписи купеческих фамилий. Вместе с тем следует отметить, что русские предпринимательские роды не были замкнутой кастой, а постоянно подпитывались и обновлялись снизу, преимущественно из крестьянской среды.

    Широкое развитие частной инициативы снизу породило мощное промышленное движение. Так, в районах старинного ткачества — Ярославской, Костромской, Владимирской губерниях — посадские и крестьянские дети (в том числе большое число крепостных), начиная с кустарной светелки ручного ткача или набойщика, постепенно создают крупные текстильные предприятия.

    Крепостной графа Шереметева Бутримов Григорий Иванович в 1741 году основал текстильную мануфактуру, на которой работали вольнонаемные работные люди из крестьян-оброчников. Мануфактура при нем быстро расширялась. Так, если в 1744 году в ней было 30 станов, то в 1755 — уже 69. После его смерти мануфактура переходит в руки другого крепостного крестьянина — предпринимателя Грачева.

    Основатель предпринимательского дела Грачевых крепостной крестьянин Иван родился в 1706 году, вначале занимался торговлей, а в 1748 году создал полотняную мануфактуру, выпускавшую продукцию высшего качества, которая через Петербургский порт шла за рубеж. Капиталы Ивана росли, и в 1756 году у него уже было 216 станов. Его наследники продолжали расширять мануфактуру. Ефим Иванович Грачев (1743–1814) имел в 1789 году — 455 станов, 3 034 десятины земли, 381 душу крепостных крестьян. Все это богатство было юридически оформлено на имя помещика. В 1795 году выкупается на волю, отдав помещику все предприятия и земли, заплатив 135 тысяч рублей. Став вольным, Е. И. Грачев записался в купцы I гильдии и стал арендатором своих же фабрик.

    Крепостной крестьянин села Иванове Иван Матвеевич Гарелин — основатель династии предпринимателей текстильных мануфактур — вначале занимался посреднической торговлей полотнами. К 1765 году он накопил достаточно денег, чтобы перекупить у таких же, как он, крестьян-предпринимателей Грачевых полотняную мануфактуру Бутримова. В 1780-х годах на мануфактуре действовало 200 ткацких станов. Иван Матвеевич умер в начале XIX века, но его наследники значительно приумножили дело, и уже в 1817 году в мануфактуре работали 1 021 стан и 85 набивных столов. Чистая прибыль предприятия приближалась к 50 тысячам рублей. Гарелины, будучи сами крепостными, покупали землю и даже крепостных (для работы на фабрике) на имя своего помещика. В 1820-х годах среди крестьян ходили слухи о скором освобождении. Когда Гарелины убедились в неосновательности этих слухов, то решили выкупиться на волю и в 1828 году так и поступили, хотя были принуждены помещиком оставить в его собственности и мануфактуру, и дома с хозяйственными постройками, и более 700 десятин земли. Кроме того, помещик потребовал с них еще 25 тысяч наличными. Тем не менее упорным трудом Гарелины поправили свои дела и в 1837 году выкупили у помещика свое предприятие, переоборудовали его, сделав одним из самых передовых в России и Европе.

    В промышленности сложилось своего рода разделение сфер предпринимательства — с одной стороны, развитие крупной промышленности, ориентированной преимущественно на зажиточного и богатого горожанина, дворянство, царский двор, вывоз за границу; с другой — бурный рост мелкой крестьянской и кустарно-ремесленной промышленности, ориентированной на широкие народные массы, на все многообразие их потребительского спроса с огромным ассортиментом продукции.

    Со второй половины XIX века крупная промышленность резко расширяет свой рынок, еще глубже проникая в толщу крестьянства, но домашняя крестьянская и кустарно-ремесленная промышленность удерживает значительную часть покупательского спроса простого народа, потребности которого крупная промышленность не могла выполнить или считала невыгодным. Крестьянство с огромным многообразием традиционной культуры зачастую предпочитало более близкую по выполнению кустарно-ремесленную продукцию обезличенной и усредненной фабричной.

    Между крестьянской и крупной промышленностью постоянно шла конкурентная борьба, многие фабриканты вопили истошным голосом о своей погибели и невозможности работать при низких ценах на кустарные изделия.

    Гжатский купец Жуков писал в слезной записке Николаю Первому: «…в уезде образовались промышленники, называемые прасолами, разносчиками, ходебщиками и мужиками-фабрикантами, которые производят, не платя никакой гильдейской повинности, торговлю… Сверх того, в уезде существуют крестьяне-подрядчики, которые берут для выделки миткаля и плисов… При дворах они имеют рабочие светлицы, а за недостатком таковых раздают основу по деревням… а потому фабриканты, старавшиеся об улучшении изделий, производством своим почти вовсе теперь не занимаются, ибо дело их перешло в руки крестьян… Подобными же промыслами занимаются и в разных уездах Москвы, и во Владимирской губернии, особенно в Шуйском уезде — там почти все крестьяне или фабриканты или разносчики. В одном селе Иваново крестьяне привозят на рынок до 50 тысяч штук миткалей. Теперь прибылых торговцев, вышедших из крестьян и мальчиков, гораздо больше двух третей против пригородных московских жителей…»

    Крестьяне, работавшие на дому, и кустари зачастую были и продавцами своих изделий, что позволяло им еще более успешно конкурировать с крупной промышленностью.

    Развитие частной инициативы путем отмены различных ограничений и запретов сопровождалось активной государственной политикой таможенного тарифного регулирования, имеющей преимущественно охранительный характер. Это означало ограничение допуска на русский рынок товаров, которые были способны серьезно конкурировать с отечественными. Конечно, это ослабляло волю к действию русских промышленников, но вместе с тем было неизбежно в условиях сохранения феодальных пережитков, не всегда позволяющих на равных конкурировать с западными товарами.

    В 1829 году в Санкт-Петербурге была открыта Первая Всероссийская мануфактурная выставка, в которой приняли участие сотни русских предпринимателей. Вплоть до революции эта выставка проходила раз в четыре года попеременно в разных городах. Со второй половины XIX века Россия начала принимать активное участие во всемирных выставках с разнообразным ассортиментом своих изделий, международное жюри всегда высоко отзывалось о наших промышленных успехах. Экспертиза всемирных выставок показывала, что по качеству многих товаров, например, изделий бумагопрядильного и бумаготкацкого производства, парчи, глазета, кумача, изделий из серебра и золота, Россия не только не уступала другим странам, но и превосходила их.

    Символом русского предпринимательства XIX века стала семья старообрядцев Морозовых. Родоначальник семьи Савва Васильевич Морозов (1770–1862), крепостной помещика Н. Г. Рюмина, прошел длинный путь от пастуха, извозчика, наемного ткача на фабрике Кононова до владельца собственного шелкоткацкого заведения в селе Зуево Богородского уезда в 1797 году. В 1820 году Савва Морозов вместе с сыновьями выкупается на волю за 17 тысяч рублей. В 1820-1840-е годы Морозовы создали четыре хлопчатобумажных фабрики, которые уже тогда оценивались в 200–300 тысяч рублей. Во второй половине XIX века фабрики вырастают в четыре огромные фирмы: «Товарищество Никольской мануфактуры Саввы Морозова сын и К», «Товарищество мануфактур Викулы Морозова с сыновьями в местечке Никольском», «Компания Богородско-Глуховской мануфактуры», «Товарищество Тверской мануфактуры бумажных изделий». Перед революцией собственные капиталы семьи составляли более 110 миллионов рублей, на предприятиях Морозовых 54 тысячи рабочих производили продукции примерно на 100 миллионов рублей.

    Другим ярким выразителем русского предпринимательства XIX века была семья предпринимателей Мальцевых. Ее основатель Василий Мальцов создал свой первый стекольный завод еще в 1724 году. Следующие представители Мальцевых Аким и Фома построили ряд стекольных заводов и парусно-полотняных предприятий. Сын Акима Иван Мальцов купил металлургический завод в селе Людинове.

    Возникает целый мальцовский промышленный район (смежные уезды Орловской, Калужской, Смоленской губерний), который уже руками замечательного русского предпринимателя Сергея Ивановича Мальцева превращается в центр российского машиностроения. На мальцовских предприятиях были изготовлены первые в России рельсы, паровозы, пароходы, винтовые двигатели. В 1875 году С. И. Мальцов организовал акционерное общество, включавшее около 30 предприятии — чугуно- и сталелитейные, стекольные, фаянсовые, механические, а также ряд других производств — лесопильное, кирпичное, полотняное, бумажное.

    В целом темпы развития русского предпринимательства в XIX веке были просто поразительны. С 1802 по 1881 годы численность фабрик (без мелкого и кустарного производства) увеличилась с 2 423 до 31 173, а численность рабочих с 95 тысяч до 771. Только за 1804–1863 годы (даже при наличии крепостного права) производительность труда увеличилась почти в пять раз.


    ЯРМАРКА КАК СЕРДЦЕ РУССКОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЬСТВА

    Мы уже рассказывали, что торговля Древней Руси носила в значительной степени ярмарочный характер. Конечно, по мере времени возникло много и других форм торгового предпринимательства, но эта традиция ярмарок стала сердцем русского предпринимательства, ибо ярмарки были для России своего рода биржами.

    Было в России место, куда ежегодно в августе со всех концов страны и света стекалось огромное количество людей. Загодя плыли сюда баржи и пароходы, тянулись поезда, бессчетные обозы и караваны… В сказочный срок возникали магазины, лавки, склады, трактиры, гостиницы, театры, цирки, балаганы…

    Место было выбрано очень удачно при впадении Оки в Волгу и называлось Нижегородской Макарьевской ярмаркой, а в просторечии — Макарием, или Макарьевской.

    Кого здесь только не было — русские промышленники и купцы, маклеры и агенты, кяхтинские торговцы чаем, армяне, торгующие калмыцкими тулупами, хивинцы и бухарцы с хлопком, немцы, англичане, французы, индийцы, местные кустари, крестьянские коробочники и офени со своим товаром.

    Здесь можно было купить или договориться о покупке любого товара, производимого в России, заключить сделки — от небольшой до многомиллионной суммы на долгий срок, наряду с крупно оптовой торговлей была и мелочная — розничная, разносная.

    Ярмарка товаров была одновременно и ярмаркой-смотром всех творческих сил, технических новинок, тут же рождалась предприимчивость, сколачивались артели, товарищества.

    Ярмарка была самым чутким барометром экономической жизни и ее надежным регулятором. Именно здесь формировался баланс между спросом и предложением, производством и потреблением главных российских продуктов. На ярмарке отдельные, самостоятельные части, отрасли, виды деятельности гигантского хозяйственного механизма России связывались в одно целое, координировались, получали общественное признание или недоверие, определялись и направления развития по крайней мере на год вперед. По своему значению и размаху ярмарка могла быть сравнима только со всемирными выставками, часто опережая и их по масштабу торговых оборотов.

    Нижегородская ярмарка, корни которой уходят в глубокую старину, задавала тон 18,5 тысячам местных ярмарок, существовавших во все времена года по всей России в семи тысячах населенных пунктов и игравших там роль такого же экономического регулятора и распределителя местного сельского хозяйства, ремесел и промышленности. Одна ярмарка следовала за другой, перерастала в третью — на Николу, на Спас, на Успенье, на Покров в губернских, уездных, штатных и заштатных городах, а также в больших селах и при монастырях. Зимой Сибирская ярмарка в Ирбите, осенью Крестово-Ивановская в Пермской губернии, весной Алексеевская — в Вятской, летом — Караванная в Казанской и много, много других. Нижегородская ярмарка, прошумев шесть положенных недель в сентябре, как бы переезжала в Москву, где до конца месяца продолжался макарьевский торг и съезд покупателей, часто называемый вторым Макарием. Столь оригинальное и оперативное решение многих проблем было исторически обусловлено свободным, инициативным характером развития хозяйства в России, чуждым централизму и административному нажиму. Для русских предпринимателей ярмарка была одной из самых понятных, доступных и привлекательных форм хозяйственного общения, развивавшихся в рамках народных традиций и обычаев, в основе которых лежала крестьянская Русь.


    ПОСТРОИТЬ ХРАМ

    Мечтой жизни большей части русских предпринимателей было желание построить храм. Пройдитесь по старым русским городам — на каждой улице по церкви, а то и больше, и возведены они преимущественно на добровольные пожертвования купцов и промышленников. Так в сознании русского человека отражалась идея искупления за богатство, которое всегда связано с грехом.

    Русская православная народная этика (имеющая, как это ни кажется парадоксальным, еще дохристианские корни) создавала атмосферу почитания идеалов добра, души, справедливости, правды и нестяжательства. Суть его заключалась в преобладании духовно-нравственных мотивов жизненного поведения над материальными. Народное понимание нестяжательства: «Лишнее не бери, карман не дери, души не губи» или «Живота (богатства) не копи, а душу не мори». Отсюда ясно, что дало основание Ф. М. Достоевскому писать, что русский народ оказался, может быть, единственным великим европейским народом, который устоял перед натиском золотого тельца, властью денежного мешка. К богатству и богачам, к накопительству русский человек относился недоброжелательно и с большим подозрением. Многие в народе считали, что любое богатство связано с грехом. «Богатство перед Богом большой грех». «Богатому черти деньги куют». «Пусти душу в ад — будешь богат». «В аду не быть — богатства не нажить». «Копил, копил, да черта купил».

    Справедливо отмечает писатель В. Белов, что «в старину многие люди считали Божьим наказанием не бедность, а богатство. Представление о счастье связывалось у них с нравственной чистотой и душевной гармонией, которым, по их мнению, не способствовало стремление к богатству».

    Православному русскому человеку была чужда идея стяжательства, богатства ради богатства — представления прогресса, как постоянного наращивания обладания все большим числом вещей и предметов. Идее прогресса как стяжательства русская духовная культура противопоставляет идею преображения жизни через преодоление греховной основы человека путем самоотверженного подвижнического труда.

    Труд в православной этике русского человека — безусловная добродетель, исполнение которой — высшее жизненное наслаждение, ибо посредством его он приближается к Богу, преодолевает свою греховную основу.

    Писатель М. Горький, много беседовавший с известным русским предпринимателем миллионером старообрядцем Бугровым, отмечает, что о своей работе он говорил «много, интересно, и всегда в его речах о ней звучало что-то церковное, сектантское. Мне казалось, что к труду он относится почти религиозно, с твердой верой в его внутреннюю силу, которая со временем свяжет всех людей в одно необозримое целое, в единую разумную энергию, цель ее: претворить нашу грязную землю в райский сад». Не понимая духовную сущность отношения этого старообрядца к труду как святому делу и добродетели, характерному для мировоззрения Древней Руси, Горький пытается объяснить это по-своему, со своих каких-то поверхностно-западноевропейских технических позиций. Но главное здесь в том, что подобное отношение к своему делу было характерно для многих русских предпринимателей. И недаром самыми выдающимися русскими предпринимателями XIX–XX века стали выходцы из старообрядцев, которые в значительной степени сумели сохранить идеалы и традиции Святой Руси. Эти идеалы и жизненные принципы, заложенные в них, способствовали созданию гигантских семейных фирм, подобных фирмам старообрядцев Морозовых и Рябушинских…

    Итак, труд как добродетель, а что же богатство? Богатство в этике коренных русских предпринимателей не самоцель и не только путь к наслаждению жизнью (хотя это и допускается), но прежде всего средство делать добро, служить людям. Только таким образом национальная психология русского человека смиряется с греховностью богатства.

    И вот в течение веков русские предприниматели воздвигают в нашем Отечестве на свои средства десятки тысяч церквей и часовен, один перечень которых займет много томов.

    На огромном числе зданий, больниц, школ, клиник, ночлежных домов, приютов, богаделен в Москве, Петербурге и в провинциях вплоть до 1917 года сохраняются имена их основателей — как правило, именитых купеческих фамилий.

    Построить храм или богадельню — это самый традиционный путь покаяния и общественного служения, но кроме него в XVIII–XIX веках возникают и другие пути — меценатство, собирание больших библиотек, коллекций, художественных галерей. Причем тогда, когда большая часть дворянства и интеллигенции интересовалась, как правило, западноевропейской живописью, скульптурой, иностранными книгами, русские предприниматели первыми начинают собирать церковнославянские книги, иконы, разные предметы русской старины.

    Интересу русского купечества к древней русской иконе и старопечатной книге мы обязаны тем, что для нас сохранились лучшие образцы этого искусства. А сколько церквей было не только построено, но и отреставрировано на средства купцов!

    Московский купец Тихон Федорович Большаков (1794–1863) посвятил свою жизнь отысканию древних русских книг. Его стараниями составились известные собрания (вошедшие впоследствии в государственные фонды) Погодина, графа Строганова, графа Уварова, графа Толстого, князя Гагарина, графа Шереметева, князя Оболенского, Буслаева, Тихонравова, Барсова, Ундольского, Морозова, Солдатенкова. В Румянцевском музее Большаков собрал такое большое число древних рукописей, которые составили целый отдел. Среди рукописей, разысканных Большаковым, — знаменитый «Стоглав».

    Другой московский купец Алексей Иванович Хлудов собрал огромную коллекцию древних рукописей, среди которых 60 памятников относились к XIV веку, были сочинения и переводы Максима Грека, полемические сочинения никониан и раскольников.

    А таких собирателей в купеческой среде были сотни. Молельни и домашние церкви многих русских купцов представляли собой настоящие музеи.

    Да и ведь музейное дело в стране было поставлено на хорошую ногу купцами и промышленниками. В Москве лучшие музеи были созданы на средства предпринимателей, взять хотя бы Третьяковскую галерею, Цветковскую галерею, музеи западного искусства Щукина и Морозова, Музей русской иконописи Остроухова. А сотни музеев, особенно краеведческих, в губернских и уездных городах России!

    К.Т. Солдатенков основал известное книгоиздательство, собрал коллекцию картин и подарил ее Румянцевскому музею, а после смерти оставил капитал на сооружение грандиозной больницы (в советское время получила название Боткинской) и на основание ремесленного училища для подготовки фабричных рабочих (Купеческого общества); Шелапутины, Медведниковы основали больницы и школы; К. С. Алексеев (Станиславский) основал знаменитый Художественный театр, деньги на постройку здания которого дал С. Морозов; семья купцов Боткиных собрала великолепную художественную коллекцию; Морозовы известны не только финансированием Художественного театра и созданием музея западного искусства, но и созданием огромного собрания старинных русских гравюр и портретов. Семья Щукиных не только образовала музей новой живописи, но и большой музей русской старины, который передала Историческому музею, а также на свои деньги основала Психологический институт. Савва Иванович Мамонтов останется в истории России не только как строитель северной железной дороги, но и как основатель частной русской оперы. Вокруг Мамонтова в Абрамцеве сформировался кружок художников, ставший одним из центров возрождения русского искусства.

    Семья Рябушинских внесла большой вклад в возрождение русского церковного зодчества, собирание богатейших коллекций русской иконописи. Она финансировала художественный журнал «Золотое руно», мероприятия в поддержку русской авиации, экспедиции по освоению Камчатки. И этот список можно множить до бесконечности.

    С полным основанием можно говорить, что русские купцы и промышленники материально подготовили тот расцвет национальной культуры, который наблюдался в конце XIX — начале XX века. Возрождение национальных русских форм в искусстве в то время, когда господствовали западноевропейские понятия о прекрасном, связано тоже с меценатской деятельностью купцов. Строительство церквей в русском стиле, возрождение русской духовной живописи, поощрение мастеров, создававших произведения в национальном духе, в значительной степени осуществлялось на средства русских предпринимателей.

    По сути дела, русское купечество выполняло функции, которые в других странах лежали преимущественно на интеллигенции и образованном слое. Не здесь ли корень серьезного разлада между купечеством и интеллигенцией?

    Горько сказать, но ведь это правда, что значительная часть российской интеллигенции с момента своего зарождения в XVIII веке не любила русского купечества, презирала его, гнушалась им. Примеров этому настолько много, что и приводить не хочется.

    С легкой руки интеллигенции XVIII–XIX веков, воспитанной преимущественно на западноевропейских ценностях, русские предприниматели (особенно купцы), подобно крестьянам, подавались как существа отсталые, темные и невежественные. И если по отношению к крестьянам у интеллигенции было определенное снисхождение как к «эксплуатируемому» классу, то к предпринимателям только недоброжелательство и зло. Их представляли закоренелыми плутами и мошенниками, постоянно нечистыми на руку и алчными как волки. По сути дела, такое отношение к отечественным предпринимателям (особенно купцам) было связано с тем, что они, как и крестьянство, были оплотом сохранения национального духа России, чего нельзя было сказать о значительной части российской интеллигенции, лишенной национального сознания. Поэтому с полной уверенностью можно утверждать, что такое отношение было формой проявления антирусских настроений нигилистической интеллигенции, создавшей себе миф о грязных и подлых «Тит Титычах». Здесь их мнение было солидарно с мнением антирусски настроенных иностранцев. Миф о бесчестности русских купцов распространяется в записках некоторых иностранцев, побывавших в России XVI–XVII веков, имеет объяснение больше в их психологии, чем в реальной жизни.

    Большая часть иностранцев, приезжавших в Россию в XVI–XVII веках, были люди авантюрного, а порой даже мошеннического склада, люди, которым нечего было терять, их цель была ловля «счастья и денег». Причем на русских людей они зачастую смотрели как на объект наживы и нередко пытались их надуть. Всучить какую-нибудь дешевку за дорогую вещь — клинок, выкованный в немецкой деревне, за дамасскую сталь, кусок дерева, найденный на дороге, за святыню с Афона — было среди иностранцев довольно распространенным явлением. Поэтому и русские люди смотрели на них с недоверием и в целях обезопасить себя от обмана назначали цену с учетом риска.

    «Если бы торговое сословие и в прежней Московии, и в недавней России, — отмечает исследователь русского купечества П.А. Бурышкин, — было бы, на самом деле, сборищем плутов и мошенников, не имеющих ни чести, ни совести, то как объяснить те огромные успехи, которые сопровождали развитие русского народного хозяйства и поднятие производительных сил страны. Русская промышленность создавалась не казенными усилиями и, за редкими исключениями, не руками лиц дворянского сословия. Русские фабрики были построены и оборудованы русским купечеством. Промышленность в России вышла из торговли. Нельзя строить здоровое дело на нездоровом основании. И если результаты говорят сами за себя, торговое сословие было в своей массе здоровым, а не таким порочным, как его представляли легенды иностранных путешественников».

    У русских предпринимателей существовал своего рода негласный кодекс чести, осуждавший все виды развития паразитического, ростовщического, спекулятивного капитала. По неписаному табелю о рангах российские предприниматели делились на несколько групп, а точнее на две почтенных и одну непочтенную, презираемую. К первой группе относились промышленники, фабриканты (даже мелкие), крупные торговцы-оптовики, имевшие, кроме того, свои промышленные предприятия, а позднее финансисты и предприниматели в области страхования и кредита. Ко второй — торговцы крупные, средние, мелкие, ведущие дело «по чести и без обмана». А к третьей, «презираемой», группе относилось большое количество всяческих жучков, спекулянтов, перекупщиков, процентщиков, пытавшихся нажиться путем различных махинаций и обмана. Отношение к этой категории двух первых было крайне отрицательно, как правило, их на порог не пускали и по возможности пытались всячески наказать. Большая часть дельцов третьей группы происходила из западных и южных губерний России. Кстати, на базе именно этих элементов пытались возродить предпринимательство при нэпе. К сожалению, подобного рода люди пытаются «возрождать» предпринимательство и сегодня. Спекуляция, обман потребителей, финансовые мошенничества, получение средств через подставных лиц и подставные организации стало у нас бытовым явлением. Настоящие предприниматели начала нашего века с подобными явлениями боролись жестоко и беспощадно (об этом, в частности, пишет П. А. Бурышкин), ибо существование подобной паразитической волны подрывало кредит общества к предпринимателям в целом.


    НА ПОРОГЕ ВТОРОГО ТЫСЯЧЕЛЕТИЯ

    Особый этап русского предпринимательства приходится на конец XIX — начало XX веков. Он связан с коренной структурной перестройкой российского торгового и промышленного потенциала. В стране наблюдается чувство подъема, созидательного энтузиазма.

    Происходит обновление предпринимательства. Лидерство в деловом мире начинает постепенно переходить от фабрикантов традиционных отраслей (текстильных, переработки сельхозпродуктов и т. п.) к фабрикантам передовых технологий — машиностроения и металлообработки. Происходит гигантское усиление роли банков и страховых учреждений. Начинает преобладать акционерная форма предпринимательства.

    Символом предпринимательства новой эпохи становится деятельность семьи Рябушинских и концерна Стахеева.

    Рябушинские — выходцы из крестьян Калужской губернии — уже в середине XIX века организуют несколько небольших текстильных фабрик. Во второй половине века они расширяют свою деятельность, строят хлопчатобумажные предприятия, занимаются кредитными операциями, проникают в льняную, стекольную, бумажную и полиграфическую промышленность. В годы первой мировой войны активно участвуют в развитии металлообрабатывающей промышленности, строят один из первых в России автомобильных заводов. Еще в 1904 году на средства Рябушинских строится аэродинамический институт в Кучино под Москвой, ставший одним из центров создания русской авиационной промышленности. В 1902 году Рябушинскими создается Банкирский дом братьев Рябушинских, реорганизованный позднее в Московский банк (самый крупный в России).

    В 1910–1916 годы в России возникает крупнейшее предпринимательское объединение — концерн Стахеева. Он складывается на основе «системы участия», «личной унии» разнообразных предприятий, подчиненных единой системе управления и контроля путем сближения Русско-Азиатского банка с семейным предприятием торговым домом «И. Г. Стахеев» (город Елабуга). Концерн возглавили крупнейшие предприниматели России А. И. Путилов, П. П. Батолин, И. И. Стахеев. Концерн проводил широкую экономическую деятельность, включая в свою сферу хлебную торговлю (традиционная сфера Стахеева), металлургические заводы Урала и Подмосковья, нефтяные предприятия Эмбы, каменноугольные копи Сахалина, лесные компании Охотского моря, текстильные фабрики, среднеазиатский хлопок, маслобойную промышленность, железные дороги, флот, экспорт. К 1917 году сумма оборотов стахеевского концерна превышала 300 миллионов рублей.

    Русские предприниматели осуществляют коренное техническое перевооружение промышленности. Доля производственного накопления в конце XIX — начале XX века составляла 15–20 процентов национального дохода. Капитальные вложения в промышленность росли гигантскими темпами. Только за 1885–1913 годы крупные акционерные предприятия увеличили свои фонды в 11 раз, несколько медленнее в мелких и средних предприятиях. Средний рост производственных фондов составлял 596 процентов, или 7,2 процента в год, выше, чем, например, в США.

    Ускоренными темпами идет механизация производства, если в 1860 году в нашей промышленности действовало механического оборудования на 100 миллионов рублей, в 1870 году — на 350 миллионов рублей, то в 1913 году — почти на 2 миллиарда рублей, то есть ежегодно обновлялось около пятой части технического парка машин.

    Вопреки устоявшемуся мнению о каком-то особом зависимом положении России от иностранного капитала, общий объем зарубежных вложений в промышленность составлял не более 9-14 % всех промышленных капиталов, то есть не больше чем в основных западноевропейских странах, что было связано с общей тенденцией к интернационализации капитала. Отечественные предприниматели определяли всю промышленную политику России. Иностранцы, как правило, допускались лишь в те отрасли, куда отечественная буржуазия еще побаивалась вкладывать свои капиталы. В стране было достаточно внутренних средств, чтобы вложить их в промышленность. Так, за 1885–1913 годы прибыль по отношению к основному капиталу составляла 16 %, а реальный прирост основных капиталов — 7,2 %, кроме прибыли, существовали и другие источники образования основного капитала в промышленности. Начиная с 1876–1880 годов вплоть до 1913 года Россия имела непрерывный активный торговый баланс. С 1886 по 1913 годы она вывезла товаров на 25,3 миллиарда золотых рублей, а ввезла только на 18,7 миллиарда рублей, т. е. обеспечила приток золота и валюты в страну на 6,6 миллиарда рублей. В этих условиях русский рубль был устойчивой конвертируемой валютой, которую высоко ценили иностранцы.

    Темпы роста производства средств производства на частных русских предприятиях были в два раза выше темпов роста легкой и пищевой промышленности. В результате удельный вес производства средств производства достиг 43 процента всей промышленной продукции, 63 процента оборудования и средств производства, необходимых в промышленности, производились внутри страны, и только немногим более трети ввозилось из-за границы.

    По темпам роста промышленной продукции и по темпам роста производительности труда Россия вышла на первое место в мире, опередив стремительно развивающиеся США. За 1880–1910 годы темпы роста продукции российской промышленности превышали 9 процентов в год. С момента отмены крепостного права по 1913 год объем промышленного производства вырос в 10–12 раз, а по отдельным показателям темпы роста были просто гигантскими — выплавка стали увеличилась в 2 234 раза, добыча нефти — в 1 469 раз, добыча угля — в 694 раза, производство продукции машиностроения и металлообработки — в 44 раза, производство химической продукции — в 48 раз. Торговля и общественное питание были одними из самых развитых в мире.

    Таковы были плоды русского предпринимательства, обещавшие в будущем еще больший урожай. «К середине текущего века, — предсказывал французский экономист Э. Тэри, — Россия будет господствовать над Европой как в политическом, так и в экономическом и финансовом отношении». Катастрофа 1917 года уничтожила эти надежды, разрушила плоды труда предпринимателей многих поколений. Сегодня многое придется создавать заново.

    О. ПЛАТОНОВ


    ДА УСТРОИТСЯ РУССКАЯ ЗЕМЛЯ!



    Строгановы

    Историки XVIII века производили род Строгановых от татарского мурзы Золотой орды, основываясь на рассказе голландского ученого, бургомистра Николая Витзена, который свое повествование о происхождении Строгановых в свою очередь заимствовал у голландского же географа Исаака Масса, писавшего о России еще в 1609 году. Согласно этой легенде, родоначальник Строгановых близкий родственник татарского хана, по иным утверждениям — даже его сын, в XIV веке был послан на службу к великому князю Димитрию Донскому в Москву, где, прилежно рассуждая о вере Христа Спасителя, пожелал принять закон христианский и при крещении был наречен Спиридоном. Мурза вообще был по сердцу Димитрию Иоанновичу, «крещения же ради великий князь паче его возлюбил и одарил по достоинству многими дары», выдав за него, между прочим, свою близкую родственницу (по одной версии — дочь, по другой — племянницу). Тот же Витзен повествует, что Спиридон первый будто бы ввел между русскими употребление татарских счетов. Узнав о крещении мурзы, хан потребовал его возвращения, затем выдачи, но в обоих случаях получил отказ и, «сим ответом не быв доволен… послал на границы российские множество вооруженных татар и повелел разорить российские заселения огнем и мечом». Димитрий Донской выслал против них «знатный отряд» под предводительством Спиридона; произошла стычка, и хотя «россияне и сильное действие имели», тем не менее были разбиты, а Спиридон был взят в плен. Сделав безрезультатные попытки склонить его к принятию старой веры, хан велел «привязать его к столбу, тело на нем изстрогать, а потом, всего на части изрубя, разбросать», что и «делом было тотчас исполнено». Дата мученической кончины Спиридона в составленной при Петре Великом родословной Строгановых отнесена к 6903 или 1395 году. Родившийся вскоре после его смерти сын его был наречен Козьмою, а по фамилии в память мученической кончины отца прозван Строгановым (от слова «строгать»).

    Это легендарное сказание без должной критической оценки было повторено историками Г. Ф. Миллером и М. М. Щербатовым. Н. М. Карамзин первый высказал сомнение в его верности, по крайней мере в некоторых частях: признавая происхождение Строгановых из орды, факты строгания и введения счетов он считает несомненной басней. Более определенно и веско высказался по этому поводу Н.Г. Устрялов. Гораздо вероятнее, по его мнению, другое предание, сохранившееся в одном сборнике Кирилле-Белозерского монастыря; согласно ему, род Строгановых происходит от стародавней новгородской фамилии Добрыниных; по меньшей мере, несомненно то, что в уездах Устюжском и Сольвычегодском, старинных новгородских областях, Строгановы с незапамятных времен владели обширными оброчными статьями. Последующие историки окончательно отвергли легенду о мурзе-родоначальнике, и теперь большинством принято, особенно на основании доказательств, приведенных Ф.А. Волеговым, что Строгановы — выходцы из Великого Новгорода, родоначальником же их был действительно некий Спиридон, живший во времена Димитрия Донского.

    Несколько более достоверные сведения сохранились о внуке Спиридона Луке Козьмиче и правнуке Федоре Лукиче с детьми: Степаном, Осипом, Владимиром и Аникою, около 1488 года из Новгорода переселившемся на новые места, именно в Сольвычегодске. Вскоре после этого, будучи уже в преклонном возрасте, Федор Лукич принял иночество с именем Феодосия и около 1493 года скончался. Старшие его три сына умерли бездетными и каких-либо заметных следов своею деятельностью не оставили по себе. Наоборот, младший из них, Аника, предприимчивый, энергичный и умный, своими умелыми действиями положил твердое и прочное основание родовым богатствам, которые еще более расширились при сыновьях его — Якове, Григории и Семене, ставших родоначальниками трех ветвей рода. Старшие две линии вскоре угасли. Сын Якова Аникиевича Максим имел троих детей, из которых два старших сына, Владимир и Максим, умерли бездетными (последний около 1650 года), а младший Иван имел единственного сына Даниила, последнего из мужчин этой линии, имевшего лишь двух дочерей, Стефаниду и Анну. Еще ранее угасла средняя линия, вторым и последним представителем которой был единственный сын Григория Аникиевича, Никита Григорьевич, скончавшийся холостым. Осталась только младшая ветвь, родом от Семена Аникиевича. Его второй сын Петр Семенович имел многих детей, из которых только один сын Федор Петрович достиг зрелого возраста, но мужского потомства не оставил; остальные же дети Петра Семеновича скончались в молодых годах. Старший же сын Семена Аникиевича Андрей Семенович оставил наследником Дмитрия Андреевича, единственный сын которого Григорий Дмитриевич остался одиноким представителем всего рода и, получив имущественные части от угасших двух старших линий, в своих руках объединил все громадные родовые богатства.

    Первоначально Строгановы имели земли только в Сольвычегодском крае, которые путем покупок были значительно расширены; однако самые главные земельные приобретения образовались у них из мест, пожалованных им многочисленными и разновременными грамотами московских государей. Уже 9 апреля 1519 года им была дана грамота на соляные промыслы, «дикие леса и Соль Кочаловскую в вечное владение» — в Сольвычегодском крае. Во второй половине XVI века они распространяют свои владения и в Перми Великой. Первая жалованная грамота на великопермские земли была дана им 4 апреля 1558 года, вторая — 2 февраля 1564 года при жизни Аники Федоровича. Этими двумя грамотами, положившими основание владений Строгановых в Перми Великой, им были пожалованы обширные земли по берегам Камы, протяжением в 146 тогдашних «немереных» верст. Вслед за этими дарами посыпались и другие. По вычислению знатока истории рода Строгановых, Ф. А. Волегова, основанному на архивных данных, разновременно пожалованные им земли составляли: в Перми Великой — по грамотам 4 апреля 1558 года и 2 февраля 1564 года — 3 415 840 десятин; 25 марта 1568 года по реке Чусовой — 1 129 218 десятин; 7 апреля 1597 года (при Федоре Иоанновиче) по Каме — протяжением в 254 версты и площадью в 586 382 десятины; 15 сентября 1615 года (при Михаиле Федоровиче) опять по Каме — 163 280 десятин; по грамоте 1685 года (при Иоанне и Петре Алексеевичах) по реке Веслянке — 604 21 У десятин; 29 сентября 1694 года по реке Лологе — 254 741 десятину и 2 июля' 1701 года отданы Зырянские промыслы в 3 634 десятины. Кроме того, грамотой от 30 мая 1574 года пожалованы им также обширные земли за Уральским хребтом — 1 225 049 десятин. А всего — 10 382 347 десятин.

    Сначала земли жаловались Строгановым лишь во временное владение, но каждый новый государь при восшествии на престол неизменно подтверждал их права на все прежде им пожалованное; всесильный же современник Петра Великого, Григорий Дмитриевич Строганов, исходатайствовал у этого государя грамоту, утверждающую его и его наследников в вечном владении всеми местами. В этих дарах правительство зашло настолько далеко, что впоследствии, в конце XVIII и начале XIX века убедившись в своей ошибке, само было вынуждено вести со Строгановыми в интересах казны продолжительные и сложные земельные процессы в результате которых в разное время у Строгановых было отнято 3 743 282 десятины. При таких условиях тягаться со Строгановыми мелким чердынским и усольским людям не было никакой возможности; отсюда становится легко понятным один из способов их утверждения на землях — способ захватный. Есть даже сведения, что Яков Аникиевич таким путем присвоил себе свыше 3 '/2 миллиона десятин. Жалованные Строгановым земли официально считались в большинстве случаев «пустыми», на деле же были заселены, хотя и весьма слабо, различными инородческими племенами, которые, относясь к новым владельцам вначале довольно равнодушно и пассивно, по мере распространения их могущества и роста испытываемых притеснений стали защищать свои древние права часто с оружием в руках. Отсюда многочисленные стычки, а иногда и форменные кровопролитные войны, происходившие между местными аборигенами и первыми представителями Строгановых и заполнившие собою вторую половину XVI и первую XVII столетий истории Пермского края. Борьба между разрозненными полудикими инородцами и Строгановыми, владевшими дисциплинированной и удовлетворительно вооруженной военной силой, была, понятно, неравной, и каждая новая вспышка ее кончалась или уходом туземцев в глубокие лесные дебри, или же, что чаще, порабощением их, в то время как могущество Строгановых параллельно с этим возрастало: «Это была целая эпопея в истории землевладения в Перми Великой», — характеризует этот период А. И. Дмитриев.

    Строгановы оказались прекрасными колонизаторами. Со времени их утверждения на Верхней и Средней Каме русский элемент в этом крае стал прибывать особенно быстро. Привлекая разного рода льготами нетяглых и бесписьменных людей, Строгановы весьма успешно стали населять прибрежные полосы Камы, Чусовой и других рек. Соседство беспокойных туземцев и воинственных татар заставило их прибегнуть к постройке «городков», «острожков», т. е. небольших крепостей. В последних они на свой «кошт» держали «пушкарей, пищальников и воротников» для «бережения от ногайских людей и других орд». С самого переселения на Урал Строгановы начали заниматься вываркою соли, продолжая в более широких размерах это дело и в Перми Великой. Это был один из первых видов добывающей промышленности вообще в России, а для Строгановых самый существенный и важный источник их больших доходов. Также весьма важным источником доходов служила для них начатая Аникою Федоровичем и его наследниками продолженная меновая торговля с инородцами, жившими за Уралом, которая имела еще и то историческое значение, что. основательнее познакомила Строгановых с бытом, нравами и жизнью вообще сибирских жителей и зародила у них мысль о возможности овладеть Сибирью. Постоянные угрозы со стороны сибирского хана Кучума, для отражения нападений которого нужно было иметь значительную вооруженную силу, заставили сына Аники, Семена, и его же внуков Максима Яковлевича и Никиту Григорьевича в 1578 году предпринять под угрозой царского гнева известный, чреватый историческими последствиями шаг — призвать «удалых людей», волжских казаков, во главе с Ермаком, а затем, снабдив их необходимыми припасами, послать в 1581 году походом на Сибирь. Это одна из самых блестящих страниц в истории рода Строгановых. Те же Максим Яковлевич и Никита Григорьевич много помогали московским государям денежными средствами и ратною силою. За эти важные заслуги они, а также и потомки Семена Аникиевича в 1610 году Василием Шуйским были пожалованы исключительно им присвоенным особым званием «именитых людей» и правом называться и писаться полным отчеством — с «вичем». Денежную и ратную помощь оказывали московским государям и дальнейшие представители рода Строгановых, особенно в тяжелое для Московского государства Смутное время, когда в казне часто не было средств для уплаты жалованья ратным людям. В одной из жалованных грамот Петра Великого вычислено, что Строгановы во время междуцарствия и при Михаиле Федоровиче пожертвовали деньгами 841 762 рубля, что на современный счет составит около 4 миллионов рублей. В звании особого почетного сословия, именитых людей, Строгановы пользовались многими преимуществами — неподсудностью обыкновенным властям (подлежали только личному царскому суду), правом строить города и крепости, содержать ратных людей, лить пушки, воевать с владетелями Сибири, вести беспошлинную торговлю с азиатскими и иными инородцами, самим судить своих людей, льготой от всяких постоев, многих податей и денег, свободой от личной присяги и пр. В административном и судебном отношениях вотчины Строгановых, занимавшие добрую половину Перми Великой, представляли нечто самостоятельное, неподвластное государевым наместникам и воеводам. Это было как бы вассальное государство со своими законами, установлениями, распорядками и управлением. Именитые владетели имели исключительное право чуть ли не по всем делам сноситься непосредственно с центральными государственными учреждениями в Москве, минуя местную администрацию. Строгановы пользовались большим почетом при дворе. В «Соборном Уложении» 1649 года Алексея Михайловича права Строгановых фиксированы были даже в особой статье (ст. 94, глава X).

    Григорий Дмитриевич был последним «именитым человеком». Его трое сыновей Александр, Николай и Сергей Петром Великим за заслуги предков в 1722 году были возведены в баронское достоинство. Они первые в роде поступают на государственную службу и начинают вести придворный образ жизни. Старший из них мужского потомства не оставил. Родовая линия, происшедшая от Сергея Григорьевича, имела всего лишь три поколения:

    Александр Сергеевич, первый граф в роде, возведенный в это достоинство австрийской императрицей Марией Терезией в 1761 году, а затем в то же достоинство Российской империи Павлом I в 1798 году, его сын граф Павел Александрович, известный участием в заседаниях «Негласного комитета» при императоре Александре I и военными подвигами, и сын Павла Александровича, Александр Павлович (1795–1814), рано убитый в битве под Красном. Средний сын Григория Дмитриевича, Николай Григорьевич, имел многочисленное потомство, представители которого живы и поныне. Из его трех сыновей старший, барон Григорий Николаевич (1731–1777), тайный советник, умер бездетным; второй, барон Сергей Николаевич (1738–1777), бригадир, имел единственного сына, гофмаршала Александра Сергеевича (1771–1815), потомства не оставившего. Третий из них, барон Александр Николаевич (умер 13 марта 1789 года), действительный тайный советник, имел сына Григория Александровича (1770–1857), впоследствии графа и члена Государственного совета. Дети последнего, Николай и Алексей Григорьевичи, умерли молодыми, Валентин Григорьевич (1801–1833) дослужился до штаб-ротмистра кавалергардского полка и умер бездетным, четвертый из них — граф Сергей Григорьевич (1794–1882), женившийся на дочери Павла Александровича Строганова и от него унаследовавший графский титул; наконец, пятый сын Григория Александровича, граф Александр Григорьевич (1795–1891), также был членом Государственного совета. Из сравнительно недавно умерших представителей рода Строгановых следует назвать еще сына Сергея Григорьевича, известного нумизмата графа Александра Сергеевича (1818–1864) и сына Александра Григорьевича, шталмейстера Григория Александровича (1824–1879), бывшего женатым на великой княгине Марии Николаевне.

    Строганов Лука Кузьмич, живший в XV веке, внук родоначальника Строгановых, Спиридона. Из «судейского списка», напечатанного в «Актах Археографической Экспедиции» (т. 1, стр. 74), видно, что он пользовался правом оброка с большей части Двинской земли, принадлежавшей московским государям, и при Иоанне III отыскивал свои права на двинских бояр, которые, по всей вероятности, во время новгородских смут присвоили его оброчные земли, в состав которых входили, между прочим, Холмогоры, Падрин Погост, Матигорская лука, о. Кур (родина Ломоносова), Нелокса и др. В истории удельной Руси имя Луки Кузьмича связано с выкупом из татарского плена великого князя Василия Васильевича Темного. В грамоте, данной 24 марта 1610 года царем Василием Ивановичем Шуйским потомкам Луки Кузьмича, Максиму Яковлевичу Строганову с двоюродными братьями, говорится, что один из их предков, — по позднейшим исследованиям, не кто иной, как Лука Кузьмич, — выкупил Василия Темного «по великому к нему усердию, знатною суммою денег, не жалея своих пожитков». Данные летописей о времени этого события не совсем согласны; большинство их относят его к 1446 году, меньшинство — к 1445. Остается неизвестным, выкупил ли Строганов великого князя единолично на свои средства или же лишь участвовал в этом выкупе, который, по выражению летописца, дорого стоил всему московскому государству. Карамзин и А. В. Экземплярский склонны принять первое предложение. Точно так же расходятся летописи и относительно размеров внесенной суммы. В «Никоновской летописи» говорится, что Василий Темный под крестным целованием обещал в виде выкупа дать «сколько может»; в «Новгородской летописи» указывается: «Царь Махмет взя на нем (Василии) окупа 200 000 рублей, а иное Бог весть»; в «Псковской» — «Князь великий окуп посулил от злата и сребра, и от портища всякого, и от коней, и от доспехов 29 500 рублей». После себя Лука Кузьмич оставил единственного сына Федора.

    Строганов Аника (Иоанникий, в иночестве Иоасаф) Федорович, распространитель солеварения в Сольвычегодске и Перми Великой, колонизатор прикамских земель, младший из четырех сыновей Федора Лукича Строганова, родился в 1488 году в Новгороде, откуда его отец со всей семьей около этого же времени переселился на новые места, в Сольвычегодск. По смерти своих старших братьев, Стефана, Иосифа и Владимира, не оставивших потомства, и отца, скончавшегося в иночестве, Аника Федорович остался единственным представителем рода и владетелем значительных земельных поместий, нескольких соляных варниц и пр. Ближайшей его заботой было продолжить и улучшить начатую еще отцом разработку соли в Сольвычегодске; принятые им меры оказались «предпрежним действительнее», варницы он привел в «лучшее прибыточное состояние» и в непродолжительном времени стал получать от них «знатную прибыль». Когда же подросли его сыновья, Яков, Григорий и Семен, и в Сольвычегодске для деятельности всех стало тесно, он, усмотрев в Кольской губе богатые солью места, построил и там варницы, которые в течение долгих лет считались самыми доходными и обильными.

    В начале царствования Иоанна IV Анике Федоровичу была выдана грамота, которой он был уполномочен наблюдать за тем, чтобы проезжающие из Архангельска в Москву английские и иные иноземные купцы не смели продавать свои товары в розницу, а лишь оптом, чтобы они не покупали пеньки и из нее не вили канатов, и далее, чтобы земские люди «железоделаемых домниц» не имели и иностранцам не продавали железа; на него возложена была также обязанность ежегодно отправлять в Москву составленные им ведомости о том, сколько и какого именно корабельного лесу куплено англичанами и какими вообще они торгуют товарами; наконец, ему было поручено из привозных «немецких» товаров «что надлежало по вольной цене покупать и ко двору в Москву посылать». Аккуратное и добросовестное исполнение им этих поручений засвидетельствовано тремя грамотами от 1552, 1555 и 1560 годов. Кроме торговых дел, поручались Строганову и другие, что видно, например, из грамоты 18 мая 1562 года, в которой ему предписывалось собирать с сольвычегодских посадских и других людей оброчный хлеб и для его бережения построить особые житницы.

    Свои обширные доходы Строганов получал не столько от соляных промыслов, сколько от торговли с иностранными купцами, приходившими к нему с «заморскими» товарами, и с туземными инородцами, от которых он в обмен часто на разные безделки приобретал «мягкую и дорогую рухлядь», т. е. меха. Прослышав о том, что эти товары в большом изобилии имеются у жителей за Уральским хребтом, Строганов снарядил экспедицию из десяти человек и отправил ее в Сибирь, поручив ей завязать торговые сношения с тамошним населением и, кроме того, наказав ей подробно и «с крайним прилежанием проведать о всех обстоятельствах», касавшихся сибирских инородцев, а возвратясь — «обстоятельно ему о том сказать». Когда же посланные пришли обратно «во всякой целости, с радостными известиями и не малым прибыточным товаром», Строганов сообразил все открывающиеся выгоды от торговли с зауральскими туземцами и в следующем году отправил к ним некоторых из своих родственников и доверенных лиц с разным мелочным товаром и с приказанием, чтобы они «внутрь той земли жительство их (инородцев) еще далее проведать старались». Перейдя за Уральский хребет, новые посланные встретили на Оби остяков и других туземцев и, «весьма дружелюбно поступая и лаская их», выменяли у них на свои дешевые товары дорогие меха соболей, лисиц и пр. Завязанные таким образом торговые сношения с зауральским населением еще более увеличили и без того значительные богатства Строганова и дали ему возможность расширить свои владения путем покупки земель в Печезерском и Колоторском уездах, в целом ряде волостей и приходов на Устюге и других местах; он построил также несколько церквей, в том числе великолепный храм в Сольвычегодске, и сделал значительные пожертвования по монастырям.

    Голландцы Исаак Масса и Николай Витзен в своих повествованиях о России (1609 и 1666 годов) утверждают, что Аника Федорович первый из русских открыл путь для торговых сношений с Сибирью, но это едва ли верно в буквальном смысле; несомненно, что и до него меновая торговля с сибирскими инородцами практиковалась отдельными лицами, но последние вели ее втайне и всячески старались скрыть, боясь соперничества; Строганов же, «не в пример другим», не только не сделал из этого тайны, но в 1557 году поехал в Москву и объявил при царском дворе о выгодах этой торговли, а также о тех сведениях, которые ему удалось добыть о сибирских инородцах и о Сибири вообще. Тот же Витзен говорит, что Аника Федорович ездил в Москву с вестью о «новой, им открытой земле», приписывая ему, таким образом, открытие Сибири, что, конечно, ошибочно, ибо Сибирь, во всяком случае ее отдельные части, были известны еще значительно раньше и Новгороду, и Московскому государству, а некоторые земли даже писались в титуле московских государей. В относительной важности добытых им сведений, по-видимому, не заблуждался и сам Строганов, нисколько не претендуя на такое важное открытие; по крайней мере, анонимный историк рода Строгановых, повествующий о деяниях его представителей в панегирическом тоне, конечно, не преминул бы подчеркнуть эту заслугу Анике Федоровичу, найди он на это хотя бы какие-либо данные в старинных фамильных документах, которыми он преимущественно пользовался. Однако он скромно говорит о поездке Строганова с целью донести лишь об открытии им возможности вести торговые сношения с Сибирью. Во всяком случае, сообщениям Строганова при дворе было придано важное значение, и вскоре после этого в Сибирь стали посылаться купцы и послы.

    Донесение свое Строганов сделал, однако, далеко не бескорыстно, выпросив себе за него «немалое награждение», именно — громадную площадь сравнительно малообитаемой, но «всем изобильной и к поселению весьма способной» земли по Каме в Перми Великой. В поданной об этом просьбе он писал, что по правой стороне Камы против Пыскорской курьи и по обе стороны ее до реки Чусовой есть «места пустыя, леса черны и озера дикие, острова и наволоки пустые на 14 верст; а прежде на том месте пашни не пахиваны, и дворы не ставливаны, и в царскую казну пошлина никакая не бывала, и в писцовых, купчих и в правежных книгах те места ни за кем не записаны»; получив земли, он обещает поставить там городок, а «на городке пушки и пищали учинить для бережья от ногайских и иных орд… и по рекам до вершин, и по озерам лес сечи, и пашни расчистя пахати, и дворы ставити, и людей называть неписьменных и нетяглых, и росолу искать, и варницы ставить, и соль варить». Убедившись из расспросов бывшего тогда в Москве пермского жителя Кадаула в том, что просимые Строгановым земли действительно необитаемы, Иоанн грамотою от 4 апреля 1558 года на имя среднего сына Аники Федоровича, Григория, пожаловал их, общею сложностью 3 415 840 десятин, в пользование роду Строгановых, причем сверх просимых льгот дал владельцам еще право в течение ближайших 20 лет беспошлинно вести торговлю, но ограничил их в «делании руд»: «буде найдут руду серебряную, или медную, или оловянную, их не делать», а тотчас отписывать об этом государевым казначеям. Профессор Фишер предполагает, что главным побудительным мотивом для Строгановых при испрошении этого дара было его желание расширить хлебопашество, которое он вел и раньше в значительных размерах у Сольвычегодска, но в его увеличении был ограничен недостатком пригодной земли.

    Получивши грамоту, Строганов тотчас возвратился в Сольвычегодск, откуда, оставив на месте младшего сына, Семена, сам с двумя старшими детьми, Яковом и Григорием, в непродолжительном времени переехал на новые земли, взяв туда для поселения часть крестьян и вольных людей. На новом месте он прежде всего высмотрел удобное место для поселения и, нашедши пригодную для этого горку на правом берегу Камы, при впадении в нее речки Верхней Пыскорки, построил там городок Камгорт, или Канкор, укрепил его и оборудовал пушками и пищалями с целью защиты от кочующих орд. В 1560 году в одной версте ниже Камгорта был начат постройкой монастырь во имя Преображения Господня, существующий и поныне под названием Пыскорского, которому после пожертвовал для поминовения царского рода «ближние места» к нему — земли от реки Лысьвы до реки Нижней Пыскорки с разными угодьями и несколькими варницами. В 1564 году Строганов нашел более удобное место для поселения, в 20 верстах от прежнего по течению Камы, к тому же богатое соляными залежами, и основал там другой городок, который тогда же царской грамотой был записал за его старшим сыном, Яковом; наконец, в том же 1564 году на правой стороне Камы, на Орловском мысу был отчасти им, а главным образом Григорием, возведен и третий городок, также снабженный «боевым снарядом» и названный Каргеданом, — название, впрочем, не привившееся и народной молвой замененное другим — Орел. Двадцатилетняя льгота от всяких повинностей и другие вольности, данные Строганову для более успешной колонизации края, привлекли туда многих безземельных, нетяглых и особенно неписьменных и беглых людей, которые быстро стали заселять почти безлюдные места, начали расчищать из-под дремучих лесов земли, запахивать их и работать — на вновь открываемых Строгановым соляных варницах. Грамотой от 16 августа 1566 года Строганову были даны новые льготы: вместе «с детьми, городками и промыслами» он был взят в опричнину, или в «собственную его величества протекцию», что означало освобождение от земского ведения и давало право по всем делам, кроме уголовных, быть судимым только государем или особо им назначенными лицами. Через два года после этого ему вновь были пожалованы обширные земли вниз по Каме от устья реки Чусовой, протяжением всего на 20 верст, «с реками, падунами и озерами, рыбными и звериными ловлями»; новые места были получены Строгановыми на тех же льготных условиях, как и прежние, почему и их колонизация пошла также успешно.

    В построенных по Каме городках Строганов стал в обширных размерах вываривать соль, которую отправлял вверх и вниз по Каме, Чусовой и Волге — в Казань, Нижний Новгород и другие, более мелкие города, а также сбывал ее на месте «вольною и договорною ценою» приезжавшим к нему из разных мест купцам. Имея право на беспошлинную торговлю и в качестве чуть ли не единственного, по крайней мере крупного, солеварителя устанавливая «вольные» цены, Строганов от этого дела нажил весьма «знатную пользу». Вместе с тем он и на новых местах не только не прекратил, но еще более расширил торговлю с сибирскими инородцами, главным образом с вогуличами, приобретая у них задаром дорогие собольи, куньи и лисьи меха. При таких условиях богатство его быстро росло, и слава о нем ширились…

    Упомянутый выше анонимный историк рода Строгановых приписывает Анике Федоровичу, первому из русских, мысль о покорении Сибири. «Аникий вел на мысли своей, — говорит он, — великое намерение: не возможно ль ему, каким было образом, столь близко лежащую от российских границ землю Сибирскую или часть оной… присовокупить к Российской державе и тем бы принесть знатную услугу государю и отечеству, и о сем тайно разговаривал и рассуждал с детьми своими, каким бы образом сыскать он мог способ к сему предприятию…; но толь великое славное дело сие начать он не мог, ниже дети его…»

    Строганов был женат два раза; первая жена, Мавра, умерла в 1544 году еще в Сольвычегодске; вторая (имя неизвестно) — в Камгорте в 1567 году (родилась в 1510 году). После кончины второй жены Строганов, уже глубокий старик, оставил Каму и переехал в Сольвычегодск к младшему сыну, Семену, но, пожив у него недолгое время и почувствовав «тягость старости своей и в силах своих умаление», принял иночество под именем Иоасафа. В монастыре он вскоре заболел и в 1570 году умер, 80 лет и 10 месяцев от роду.

    Строганов Григорий Аникиевич, второй сын Аники Федоровича, вместе с ним и старшим братом Яковом переселившийся из Сольвычегодска в Пермь Великую весною 1559 года. Год рождения неизвестен. Впервые упоминается в грамоте 1556 года, данной Иоанном IV его отцу; в ней, между прочим, говорится: «Велел есми сыну твоему Григорию на Устюге, в Перми и в иных наших городах искать руды медные, и ты бы (Аника) его на то дело отпустил». Сохранились сведения, что Григорий Аникиевич потратил немало труда и времени сначала в Сольвычегодске, а затем и на Каме для того, чтобы найти руду и тем угодить царю, желавшему иметь медь русского производства, но поиски его, по незнанию свойств искомой руды и отсутствию опытных в этом деле людей, успеха не имели. Незадолго до переезда на Каму, именно в 1558 году, Григорий Аникиевич с отцом ездил в Москву и там 4 апреля этого года получил на свое имя грамоту, которой ему жаловалась громадная площадь земли по обе стороны Камы от реки Лысьвы до Чусовой, протяжением на 146 верст, и по притокам Камы справа и слева, общей площадью в 3 415 840 десятин, со всеми угодьями, лесами и ловлями; на месте «крепком и осторожливом» ему было позволено поставить «городок», всюду, где окажется возможным, разрешено строить соляные варницы и основывать слободы с правом призывать в них разного рода и звания людей, и дана была 20-летняя льгота от неплатежа податей, оброков и земских повинностей; сверх того, он сам и все его люди на этих местах были освобождены от суда и ведомства пермских наместников («ведать и судить своих слобожан во всем Григорию»); «кому же будет дело до него, тот прежде испросит управную грамоту, и тогда Григорий явится в Москву бесприставно на суд царский». Грамота эта подписана окольничим Федором Ивановичем Умного, известным любимцем Иоанна Алексеем Федором Адашевым, казначеем Федором Ивановичем Сукиным и хозяином Тютиным. В 15Ь4 году за Григорием Аникиевичем был записан построенный им совместно с отцом городок Орел. Пока на Каме жил Аника, Григорий Аникиевич вместе с братом Яковом хотя и принимали участие в постройке острожков и городков и во всех хозяйственных делах, но в общем играли подчиненную роль. Только после отъезда отца в 1567 году к младшему сыну Семену они, оставшись в Перми Великой, стали полновластными распорядителями и инициаторами дальнейших мероприятий по колонизации края. В 1568 году на пожалованных Якову землях братья поставили по Чусовой, Сылве и Яйве ряд острожков, в том числе Чусовский городок с крепостцой, снабдили их «всяким военным скорострельным снарядом», завели ратную дружину, поставили слободы и соляные варницы и, привлекая всякими льготами людей, обещая, по выражению Карамзина, «богатые плоды трудолюбию, добычу смелости», успешно и довольно быстро населили пустынные до тех пор места. Вскоре по смерти отца (1570 год) Григорий Аникиевич и Яков сделали крупные пожертвования землями за поминовение царского рода и усопших представителей своего рода в разные монастыри, особенно в Пыскорский, которому были отданы и некоторые весьма доходные соляные варницы. Незадолго до этого пермские владения Строгановых стали подвергаться систематическим нападениям со стороны вогуличей и остяков, почему Григорий Аникиевич и Яков, имея в сравнении с обширностью своих земель недостаточное количество оборонительных средств и укрепленных мест, в 1570 году обратились к Иоанну с просьбой о разрешении построить новые городки, — «ради пресечения опасности с вогульцами соседства и для приведения их под Российскую державу», и по получении соответственной грамоты тотчас возвели два «крепких острожка» — Яйвенский и Сылвенский, — «чтобы им (вогульцам) к государевым пермским городам пути не было». Однако опасность вскоре стала угрожать и с другой стороны, именно от окрестных татар и черемис, которые в качестве исконных владельцев пожалованных Григорию Аникиевичу в 1558 году земель, постепенно вытесняемые и ограничиваемые в своих правах на звериные и рыбные ловли, стали все чаще показывать признаки своего недовольства; в 1572 году среди них вдруг вспыхнуло восстание, к которому присоединились и некоторые другие племена, или в настоящем чувствовавшие тягость нового соседства, или опасавшиеся ее в ближайшем будущем. Сначала они мелкими отрядами стали нападать на русских купцов, шедших к Строгановым по торговым делам, убивали их и «животы грабили», а затем соединенными силами обрушились и на владения братьев, убили 487 человек, многих взяли в плен, сожгли и ограбили несколько деревень и починков. Застигнутые врасплох, Григорий Аникиевич и Яков не могли оказать им повсюду решительного сопротивления, но это восстание побудило их просить у царя позволения не только защищаться в случаях нападения на них, но и самим, когда окажется нужным, идти наступательным походом против инородцев с целью «приводить их под царскую руку». Получив разрешение, братья избрали «голову добра», дали ему «охочих казаков», присоединили к отряду многих мирных остяков и вогуличей и в свою очередь напали на успокоившихся уже «бунтовщиков» совершенно для них неожиданно; в результате — «тех изменников скоро повоевали, жилища их разорили, многих убили, а оставшихся — мирными учинили». Этот поход, сопровождавшийся со стороны туземцев большими жертвами, надолго усмирил всех окрестных инородцев.

    Вскоре после смерти отца между Григорием Аникиевичем и Яковом, с одной стороны, и младшим их братом Семеном, жившим в Сольвычегодске, с другой, возникла острая вражда, причины которой остаются неизвестными. Дело дошло до царского суда, которым Семен в 1573 году был признан виновным и старшим братьям «выдан головой».

    1573 год был особенно богат событиями в жизни Григория Аникиевича и Якова. Летом этого года в их владениях по неосторожности некоего келейника Трифона, жившего отшельником в лесных дебрях, вспыхнул грандиозный пожар, уничтоживший огромную площадь леса и крупный запас дров; на их земли напали орды сибирского хана Кучума, который, встревоженный слухами о том, что Строгановы возводят укрепленные поселения все ближе к Сибири, послал своего брата Маметкула, поручив ему разведать о новых укреплениях по Каме, сжечь их, если возможно, и истребить жителей. Предводительствуя значительным отрядом из татар, зауральских остяков, вогуличей и пр., Маметкул 2 июня внезапно обрушился на чусовский городок Кангор, здесь особенного успеха не имел, но в окрестностях его умертвил многих из покорившихся русским туземцев, многих пленил, в том числе и случайно схваченного «государева посланника» Третьяка Чебукова. Узнав же о большом отряде, высланном против него Григорием Аникиевичем и Яковом из Чусовской крепости, Маметкул повернул обратно и ушел за Урал. Братья двинулись по его следам; по дороге они напали на поселения тех остяков и вогуличей, которые или присоединились перед тем к отряду Маметкула, или так или иначе помогали последнему, — многих жителей побили, «жен и детей в полон побрали, жилища в пепл обратили». От реки Утки, или Межевой, опасаясь ввиду «многолюдства татарского». идти дальше, Строгановы пошли обратно, в разных пунктах завоеванных и усмиренных земель оставляя небольшие отряды. Жалуясь на это внезапное нападение татар государю, Григорий Аникиевич и Яков просили у него разрешения самим ходить войною при благоприятных обстоятельствах, на этот раз уже против сибирского хана. По поводу этой просьбы (по другим сведениям — по чьему-то враждебному доносу, что, кажется, ошибочно) в начале 1574 года Григорий Аникиевич и Яков вызывались в Москву. Здесь Иоанн имел с ними несколько продолжительных бесед, подробно расспрашивая их о разных обстоятельствах, связанных с взаимоотношениями Прикамских земель и Сибири, и внимательно выслушивая их мнение о мерах, необходимых с целью обуздания татар и сибирского хана Кучума. Что именно предлагали Григорий Аникиевич и Яков, в точности остается неизвестным, но, по сведениям древних актов, царь с ними во всем согласился, предложенные ими, по-видимому, решительные меры вполне одобрил, а 30 мая 1574 года пожаловал их весьма важной грамотой, которой не только расширил их владения новыми землями по ту сторону Урала, но и облек братьев особыми правами, связанными с обороной, упрочением и дальнейшим поступательным развитием восточной окраины государства. Соответственное место грамоты гласит: «Его царское величество, государь, царь и великий князь Иоанн Васильевич пожаловал им, Строгановым, все те места за Югорским Камнем, в Сибирской Украине, между Сибирью, Нагай и Тахчей и Тобол реку с реками и озерами с устья до вершин, где собираются ратные люди салтана Сибирского; на тех землях позволено им принимать всяких чинов людей, города и крепости строить, и на оных держать пушкарей и пищальников, а ясашных вогуличей от нападок и разъездов татарских защищать, да и в самом царстве Сибирском покорением онаго под Российскую Державу иметь старание; также по реке Иртышу и по Оби Великой людей населять, пашни пахать и угодьями владеть». Пожалованные братьям за Уральским хребтом места состояли из Вагранских земель, Туринской пустоши, Заозерской дачи и в общей сложности составляли площадь в 1 225 040 десятин, не считая больших соседних пространств, которые в грамоту хотя и не были вписаны, но фактически вошли во владения братьев. Кроме важного права вести, в случае надобности, наступательные войны и всеми мерами укрепляться на берегах Тобола, за ними той же грамотой были обозначены еще некоторые льготы, например, самим выделывать, если найдут, железо, медь, олово, свинец и серу, что запрещалось на прежде пожалованных местах, и беспошлинно вести торговлю с киргизами и даже бухарцами. Во время пребывания Григория Аникиевича и Якова в Москве, где они оставались до начала 1575 года, Иоанн сделал им и некоторые личные поручения, весьма характерные для того времени: купить для царя соболей, одинцов дорогих (грамота 12 декабря 1574 года), купить 1 500 ширинок, шитых золотом, за 3 000 рублей (грамота 2 февраля 1575 года), лучшего гусиного пуху 5 пудов за 200 рублей (благодарственная грамота 1 ноября 1575 года).

    Получив разрешение на наступательные военные действия, Григорий Аникиевич и Яков по возвращении начали запасать оружие, пушки, «шеломы», «жамы», панцири, кольчуги и готовиться к серьезному походу. Однако им пришлось ограничиться лишь запасанием боевых материалов, — выступить открыто против сибирского хана им не довелось; главным и даже единственным препятствием к этому служил недостаток в людях, годных для серьезных походов. Прирожденные богатства — пушной зверь, обилие рыбы и «угодие» земли под хлебопашество — привлекли и на старые, и на новые места многих нетяглых и бесписьменных людей, которых братья снабжали всем необходимым для ведения хозяйства, селили по городкам и деревням, позволяли им самим выбирать удобные для поселения уголки, — но эти пришлые элементы были весьма мало пригодны для образования из них воинов. Только бесшабашное вольное казачество во главе с Ермаком дало Строгановым возможность осуществить свои намерения.

    Вывариваемую в большом количестве соль Строгановы на крупных и малых судах отпускали для продажи вверх по Каме — к Чердыню и дальше, вниз по ней — к Казани и Нижнему Новгороду, и вверх по Оке — до Калуги и Коломны, поставив, таким образом, сбыт этого продукта еще шире, чем он был при их отце, и почти совершенно освободив торговлю от всяких пошлин; так, например, только Строгановы не платили денег при проезде их судов мимо Касимова, где в то время жил татарский хан Ших-Алей, имевший право на поборы со всех провозившихся по Оке товаров.

    Григорий Аникиевич умер, вероятно, в 1575 году; в позднейших документах, например, в грамоте, данной в 1576 году на имя сына его Никиты и племянника Максима Яковлевича, он уже не упоминается.

    Строгановы Никита Григорьевич и двоюродный брат его Максим Яковлевич, дети Григория и Якова Аникиевичей, первые в роде «именитые люди», известны, главным образом, тем, что призвали к себе на службу волжских казаков во главе с Ермаком и снабдили их средствами для похода в Сибирь. При жизни родителей они играли подчиненную роль, после же их смерти продолжали совместно управлять пермскими землями вплоть до 1579 года, когда вместе с дядей, Семеном Аникиевичем, жившим в Сольвычегодске, решили поделить все имущества, находившиеся до тех пор у них в общем владении. По их просьбе, для утверждения раздела и уверстания каждой части оброком, из Москвы был прислан «сотной писец» Иван Яхонтов, впервые приведший в некоторую известность для московского правительства строгановские владения. Из его описи, известной под именем «Сотной книги» (подлинник ее в 1626 году сгорел во время пожара в Новгороде, сохранились лишь списки, частью опубликованные, но едва ли полные и вполне сходные с оригиналом), видно, что к этому времени в пермских владениях Строгановых состояло 4 городка, 11 деревень, 28 починков, 1 мельница, 352 двора, людей взрослых мужского пола 758 душ, земли пахотной 4 329 четвертей, лесу пашенного 677 четвертей, сена — 17 669 «копен» («копна» — земельная мера, равная '/10 десятины). Всего же земли, на основании жалованных грамот, к этому моменту во владении Строгановых числилось свыше 8 миллионов десятин. По этому разделу две части имущества поступили в общее владение и пользование Семена и Максима Яковлевичей, они получили: земли по Каме протяжением свыше 100 верст, по Чусовой — 20 верст, по Сылве — 40 верст и др., 3 городка, 2 острожка, 8 деревень, 21 починок, 1 875 десятин пахотной земли и свыше 10 тысяч «копен» сена; остальная треть досталась отдельно Никите Григорьевичу и состояла из земель, лежавших главным образом по той же Каме, от реки Пыскорки до рек Инвы и Косвы, протяжением на 74 верст, с городком Орел, 3 деревнями, 4 починками и пр.; подобным образом были поделены и сольвычегодские владения. После раздела Максим Яковлевич поселился в Чусовском городке, Никита Григорьевич — в Орле, а Семен продолжал оставаться в облюбованном им Сольвычегодске.

    Сольвычегодские владения Строгановых, находясь в относительно мирном уголке России, были в сравнительной безопасности от нападений и грабежей со стороны полудиких инородцев. Наоборот, пермские их земли в этом отношении были поставлены в гораздо более неблагоприятные условия; окруженные со всех сторон инородцами, даже в значительной степени населенные ими, обретаясь в непосредственном соседстве с неспокойной Сибирью, они неоднократно подвергались уже и раньше набегам как со стороны ближайших туземных племен, которых Строгановы постепенно вытесняли и ограничивали в пользовании природными богатствами края, так и со стороны людей сибирского хана Кучума, который близость Строгановых и возводившиеся ими укрепления мог рассматривать как угрозу целости его владений. Над обеспечением безопасности пермских земель Максим Яковлевич и Никита Григорьевич должны были серьезно призадуматься. В их распоряжении были значительные запасы боевых средств, заготовленные еще их родителями, но ощущался большой недостаток в людях, способных к ратному делу. И вот в конце 1578 года братья прослышали, что по Волге и Хвалынскому (Каспийскому) морю подвизается шайка казаков, своими грабежами иностранных и русских купцов, даже царских послов (например, русского посла в Персию — Карамышева) навлекшая на себя гнев Иоанна и подвергавшаяся вследствие этого преследованию царских воевод. Максим Яковлевич и Никита Григорьевич задумали воспользоваться для своих целей услугами именно этой шайки. Весною 1579 года они послали на Волгу к Ермаку Тимофеевичу, Ивану Кольцо, Никите Пану, Якову Михайлову, Матвею Мещеряку и другим главарям атаманства «вернейших своих служителей» с предложением поступить к ним, Строгановым, на «службу честную». В посланной ими казакам «ласковой» грамоте, датированной б апреля 1579 года, Максим Яковлевич и Никита Григорьевич убеждали их «быть не разбойниками, а воинами царя Белого и… примириться с Россией». «Имеем крепости и земли, — писали они дальше, — но мало дружины; идите к нам оборонять Великую Пермь и восточный край христианства» (Карамзин. Т. 9. С. 224). Как известно, казаки приняли это предложение и осенью того же года, «на самом рек заморозе», подымаясь вверх по Волге, Каме и Чусовой, прибыли к Строгановым в числе 540 человек. Число это, впрочем, в летописных указаниях весьма сильно варьирует; в то время как Есиповская и Строгановская летописи в полном согласии называют 540, Ремезовская повышает его до 6 000 человек, что совсем невероятно. Точно так же летописные указания, а вслед за ними и мнения исследователей расходятся и по вопросу о том, был ли Ермак действительно приглашен Строгановыми или же, убегая от преследования царских воевод, сам пришел к ним. Известное основание для второго предположения можно найти в той же Есиповской летописи, в которой повествуется: «Побегоша казаки (преследуемые царскими воеводами) вверх по Волге… и дойдоша до Камы, и Камою до устья Чусовой, на ней же Строгановы вотчины и русские люди живуще…» Противоположное предположение опирается на упомянутую в тексте «ласковую» грамоту, в его же пользу определенно высказывается строгановский летописец, наконец, в царской грамоте на имя одного из позднейших представителей рода Строгановых прямо сказано: «Предки его призвали с Волги атаманов и казаков, Ермака с товарищи, в свои вотчины…» Возможно, что Максим Яковлевич и Никита Григорьевич, призывая опальных казаков и боясь гнева Иоанна, старались держать этот {поступок по возможности в тайне, почему он, может быть, и остался для некоторых летописцев неизвестным. Что делали казаки у Строгановых в первый год по прибытии, не вполне ясно. Некоторые источники утверждают, что они будто бы сражались с вогуличами, напавшими на пермские земли Строгановых, но это совершенно невероятно, так как разумеещееся здесь нападение произошло уже после отплытия Ермака в Сибирь. Историк Миллер полагает, что в течение первого года они занялись распашкой необработанных земель, приведя в годное для хлебопашества состояние один из берегов Чусовой на протяжении 70 верст. Это предположение, по крайней мере во всем его объеме, также слишком гипотетично и маловероятно.

    Летом 1580 года Ермак, снабженный со стороны Максима Яковлевича и Никиты Григорьевича стругами, пушками, пищалями, порохом и пищевыми припасами, по реке Чусовой открыл свой поход на Сибирь. Большинство исследователей сходятся на том, что первая попытка Ермака дойти до Сибири была неудачна; вследствие отсутствия опытных проводников, он запутался и заблудился в дебрях реки Чусовой и ее притоков, должен был перезимовать на реке Сылве, а ранней весною возвратился к Строгановым в Чусовский городок. Второй раз, уже удачно, он выступил в поход тою же весною. Как бы то ни было, начало похода приурочивается обыкновенно к 1581 году. Вопрос о том, принадлежала ли инициатива похода Максиму Яковлевичу и Никите Григорьевичу или самому Ермаку, остается в исторической литературе до известной степени спорным. Анонимный автор обстоятельного очерка о роде Строгановых на основании разных семейных документов категорически утверждает, что Максим Яковлевич и Никита Григорьевич, храня еще заветы своего деда Аники и будучи отлично осведомленными о шатком положении дел в Сибири, об относительной беззащитности страны и плохом вооружении жителей, — не только были инициаторами похода, но даже, встречая будто бы противодействие если не со стороны Ермака, то его некоторых товарищей, принуждены были настойчиво убеждать казаков в необходимости и пользе этого дела. Мнение, что именно Строгановы пришли к этой мысли, разделяется и Карамзиным, который пишет, что они, «испытав бодрость, мужество и верность казаков, узнав разум, великую отвагу и решительность главного вождя», организовав еще собственную дружину из русских, татар, литвы и ливонцев, наконец, изготовив все необходимые припасы, — «объявили поход, Ермака воеводою и Сибирь целью». Такое заключение вполне вероятно, особенно если принять во внимание происшедший в 1573 году набег брата сибирского хана Кучума — Маметкула, постоянную угрозу целости владений со стороны зауральского соседа и естественное желание Строгановых уничтожать зло в корне, Сторонники обратного мнения указывают главным образом на то, что Максиму Яковлевичу и Никите Григорьевичу нужна была защита на месте, и помышлять о далеком походе, когда собственные земли оставались без защиты, они не могли. Так или иначе, были ли Строгановы инициаторами похода или нет, но заслуги их в этом деле и без того чрезвычайно велики, ибо они, обеспечив Ермака необходимыми продуктами и дав ему многих людей, так как казаков для серьезного похода было недостаточно, тем самым осуществили чрезвычайно важные условия, без которых не мыслим никакой военный успех. Помимо вооружения в виде пушек, пищалей и пр., Максим Яковлевич и Никита Григорьевич к 540 казакам Ермака присоединили еще 300 собственных ратников (по иным сведениям, даже 1 096 человек), выдали на всех свыше 60 пудов пороху и свинцу, 2 500 пудов ржаной муки, 1600 пудов круп и толокна, 800 пудов сухарей, 200 пудов масла коровьего, 400 «полтей» ветчины, дали толмачей, проводников, знамена, наконец средства передвижения по водному пути — большие «струги». Все снаряжение им обошлось по тогдашнему счету около 20 000 рублей, что было под силу только им и поставило бы в затруднение даже московское правительство. Фактическая сторона приведенных указаний подтверждается и упомянутой выше царской грамотой, где говорится, что Максим Яковлевич и Никита Григорьевич «на помощь ему, Ермаку, в товарищи, ратных многих людей наймовали и всему войску помощь чинили, и деньги, и платье, и боевое ружье, и порох, и свинец, и всякий запас к воинскому делу из своих пожитков давали и дворовых людей с ними посылали, и тою службою, радением и посылкою Сибирское государство взяли и татар и остяков и вогулич под нашу (царскую) высокую руку привели». Посылка опальных казаков в Сибирь была совершена без ведома государя, за что после Максим Яковлевич и Никита Григорьевич получили от него гневную грамоту, хотя формально они были правы, так как по данным еще предкам их грамотам они могли ходить войною на сибирских владетелей без особого на каждый раз царского разрешения.

    Вскоре после отъезда Ермака, осенью того же 1581 года на пермские владения Строгановых было совершено неожиданное нападение со стороны пелымского князька Бехбелея Ахтанова, который, предводительствуя значительным отрядом вогульцев, сжег и разорил несколько деревень и починков. Указанная ниже грамота от 16 ноября 1583 года утверждает, что Бехбелей не встретил никакого сопротивления, но большинство исследователей принимает за доказанное, что на обратном пути его настигли Максим Яковлевич и дядя его Семен, разбили его толпы, многих из его людей забрали в плен и чуть не захватили самого Бахбелея. В этой погоне Никита Григорьевич почему-то участвовать отказался, за что на него Максимом Яковлевичем и Семеном была принесена царю жалоба; в результате ее получилась из Москвы грамота, в которой Никите Григорьевичу делается строгий выговор и повелевается на будущее время не оставлять в таких случаях родичей без помощи. Вместе с тем из Москвы же был послан в Чердынь наместнику Перми Великой князю Елецкому приказ выслать, по требованию Строгановых, на помощь им служилых людей, а несколько позже (20 декабря 1582 года) старостам, целовальни-кам и земским людям в Перми Великой и Усолье Каменном разослано послание не препятствовать Строгановым набирать охочих и вольных казаков для обороны края. В 1582 году Бехбелей с отрядом остяков и вогуличей повторил свой набег, обрушившись сначала на Орел-городок, но, не будучи в состоянии сломить его сопротивление, он отступил и стал грабить окрестности, причем захватил «добычу немалую». На этот раз к ратникам Семена и Максима Яковлевича присоединил своих людей и Никита Григорьевич, и все они соединенными силами настигли Бехбелея в каком-то ущелье. Произошел ожесточенный бой, длившийся целый день; результатом было полное поражение Бехбелея, который и сам попал в плен, где от полученных тяжелых ран вскоре скончался.

    Призыв Строгановыми Ермака и его поход в Сибирь, а также двукратный набег вогуличей стали известны в Москве только летом 1583 года; об этом донес туда чердынский воевода, Василий Пелепелицын, осветив все дело с самой неблагоприятной стороны для Строгановых, обвинив их в самовольных действиях. Вследствие этого доноса на имя Максима Яковлевича и Никиты Григорьевича Иоанном была послана гневная грамота от 16 ноября 1583 года. Упоминая, со слов Пелепелицына, о том, что Строгановы, дав Ермаку своих людей, оказались будто бы не в состоянии защищаться от нападений Бехбелея и позволили ему многое разорить, поджечь и разграбить, Иоанн продолжает: «…И то сделалось вашею изменою: вы вогуличей, и вотяков, и пелымцев от нашего жалования отвели и войною на них приходили; да тем задором с сибирским салтаном ссорили нас; а волжских атаманов — к себе призвав, воров наняли в свои остроги, без нашего указу… Ермак с товарищами пошли воевать вогулич, и остяков, и татар, а Перми ничем не пособили, и то все сталося вашим воровством и изменою; и вы б тех казаков в те поры в войну не посылали, а послали их и своих людей наши земли пермские оберегать…»; когда же вернутся казаки из похода, «вы бы их тотчас в Чердынь послали, а у себя их не держали». Если же этого не будет — заканчивается грамота — то «в том на вас опалу положим большую, а атаманов и казаков, которые слушали вас и вам служили, а нашу землю выдали, велим перевешати».

    Эта гневная грамота, по свидетельству летописца, сильно напугала Максима Яковлевича и Никиту Григорьевича. Но почти непосредственно вслед за нею они получили от Ермака, который имел уже несколько удачных сражений, самые утешительные известия о походе и с ними поехали в Москву оправдываться. Там они изложили Иоанну историю похода «во всех подробностях», рассказали об успехах и завоеваниях Ермака и просили «взять под высокую руку» новые земли. К тому же времени подоспел в Москву и посланный Ермаком Иван Кольцо. Следствием блестящих и неожиданных успехов похода «на Москве веселие было зело». На помощь Ермаку был послан с ратниками воевода князь Семен Дмитриевич Болховской, которого Строгановы в начале 1584 года снабдили пищей и ладьями для перевозки людей. Для «истинных же виновников столь важных приобретений» (Карамзин), т. е. для Строгановых, за их «службу и радение» гнев был сменен на милость, и они, в ее доказательство, были пожалованы правом беспошлинной торговли во вновь завоеванных землях.

    В 1584 году Максим Яковлевич и его дядя Семен поделили между собою находившиеся со времени раздела 1579 года в их общем владении земли и имущества. Максим Яковлевич получил места по правому берегу Чусовой, оба берега Камы, выше устья Чусовой, правый ее берег, ниже Чусовой, оба берега Яйвы и расположенные на этих землях городки, острожки, деревни, починки, соляные варницы и пр. Семен получил во всем остальную половину, составившуюся, главным образом, из левого берега Чусовой, левого берега Камы ниже Чусовой, обоих — по реке Сылве и пр. Вместе с этим они разделили и сольвычегодские имения, а также «верстали казака против казака», т. е. поделили между собою поровну населявших их владения людей. В общем пользовании племянника и дяди остался только небольшой участок, при котором находились «пожни» и руда, — уже в это время они занимались плавкой железа в размерах, необходимых для удовлетворения хозяйственных надобностей. Письменное условие этого раздела сохранилось и доныне и носит название «деловой», или «полюбовного соглашения».

    Около 1588 года у Никиты Григорьевича был отнят Орел-городок, чрез который проектировалось провести большую дорогу на Сибирь, но грамотой 1591 года он был отдан Никите Григорьевичу обратно. Некоторые выражения этой грамоты дают повод думать, что городок был взят не столько для государственных надобностей, сколько потому, что Никита Григорьевич в это время, неизвестно по каким причинам, находился в опале.

    Вступивший в 1584 году на престол Федор Иоаннович не только подтвердил грамоты, данные Строгановым его отцом, но за услуги, оказанные ими при покорении Сибири, 7 апреля 1597 года пожаловал Никиту Григорьевича обширными землями «ниже Великия Перми (т. е. Чердыни)… По Каме-реке (правой стороне) полтретьяста верст, и от казаки полосмаста верст», с притоками, островами, лесами и пр., площадью всего в 586 380 десятин, разрешив ему строить там острожки, варить соль и дав 15-летнюю льготу от платежа всяких повинностей. На реке Очере Никита Григорьевич построил Очерский острожек, основал селение Охань (ныне город Оханск) и монастырь под именем «Оханской Богородской пустыни», стал населять новые земли «неписьменными» и «нетяглыми» людьми, а также пленными инородцами, приводя последних в христианство, а в 10 верстах от Орла, найдя богатые соляные залежи, поставил соляные варницы и положил основание городку Новое Усолье. 12 марта 1599 года все пожалованные Строгановым грамоты были подтверждены царем Борисом.

    Еще в царствование Феодора Иоанновича Максим Яковлевич и Никита Григорьевич стали принимать участие своими вооруженными силами в поддержании престижа Московского государства не для своих личных целей, а по просьбам из Москвы: так, например, Максим Яковлевич, по получении грамоты от 28 мая 1591. года, принял меры предосторожности против «злоумышленников Нагого», а Никита Григорьевич, исполняя просьбу, выраженную в грамоте от 5 июня 1598 года, отправил к воеводе Никите Траханиотову 50 пеших и 50 конных ратников для присоединения их к силам, готовившимся против пелымского князя. Но истинно неоценимые услуги как ратными людьми, так и особенно денежными средствами оказали двоюродные братья государству в Смутную эпоху. В это время, когда в «казне царской деньгами такой недостаток был, что займованы были деньги как в Москве, так и по городам, у разного чина людей, и дано было из казны, под образом закладу, золотая и серебряная посуда, жемчуг и другие вещи», — Максим Яковлевич и Никита Григорьевич «деньгами и пожитками своими государю служили и помоществовали своими людьми, куда он, государь, послать в помощь укажет».

    Грамотой от 19 июня 1608 года Шуйский просил Максима Яковлевича и Никиту Григорьевича, кроме данных уже раньше 1 000 рублей, выслать еще, обнадеживая их царским словом, что деньги будут возвращены, «радение» же Строгановых забыто не будет, и в доказательство этого другой грамотой от того же года жаловал их, — «ни их самих, ни детей их, ни крестьян их ни в чем не судить… без царского указа, не ставить к ним постояльцев во дворы», позволил «питье про себя держать безъявочно, у веры (присяги) им самим не ставиться и во всех городах и по ямам подвод у них не имать». Около этого времени на имя Максима Яковлевича было получено письмо от знаменитого боярина Скопина-Шуйского, в котором последний писал: «…Ратным людям, иноземцам наемным дать нечего, в государевой казне денег мало, а государь от воров на Москве сидит в осаде… и вы, Строгановы, на наем ратных людей к нему в полки денег бы послали скоро…», а вслед за этим от самого царя получилась на имя братьев грамота с просьбой дать еще взаимообразно денег и с обещанием возвратить их и «великую царскую милость» оказать. На оба послания Строгановы ответили посылкой значительной суммы, в то же время известив великопермских воевод, что они вооружаются и «государевы доходы у себя с посаду и уезду сбирают и государю царю и великому князю посылают». По просьбе царя Шуйского от 26 января 1609 года Максим Яковлевич и Никита Григорьевич послали отряд из своих людей в Даниловскую слободу для обороны от нового Лжедимитрия. Из челобитной устюжан видно, что в том же году Строгановы вошли с ними в соглашение стоять против самозванцев. За эту «службу и радение» царь Василий Иванович в грамоте от 4 августа 1609 года изъявил братьям благодарность с обещанием пожаловать их особо, «когда гнев Божий в государстве минется». Наконец в 1610 году от того же царя была вновь получена грамота, в которой подробно мотивируется просьба денег. «Всемирного ради греха, — говорилось в ней, — а по заводу литовских людей воры русские люди, совокупясь с литовскими людьми… многие городы и волости смутили… и многим людям разорение, и грабежи, и убийства, и плен, и расхищение учинили, а которые бояре и дворяне, всякие служивые люди в осаде сидели и всякую нужду и голод претерпевали… и наше им жалованье давано деньгами, золотыми, и жемчугом, и платьем, и рухлядью, и в том наша казна истощала, — а как сия наша грамота придет, и вы б памятовали к себе наше жалованье и свою прежнюю службу и радение, нас ссудили, дали нам взаем денег, чем бы нам служивых людей пожаловать, чтоб… бояр наших и дворян, и служивых людей к нам прямою службою и вашим споможением литовских людей и русских воров одолели; какие милости от Бога сподоблены будете и от нас великое жалованье приймите, и от всех людей похвалу получите… а вы только ссудите не малыми деньгами — тысяч с десять». И на эту грамоту братья ответили посылкой «многотысячной суммы». Что богатство Строгановых в это время могло служить источником для внутренних, так сказать, займов, видно, между прочим, из отзыва английского посла Флетчера, который еще несколько раньше писал, что «между купцами славились богатством одни братья Строгановы, имея до 300 000 (около 2 1/4 миллиона по нынешнему счету) рублей наличными деньгами, кроме недвижимого состояния; что у них было множество иноземных мастеров на заводах, несколько аптекарей и медиков, десять тысяч людей вольных и пять тысяч крепостных, употребляемых для варения и развоза соли, рубки лесов и возделывания земли; что они ежегодно платили царю 23 000 рублей пошлины, во что правительство, требуя более и более, то под видом налога, то под видом займа, разоряло их без жалости».

    27 декабря 1610 года Шуйский пожаловал Никиту Григорьевича и Максима Яковлевича (и сына умершего Семена — Петра) важной грамотой. За «верные и непоколебимые службы» и за то, «что во время Московского разорения и смуты… от государя не отступили и во всем ему, великому государю, служили и прямили, многих ратных людей на государеву службу против изменников посылали, к ним не приставали, а поморские, пермские и казанские городы от шаткости укрепляли», наконец, за то, «что от них в Коломне, и Рязани, и Владимире взято в казну много денег», — за все это царь (уведомляя их, что он в Москве здравствует, и бояре и все московские люди служат ему верно) пожаловал их званием именитых людей и правом писаться и называться полным отчеством, с «вичем» (окончание, как знак достоинства присвоенное в то время только боярам и окольничим). Вместе с тем ко всем приказным людям на Урале было разослано повеление выдать Строгановым на нужду солеварения денег, «сколько им будет надобно».

    В 1616 году неожиданно разразилось возмущение среди казанских татар; с приставшими к ним чувашами, черемисами, вотяками и башкирами они, «собравшись великим скопом», напали на Казань, Сарапул и Оссу, многих жителей избили и в плен забрали. Опасаясь, чтобы и их люди не последовали примеру восставших, Максим Яковлевич и Никита Григорьевич, вместе с детьми Семена — Андреем и Петром, организовали из своих и наемных людей сильный отряд и, не дожидаясь царского разрешения, двинулись навстречу толпам восставших. После ряда кровопролитных стычек взбунтовавшиеся были разбиты, причем многие из них попали в плен. За подавление мятежа особой царской грамотой Строгановым была выражена царская благодарность. В числе пленных оказались многие инородцы, числившиеся в качестве людей Строгановых, и за их вины последние весьма жестоко расправились со всеми теми племенами, к которым принадлежали пленные, разорив их жилища и многих казнив.

    В 1620 году умер Никита Григорьевич, не оставив потомства (не был женат). О нем следует еще упомянуть, что, будучи очень набожным человеком, он построил много церквей и несколько монастырей, которым дал земли и часто дарил богатую утварь. Его часть имущества была разделена на две равные части, одна из которых поступила в общее владение детей Семена (Андрея и Петра), а другая досталась сыновьям Максима Яковлевича (также Максиму и Ивану). Сам Максим Яковлевич ко времени смерти Никиты Григорьевича или вскоре после этого за старостью почти совершенно устранился от ведения хозяйства. Впрочем, будучи уже не у дел, он высмотрел на реке Чусовой очень богатое солью место и велел поставить там варницы. Когда он умер, в точности неизвестно, вернее всего — между 1621–1623 годами, хотя в некоторых исследованиях указывается даже 1638 год. Ему наследовали сыновья Иван и Максим; третий сын, Владимир, умер еще при его жизни.

    Строганов Иван Максимович, именитый человек, сын Максима Яковлевича, родился в конце XVI века. Имя его везде, где оно упоминается, встречается рядом с именем его младшего брата Максима Максимовича, почему и здесь, во избежание дословных повторений, о братьях приходится говорить вместе. В 1620 году они получили половину владений Никиты Григорьевича Строганова, не оставившего потомства, а спустя год или два наследовали также и отцу, который за старостью около этого времени совершенно устранился от хозяйственных дел. Из произведенной в 1623–1624 годах посланным из Москвы чиновником Кайсаровым переписи видно, что во владении братьев в это время была ровно половина всех родовых вотчин и имуществ (другой половиной владело потомство Семена Аникиевича), в которой состояло 2 городка, 45 деревень, 32 починка, 3 церкви, 14 соляных варниц, 14 лавок, 84 мельницы, 525 дворов и около 800 взрослых душ мужского пола, не считая инородцев. Неизвестно по каким причинам, но управление своими вотчинами братья повели совершенно неудовлетворительно и уже вскоре по смерти отца настолько запустили хозяйство, что около 1626 года принуждены были заложить часть своих земель за 4 600 рублей купцам Василью Шорнику, Якиму Патокину и Никитникову. Так как после они не оказались в состоянии внести залоговой суммы, то за них в 1639 году земли были выкуплены детьми Семена Аникиевича, Андреем и Петром, которые часть, доставшуюся Ивану Максимовичу и Максиму от Никиты Григорьевича Строганова, присоединили к своим владениям, им же оставили лишь вотчины, унаследованные от отца. С этих пор главное место по управлению имениями занимает сын Ивана Максимовича, Даниил, своей энергичной деятельностью вскоре вполне восстановивший пошатнувшиеся дела, братья же отступают на задний план. Есть известие, что Иван Максимович будто бы построил Орел-городок и Очерский острожек, но оно ошибочно, так как оба поселения были основаны еще при их двоюродном дяде, Никите Григорьевиче, первое, впрочем, даже при деде — Якове Аникиевиче. Максим Максимович умер около 1650 года, не оставив потомства. Вся его имущественная часть перешла к племяннику, Даниилу Ивановичу, который вскоре наследовал и Ивану Максимовичу, скончавшемуся в 1654 году.

    Строганов Даниил Иванович, именитый человек, делавший большие денежные взносы в государственную казну при царе Алексее Михайловиче, единственный сын Ивана Максимовича Строганова. Еще при жизни отца и дяди Максима Максимовича, которые не совсем умелым ведением хозяйства значительно расстроили его и впали в долги, он около 1639 года взял управление в свои руки и стал фактическим распорядителем всей этой части вотчин. Это видно и из сохранившихся официальных документов того времени. Так, например, произведенная в 1641 году чиновником Чемезовым перепись строгановских земель и имуществ записывает их за ним, а не его родителем и дядей, которые в это время еще были живы. То же повторилось и при переписи Прокопья Елизарова в 1647 году. После отца и дяди оставшись полным владетелем вотчин, всего в обшей сложности одной трети всех состоявших во владении рода земель, Строганов своим энергичным управлением не только привел это достояние в цветущий вид, но и расширил его путем покупки разных населенных мест, в том числе села Воскресенского, что на Кишарти, приобретенного у Андрея и Бориса Елисеевых. По переписи Чемезова (1641 год) он владел 3 городками, 50 деревнями, 8 починками, 420 дворами и 1500 душами мужского пола; в 1647 году (перепись Елизарова) городков было 5, деревень 60, починков 19, дворов 535 и мужских взрослых душ около 2 тысяч; наконец, в 1678 году, несколько лет спустя после его смерти, в оставленных им вотчинах состояло уже б городков, 73 деревни, 83 починка, свыше тысячи дворов и свыше 5 тысяч мужских душ (не считая инородцев); кроме того, много дворов и лавок в Москве, Устюге и Сольвычегодске.

    Эти значительные средства Строгановых позволяли ему откликаться щедрыми денежными взносами, а также и ратной помощью на всякую просьбу царя Алексея Михайловича. Из позднейшей грамоты 1673 года на имя Григория Дмитриевича Строганова видно, что Даниил Иванович вместе с двумя другими современными ему представителями рода другой линии, Дмитрием Андреевичем и Федором Петровичем, между 1650–1673 годами внес разновременно в государственную казну более 418 тысяч рублей; отделить данную именно им сумму не представляется возможным, но она не составляла менее одной трети общего взноса; кроме того, ему, несомненно, принадлежит известная, хотя также не поддающаяся определению часть в общей сумме ссуд, сделанных Строгановыми до 1650 года и составлявших 423 706 рублей. Что же касается оказываемой им государству ратной помощи, то об этом свидетельствует грамота Алексея Михайловича от 12 марта 1661 года, в которой царь благодарит его за присылку в Москву на службу «даточных людей» (рекрутов) с запасами. При дворе Строганов пользовался большим почетом; его извещали о всех важных событиях придворной жизни. Проживая обыкновенно в одном из родовых городков в пермских владениях, он часто наезжал в Москву и во время обедов у царя или патриарха сидел за одним столом с боярами. Умер Строганов около 1668 года, не оставив мужского потомства; вместе с его смертью угасла мужская линия, происходившая от старшего сына Аники Строганова — Якова Аникиевича, призвавшего Ермака. Все вотчины достались его жене Агафье Тимофеевне, урожденной Елизаровой, и двум дочерям — Стефаниде (впоследствии замужем за князем Петром Семеновичем Урусовым) и Анне. Агафья Тимофеевна ненадолго пережила мужа, и по ее кончине во владение имуществами вступила младшая дочь, Анна; в 1681 году она вышла замуж за боярина Сергея Ивановича Милославского, а все имущества передала именитому человеку Григорию Дмитриевичу, который с своей стороны обеспечил ее солидным приданым и уплатил некоторые долги ее покойного отца. В некоторых актах упоминается еще имя Даниила Дмитриевича Строганова, но такого лица, как окажется, совсем не существовало, и по всем признакам речь идет именно о Данииле Ивановиче Строганове.

    Строгановы Дмитрий Андреевич и двоюродный брат его Федор Петрович, именитые люди, дети Андрея и Петра Семеновичей Строгановых, известны значительными денежными взносами в государственную казну при царях Михаиле Федоровиче и Алексее Михайловиче; дата рождения первого неизвестна, второго же относится к 1628 году. Оба вступили во владение доставшихся им по наследству родовых вотчин в 1641 году, когда отец Федора Петровича скончался, а родитель Дмитрия Андреевича принял монашество. 31 января 1641 года царем Михаилом Федоровичем дана была Дмитрию Андреевичу грамота, подтверждающая его права на владеемую им часть прежде пожалованных земель и вотчин в нынешней Пермской губернии, а несколько позже подобная же грамота была получена и Федоров Петровичем; наконец, еще одной грамотой от того же 1641 года за ним» были утверждены бывшие владения именитого человека Никиты Григорьевича во всем их объеме. Таким образом, Дмитрий Андреевич и Федор Петрович владели двумя третями всех родовых вотчин и земель, остальная же треть находилась в пользовании старшей линии рода, происходившей от Якова Аникиевича. По переписи Чемезова (1641 год) в их вотчинах состояло: 7 городков, 113 деревень, 15 починков, 844 двора и 3050 душ мужского пола; по следующей переписи Елизарова (1647 год) — 9 городков 119 деревень, 37 починков, 1067 дворов и свыше 4 тысяч мужских душ наконец, в 1678 г. (перепись князя Вольского) — городков 12, деревень 103, починков 70, около 2 000 дворов и около 8 000 взрослых мужских душ. Помощь Дмитрия Андреевича и Федора Петровича государственной казне выразилась в значительных денежных взносах (не менее 200 тысяч рублей), главным образом для уплаты жалованья ратным людям. Помогая московским государям «многотысячными суммами», они в то же время неоднократно давали им и ратников из числа своих людей, иногда и сами, собственными силами, оказывали успешное сопротивление беспокойным инородцам северо-восточной окраины Руси, — особенно уфимским татарам и башкирам, которые одно время повели формальную войну и успели разорить или подвергнуть осаде ряд городов в Прикамском крае — Уфу, Сарапул, Кунгур, Стефанов-городище и др. Терпя от такого беспокойного соседства всякие неудобства, Дмитрий Андреевич и Федор Петрович собрали своих наемных людей и по собственному почину напал на татар и башкир, которые после ряда кровавых стычек были совершенно разбиты. Однако полного спокойствия среди инородцев не наступило, время от времени возникали новые возмущения, благодаря чему Строгановы должны были быть постоянно настороже и в течение многих лет содержать «на своем коште» ратных людей.

    Исключительные услуги государству и богатство Строгановых постав» ли весь род также в исключительное положение, которое при жизни Дмитрия Андреевича и Федора Петровича было закреплено даже в на» более важном государственном акте — «Уложении» Алексея Михайлович В этом «Уложении» Строгановым была посвящена отдельная статья, — именно 94, глава X, — которая гласила: «А кто обесчестит именитых людей Строгановых, а по суду или сыску сыщется про то до прямя, и правит за бесчестье 100 рублей человеку». Благодаря тем же обстоятельствам, Дмитрий Андреевич и Федор Петрович пользовались большим почетом как при царском, так и при патриаршем дворе. При короновании Алексея Михайловича они поднесли царю «власти и чины» — «кубок серебряный, золоченый, атлас на серебряной земле, камку кызылбашскую, 40 соболей». Их же всегда извещали о всяких важных событиях придворной жизни; например, 31 марта 1661 года на их имя была послана специальная грамота Алексея Михайловича с известием о рождении царевича Федора Алексеевича. Точно так же высоким почетом пользовались они и при различных торжествах, если находились в Москве; так, в описании обеда у патриарха в день Петра 1667 года говорится: «Обед у патриарха был в Крестовой палате… в кривом столе с боярами сидели именитые люди Строгановы — Дмитрий и Данило».

    Дмитрий Андреевич умер в 1673 году, в глубокой старости и погребен в Троицко-Сергиевом монастыре, у полуденных врат Соборной церкви; он был женат дважды: первый раз на княгине Анне Васильевне Волконской и второй — на княгине Анне Ивановне Злобиных; после себя оставил дочь Пелагею (умерла вскоре после отца и погребена подле него) и сына, известного именитого человека Григория Дмитриевича. Федор Петрович скончался в 1681 году и наследников мужского пола не оставил (единственный его сын Алексей умер еще ребенком). Ему наследовала жена, Анна Никитична, и две дочери — Екатерина и Марфа Федоровны (вышли замуж: первая за Алексея Петровича Салтыкова, вторая — за Михаила Тимофеевича Лихачева). Анна Никитична как вотчины, так и соляные промыслы содержала в «весьма хорошем присмотре», значительно расширила площадь пахотной и сенокосной земли, построила много новых варниц, заменила обветшавшие «росольные» трубы новыми и привела несколько запущенные промыслы в лучшее состояние. «Мужским, а не женским разумом пользы свои наблюдала, — говорит летописец, — и тем своим добрым смотрением учинила во всем часть свою лучшею». Около 1688 года две трети своих владений она передала упомянутому Григорию Дмитриевичу Строганову, который вскоре получил и остальную треть и вместе с тем сделался единоличным владельцем всех родовых вотчин и имуществ.

    Строгановы Андрей Семенович и брат его Петр Семенович, именитые люди, сыновья Семена Аникиевича, известны денежной и ратной помощью Московскому государству в трудные дни Смутного времени. Сообща владея долею родовых имуществ, в своих делах братья всегда выступали как одно лицо, имена их почти везде фигурируют рядом, для них обоих пишутся и разные государственные акты, — почему и здесь, во избежание повторений, деятельность их рассматривается вместе. Андрей Семенович родился в 1581 году, Петр Семенович — в 1583 году. Унаследовав после смерти отца, в 1608 году, его часть имущества, они остались жить в Сольвычегодске, где продолжали заниматься хлебопашеством, варкою соли и оттуда управлять доставшимися им владениями в Перми Великой. К этим обширным землям в 1620 году была присоединена еще половина владений Никиты Григорьевича Строганова, умершего бездетным (другая половина перешла к детям престарелого Максима Яковлевича). О богатствах братьев в это время дает понятие произведенная в 1623–1624 годах наряженным из Москвы чиновником Кайсаровым перепись, из которой видно, что у них в общем владении в одной Пермской губернии состояло: 4 слободы, 28 деревень, 75 починков, 5 церквей, 1 монастырь, 9 варниц, 17 лавок, 5 мельниц, около 700 дворов и свыше 1000 взрослых душ мужского пола. Эти-то громадные средства и позволяли братьям неоднократно выводить московское правительство из затруднительного денежного положения в эпоху смуты, в то время, когда государственная казна совершенно иссякла, когда страна терзалась на части литовцами, поляками и самозванцами и нечем было платить жалованья войскам. Выяснить в цифрах точные размеры оказанной ими государству денежной помощи не представляется теперь возможным. По сохранившимся актам можно определенно установить немногие лишь отдельные, притом незначительные случаи такой помощи. Так, например, по просьбе царя Василия Ивановича Шуйского от 24 марта 1610 года о займе ему денег на жалованье ратным людям братья послали 2000 рублей, уплата которых вместе с «большими и богатыми милостями» была обещана им из поморских доходов. Однако из одной позднейшей грамоты, данной на имя внука Андрея, Григория Дмитриевича, видно, что ссуды братьев государству простирались до двухсот тысяч рублей, что по тому времени составляло громадную сумму. Особенно большие деньги были даны ими воеводам князю Дмитрию Тимофеевичу Трубецкому, князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому и Прокопию Ляпунову.

    Грамотой царя Шуйского от 29 мая 1610 года Петр Семенович был удостоен звания именитого человека. «Будучи у Соли Вычегоцкие, — говорится в ней, — он, Петр, в междоусобную брань и во вражью смуту нам (государю) служил и прямил во всем, и от Московского государства не отступил, и к польским, и к литовским людям, и к русским ворам не приставал… а против воров стоял крепко, без всякого позыбания, и ратников многих на нашу службу посылал, и поморские, и пермские, и казанские города от шатости укреплял; да у него ж иманы у нас на Москве и по иным городам многие деньги и даваны служилым людям на жалованье. И за те его службы и радение мы Петра Семеновича пожаловали, велели писати ему изо всех приказов и в наших грамотах и в наказах с «вичем» (т. е. полным отчеством). В той же грамоте боярам, наместникам, воеводам, дьякам и приказным людям повелевается «его, Петра, и детей, и племянников, и людей его, и крестьян не судить ни в чем; а кому будет до них дело, и их сужу яз, царь…» Андрей Семенович того же звания, «именитого человека в роде», и права писаться с полным отечеством был удостоен несколько позже, именно в 1612 году, также особой грамотой, в которой, между прочим, писалось, что с того, кто его обесчестит, взыщется по суду «как за бесчестие, против московского лучшего гостя вдвое, сто рублей». За «службу и ссуды» братьев «во время бывшего мятежа по многим городам» Шуйский в конце 1610 года повелел приказным людям выдать Строгановым из четвертных доходов денег, «сколько им понадобится». В одной из позднейших грамот есть прямое указание, что от этих денег они отказались. «А что при царе Василии Ивановиче у прочих гостей деньги иманы, — говорится там, — то выданы им в том из казны заклады жемчугом и золотом и сосудами серебряными, и из них нижегородцы, посадские люди, те свои деньги из таможенных и кабацких доходов взяли назад, а прадеды и деды его, Строганова (Григория Дмитриевича, на имя которого дана грамота), из нашей казны закладов и тех своих денег не имели и в том прибыли себе не искали, а служили и работали великому государю и всему Московскому государству верою и правдою во всем». Из времен недолгого царствования Шуйского сохранилось еще известие, что в том же 1610 году царь обратился к братьям с просьбой объявить по своим городам и деревням «о новом достоинстве» золотых денег, известных под именем «московок» или «новгородок», и постараться ввести их в употребление.

    В начале 1613 года сольвьгчегодские укрепления братьев испытали жестокую и упорную осаду со стороны литовцев; именно в январе литовцы (сольвычегодский летописец говорит, что то были «черкасы» и русские под видом литовцев) в числе 3000 человек напали на Сольвычегодск; жители последнего, чтобы удержать неприятеля, на протяжении нескольких верст порубили на реке лед, а в городе поставили пушки. Принятые меры, однако, особенной пользы не принесли, и произошедшая 22 января схватка кончилась полным поражением сольвычегодцев, которые после этого поспешили запереться в «ограду», т. е. небольшую крепостцу, принадлежавшую Строгановым. Здесь над ними принял начальство Андрей Семенович, которому сильным пушечным огнем удалось принудить неприятеля к отступлению. Крепостца осталась невредимой, но остальная часть города значительно пострадала и подверглась грабежу.


    Избранный в 1613 году на царство Михаил Федорович грамотой от 30 июля 1614 года подтвердил в полной силе все прежде дарованные Строгановым земли и льготы, а 15 сентября следующего года пожаловал братьям «пустые места» вверх по Каме, от реки Ошана до реки Тулвы, протяжением на 35 верст и площадью в 163 280 десятин, в вечное владение, с правом ставить остроги и варить соль и с десятилетней льготой от платежа всяких повинностей. За год до этого Андреи и Петр Семеновичи, с одной стороны, и их двоюродный брат Максим Яковлевич, с другой, поделили на равные части оставшийся после раздела 1584 года в общем владении небольшой участок с железной рудой. В 1616 году они вместе» с тем же Максимом Яковлевичем и Никитой Григорьевичем Строгановыми, во главе значительного отряда из своих и наемных людей, разбили возмутившихся татар, которые, соединившись с черемисами, вотяками, башкирами и другими инородцами, напали на Казань, Оссу и Сарапул и грозили опустошить и разграбить строгановские вотчины.

    В 1624 году братья вновь получили от царя Михаила Федоровича подтвердительную грамоту на все прежние владения и льготы, в числе последних особенно существенны: право не быть судимыми на местах, а лишь в Москве, в день Благовещенья, затем право «не быть у веры», т. е. при присяге взамен себя ставить своих людей, наконец, свобода от всяких местных налогов и государственных платежей не местным сборщикам, а непосредственно в московские Казанский и Мещерский дворцы или приказы.

    Денежную помощь братья оказывали и Михаилу Федоровичу, который на них за их заслуги и богатство смотрел даже как на особое исключение среди подданных государства. Так, например, когда в 1633 году по всей стране были разосланы чиновники с требованием от всех, «никого не обходя, с животов пятую часть на укрепление государства и на дачу жалованья ратным людям», одни Строгановы составили исключение из этого правила. Взамен этого Михаил Федорович 14 марта 1633 года послал к ним особую грамоту, в которой сообщал, что он, «их жалуючи», к ним для «сбору пятинных денег послати есми никого не велел, а велел писати», чтобы они, «памятуя Бога, для избавления от врагов, на жалование ратным людям» прислали денег «по их соизволению, токмо неоскудно и не пощадя себя, как и прежде сего давали». «И тою дачею, — заканчивается грамота, — не нам (государю), а самому Богу в руки дадите, для избавления от наших христианских врагов, от польских и литовских людей». Известно, что братья отозвались на эту грамоту посылкой «многотысячной суммы». В противоположность другим подданным, которые пятинные деньги давали как общую повинность, Строгановым за их взнос были обещаны особые милости. В начале 1639 году Андрей и Петр Семеновичи еще более расширили свою часть владений, выкупив заложенные их племянником, Иваном Максимовичем, имения и часть их присоединив к своим.

    Петр Семенович скончался 24 марта 1639 года, 56 лет от роду, оставив после себя сына Федора и дочь Анну (1616–1644), вышедшую замуж за князя Алексея Юрьевича Звенигородского. Кроме них, он имел еще четырех сыновей — Петра, Дмитрия, Владимира, Григория и двух дочерей — Марфу и Марью, но все эти дети умерли в молодых еще годах. Жена Петра Семеновича, Матрена Ивановна, скончалась в 1649 году, 67 лет от роду, будучи в иночестве под именем Марьи в одном из московских монастырей.

    Вскоре после смерти брата Андрей Семенович бил челом царю Михаилу Федоровичу и в челобитной просил дозволить ему и сыну умершего, Федору Петровичу, поделить между собою все владения. Получив разрешение, они в 1641 году полюбовно разделили поровну всю недвижимость, а в следующем продолжали раздел «всякого живота: денег, платья, хлеба, съестных запасов, сосудов, образов, снастей, крестов золотых и разных книг». В конце 1642 года Андрей Семенович принял иночество, с именем Авраамия. Сохранившийся и поныне надгробный памятник в Сольвычегодске свидетельствует, что Андрей Семенович скончался 17 июля 1649 года, 67 лет от роду. Имя жены его — Татьяна Дмитриевна; после себя оставил сына Дмитрия и дочь Ирину.

    Строганов Григорий Дмитриевич, именитый человек, единственный сын Дмитрия Андреевича Строганова, единоличный владелец всех огромных родовых богатств, помогавший Петру Великому денежными средствами, — родился в 1656 году. В старинных актах его имя впервые упоминается под 1672 годом, когда он по уполномочию отца ездил в Москву с подарками и поздравлениями царю Алексею Михайловичу по случаю рождения царевича Петра. В 1673 году умер его отец, и Строганов унаследовал его имущественную часть, составлявшую третью долю всех родовых вотчин и земель. Вскоре после этого, именно 1 июня 1673 года, Алексеем Михайловичем выдана ему грамота, подтверждавшая его права на унаследованные владения. Эта грамота, которая как бы резюмирует все прежде данные его предкам и в сжатых чертах рисует заслуги рода, оказанные им Московскому государству, является одним из важнейших документов для истории рода Строгановых. Перечислив услуги разных представителей рода, оказанные ими Московскому государству в Смутное время ратными людьми и денежной помощью в виде добровольных дач и «пятинных», «десятых», «шестнадцатых», оброчных, запросных и других денег, «гривенных соляных» пошлин, остановившись затем на роли предков Григория Дмитриевича в покорении Сибири и на усмирении ими восстаний различных инородцев — татар, остяков, чувашей, вогуличей, черемисов, башкир, — эта важная грамота (подлинные цитаты из нее см. — Андрей и Петр Семеновичи, Никита Григорьевич и Максим Яковлевич Строгановы) подтверждает за Григорием Дмитриевичем все льготы, когда-либо полученные его предками: 1) ему писаться и к нему писать с «ничем»; 2) не судить его, кроме татьбы; 3) людей своих судить ему самому; 4) у «веры» (присяги) вместо себя ставить по желанию своих людей; 5) обесчестившие его подвергаются штрафу в 100 рублей и царской опале; б) всякое питье разрешается ему держать безъявочно; 7) постоя к нему никакого не ставить; 8) не брать с него дорожных, мостовых, подводных и т. п. податей; 9) ему самому и его людям во время пути везде ставиться безъявочно; 10) «А кто нашей грамоты не послушает, и тем от нас быти в великой опале, без всякой пощады».

    В 1681 году Строганову перешла вторая треть всех имуществ, бывшая во владении старшей линии рода (происходившей от Якова Аникиевича) и за прекращением мужского поколения находившаяся в последнее время в руках дочери Данилы Ивановича Строганова, Анны Даниловны, которая в этом году вышла замуж. Полученная Строгановым дарственная запись обязывала его кормить до кончины мать Анны Даниловны, ей самой выдать денежное приданое и уплатить некоторые долги ее отца, что им и было исполнено. Для официального утверждения перехода этих вотчин из рук в руки в 1682 году прибыл из Новгородского приказа подьячий Александр Феофанов, которым и была составлена подробная опись переходящих имуществ, датированная 30 ноября 1682 года. В том же году стольниками Овцыным и Поярковым произведена перепись сольвычегодских владений, на которые был наложен оброк в размере 241 рубля 51 копейки в год.

    Таким образом, в 1681 году Григорий Дмитриевич владел уже двумя третями огромных родовых имуществ. Остальная треть находилась в это время в руках вдовы Федора Петровича Строганова, не оставившего мужского потомства, — Анны Никитичны. Но в 1688 году, по завещанию последней от 18 января 1686 года, он получил и эту долю с условием пожертвовать в Пыскорский монастырь 5 000 рублей и в девичьем Подгорском монастыре построить церковь, кельи и ограды. С этих пор Григорий Дмитриевич стал единоличным обладателем всех родовых вотчин и имуществ, которые со времени его предка Аники находились во владении то трех, то двух родовых линий. По подсчету Ф. А. Волегова, во всех трех объединенных долях состояло к этому моменту 9 519 760 десятин земли, 20 городков, свыше 200 деревень, около такого же числа починков, более 3 000 дворов и свыше 15 тысяч взрослых мужских душ, не считая туземных инородцев. Эти огромнейшие вотчины еще более были расширены путем присоединения к ним вновь пожалованных земель. Грамотой от 1685 года Строганов получил места по реке Веляной в Чердынском уезде с лесами и угодьями, площадью в 604 212 десятин, с платой 2 рублей в год оброка, а по грамоте от 29 сентября 1694 года ему были пожалованы земли по реке Лологе, в том же уезде, для «дровяной сечки» и для расчистки леса под пашни и покосы — площадью в 254 741 десятину и с уплатой оброка также в 2 рубля; наконец ему были переданы на особых условиях казенные Зырянские соляные промыслы и в 1700 году пожалованы еще некоторые земли. В общей сложности все это составило 10 382 347 десятин земли, на которой состояло, по ревизии Воронцова в 1715 году, дворов: 5 945 жилых и 5 324 пустых, мужских душ — 22 105 «на лицо» и 16 893 «в бегах и в мире скитающихся», а через 10 лет число мужских душ первой категории достигло 44 669, второй же — 33 235 в одних только великопермских владениях. Если же принять во внимание еще зауральские, сольвычегодские, устюжские, нижегородские и подмосковные имения Григория Дмитриевича, то его, без сомнения, должно назвать одним из богатейших людей своего времени.

    Эти огромные средства давали Строганову возможность оказывать значительную помощь Петру Великому, особенно во время Северной войны. Еще 28 мая 1682 года Иоанн и Петр Алексеевичи писали ему, чтобы он дал князю Барятинскому на жалованье московским стрельцам денег с тем, что они будут ему возвращены, когда «царская казна будет в сборе». Такими временными ссудами он неоднократно выводил государственную казну из затруднительного положения. Но самая важная его заслуга в смысле оказания помощи государству состоит в поддержке молодого флота как денежными средствами, так и путем пожертвования судов. Когда Петр Великий в 1700 году деятельно работал в Воронеже над сооружением военных судов, столь нужных в предстоящей войне с Турцией, Григорий Дмитриевич, находясь также в Воронеже, при государе, на собственные средства построил здесь два фрегата, которые были принесены в дар Петру и последним приняты с великой благодарностью. Одновременно с этим Строганов построил еще два военных судна при Архангельском адмиралтействе, также пожертвованных флоту. Все главнейшие работы на этих постройках были исполнены специально для этой цели выписанными иностранными мастерами, а вооружение судов, особенно железные пушки, было исключительно заграничного производства.

    Широкая помощь Строганова государству и казне не оставалась без ответа и со стороны государей. Сначала оба государя Иоанн и Петр Алексеевичи, а затем Петр I один, в свою очередь щедро осыпали его своими милостями. Выше уже указывалось на пожалованные ему в разных местах земли. В 1685 году, по челобитной Строганова, ведено все дела, касающиеся как его самого, так и его людей, ведать исключительно в Новгородском приказе, куда и передать их из других палат. Грамотой 1688 года, которой были вновь подтверждены права Строганова на прежние, а также в этом лишь году унаследованные земли, он был пожалован поместным и денежным окладами. «Для вечного мира, — говорится в грамоте, — который учинился у нас (государей) с королем польским, за многие прародителей его денежные пожертвования и за его службу… и для того, что Строгановы исстари знатные именитые люди и в Уложении об них именно сказано, — жалуется Григорий Дмитриевич поместным окладом в 1 000 четей и денежным в 150 рублей». Последняя сумма в 1698 году была увеличена даже до 170 рублей, «вдвое против лучшего московского гостя». Все земли, при прежних государях жалованные предкам Строгановых, отдавались им лишь во временное пользование на более или менее продолжительный срок, почему при восшествии на престол нового государя требовались каждый раз особые подтвердительные грамоты. Григорий Дмитриевич же, пользуясь особым расположением Петра Великого, первый исходатайствовал грамоты на вечное владение прежде пожалованными местами; важнейшей из них является грамота от 25 марта 1692 года, которой утверждены были права вечного владения Строгановых на столь обширные земельные пространства, что впоследствии само правительство нашло их чрезмерными и после ряда сложных судебных процессов кое-что вновь возвратило казне. Что Григорий Дмитриевич пользовался уважением при дворе и высокой степенью в «государственном чиносостоянии», видно, например, из того, что ему посылалось специальное извещение при каждом выдающемся придворном событии. Так, 25 сентября 1695 года цари Иоанн и Петр Алексеевичи извещали его о рождении царевны Прасковьи Иоанновны; такое же извещение было послано ему и 29 октября 1698 года по случаю рождения княжны Екатерины Иоанновны. Когда же во время пребывания Григория Дмитриевича вместе с супругою в Воронеже у него родился второй сын, Николай, восприемником новорожденного был не кто иной, как сам Петр I, который одарил своего крестника истинно по-царски: обширными землями по рекам Обве, Иньве и Косве и их притокам, «с погостами и волостьми, деревнями и починками, и в них со крестьяны» — всего 16 погостов, несколько сот мелких деревушек, а в них — 3 443 двора и 14 000 человек.

    В конце XVII века у Строганова было тяжебное дело с Пыскорским монастырем и некоторыми лицами из-за соляных промыслов. Монастырь, некогда получивший от предков Григория Дмитриевича большие земельные угодья и соляные варницы, постепенно расширил свое солеварение, повысив ежегодное добывание соли до миллиона пудов. Сбывая этот продукт в «верховые города», куда продавалась и соль, добытая на варницах Строганова, монастырь тем самым составлял последнему чувствительную конкуренцию и причинял значительные убытки. Несмотря на это, против конкуренции самого монастыря Строганов ничего не имел и относился к ней терпимо. Но монастырь, вопреки заключенному в дарственных записях условию, лишающему его права полученные им в дар от Строгановых владения дарить, закладывать или продавать, некоторые свои земли стал сбывать частным лицам. Купцы Василий и Алексей Филатьевы и Василий Шустов. приобрели от него значительные угодья, увеличили их землями, захватным путем присвоенными из окраинных владений Строгановых, поставили варницы, начали добывать соль и ею снабжать те же рынки, куда до тех пор ставил ее лишь Строганов, чем наносили ему «помешательство и притеснение». По поводу неправильных действий монастыря и купцов Строганов обратился с жалобою в Москву. В сентябре 1696 года оттуда был прислан стольник князь Григорий Васильевич Тюфякин с поручением установить межевые границы. При восстановлении границ по писцовым книгам и почти совершенно исчезнувшим межевым знакам к владениям Строганова были отнесены, между прочим, кое-какие участки, в течение последних 50 лет находившиеся в пользовании крестьян. Считая эти участки по праву давности владения своею личною собственностью, крестьяне запротестовали; когда же протесты остались без внимания, они взбунтовались, пошли на воеводский дом, самого воеводу избили и ударили в набат. Уважен ли был их протест или против них были предприняты какие-либо крутые меры — остается неизвестным. Известно лишь, что по восстановленным Тюфякиным межам к Строганову перешли в полную собственность все основанные упомянутыми купцами предприятия — 44 варницы, 21 рассольная труба, 21 амбар и проч., на что Строганову была выдана правая грамота от 22 февраля 1697 года.

    В 1679 году гостем Никитниковым были основаны Зырянские соляные промыслы, в царствование Алексея Михайловича перешедшие в казну. Ведение дела чиновными людьми было настолько небрежно, что оно давало казне один лишь убыток, между тем как промыслы сами по себе были достаточно богаты и при других условиях могли давать хороший доход. Строганов обратился в Москву с предложением передать ему эти промыслы на известных условиях. Вследствие их убыточности казна легко согласилась на это предложение. Весною 1697 года из Москвы был выслан стряпчий Кузьма Цезырев, которому было поручено Зырянские промыслы с варницами, циренами, принадлежащими к ним селами, деревнями, починками, крестьянами и бобылями, пашнями, сенокосами, лесами и прочими угодьями «переписать и с завару 7 205 (1697) года отказать за его, именитого человека Григория Дмитриевича, в вечное владение», при условии ежегодной бесплатной поставки 100 000 пудов соли в Москву и единовременного платежа пошлин за остальную соль; «ему же самому пошлины взыскивать с купцов», которым соль будет продана. По переписи оказалось, что к Строганову перешло 2 села, 1 сельцо, 16 деревень и 11 починков с тремя промыслами, состоявшими из 40 варниц; кроме того, за ним было приписано 333 двора и 1 116 душ мужского пола. Условие о единовременном платеже Строгановым соляных пошлин и о взыскании их после с покупающих соль купцов повело к ряду недоразумений, заключавшихся в том, что с купцов, уже однажды уплативших пошлины Строганову, несмотря на многократные приказы из Москвы, взыскивали их вторично на местах розничной продажи соли; понятно, что уплаты двойных денег отбивали всякую охоту у купцов брать продукт у Строганова, почему последний вскоре обратился в Москву с просьбой отменить возложенную на него обязанность быть посредником по уплате пошлин, на что и получил согласие. В 1700 году было отменено также и другое условие, поставленное при передаче промыслов — не наряжать и без отягощенных тяглами крестьян на новые работы; когда выяснилось, что пришедшие в ветхость варницы требуют капитального ремонта, Строганову было позволено для этой цели использовать приписанных к промыслам крестьян.

    Первые годы Строганов жил преимущественно в Нижнем Новгороде, где им была заложена соборная церковь Пресвятой Богородицы, за которой сохранилось название «Строгановской» (окончена при жене его, в 1719 году); в 1703 году он переселился в Москву. Как из Новгорода, так и из Москвы он почти ежегодно ко времени отправления караванов с солью ездил в свои пермские владения, пользуясь этими побывками для надзора за ведением хозяйства. Последнее он не только привел в лучшее и более «прибыточное» состояние, чем оно было при его предках, но и значительно расширил главную и наиболее доходную часть его — солеварение, построив новые и исправив старые соляные варницы. От выварочной соли, которую Строганов продавал как на месте ее производства приезжим купцам, так и в Нижнем Новгороде, он получал громадные прибытки, пока продажа производилась совершенно свободно. Но в 1705 году была введена государственная монополия на соль, и по Высочайшему указу весь добытый продукт Строганов обязан был представлять в Нижний Новгород и продавать исключительно в казну. Согласно договору, заключенному между ним и думным дьяком Автамоном Ивановым, казна уплачивала по 5 копеек с пуда соли да по 4 копейки за провоз ее до Нижнего. Плата была достаточная, и хотя новый порядок значительно урезал прежние доходы Строганова, все же он с ним примирился. Случилось, однако, несколько раз, что подрядчики, развозившие соль уже из Нижнего вверх и вниз по Волге и ее притокам, в большинстве оказались неисправными, вследствие чего казна отказалась от их услуги и всю эту доставку предложила Строганову. Указные провозные цены за перевозку были настолько незначительны, что Строганову грозил несомненный убыток, и он это предвидел, но, ввиду отношений к нему государя, предложение принял. Расчеты его вполне оправдались — он нес значительные убытки, особенно когда «по некоторым наветам и другим обстоятельствам» из поставочной указной цены, и без того низкой, «учинена была убавка». По расчетам некоего безымянного историка рода Строгановых, Строганов получал меньшую попудную плату, чем в свою очередь платил мелким подрядчикам. Однако он «нанесенную ему обиду до будущего рассмотрения сносил терпеливо».

    Характерно для своего времени отношение Строганова к своим крепостным — мягкое и внимательное. В предписании его от 12 июля 1706 года чусовским приказчикам говорится: «А всякие платежи с крестьян наших сбирать с великим рассмотрительством: на ком мочно все вдруг взять, и на тех всякие платежи имать что доведется, а кои скудные и заплатить вдруг нечем, и вам бы с них поборы имать в год и в два, а не вдруг, смотря по их исправе, чтоб крестьянам нашим от того тягости и разорения не было, понеже ныне стали великие государевы подати. Также смотреть накрепко, чтобы им ни от чего обид и тягости не было, и в обиду их и разорение никому не давать и во всем оберегать». В свою очередь, и он пользовался широкою популярностью среди населения Пермского края, даже у людей отпетых. Незначительное обстоятельство очень хорошо иллюстрирует эту популярность. Строганов имел обыкновение ежегодно весною посылать с людьми на Новоусольские промыслы значительные денежные суммы для расходов и расплаты с наемными рабочими. В 1712 году туда было послано 50 000 рублей, у Сольвычегодска к строгановским людям присоединился еще приказчик московского купца Евреинова с 10 тысячами рублей. Подымаясь на «стругах» по реке Келетме, посланные встретились со «славным вором» Коньковым, у которого была «воровская шайка» в 60 человек. Коньков после небольшой перестрелки, жертвою которой пало двое из строгановских людей, забрал остальных в плен и отнял все деньги. Узнавши, однако, что люди и деньги принадлежат Строганову, «славный вор» тотчас всех освободил, возвратил деньги, «весь шкарб до малейшей вещи» и заявил: «Нам ли батюшку нашего, Григория Дмитриевича, обидеть?» Деньги же Евреинова оставил у себя.

    Умер Строганов 21 ноября 1715 года в Москве и погребен при церкви Николая Чудотворца, что в Котельниках. В молодости он женился на Вассе Ивановне Мещерской, а по её смерти сочетался вторым браком с Марьей Яковлевной Новосильцевой, бывшею позже первою статс-дамою при дворе; от нее он имел сыновей: Александра (родился в 1698 году в селе Городиевске около Нижнего), Николая (в 1700 году в Воронеже) и Сергея (в 1700 году в Москве); имел и других детей, но те умерли еще в детстве. Строганов славился своим гостеприимством и хлебосольством; дом его в Москве был широко открыт «не токмо друзьям его, но и всякого чина людям»; со всеми он был «добр и ласков, а бедным был старатель». Большой любитель церковного пения, в Нижнем Новгороде он завел прекрасный хор, слава о котором дошла до Москвы. В апреле 1689 года цари Иоанн и Петр и царевна Софья писали Строганову: «Как известно, у тебя есть киевского пения спеваки; то прислал бы из них в Москву двух лучших басистов и двух же самых лучших альтистов, и за сие ожидал бы царской милости»; а грамотой от 2 июня того же года цари дали знать Григорию Дмитриевичу, что присланные им «спеваки» приняты в Новгородский приказ, а за присылку они его «жалуют, милостиво похваляют». В Москве Строганов с успехом занимался собиранием рукописных сокровищ; из обращенной к нему просьбы святителя Димитрия, митрополита Ростовского, выслать ему книгу, «глаголемую Хронограф, или Летописец», видно, что Строганову принадлежал один из двух вообще существовавших в то время экземпляров этой рукописи. От Петра Великого он имел особую награду — портрет государя с короной, который всегда носил в петлице кафтана.

    Строганов Александр Григорьевич, старший сын последнего в роде именитого человека Григория Дмитриевича, родился 2 ноября 1698 года в родовой вотчине Гордиевке, недалеко от Нижнего Новгорода. После смерти отца остался малолетним, почему имуществами некоторое время управляла его мать, Мария Яковлевна, урожденная Новосильцева. В 1720 году он ездил в пермские и сольвычегодские вотчины, где в продолжение полугода знакомился с состоянием хозяйства вообще и солеварения в частности; убедившись в убыточности сольвычегодских промыслов, он с согласия матери и младших братьев, Николая и Сергея, ликвидировал эти промыслы, остальные же значительно улучшил, построив новые и исправив обветшавшие варницы. В 1722 году Строганов и его братья, за заслуги предков, оказанные русскому государству, Петром Великим были возведены в баронское достоинство. В том же году, когда государь с армией отправился в персидский поход, Строганов сопровождал его от Москвы до Симбирска и в Нижнем Новгороде принимал его у себя в доме; здесь Петр отпраздновал день своего тезоименитства; эта оказанная Строганову честь свидетельствует о несомненном расположении к нему царя. Из Симбирска, несмотря на все просьбы Строганова дозволить ему идти дальше, он был «с честью» отправлен обратно в Москву. В 1723 году женился на дочери князя Василия Петровича Шереметева, Татьяне (у П. Долгорукова названа Доминикой) Васильевне, причем Петр Великий был посаженым отцом и «довольно на том браке изволил веселиться купно с государынею императрицею, их высочествами принцессами и прочими знатными особами, а особливо с его светлостью голштинским герцогом Фридериком». Татьяна Васильевна в браке прожила всего три года, в 1726 году скончавшись. Восемь лет спустя Строганов женился во второй раз, на дочери контр-адмирала Василия Дмитриевича Мамонова, Елене Васильевне; но и эта супруга прожила недолго; значительно позже Строганов вступил в третий брак, с Марией Артамоновной Загряжской (родилась 25 марта 1722 года, умерла 8 апреля 1788 года), Александр Григорьевич первым не только из братьев, но и вообще из рода Строгановых, был зачислен на службу. По просьбе его матери, императрица Екатерина Алексеевна пожаловала его в 1725 году действительным камергером, хотя звание это было только номинальным, так как он в придворных церемониях никакого участия не принимал и жалованья не брал; позже он был произведен в генерал-поручики и тайные советники. Умер 7 ноября 1754 года, 55 лет, наследников мужского пола не оставив. От второго брака имел дочь Анну (родилась 7 февраля 1739 года, умерла 22 апреля 1816 года), от третьего — Варвару (родилась 2 декабря 1748 года, умерла 29 октября 1823 года). Все имения его были унаследованы вдовою. Анна Александровна в 1757 году вышла замуж за князя Михаила Михайловича Голицына (сына генерал-адъютанта, также Михаила Михайловича) и получила половину состояния. Остальная же половина перешла к князю Борису Григорьевичу Шаховскому, за которым была замужем вторая дочь Строганова. По отзывам современников, Строганов был большим благотворителем, человеком добрым и для своего времени весьма образованным; знал несколько иностранных языков, много читал и перевел несколько книг, в том числе с французского «О истине благочестия христианского» Гуго Тропля и с английского «Потерянный рай» (в переводе назван «Погубленный рай») Мильтона.

    Деятельность Александра Григорьевича как солепромышленника и собственника громадных родовых владений неотделимо связана с деятельностью его братьев, Николая и Сергея Григорьевичей. Братья всегда составляли как бы одно юридическое лицо и в своих требовавшихся обстоятельствами действиях выступали неизменно с общего согласия, почему их деятельность в этом отношении, во избежание излишних повторений, и излагается здесь вместе. С их именем связан прежде всего постепенный, но неуклонный упадок пермского солеварения, достигшего при их отце высокого расцвета и сделавшегося одною из самых значительных областей тогдашней русской промышленности. Менее всего виновны в этом сами Строгановы: причины, способствовавшие упадку, лежали вне сферы их влияния; это были — неблагоприятные правительственные мероприятия, экономические условия (на первом плане недостаток в рабочих руках) и, наконец, открытый источник более дешевой добычи соли — Эльтонское озеро. От отца Строгановы унаследовали несколько солеваренных промыслов, наиболее богатыми и доходными из которых были Новоусольские, Ленвенские и Зырянские. С каждой варницы, при 1 поваре, 1 подварке, 2 дрововозах, 1 мешкодержателе и 2 уминальщиках, они получали в сутки 100–120 пудов соли, что в общем составляло свыше 3 миллионов пудов ежегодной добычи. Вся вываренная соль, согласно условию, заключенному еще их отцом с правительством, ставилась за определенную плату в казну, причем Строгановы обязаны были доставлять ее в Нижний Новгород. Эта операция производилась на особых судах, «лодьях» и «межеумках» (по 100–120 тысяч пудов на каждом), которые вниз по Каме шли сплавом, а вверх по Волге до Нижнего бичевой. Нагрузка, сплав и транспортирование бичевой требовали, конечно, значительного рабочего состава, — на каждое судно от 160 до 250 человек, а на все (около 30) — от 5 до 7 тысяч человек (не говоря уже о варке соли, которая, впрочем, производилась обыкновенно своими крепостными). Найти такую массу людей при тогдашней слабой населенности пермских и соседних с ними земель было делом не легким. Тем не менее Строгановы, поставлявшие в казну сначала 2 миллиона, а с 1731 по 1742 годы даже 3 миллиона пудов соли ежегодно и бывшие не только самыми крупными, но почти единственными поставщиками этого продукта, — до 1742 года справлялись со своей задачей вполне удовлетворительно, вербуя контингент рабочих из бродяжнических, бесписьменных и т. п. элементов. Но в этом году вдруг вышел указ, запрещавший держать на работах людей даже с писаными паспортами и делавший исключение только для обладателей паспортов печатных, что по отношению к Пермской области было почти равносильно полному запрету вести какое-либо крупное предприятие. Строгановых же этот указ поставил в совершенно безвыходное положение, и с этих пор начинаются их, так сказать, промышленные мытарства и ряд столкновений с Сенатом. С последним, впрочем, и раньше, еще при Петре I, у Строгановых вышло одно столкновение. Около 1724 года кто-то донес Сенату, что поставка соли в казну дает братьям будто бы громадные барыши. Не входя в подробное рассмотрение вопроса и даже не допросив Строгановых, Сенат принял сообщаемые в доносе сведения на веру и намеревался в этом смысле и разрешить дело. Но им заинтересовался сам Петр, который, детально рассмотрев все его обстоятельства, вынес совершенно обратное убеждение и на представленной ему Сенатом ведомости по этому вопросу положил резолюцию: «К прежней провозной цене прибавить по 3 деньги за пуд».

    Чтобы хоть отчасти выйти из затруднений, созданных указом 1742 года, Строгановы принуждены были теперь отнять хороших работников от варниц и поставить их к «лодьям», вследствие чего пришлось сократить добычу соли в летнее время. Этим, однако, положение улучшилось ненамного. Попытки, сделанные Строгановыми в 1742 году с целью склонить Сенат на разрешение иметь им людей хотя бы с писаными паспортами, успеха не имели, наоборот, вызвали резкую резолюцию Сената — «Баронов Строгановых к поставке соли до Нижнего принуждать неослабно, не приемля от них представлениев». В 1743 году затруднения братьев еще более обострились, притом по причине уже стихийного характера; в этом году Волга и Кама настолько обмелели, что сплавлявшиеся по ним суда с солью остановились. Народу грозил соляной голод. Строгановы послали в Сенат доношение, в котором просили правительство помочь им людьми из государственных крестьян приволжских и прикамских губерний, нужно же было ввиду необходимости часто стаскивать севшие на мель суда не менее 9 000 душ. После продолжительных переговоров и торгов Сенат согласился за счет Строгановых дать половину этого количества, а для найма «лодейных» людей командировал генерал-майора А. Юшкова и асессора соляной конторы Домашнева. Последние, однако, при всем старании могли найти всего лишь 10 человек с печатными паспортами. По-видимому, сплав в конце концов был по молчаливому соглашению произведен беспаспортными рабочими, но Строгановы в этом году потерпели, во всяком случае, свыше 60 тысяч рублей убытков. В начале 1744 года братья повторили свою просьбу о разрешении им иметь людей без печатных паспортов. Сенат отказал. На это Строгановы ответили в мае решительной челобитной, в которой, ссылаясь на понесенные в предыдущем году убытки, на полную невозможность находить удовлетворяющих требованиям указа рабочих и на отсутствие у них денег для завершения текущей соляной кампании, а тем более для приготовлений к завару следующего года, — просили Сенат принять их промыслы за соответственное вознаграждение в казну. Вопрос был сложный, и Сенат предпочел отмалчиваться. Только осенью Строгановым было заявлено, что просьба их не подлежит удовлетворению, они же в случае несвоевременной доставки соли будут штрафованы. Ничего не добившись от Сената, братья обратились с челобитной о снятии с них соляных заводов в казну к самой императрице Елизавете Петровне, до разрешения же дела обещали «сколько возможности есть, пополнение чинить».

    В следующем 1745 году повторилась старая история, рельефно вскрывающая одну из главных бед России XVIII века — недостаток в рабочих руках. В январе Сенат донес государыне, что им определено выдать Строгановым заимообразно 30 тысяч рублей, но они, не желая входить в долги, денег не берут; в феврале Строгановы заявили Сенату, что соль готова, рабочих же для спуска ее по рекам найти не могут; предлагаемых денег не берут, так как не надеются их возвратить, притом эта сумма помочь им не может ввиду необходимости иметь не менее 200 тысяч рублей; не вознаградит их и сделанная Сенатом прибавка по 1 копейке провозной платы с пуда; самое же главное — подрядчики за ненахождением рабочих с печатными паспортами отказываются от всяких сделок, почему они, Строгановы, поставку соли ни за какое вознаграждение выполнить не в состоянии. Сенат вновь прибег к старому средству — командировал тех же Юшкова и Домашнева вербовать рабочих и дал губернаторам и воеводам северо-восточных губерний приказ под страхом ответственности высылать на работы (опять-таки за счет Строгановых) государственных крестьян. Помимо этого, командированным велено было Сенатом в течение года прожить на промыслах Строгановых и определить, во что обходится последним выварка и доставка соли (это поручение было вызвано новым доносом о больших прибылях, будто бы получаемых Строгановыми). Расследование обнаружило, что сама выварка дает прибыль, но от перевозки в Нижний получается громадный убыток, значительно превышающий выгоды от добычи соли. К 1 апреля, по донесению Строгановых, не было еще ни одного рабочего, позднее же кое-кто был найден, но и те, уже обзадаточенные Юшковым, большею частью не явились, или возвратили задаток, или же вместо себя прислали малолетних и увечных, о чем братья снова жаловались в Сенат. Последнему, по-видимому, наскучили постоянные жалобы Строгановых, почему он определил: впредь Строгановым о соляных делах представлять и решения требовать от соляной конторы, которая уже сама в нужных случаях будет обращаться в Сенат. Однако и для него вскоре стало ясным, что жалобы Строгановых не были пустыми; в непродолжительном времени таковые посыпались и от мелких пермских солепромышленников, из них некоторые, например, Григорий Демидов, совсем отказались варить соль, и от промышленников Астраханской губернии. Осенью 1745 года Строгановы опять доносили, что не в состоянии продолжать дела, указывая на этот раз, кроме обычных причин, еще и на недостаток в дровах, которых на выварку более чем 2 700 тысяч пудов (вместо требуемых 3 миллионов) не хватит. Сенат ответил: во что бы то ни стало выварить все 3 миллиона пудов, так как в противном случае, вследствие разорения мелких промышленников, грозит соляной голод. На это летом 1746 года последовало доношение Строгановых: Высочайшей резолюции на их просьбу еще не последовало, Сенат принуждает их дело продолжать, а они пришли в такую несостоятельность, что платить лодейным работникам «капиталу у себя не имеют», понадобится же не менее 100 тысяч рублей, о займе которых они и просят. Таких денег в распоряжении Сената не оказалось, и он ассигновал лишь 42 399 рублей, — все, что было в наличности в соляной конторе. В конце 1746 года Строгановы заявляли о недостатке в дровах, в мае следующего года снова жаловались на свое «изнеможение», указав еще на убытки, причиненные им пожаром в Твери, где у них сгорели дом и амбары с солью; в июне было констатировано, что они недоварили миллион пудов соли, на что Сенат ответил указом с «крепким подтверждением» недостаток пополнить во что бы то ни стало. Строгановы отказались. Сенат определил — выварить и поставить 3 миллиона пудов «без рассуждениев». В 1748 году Строгановы недоварили 2 миллиона пудов. Последовал указ Сената с «крайним подтверждением». В ответ на это братья просили сложить с них обязательство бесплатной поставки 100 тысяч пудов соли, взятое на себя еще отцом их за уступку ему бывших казенных Зырянских промыслов, с течением времени истощившихся. Сенат путем публикации попытался найти лиц, согласных взять на себя эти промыслы на тех же условиях. Отозвался лишь Пыскорский монастырь, но и тот поставил такие дополнительные условия, что Сенат предпочел отказаться от его услуг и о просьбе Строгановых доложил императрице, на что и последовало ее согласие. Наконец, в 1750 году Елизавета Петровна с целью положить конец всем неурядицам в соляном деле повелела провозную плату увеличить Строгановым на 3 копейки с пуда соли, доставленной в Нижний, перевозку же в верховые города, наиболее убыточную, производить за счет казны. Для последней и Сената все затруднения разрешились довольно неожиданно — увеличением эксплуатации Эльтонского озера, соль которого постепенно вытеснила добываемую в других местах. В 1752 году Строгановым разрешено было ставить только 2 миллиона пудов, а вскоре всего 1 миллион. Строгановым же соль Эльтонского озера причинила непоправимый вред, так как отняла всякую надежду на переход их промыслов в казну, ближайшим же следствием этого была необходимость сократить производство и закрыть многие варницы. Таким образом, цветущие и доходные когда-то промыслы постепенно потеряли свое былое значение, а вместе с этим пало и значение Строгановых как единственных почти солепромышленников в России.

    В 1740 году бароны Строгановы поделили между собою находившиеся до того в общей собственности владения в Москве и под Москвою, состоявшие из деревень и домов, а в 1749 году был произведен раздел также и пермских вотчин и соляных промыслов. С этой целью все их имущества были переписаны и разделены на три равные части, а затем брошен жребий. Каждому из братьев досталось по третьей части Новоусольских, Ленвенских, Зырянских и Чусовских соляных промыслов, кроме того, Александр Григорьевич получил б сел по Каме, 2 по Чусовой, 4 по Сылве и по 1 на Косве и Яйве; Николай Григорьевич — Орел-городок, село Косвинское, 3 села по Инве, 8 по Обве и еще 1000 душ крестьян; Сергей Григорьевич — села Романове и Булатово, село Слудское на Каме, 5 сел по Инве, 8 по Обве, в том числе Очерский острожек, и село Никольское на Яйве.

    В заключение остается упомянуть о деятельности баронов Строгановых в качестве металлозаводчиков. Еще предкам их, а затем при Петре Великом в 1721 году и им самим было дано разрешение искать руду и, если окажется, разрабатывать ее. Занятые все время солеварением, они долгое время не обращали почти никакого внимания на новую отрасль промышленности. В 1723 году на их землях были построены четыре казенных мед-ноплавильных завода — Ягошихинский, Пыскорский, Висимский и Мотови-лихинский, — а вскоре и они сами построили небольшой медноплавильный завод для собственных нужд. После раздела 1749 года каждый из братьев уже более внимательно относится к выплавке металлов. Александр Григорьевич построил заводы Югокамский и Нытвинский с 2 доменными печами; его третья супруга — завод Хохловский; Николай Григорьевич — медноплавильные Томанский и Пожевский и железоплавильные при реке Кыпу; Сергей Григорьевич — медноплавильный Билимбеевский на реке Добрянке с 2 доменными печами и 2 молотами и железоплавильные Очерский и Саткисаткинский. Пока построенные казною заводы ею же и эксплуатировались, никаких недоразумений у Строгановых с администрацией заводов не возникало; но в 1757 году они были подарены графу Роману Илларионовичу Воронцову и графу Ивану Григорьевичу Чернышеву, которые, особенно последний, повели дело хищническим образом, расширяя свои владения за счет земель Строгановых. С ними, а также с графом Петром Шуваловым и Акинфием Демидовым у Строгановых в последние годы их жизни возникает ряд земельных недоразумений, часто переходящих в длительные и сложные судебные процессы и тяжбы.

    Строганов Николай Григорьевич, второй сын именитого человека Григория Дмитриевича Строганова, родился 2 октября 1700 года в Воронеже, где в это время находились его родители, а также и Петр Великий, наблюдавший за постройкой флота. Восприемником мальчика был сам царь, который сделал новорожденному щедрый подарок в виде обширных земель по рекам Обве, Инве и Косве. В 1724 году вышел указ Петра I о том, чтобы помещики, в вотчинах которых находятся беглые крестьяне, поспешили возвратить их прежним владельцам, под угрозой платежа последним пожилых денег за все годы проживания у них чужих крепостных. Так как в вотчинах Николая Григорьевича и его братьев Александра и Сергея нашли приют себе немало беглых от других помещиков и новый указ грозил большими денежными потерями, то Строганов, по совету с братьями, решил поехать в пермские владения, чтобы самолично произвести ревизию в данном отношении. Туда он прибыл в 1725 году со свойственником Афанасием Извековым. По неопытности или другим причинам, но Строганов, после тщательной переписи крестьян, детального домашнего следствия, сличения устных показаний с документами, расспросов сведующих лиц и старожилов и пр., нашел беглых помещичьих людей всего несколько душ (вообще гораздо больше, но почти все они были признаны государственными крестьянами, за которых помещики ответственности не подвергались). Впоследствии оказалось, однако, что их на самом деле было значительно больше, но они или были утаены администрацией имений, или же сами скрывали имена своих прежних господ, 7 возвращаться к которым не имели никакой охоты, тем более что у Строгановых крестьянам в общем жилось довольно сносно. Как бы то ни было, Строгановым пришлось уплатить за них «немалые деньги». В 1726 году Николай Григорьевич женился на Прасковье Ивановне Бутурлиной. В следующем году вместе с супругой и тем же Извековым вновь ездил в пермские вотчины для установления денежных и хлебных оброков с крестьян, урегулирования промысловых работ и вопроса о расположении при селах владельческих пашни и сенных покосов; все это было им исполнено «точию со льготами» для крестьян. Елизавета Петровна пожаловала его сначала в «штатские», затем в тайные советники, а также орденами Александра Невского и святой Анны. Скончался Строганов в июне 1758 года, оставив трех сыновей: Григория, Александра и Сергея, и трех дочерей: Марию, вышедшую замуж за графа Мартына Карловича Скавронского и тем самым породнившую Строгановых с царствующим домом, Анну (родилась 2 июня 1734 года, умерла 1 марта 1813 года), замужем за князем Михаилом Ивановичем Долгоруковым, и Софию (родилась 29 сентября 1736 года, умерла 12 октября 1790 года), замужем за генерал-поручиком Степаном Матвеевичем Ржевским.

    Строганов Александр Григорьевич, граф, генерал-адъютант, член Государственного совета, родился в 1795 году. Воспитание получил в корпусе инженеров путей сообщения, по окончании курса которого поступил в лейб-гвардии артиллерийскую бригаду. Находился в рядах войск, преследовавших отступавшего из России Наполеона, участвовал в сражениях под Дрезденом, Кульмом, Лейпцигом и был при занятии Парижа; в 1831 году участвовал в усмирении польского восстания. В 1834 году Строганов был назначен товарищем министра внутренних дел, каковым пробыл до 1836 года, когда получил пост генерал-губернатора черниговского, полтавского и харьковского, а с 1839 года по 1841 год управлял министерством внутренних дел. Членом Государственного совета состоял с 1849 года. Пробыв год (1854) военным губернатором Петербурга, он потом был около 9 лет новороссийским и бессарабским генерал-губернатором. В бытность в Одессе Строганов интересовался деятельностью тамошнего «Общества истории и древностей Российских», был его президентом и сделал много ценных пожертвований в его музей. В 1857 году он представил государю свой проект о преобразовании Ришельевского лицея в Новороссийский университет с двумя факультетами, юридическим и агрономическим, но по финансовым соображениям осуществление проекта было тогда отложено. После отставки от должности новороссийского генерал-губернатора Строганов был избран почетным гражданином Одессы, в которой на покое и провел последние годы жизни. Громадная его библиотека, согласно завещанию, досталась Томскому университету.

    Строганов Александр Сергеевич президент Императорской академии художеств, директор Публичной библиотеки, первый граф в роде, один из наиболее выдающихся русских меценатов в широком и лучшем значении этого слова, единственный сын барона Сергея Григорьевича Строганова, родился 3 января 1733 года. Получив в доме отца под руководством лучших учительских сил блестящее по тому времени образование, для довершения его Строганов в 1752 году в сопровождении француза Антуана отправился за границу. Посетив Берлин, где он радушно был принят генералом, впоследствии фельдмаршалом Кейтом, раньше бывшим на русской службе, и где осмотрел картинные галереи, библиотеки и дворцы, Строганов через Ганновер, Ганау, Франкфурт-на-Майне и Страсбург в конце года достиг Женевы, осматривая по дороге все достопримечательности в области искусства, науки и промышленной техники. В Женеве он пробыл два года и это время посвятил преимущественно слушанию лекций тамошних выдающихся профессоров, особенно историка Вернета, с которым остался в дружественных отношениях на всю жизнь. Южный город с его разнообразной жизнью и разноплеменным населением настолько понравился Строганову, что он просил дозволения у отца остаться в нем и дольше, но получил отказ в этом и в сентябре 1754 года переехал в Италию, где в течение зимы этого и всего следующего года, облегчая себе путь рекомендательными письмами графа М. И. Воронцова к владетельным особам и академика Миллера к ученым лицам, осмотрел художественные сокровища Турина, Милана, Вероны, Болоньи, Венеции и Рима. Не оставив без внимания почти ни одного музея, сделав всюду ценные покупки, послужившие основанием собранных им впоследствии богатейших коллекций, и завязав знакомства с выдающимися учёными и особенно художниками, Строганов из Италии направился в Париж, в котором пробыл также два года, предаваясь светским удовольствиям и в то же время изучая физику, химию, металлургию и посещая фабрики и заводы. Особенно замечательно, что для него, располагавшего громадными денежными средствами и более чем прекрасными для блестящей карьеры связями, это изучение разных научных отраслей было не пустой фразой, не простой ширмой для прикрытия широкой светской жизни, а действительным трудом и даже любимым занятием; за время своего путешествия он вполне усвоил немецкий и итальянский языки, не говоря уже о французском, который был ему не менее, если не более родным, чем русский.

    Кончина отца заставила Строганова вернуться в 1757 году в Петербург, где он, по желанию Елизаветы Петровны, вскоре женился на дочери графа М. И. Воронцова, Анне Михайловне. В день обручения, на котором присутствовала сама императрица, он был пожалован в камер-юнкеры, вместе с этим вступив в придворную службу. Желая выказать Строганову свое расположение, государыня в октябре 1760 года командировала его в Вену для принесения приветствий австрийскому двору по случаю бракосочетания эрцгерцога Иосифа; там он от вдовствовавшей императрицы Марии-Терезии получил 29 мая 1761 года взамен унаследованного баронского титула титул графа Римской империи, данный ему, как сказано в дипломе, «в ознаменование к нему истинного благоволения».

    Последовавшие в скором времени политические события разрушили семейное счастье Строганова. Вместе с низвержением Петра III пал и граф Воронцов, который в качестве канцлера играл первую роль в государстве. Супруга Строганова вместе с отцом была безусловной сторонницей павшего императора, сам же Строганов находился в числе приверженцев воцарившейся Екатерины II. Этот разлад в политических воззрениях сказался и в семейных отношениях: между супругами возник раскол, завершившийся в 1764 году возвращением супруги Строганова в дом отца. Начатое вслед за этим дело о разводе тянулось вплоть до 1769 года, когда Анна Михайловна внезапно скончалась. Насколько известно, во всем этом деле Строганов вел себя в высшей степени корректно.

    Елизавета Петровна относилась к Строганову, который был ее постоянным собеседником, чрезвычайно благосклонно. Не менее милостиво было отношение к нему и Екатерины II, в первый же год своего царствования пожаловавшей его в камергеры, в 1770 году чином тайного, а через 5 лет — действительного тайного советника и сенатором. И при этой императрице он был одним из ее постоянных собеседников и даже партнеров в модной тогда игре бостон, сопровождал ее в путешествиях по Финляндии, Белоруссии, в Ригу и Крым. Особенно ценила государыня Строганова за его остроумие, о котором свидетельствуют также многие его современники, и за то, что он в качестве человека совершенно независимого и равнодушного к служебной карьере держался непринужденно, свободно и без всякого подобострастия даже с наиболее могущественными царедворцами и почти никогда не вмешивался в политику и в придворные интриги. В 1767 году в его доме собирались депутаты, избранные в комиссию по составлению проекта нового уложения. Будучи сам членом комиссии, он особенно настаивал на устройстве школ для крестьян. Около этого же времени, когда была составлена особая комиссия из духовных лиц для приведения в известность всех незаписанных раскольников, Строганов всеми силами старался и в стараниях успел — избавить от возврата владельцам тех из них, которые работали как в его, так и в чужих промышленных заведениях.

    В начале 1771 года Строганов женился во второй раз, на известной в свое время красавице, княжне Екатерине Петровне Трубецкой, и тотчас же после свадьбы уехал в Париж, где пробыл свыше семи лет и сделал ценные приобретения картин и разного рода редкостей. В Париже 7 июня 1772 года родился его единственный сын Павел Александрович. По возвращении в 1779 году в Петербург Строганов во второй раз пережил семейную драму: его вторая жена увлеклась бывшим фаворитом Екатерины П Корсаковым и вслед за ним уехала в Москву. К этому событию Строганов отнесся чисто по-рыцарски: он предоставил в распоряжение ушедшей супруги дом в Москве, ежегодную значительную сумму и, сверх того, одно из своих подмосковных имений, село Братцево; сам же, несколько оправившись от этого нежданного несчастья, отдался воспитанию сына, придворной жизни, покровительству талантам и дальнейшему собиранию произведений искусства. Сохранились также отрывочные сведения о том, что около этого же времени он принимал участие в масонских и мартинистских ложах и под влиянием соответственных учений усвоил отличительный для масонов нравственный кодекс, человеколюбивые правила которого сказывались особенно в отношении Строганова к своим крестьянам, которых у него в одних пермских владениях было свыше 18 000 человек: в письмах к главноуправляющему он неоднократно писал, что желает быть «больше их (крестьян) отцом, чем господином».

    Красной нитью через всю жизнь Строганова проходит его страсть к собиранию выдающихся произведений и редкостей в области живописи, ваяния и отчасти литературы. Для этой цели он никогда не жалел ни средств, ни труда. Уже в 1793 году в его галерее находилось 87 картин наиболее знаменитых художников различных школ — флорентийской, римской, ломбардской, венецианской, испанской, голландской и др. Тогда же он лично составил и издал в небольшом количестве экземпляров описание своей коллекции.

    Его же собрания эстампов, камней, медалей и особенно монет, которых у него бьшо свыше 60 000 экземпляров, не имели себе равных в России; лучшею из всех бывших тогда в России считалась и его библиотека, особенно богатая ценными рукописями. Владея такими сокровищами и в такое время, когда в России еще почти совершенно не было ни музеев, ни значительных общественных книгохранилищ, Строганов любезно предоставлял пользоваться всем им собранным всякому, серьезно интересовавшемуся той или другой областью искусства или литературы; его дом, по выражению историка Академии художеств П. Н. Петрова, «был в то время средоточием истинного вкуса» и посещался почти всеми видными художниками и писателями. В числе лиц, которые пользовались дружбой, а иногда и материальной поддержкой Строганова, были художники Варнек, Егоров, Иванов, Шебуев, Левицкий, Щукин, писатели Державин, посвятивший ему несколько посланий, перводчик «Илиады» Гнедич, Богданович, скульпторы Мартос, Гальберг, композитор Бортнянский, архитектор Воронихин, вышедший из его дворовых людей, и др. Ввиду исключительной страсти к произведениям искусства, тонкого понимания в его разнообразных областях и широкой популярности среди художников, Строганов в 1800 году был назначен президентом Академии художеств, почетным членом которой он состоял с самого момента ее основания. При его президентстве, в котором он оставался до самой смерти, академия достигла пышного расцвета, сделалась истинным рассадником искусства и дала ряд выдающихся талантов, для поддержки которых и для доставления им возможности продолжить свое образование за границей Строганов никогда не жалел и собственных средств.

    Насколько Строганов был нейтрален в разного рода политических делах, особенно в конце своей жизни, и насколько эта нейтральность ценилась, видно хотя бы из того, что он, несмотря на свою долголетнюю дружбу с Екатериной II, при новом царствовании не только остался в числе приближенных лиц императора Павла I, но и получил новые милости: тотчас по восшествии на престол император произвел его в обер-камергеры и пожаловал орденом Иоанна Иерусалимского, 21 апреля 1798 года возвел его в звание графа Российской империи, назначил, как уже упомянуто, президентом Академии художеств и, кроме того, директором Публичной библиотеки, при которой Строганов позже организовал группу лиц, занявшихся проектом ее расширения, и общество для печатания книг и переводов; наконец, этим же императором Строганову была поручена постройка Казанского собора. Такою же благосклонностью пользовался он и при Александре I: он был назначен членом главного управления училищ, ему же поручалось управление Петербургским учебным округом, во время отсутствия попечителя. Состоя в течение 27 лет (с 1784 года) петербургским предводителем дворянства, Строганов в 1803 году участвовал в депутации к государю для объяснения сенатского дели о сроке службы дворян, в 1806 году был в числе депутатов, поднесших от имени Сената Александру I благодарственный адрес по случаю изданного 30 августа этого года Манифеста о предстоящей с Францией войны, на ведение которой им было пожертвовано 40 000 рублей; наконец, при учреждении Государственного совета — был назначен в числе первых его 27 членов.

    Последние 10 лет своей жизни Строганов почти всецело посвятил постройке Казанского собора. Несмотря на старческий возраст, он не щадил ни сил, ни здоровья, вникал сам во все детали постройки, взбираясь на леса и лично делая разнообразные указания. К работам были привлечены Строгановым исключительно русские силы, во главе которых стал упомянутый выше архитектор Воронихин. 15 сентября 1811 года собор был освящен. В этот день вследствие дурной погоды Строганов жестоко простудился. Произнесенные им евангельские слова — «Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, с миром», с которыми он подошел под благословение к митрополиту во время освящения собора, оказались пророческими: 27 октября он скончался. К. П. Батюшков в письме к Гнедичу образно и довольно метко охарактеризовал Строганова: «Был русский вельможа, остряк, чудак, но все это было приправлено редкой вещью — добрым сердцем».

    Постройка собора, роскошный образ жизни, широкое гостеприимство, устройство одной из лучших в России картинных галерей, собирание ценных редкостей, благотворительные дела, наконец, покровительство талантам и вообще роль мецената в хорошем смысле слова — все это значительно расстроило даже его громаднейшие богатства, состоявшие в землях, лесах, крепостных, соляных варницах, заводах и пр. Сыну Строганова, помимо имуществ, достался громадный долг, на сумму около 3 миллионов рублей, для погашения которого оказалось необходимым обратиться к правительственной ссуде.


    Афанасий Никитин

    Тверской купец Афанасий Никитич Никитин родился в первой половине XV века (точный год рождения неизвестен). В 1466 году, когда посол владетеля Шемахи, ширван-шаха Форус-Есара, именем Асан-бег, бывший у великого князя Иоанна III, собрался в обратный путь в Шемаху вслед за русским послом Василием Папиным, Никитин, проведавший о московском посольстве в Шемаху, решил вместе с ним отправиться туда для распространения русских товаров. Он с товарищами снарядил два судна, получил проезжую грамоту от тверского князя Михаила Борисовича и посадника Бориса Захарьича и с благословения владыки Геннадия, помолившись в соборе Спаса Золотоверхого, поплыл вниз по Волге. В Костроме Никитин получил от великого князя Александра Васильевича великокняжескую проезжую грамоту за границу и с нею поехал в Нижний Новгород, где думал сойтись с послом московским Папиным, но не успел его захватить. Дождавшись приезда шемахинского посла Асан-бега, он вместе с ним. поплыл Волгой далее, благополучно опустился к рукаву Волги — Бузану, но подле Астрахани был ограблен татарами, причем погибла вся рухлядь Никитина, в том числе и книги. Татары отпустили из устья Волги только два судна, но одно из них разбилось во время бури о берег, и бывшие на нем русские люди были захвачены в плен горцами — кайтанами. Никитину, однако, удалось добраться до Дербента, где он застал московского посла Василия Папина, которого стал просить позаботиться об освобождении захваченных кайтанами русских. Русские были освобождены и вместе с Никитиным представлены в Кайтуне ширван-шаху, который принял их очень ласково, но на просьбу помочь возвратиться на родину отвечал отказом, ссылаясь на то, что их слишком много. Пришлось русским людям расходиться в разные стороны, причем Никитин, по его собственным словам, «пошел к Дербенту, из Дербента к Баке, где горит огонь неугасимый, а потом за море». Свое путешествие Никитин впоследствии назвал «хожением за три моря» — Дербентское (Каспийское), Индейское и Черное. «Хожение» Никитина можно разделить на четыре части: 1) путешествие от Твери до южных берегов Каспийского моря; 2) первое путешествие по Персии; 3) путешествие по Индии и 4) обратное путешествие чрез Персию на Русь, Первое его путешествие через персидские земли, от южных берегов Каспийского моря (Чебукара) до берегов Персидского залива (Бендер-абаси и Ормуза), продолжалось более года, от зимы 1467 до весны 1469 года. Он проехал через «Чебокар, Сару, Амиль, Димовант, Рей, Кашан, Каин, Езд, Сырчан, Таром, Лар, Бендер, Гурмыз». В его заметках об этом путешествии имеется лишь указание пути посредством обозначения местностей и некоторых расстояний и упоминание о смутном состоянии, в котором тогда находилась Персия. Переправившись из Дагестана по Каспийскому морю в Мазандеран, Никитин полгода провел в Чапакуре, где, между прочим, праздновал и Пасху 1468 года, затем перешел в Сари, где оставался месяц; отсюда направился в Амоль, из которого поднялся в горы, и за Демавендом спустился к Тегерану, или, точнее, к Рею, ибо Тегеран был в то время незначительным городом в окрестностях Рея. Затем из Тарома Никитин повернул на запад к Лару, а из Лара опять на восток в Бендер-Абаси. Такой характер путешествия Никитина объясняется его торговыми интересами; он посещал все видные торговые места и даже по месяцу оставался в них. Из Персии Никитин отправился в Индию. Путешествие его по Индии продолжалось почти три года: от весны 1469 года до января или февраля 1472 года. Описание этого путешествия занимает большую часть дневника Никитина. Он отправился из Ормуза на Фоминой неделе 9-го или 10-го апреля 1469 года и в двадцатых числах апреля подошел к Индийскому берегу в Диу, затем имел остановку у Камбои по пути к Чювилю, куда прибыл через шесть недель. Здесь он был поражен видом «черных» обнаженных индийских туземцев и их «плохой едой». Продолжая свое путешествие через горы Гатские до Пали, Умри и далее к Чюнейру (Джюниру), Никитин не забывал своего торгового дела и, по-видимому, умел и на чужбине извлекать из него выгоду. Из Чюнейра, где он чуть не лишился свободы за отказ переменить веру, Никитин отправился через Кулонгер и Кельбург в Великий Бедер, где оставался несколько месяцев. В течение следующего затем года Никитин, по-видимому, продолжал путешествовать по Индии, что видно из подробных, изобличающих самовидца описаний городов Биджнагура и Рачюра. С наступлением 1471 года Никитин задумал вернуться на родину, что осуществить было нелегко вследствие происходивших в то время на Индостане войн. Боясь оставаться в Индии, чтобы не издержать всего своего достояния, Никитин вынужден был отказывать себе во многом: не пил ни вина, ни сыты и все же издерживал в день по два с половиною алтына. За месяц до байрама он вышел из Бедера и чрез Кельбург, Кулури, город, знаменитый драгоценными камнями, особенно сердоликом (в этом городе Никитин провел пять месяцев), Алянд, куда он прибыл, вероятно, во второй половине октября 1471 года, Ка-мендрию, Кынаряс, Сур в начале 1472 года добрался до Дабыля. Таким образом, во время своего путешествия по Индии Никитин объехал значительную часть западного полуострова, между реками Кистной и Годавери, т. е. области Аурунгабад, Бедер, Гейдерабад и Беджапур. Вместе с описаниями местностей, которые он посетил, он занес в свои записки и замечания о природе страны и ее произведениях, о народе, его нравах, верованиях и обычаях, о народном управлении, войске и т. п. Его заметки о народном управлении, несмотря на свою сбивчивость, любопытны тем, что их нет в рассказах других современников. Большой точностью отличается рассказ Никитина о поклонении индусов «Буте» в священном городе Парвате. Из животных он обратил внимание на слонов, буйволов, верблюдов, обезьян, живущих, по его словам, в горах, по скалам и по лесам и имеющих своего «князя обезьянского». Поразили Никитина также змеи «в две сажени длиной» на улицах Бедеря и птица «гукук», летающая ночью, предвещающая смерть и изрыгающая огонь на тех, кто намеревается ее убить. Из царства растительного Никитин обратил внимание исключительно на некоторые пальмы и «великие», по-видимому, кокосовые, орехи. Подробно описаны Никитиным в особых заметках пристани Индийского моря. Описание это особенно любопытно, так как дает довольно подробные сведения о торговле и мореплавании того времени. Никитин указывает, чем богата каждая пристань. В Дабыле Никитин окончательно распростился с Индией. Припоминая своей отъезд, он отметил, что Дабыль — город очень большой, что туда съезжается все поморье Индейское и Эфиопское. «И ту окаянный аз рабище Афанасие Бога вышняго, творца небу и земли, взмыслихся по вере, по христианской, и по крещении Христове и по говейных святых отец устроенных, и по заповедех апостольских, и устремихся умом пойти на Русь». Он сел в тову (судно), договорив для себя место за два золотых от Дабыля до Ормуза. Однако ветры занесли корабль в сторону и после месячного плавания он пристал к берегу в виду Эфиопских гор, где подвергся нападению туземцев. Через пять дней корабль продолжал плавание, а через двенадцать Никитин высадился в Мошкат. Здесь он отпраздновал шестую за время своего странствования Пасху и после девятидневного плавания прибыл в Ормуз, откуда по знакомым местам добрался до расположенного близ Тавриза стана знаменитого завоевателя Западной Азии — Асан-бега, где провел десять дней, чтобы разведать, каким путем можно пробраться на север. В сентябре 1472 года он через Арцингам направился в Трапе-зонт, куда прибыл ко дню Покрова. Здесь Никитин подвергся обыску, причем у него «все, что мелочь добренькая, они выграбили все». С большим трудом, вследствие частых бурь на Черном море, удалось Никитину добраться до Балаклавы, а оттуда к Кафе, где он облегченно воскликнул: «милостию Божиею преидох три моря». Неизвестно, какою дорогою воротился Никитин на Русь, но можно думать, что возвращался он через Крым и Литву. Умер Никитин, не доехав до Твери, — в Смоленске. Лучшая характеристика Афанасия Никитина и его дневника, внесенного в полном виде в «Софийский временник» под 1475 годом под заглавием «Написание Офонаса тверитина купца, что был в Индеи четыре года, а ходил, сказывают, с Васильем Папиным», — дана академиком И. И. Срезневским. «Как ни кратки записки, оставленные Никитиным, — говорит он, — все же и по ним можно судить о нем, как о замечательном русском человеке XV века. И в них он рисуется, как православный христианин, как патриот, как человек не только бывалый, но и начитанный, а вместе с тем и как любознательный наблюдатель, как путешественник писатель, по времени очень замечательный, не хуже своих собратьев иностранных торговцев XV века. По времени, когда писаны, его записки принадлежат к числу самых верных памятников своего рода: рассказы ди Конти и отчеты Васко да Гама одни могут быть поставлены вровень с «Хожением» Никитина. Как наблюдатель, Никитин должен быть поставлен не ниже, если не выше современников-иностранцев». Предприимчивый, совершивший, вероятно, не одно путешествие за пределы Руси, что видно из приведенного им сравнения изображения Будды со статуей Юстиниана, находившейся в Константинополе, и дружественных его отношений с иностранными купцами, Никитин, несмотря на неудачи, не падал духом и, увлеченный рассказами восточных купцов, «залгавших его псов-бесерменов» о находившихся в Индии товарах, полезных для его родины, смело пробирался вперед, в земли неведомые. Общительный, наблюдательный, быстро усваивавший языки, Никитин тщательно знакомился с предметами торговли каждого города, а попутно и с природой и жителями каждой страны. Человек верующий, после пропажи религиозных книг вынужденный соблюдать посты и праздники приблизительно, Никитин искренно скорбел об этом, жалуясь в «Хожении», что не знает, «когда пост, когда Рождество Христово, когда среда, когда пятница». Видя новые религии, Никитин невольно должен был задаваться вопросом, какая же вера правая, и приходил к замечательному для человека того времени заключению: «А правую веру Бог ведает, а правая вера — Бога единого знати и имя его призывати на всяком месте чисте чисто». Отмечая особенности и достоинства виденных им земель вполне беспристрастно, Никитин часто переносился мыслью на Русь. С особенною силою проснулись в нем воспоминания о родине в городе Дабыле. Даже после всего того, что он видел в разных странах, русская земля кажется ему всего прекраснее, и, вспоминая ее, Никитин восклицает: «А Русская земля — да сохранит ее Бог, Боже, сохрани ее! В этом мире нет такой прекрасной страны. Да устроится Русская земля!»


    Затрапезновы

    I

    К числу ярославцев, наживших капитал торговлею города, принадлежал купец гостиной сотни Максим Семенович Затрапезнов, отец основателя Ярославской Большой мануфактуры — Ивана Максимовича Затрапезнова.

    Но — прежде всего — несколько слов о населении городов тогдашней Руси, о «купцах гостиной сотни» и о их роли и значении в ряду других городских сословий.

    Главным лицом в городах того времени был воевода; в его руках сосредоточивалась вся правительственная власть по областному управлению: он должен был хранить и промышлять государевы интересы, беречь накрепко, чтобы не было грабежа и разбоя, воровства, корчемства и распутства; судил воевода и по гражданским делам, ведал и духовные, и военные; челобитчики и просители приносили воеводе «посулы» и «поминки», а его близким и слугам подарки; это называлось «кормлением воеводы» и, по тем временам, не имело ничего зазорного; кого угощал воевода, за это приглашенные должны были отдаривать.

    Вторым за воеводою был губной староста, ведавший дела полицейско-уголовные, он избирался на должность из дворян всеми сословиями.

    Для мирской службы земскими людьми (т. е. торговыми и посадскими людьми, черною сотнею и крестьянами) избирались земский головной староста и, в товарищи ему, земские старосты, от каждой сотни по одному; в Ярославле их, по числу сотен, было 7; к ним от обществ — волостные третчики или совестные люди.

    На земских выборных, на головного старосту и на его товарищей было возложено дело оценки имущества податных лиц, раздел земли и вообще городовое хозяйство, раскладка податей, выбор целовальников к государеву делу, т. е. присяжных, целовавших крест. На службу в земскую избу всегда выбирались богатые люди; и тяжела была эта служба, в большинстве ведшая к разорению служащих, так как недоборы по податям и определенным доходам падали на них.

    Полицейские служители в городе назывались «земскими ярыжками»; они ходили в каком-либо одноцветном платье и имели на груди буквы «З.Я.».

    Городские обыватели делились на «беломестцев», т. е. не платящих поземельные подати, и на «тяглых людей» — платящих подати.

    К беломестцам принадлежали: духовенство, служилые и ратные люди и ремесленники, работавшие по казенной надобности. Государевы гости и — наконец — купцы гостиной и суконной сотни.

    К тяглым людям принадлежали: посадские, казенные и черной сотни люди и слободские.

    К духовенству принадлежали причты церквей с их семьями и монашествующие. Класс служилых людей составляли лица, находящиеся на службе по указу царя; сюда же принадлежали и ратные или военные люди, казенные мастеровые и купцы государевой сотни, или государевы гости.

    Государев гость есть особое почетное звание, дававшееся купцам в XVII веке за заслуги государству в коммерческих делах; таких было немного; так, в царствование Алексея Михайловича число всю Россию, не превышало тридцати; на звание это выдавалась грамота, привилегии их состояли в том, что они и не отделенные от них их семьи подлежали только царскому суду, или особому лицу, на: ному по указу царя; как они, так равно их семьи и служащие, освобождались от общинных служб, пошлин и повинностей, имели право вотчинами и получать поместья; имели свободный выезд за границ варами; они были освобождены от присяги, а вместо них отвечали де и присягали их служащие; они могли держать у себя безъявочно всякого рода напитки и топить летом печи и бани; за обиду и бесчестье гостю платилось 50 рублей, а за обиду детей — 20 рублей; служба гостей, по назначению царя, была финансовая: заведование таможнями, кружечными дворами, царскою казною и казначеями; гости, для своего времени, были весьма крупными капиталистами: торговые обороты их простирались от 20 до 100 тысяч рублей в год, каковые, если принять во внимание ценность денег тогда и теперь, следует, по современному понятию, признать миллионными.

    Что же касается до купцов гостиной и суконной сотни, то сотни эти состояли из богатых купцов или добровольно избираемых, или переводимых из посадских людей по распоряжению правительства; звание это передавалось по наследству вместе с капиталами и товарами; купцы гостиной и суконной сотни регистрировались правительством; привилегии их состояли в том, что они не несли общих повинностей с посадскими людьми; из них избирались должностные люди в головы, старосты, целовальники и др.; они не платили тягла, т. е. поземельной подати и могли держать у себя в домах для себя разные напитки; но они вносили пошлину с своих промыслов и не имели права покупать земли вне города. Гостиная и суконная сотни дробились на три статьи: большую, среднюю и меньшую; деление это основывалось на значительности торговых оборотов; гостиная сотня была почетнее суконной, так, за бесчестие купцу гостиной сотни первой статьи уплачивалось 20 рублей, а купцу суконной сотни — 15 рублей и т. д.; в общем — крупные торговцы гостиной и суконной сотни, особенно «гости», являлись одним из самых влиятельных общественных элементов Московской Руси.

    Посадские люди составляли общину; в Ярославле они, так же как и в Москве, делились «на сотни», которых было 7: Городовая, Сретенская, Никольская, Дмитровская, Духовская, Спасская и Толчковская; местоположение сотен нужно искать в их названиях: Городовая — очевидно — находилась в крепости, следующие 5 — получили свое название от ближайших церквей: Сретения Господня, Николо-Надеинской, Дмитрия Со-лунского, Духа Св. и Спасского монастыря; что же касается до Толчковской, то центром ее являлась церковь Иоанна Предтечи, а название свое она получила от главного занятия жителей — толчения дубовой коры, применявшейся на кожевенных заводах этой местности при дублении кож; в состав Толчковской сотни входили слободы: Мельничная, Толчковская, Друпина, Шилова, Коровницкая и Тверицкая; Спасской сотне принадлежали приход Богоявленский, Спасская слобода и слободка Крохина; из остальных сотен — 3 делились на «десятки», а именно: Сретенская — на 4; Никольская — на 2 и Духовская — на 9; десятки тоже имели свои названия, например, в Никольской сотне были Козьмодемьянский и Варваринский десятки; цифры дворов в десятках были довольно близки между собою, например, в Духовской сотне в одном десятке было 74 двора, в другом — 89, в остальных — 76, 60, 60, 59, 66, 76 и 57.

    Общину посадских людей составляли мелкие торговцы, промышленники, ремесленники и другие на тех же основаниях, как и сельские волости, т. е. на общем землевладении, круговой поруке в уплате податей и отправлении повинности и на выборном управлении; это общинное состояние передавалось от отца к детям; если кто женился на дочери посадского человека и вступал в его семью, то он должен был записаться в тягловые посадские люди; никто из посадских людей не мог самовольно оставить выделенное ему общиною место; посадские люди также делились на три статьи: лучшую, среднюю и меньшую; посадский человек не имел права продать или передать свой надел или лавку беломестцу, но только посадскому же или тягловому человеку; откупа, таможни, кабаки, бани, перевозы, мосты и другие места предоставлялись исключительно посадским людям и дворовым крестьянам; исключительно из посадских же людей выбирались головы, целовальники, подьячие, сторожа, тюремщики и палачи; за бесчестие посадского из лучшей статьи платилось 7 рублей, средней — 6 и меньшей — 5 рублей; на посадских людях лежало все земское, финансовое и хозяйственное дело города; в общем это было самое страдательное сословие горожан.

    Условною единицею меры обложения податных лиц была «соха». Она имела 4 статьи: лучшую, среднюю, младшую и худшую.

    Принадлежность податного лица к той или другой статье обусловливалась его достатком. Поборы того времени с сохи, в Ярославле, были таковы: «в наместничий доход и присуд 1 рубль 9 алтын 2 деньги; ямских 10 рублей; мурзам и языкам 24 алтына; данных 20 рублей; полоняничных 2 рубля; пищальных 28 рублей 8 алтын 5 денег; поворотных б рублей; меховых 23 алтына 3 деньги». С ловецкой же сохи, взамен ямских денег и денег приказа большого дворца, посадские и ловецкие люди должны были доставлять в Москву, в три срока, красной рыбы на царский стол ежегодно 40 осетров, 20 севрюг, 70 белорыбиц и 300 стерлядей. Эта царская рыба сохранялась в садках; в ярославские садки свозилась рыба и из других мест.

    Кроме того, торговые люди, посадские и купцы платили с лавок оброку в съезжую воеводскую избу по 3 алтына и 3 деньги с лавки в год.

    Наконец, к черным сотням принадлежали: слободские жители города, затем дети попов, дьяконов и причетников, жившие на церковных землях и занимавшиеся торговыми промыслами, и, наконец, пригородные и жившие на городской земле крестьяне. Люди черной сотни платили тягло и другие повинности, служили целовальниками и десятскими по выбору; имели право держать у себя напитки в определенном количестве по выданному на то свидетельству (явки).

    Выше упоминалось, что к числу ярославцев, обогатившихся торговлею, принадлежал Максим Семенович Затрапезнов, отец основателя Ярославской Большой мануфактуры.

    К сожалению, сведений об этой интересной личности и о его детях осталось очень немного; несомненным можно считать лишь, что это был человек довольно богатый, владевший в Ярославле несколькими домами и лавками и торговавший в рядах — москательном, крашенинном, коробейном и красильном; все это видно из нижеследующей выписки из описи Ярославского гостиного двора 1691 года.

    РЯД МОСКАТЕЛЬНОЙ, С СЕРЕДНЕВА КРЕСЦА В РЯД ИДУЧИ ПО ЛЕВОЙ СТОРОНЕ… «Лавка без трети гостиной сотни Максимка да Петрушка Затрапезного. Сказали, что у них на тое лавку без трети крепости сгорели, а оброку 15 алтын».

    РЯД КРАШЕНИННОЙ, ЧТО БЫВАЛ НАПЕРЕД СЕГО ОДНОРЯДОШНОЙ И КАФТАННОЙ… «Две лавки гостиной сотни Максима да Петра Затрапезновых. Оброку 8 алтын. Сказали, что де у них на те две лавки крепости в пожарное время сгорели».

    РЯД КОРОБЕЙНОЙ И КРАСИЛЬНОЙ… «Место лавочное гостиной сотни Максима да Петра Затрапезновых. Оброку б алтын 4 деньги. По сказке крепость у них на то место утерялась…» «Полтора места гостиной сотни Максима да Петра Затрапезновых. Оброку 15 алтын. Сказали, что де у них крепость на те полторы места в пожарное время сгорела…» «Полторы лавки гостиной сотни Максима да Петра Затрапезновых. Оброку 15 алтын. Сказали, что у них на те лавки крепость в пожарное время сгорела».

    А вот любопытный документ, содержащий показание М. Затрапезнова, данное им пред Ярославской канцелярией Надворного суда о самом себе, о его семье, о платимых налогах и проч.

    «11 августа 1721 года по указу Великого Государя Царя и Великого Князя Петра Алексеевича Всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержца в Ярославской Канцелярии Ярославской Провинции Надворного Суда перед Господином Судьею Андреем Яковлевичем Дашковым гостиной сотни Максим Семенов сын Затрапезной по Святей непорочной Евангельской заповеди, Господи, ей-же-ей правду сказал: от роду ему пятьдесят один год, у него дети: Андрей 24, Иван 20, Дмитрий 18, Гаврило 10 лет, да крепостной человек Иван Степанов 50 лет; у него же, Максима, брат родной Петр 46 лет, у него сын Иван двух лет; а больше того детей мужеска полу и свойственников, и лавочных сидельцев, и работников при нем никого нет. А десятой деньги в год платит он по рублю, да с того же рубля накладных с ярославского посаду на гостиную сотню рубль же; драгунских и подводных — два алтына пять денег; за С.-Петербургской провиант — рубль; на покупку и на подряд морского провианта и припасов — тридцать алтын пять денег; на дело канала — шесть алтын четыре деньги; за Новгороцкую и прочие провинции, где на винтер-квахтерах армейские полки, — пять алтын полпяты деньги; да с торгового своего промыслу в москательном ряду, в равенстве с посадскими людьми, в окладные платежи: в стрелецкие, в рекрутские, с рыбных ловель — десять рублев шесть алтын четыре деньги; всего в год платежа его, с братом и с детьми, четырнадцать рублев два алтына полтрети деньги. А ежели он. Затрапезной, в сей сказке что сказал ложно, иль детей мужеска полу и свойственников и людей и работников и прикащиков и сидельцев при себе хоть единую душу утаил, — и за то указал бы Великий Государь учинить ему указ и об утаенных людях, как о том имянной Его Царского Величества указ повелевает. К сей сказке Гостиной сотни Максим Затрапезнов, что я в сей сказке написал самую истину, не утая ни единой мужеска полу души, и руку приложил».

    Из документа этого видно, что Максим Затрапезнов имел 4 сыновей: Андрея, Ивана, Дмитрия и Гавриила, что у него был родной брат — Петр, с 2-летним сыном Иваном и, кроме того, «крепостной человек» Иван Степанов, а также что налогов М. Затрапезнов с братом и детьми платил «четырнадцать рублев два алтына полтрети деньги».

    Максим Затрапезнов был женат на дочери посадского Прасковье Петровне Максимовой, жили они сначала в «Никольской сотне в Никольском приходе» (т. е. в приходе церкви Николы Надеина), а затем — «в Спасове сотне Никольском приходе», т. е. в приходе церкви Николы Мокрого.

    Из этого же документа, между прочим, видна маленькая, но очень характерная для личности М. Затрапезнова и его жены подробность, а именно: У Прасковьи Затрапезновой, в Духовской сотне, по Железной улице, был собственный «двор», по всей вероятности — полученный ею в приданое от отца. Так вот в этом дворе, в момент переписи 1717 года, «за скудостию» проживал «посадский человек Прокофей Васильев, сын нищей, 62 лет, с женою Марьею 57 лет», ранее того, как видно из того же документа, до переезда Затрапезновых, проживавший в приходе Николы Мокрого в Никольской сотне у Затрапезновых же.

    Очевидно, что в данном случае Затрапезновы давали приют бедняку — нищему, сначала у себя в доме в приходе Николы Надеина, а потом, после переезда в приходе Николы Мокрого, когда, по-видимому, подходящего помещения не оказалось, ему отвели квартиру в доме Прасковьи Затрапезновой на Железной улице.

    Черточка, рисующая М. С. Затрапезнова и его жену людьми добрыми и сердечными.

    Одними из первых ярославцев, надумавших вместо торговли заняться фабричным делом, были Максим Семенович Затрапезнов и его сыновья.

    Как и каким путем они, торговцы крашенинными и красильными товарами, дошли до мысли об устройстве в Ярославле фабрики, притом именно фабрики полотняной, а не какой-либо иной — сведений не имеется: известно лишь, что в 1721 году, по именному указу Петра Великого, Максиму Затрапезнову и его сыновьям было приказано вступить в число компаньонов Тамеса и, совместно с Тамесом и с другими компаньонами, «производить» в Москве полотняную мануфактуру, да еще то, что указ этот был дан Петром без подачи о том Затрапезновыми прошения.

    «В 1727 году, по прошению Ивана Максимовича Затрапезнова, для размножения той их мануфактуры, по определению Мануфактур-коллегии, отведено им от Ярославского магистрата по близости той их фабрики градской пустой земли длиною двести пятьдесят, шириною двести сажень».

    Почти одновременно с только что упомянутым отводом земли Затрапезновы получили две казенные фабрики: полотняную и каламинковую, да часть инструментов казенной же писчебумажной фабрики и масляной мельницы: «В том же 1727 году 16 декабря, по силе указов Верховного Тайного Совета и Высокого Сената и мнения Комиссии о Коммерции, отданы им же, Затрапезновым, в собственное содержание имеющиеся в Санкт-Петербурге на коште Ее Императорского Величества полотняная и каламинковая мануфактура и часть бумажной мельницы инструментов, и велено им оные каламинковую и полотняную мануфактуру, бумажную и масляную фабрики в Ярославле, или где они захотят, завести, и в компанию принимать им свободно; и быть тем всем мануфактурам и фабрикам за ними вечно, и за помянутые инструменты деньги велено по оценке заплатить им, Затрапезновым, по прошествии пяти лет, в чем Иван Затрапезнов и подписался, а каламинковой мануфактуры и бумажной фабрики инструменты отданы безденежно; да с Красносельской бумажной мельницы подмастерья и четыре человека от разных художеств старых учеников; а тех полотняной и каламинковой мануфактур мастера и ученики отданы им же, Затрапезновым, при тех мануфактурах, которых велено им содержать на их коште, и довольствовать им при тех мануфактурах и фабриках, смотря по их трудам так, как и других мастеров довольствуют; а для масляной мельницы отдан подмастерье Власов».

    Так как для приведения в движение механизмов бумажной и масляной мельниц (ролей, колотильных молотов и пр.) требовалось довольно значительное количество силы, которой на отведенном под устройство полотняной фабрики участке земли от протекавшего по нем ручья Кавардаковского получить было нельзя, то 16-го декабря 1727 года Затрапезновым было отведено «при Ярославле, при реке Которосли, градское место, где была мельничная плотина от вешней воды разломана без остатку; да при том лежащую градскую пустую землю при их же Затрапезновых кирпичных заводах; и как те мельницы построят, на них оброку накладывать не велено, понеже с тех мест оброку ныне не берется».

    Из другого места того же указа видно, что плотина эта, ранее отдачи ее Затрапезновым, была отдана Макару Скобяникову — под устройство замшевого завода.

    На плане Ярославля 1799 года, на левом берегу Которосли, совсем рядом с плотиною, показаны пунктиром два каких-то деревянных здания, видимо, и изображающие бывшие на этом месте, до составления плана, здания завода Скобяникова.

    Так как, с другой стороны, известно, что вся местность по правому берегу Которосли, как раз против этого завода, за свой глинистый грунт, носила в прежние времена название «Глинищи», то при сопоставлении всех этих указаний одного с другим делается ясным, что кирпичные заводы Затрапезновых, о которых только что упоминалось в указе Мануфактур-коллегии, находились на том месте, на котором стоят здания современной мануфактуры.

    Так вот — так как участок земли под кирпичными заводами Затрапезновых был, видимо, не велик, — то вышеупомянутым указом его и предписывалось увеличить прирезкою «пустой градской земли», примыкавшей к их, Затрапезновых, кирпичным заводам.

    Характерно, что некоторая неясность редакции указа об отводе Затрапезновым градского места, «где была мельничная плотина от вешней воды разломана без остатку», без упоминания о самой плотине, дала городскому магистрату повод в 1731 году, когда не только плотина, но и бумажная и масляная мельницы были уже пущены в ход, возбудить вопрос о правах Затрапезновых на построенную ими плотину и о праве города сдавать ее в аренду с торгов с переторжками, вследствие чего Затрапезновым пришлось писать в Мануфактур-контору «доношение», благодаря которому Мануфактур-конторою 2 апреля 1731 года вторично было приказано: «В Ярославле плотину, которая прежде всего отдана была к замшаному заводу Макару Скобяникову, отдать вышеписаным Затрапезновым под строение бумажной их же мельницы, из оброку без переторжки, для того, что в нынешнем 1731 году, по определению Мануфактур-конторы, тот его, Скобяникова, замшаной завод за непроизведение оставлен, а Затрапезновы имеют в Ярославле разные мануфактуры и фабрики не малые».

    Из этого последнего распоряжения Мануфактур-конторы видно, что плотина, или, точнее, право пользования водяною силою Которосли, было отдано им не бесплатно, а из оброка, в чем и выразилась уступка Мануфактур-коллегии правам города на водяную силу.

    Кстати, о плотине. Первая плотина на том месте, которое указом 16 декабря 1727 года было отдано Затрапезновым (и на котором она существует и по сие время), была устроена ярославским посадским Михаилом Афиногеновичем Пожиловым в 1669 году. Так как, благодаря устройству этой плотины, а также еще двух — в двух других местах Которосли, судоходство по Которосли прекратилось, то обстоятельство это вызывало со стороны жителей города Ростова большое недовольство и послужило поводом подачи ими нескольких челобитных о срытии плотин.

    Челобитные эти успеха не имели; единственно, чего ростовцам удалось добиться — это издания императрицею Екатериною II в 1767 году, т. е. через сто лет после появления по Которосли плотин, указа об устройстве при плотинах шлюзованных каналов; первый такой канал при мануфактуре был устроен в 1768 году, но его в том же году промыло и потому пришлось переделывать вновь.

    Окончательно канал был готов в октябре 1770 года, с какого времени и был открыт для общего пользования.

    Одновременно с землями под устройство фабрик Затрапезновым были подтверждены все старые и, сверх того, даны некоторые новые, не имевшиеся у них ранее, права и привилегии:

    «А когда те фабрики построятся, по урочных летах, будет собираться с деланного товара пошлина. И для лучшего тех мануфактур и фабрик учреждения велено им выписывать из-за моря мастеров и учеников и туда для совершенного искусства посылать с пашпортами свободно, и инструменты из-за моря вывозить и в России покупать ныне и впредь беспошлинно, дабы в размножении таких мануфактур и фабрик не имели никакою пошлиною за инструменты отягощены быть. С покупки на те мануфактуры и фабрики материалов в России и с продажи товаров, против других фабрик, пошлин брать не велено, а именно с бумажной и масляной, и с полотняной пять лет, с каламинковой десять лет; а в отпуск за море те товары отпускать с платежом указанных пошлин. И показанным Затрапезновым на вышеозначенные новые, также и на прежние мануфактуры, по силе указов и прочих данных привилегий, велено сочинить немедленно привилегию и, рассмотря, для конфирмации внесть Высокому Сенату при предложении, дабы они, Затрапезновы, с надеждою могли те мануфактуры и фабрики распространять и деньги употреблять без опасения, которая в Мануфактур-конторе и сочинена, токмо еще не подана».

    Получив землю, инструменты и мастеров, И. М. Затрапезнов приступил к постройке новых фабрик.

    Прежде всего, для, так сказать, начатия дела, на ручье Кавардаковском, на том месте, на котором в настоящее время стоит, рядом с Единоверческою церковью, мукомольная мельница, им была выстроена небольшая писчебумажная фабрика, а затем, ко второй половине 1731 года, были отстроены и пущены в ход и все прочие фабрики, а в том числе — и большая писчебумажная фабрика на реке Которосли.

    Таким образом, все фабрики были устроены и пущены в ход менее чем в 4 года.

    Эта скорость постройки должна быть признана прямо-таки изумительной. Дело в том, что. Затрапезновым, под расширение мануфактуры, было отведено непроходимое болото, которое, прежде чем начать возводить на нем какие бы то ни было строения, нужно было осушить, для чего И. М. Затрапезнову, как это видно из надписи на могильном его памятнике, пришлось вырыть «пруды и каналы довольные», о громадности размеров коих можно судить по сохранившимся их остаткам; для того же, чтобы пустить в ход бумажную и масляную мельницы, пришлось выстроить на Которосли новую плотину, на месте «от вешней воды разломаной без остатка», т. е. совершить работу прямо-таки колоссальную, понятие о размерах коей дает ныне существующая при мануфактуре плотина.

    Пустив фабрики в ход, И. М. Затрапезнов, видимо потеряв надежду получить обещанную в 1727 году привилегию, подал в августе 1731 года. в Мануфактур-коллегию прошение, в котором, ссылаясь на то, что указ 1722 года о постройке в Ярославле полотняной фабрики остался у Тамеса и на то, что «полотняная с прочими мануфактуры имеется у них, Затрапезновых, в немалом учреждении», просил Мануфактур-коллегию «до привилегии дать особливый указ с прочетом», в котором включить и другие мануфактуры, и бумажную фабрику, т. е., очевидно, те самые, которые незадолго перед этим были отстроены и пущены в ход.

    При прошении Затрапезнов представил и образцы вырабатываемых на фабриках изделий.

    Просьба Затрапезнова была исполнена, притом в такой форме, лучше которой Затрапезновы, как фабриканты, не могли и желать: «Сего сентября 7 дня, по указу Ее Императорского Величества, Конторе мануфактурных дел определено: понеже вышеписаные содержатели Затрапезновы хотя на свои мануфактуры и фабрики привилегий и не имеют, однако ж они те мануфактуры и фабрики произвели через российских мастеров, кроме иноземцев, и в добром порядке содержат, и размножают со всяким усердием, не щадя своего капитала; к тому же и делающиеся на их мануфактурах товары, за достойным их присмотром, пред другими такими же мануфактурами и фабриками, в доброте лучшего не малым обстоят; а скатерти, салфетки и бумага — делаются против заморских без охулки; того ради им, Затрапезновым, к вящей охоте и надежного оных мануфактур и фабрик доброго содержания и умножения, по силе именного и Верховного Тайного Совета и Высокого Сената указов и Мануфактур-конторы определений, до привилегии, которая в Правительствующий Сенат вознесена и опробована будет, дать им ныне из Мануфактур-конторы с прочетом указ, и Генерал-губернаторам, Губернаторам, Вице-губернаторам и Воеводам и прочим начальствующим, кому о сем ведать надлежит, вышеписаным Максиму, Ивану, Дмитрию, Гавриле Затрапезновым чинить всякое вспоможение, а обид и налогов не токмо самим чинить, но от других по всякой возможности охранять, под опасением Ее Императорского Величества гнева и пени, и платежа им убытка, от кого какой учинится; и прочет: сей Ее Императорского Величества указ, где надлежит, брать копию, а сей подлинный отдать им, Затрапезновым, или посланным от них, с расписками. Дан в Москве 7 сентября 1731 года».

    Указ этот дает материал для нескольких любопытных выводов.

    Так, в нем упоминается, что Затрапезновы свои фабрики и мануфактуры «произвели через российских мастеров, кроме иноземцев». Отсюда следует, что Затрапезновы данным им указами 28 июня 1722 года и 16 декабря 1727 года правом: «для лучшего тех мануфактур и фабрик учреждения» «выписывать из-за моря мастеров и учеников» — не пользовались, довольствуясь «мастерами российскими».

    С другой стороны, так как скатерти и салфетки затрапезновских фабрик тем же указом признавались изготовленными, «против заморских, без охулки», то очевидно, что ввиду невозможности обойтись, при изготовлении таких салфеток без мастеров, знакомых с постановкою дела на фабриках «заморских», приходится заключить, что Затрапезновы пользовались другим данным им разрешением: «русских мастеров и учеников» — «за море» — «для совершенного искусства посылать с пашпортами свободно».

    Далее — про устроенные Затрапезновыми фабрики — в указе говорится, что «мануфактуры и фабрики свои они (Затрапезновы) в добром порядке содержат и размножают со всяким усердием, не щадя своего капиталу»; последнее указание особенно ценно: оно ясно указывает на громадность затрат, сделанных Затрапезновыми на устройство своих новых фабрик; в особенности велики должны быть затраты на устройство на Которосли новой плотины, построенной на месте «от вешней воды разломаной без остатку», и на осушку «непроходимого болота», отведенного магистратом под устройство полотняной фабрики.

    Далее — про изделия затрапезновских фабрик в указе говорится, что «делающиеся на их мануфактурах товары, за достойным их (Затрапезновых) присмотром, пред другими таковыми же мануфактурами и фабриками в доброте лучшего немалым обстоят; а скатерти, салфетки и бумага — делаются, против заморских, без охулки».

    Характеристики эти очень ценны; из них мы узнаем о лучшем качестве изделий затрапезновских фабрик сравнительно с изделиями прочих русских фабрик того времени, а следовательно (нельзя указу не верить!), и фабрик, основанных учителем Затрапезновых — И. Тамесом в Москве и Кохме; факт в высшей степени интересный для характеристики способностей И. М. Затрапезнова, этого «истинно первого мануфактура премудрого и искусного изобретателя» (так охарактеризован он в надписи на намогильном его памятнике), сумевшего в короткое сравнительно время, каких-нибудь 9-10 лет, не только догнать, но и обогнать своего учителя.

    Наконец из выражения указа, что «скатерти, салфетки и бумага делаются, против заморских, без охулки» — видно, что изделия затрапезновских фабрик были ничем не хуже изделий заграничных фабрик того времени.

    В заключение не могу не обратить внимание читателя на общий тон указа, наполненного перечислением заслуг Затрапезновых и их восхвалением, и на заключительную его часть, предписывающую генерал-губернаторам, губернаторам и прочим начальствующим «чинить» Затрапезновым «всякое вспоможение, а обид и налогов не токмо самим чинить, но от других по всякой возможности охранять, под опасением Ее Императорского Величества гнева и пени, и платежа им убытка, от кого какой учинится», совершенно необычный для указов того времени, выдававшихся на учреждение фабрик и заводов.

    Закончив постройку фабрик, И. М. Затрапезнов до 1736 года никаких крупных построек более не предпринимал, употребив, по-видимому, это время на внутреннее улучшение и усовершенствование мануфактуры.

    Свидетелями этого периода жизни мануфактуры остались два указа, изданные в ответ на возбужденные И. М. Затрапезновым ходатайства: один сенатский, от 13 июля 1736 года, вследствие поданного им в Кабинет Ее Императорского Величества доношения, о разрешении выписывать из Голландии крепкую водку, требовавшуюся для окраски шерсти в алый цвет, а другой — именной, от 7 января 1736 года, по поводу возбужденного И. М. Затрапезновым, сообща с пятью другими фабрикантами, ходатайства о разрешении прикрепить к их фабрикам вольнонаемных рабочих на вечные времена.

    Что касается до первого из упомянутых указов, то из него видно, что Медицинская Канцелярия, на рассмотрение коей было отдано вышеупомянутое «разных мануфактур и фабрик содержателя Ивана Затрапезного до-ношение, об отдаче ему удержанной в портовой таможне крепкой водки, которую он для крашенья на каламинки шерсти в составах алого цвета в 1734 году из Амстердама выписал…» — рассуждает, что ему, Затрапезнову, и другим фабрикантам, «которые с субтильными работами обходятся, вольность дать надлежит, дабы оную водку или из казенных аптек брать, или из-за моря выписывать, чтобы от происшедшей иногда от иной какой причины неудачи их красок не принуждением здешней крепкой водки оправдывались».

    Исходя из этого отзыва, Сенат приказал: «Купленную крепкую водку фабриканту Затрапезнову отдать, и впредь в покупке на фабрики таких крепких водок для крашенья на каламинки шерсти оному и другим фабрикантам, из казенных ли аптек хотят брать, или из-за моря, выписывать для показанных в том доношении резонов дать позволение. Однако ж о выписанных из-за моря крепких водках, сколько когда привезено будет, сверх объявления в Коммерц-Коллегии, объявлять им в Медицинской Канцелярии; и дабы, кроме того, что на крашенье им потребно, той водки ни на что не употребляли и не продавали, в том у тех фабрикантов, кому такая водка для своих фабрик потребна, взять подписки, под жестоким штрафом, в Коммерц-Коллегии, и по взятии оных из той Коллегии в Медицинскую Канцелярию дать знать».

    Указ этот интересен в том отношении, что указывает на существование при мануфактуре красильни и на изготовление, наряду с изделиями из льна, изделий и из шерсти. Впоследствии на мануфактуре, как увидим ниже, изготовлялись изделия и из шелка.

    Что же касается до второго указа, то суть его заключается в том, что всем рабочим мануфактуры, работавшим на ней по вольному найму, «которые поныне при фабриках обретаются, и обучались какому-нибудь мастерству, принадлежащему к тем фабрикам и мануфактурам, а не в простых работах обретались», приказывалось «быть при фабриках вечно», т. е., иными словами, указом этим дотоле вольных людей предписывалось приписать к мануфактуре и, таким образом, сделать крепостными.

    Вот наиболее существенные места этого указа, совершившего в жизни рабочих фабрик и заводов того времени целый переворот и совершенно видоизменившего характер взаимоотношений между рабочими, с одной стороны, и владельцами фабрик — с другой.

    «…А понеже Наш Правительствующий Сенат ныне Нам доносил, что он, рассматривая поданные от фабрикантов прошения, а именно Ярославской полотняной и других Ивана Затрапезного с братьями, суконных: Московской — Володимира Щеголина с товарищами, Казанской — вдовы Авдотьи Микляевой с наследником; полотняной и парусной Афанасия Гончарова, Федора Подсевальщикова, Ивана Тамеса с товарищи, к размножению и спокойному тех их прежде заведенных фабрик содержанию, и к побуждению вновь заводить, паче денежной помощи, за нужное изобрели недостаток в мастерах, и в подмастерьях, и учениках, и работных людях, принадлежащих до тех фабрик, что фабриканты, для невозможностей, принимали в ученики солдатских детей, коих по указам Нашим поведено писать в службу, а другим всякому держать под штрафом запрещено; также дворцовых, и синодальных, и архиерейских, и монастырских людей и крестьян и прочих разночинцев, положенных и неположенных в подушной оклад, которые через многие годы на фабриках мастерству обучались, и явились после беглыми, за которых в пожилых деньгах и в штрафах их волочат и убыточат, напротив же того, люди, чьи они беглецы есть, лишаются от них крестьянской работы, и с пуста платят подушные деньги и рекрут… Того ради указали Мы, для пользы государственной и чтобы те фабрики от разобрания мастеровых и работных людей в упадок и разорение не пришли, учинить нижеследующее.

    Всех, которые поныне при фабриках обретаются и обучались какому-нибудь мастерству, принадлежащему к тем фабрикам и мануфактурам, а не в простых работах обретались, тем быть вечно при фабриках…

    Впредь на тех мануфактурах и фабриках всяким мастерствам обучать и в мастера производить из детей вышеписаных отданных им вечно.

    Которые поныне на тех фабриках и мануфактурах были в черных работах, тех всех отдать, чьи они были; а за то, что они поныне были на фабриках, пожилых денег не взыскивать…

    Которые при нынешней при фабриках переписи показали, что из каких чинов отцы и дети их, не знают, тем ныне быть потому же при фабриках…

    Буде кто из тех, вечно отданных ныне к фабрикам, сбежит на прежнее жилище или в иные места, тех нигде не принимать и не держать, а поймав, приводить и объявлять в городах воеводам, им учиня наказание, отсылать на те ж фабрики, откуда бежали. А будет кто беглого с фабрики держать, с тех брать пожилые деньги равно с беглыми и отдавать фабрикантам, от кого бежали. А будет кто из вышеписаных же, определенных ныне на фабрики, явятся невоздержные и ни к какому учению не прилежные, о тех самим фабрикантам, по довольном домашнем наказании, объявлять в Коммерц-Коллегии или в Конторе; а оттуда, по свидетельству фабрикантскому и мастеров, за такое их непотребное житие, ссылать в ссылки в дальние города, или на Камчатку в работу, чтобы другим был страх; а ежели в ссорах, или драках, или пьяные где взяты будут, а в воровстве ни в каком не показались, и к тяжкому розыску не подлежат, тех не держать, нигде ни одного дня и, не убышча, отсылать на фабрики; а оным фабрикантам самим чинить им наказание, при других их братии.

    Если же из купечества и из разночинцев подлые, не имущие пропитания и промыслов, мужеска полу, кроме дворцовых, синодальных, архиерейских и монастырских и помещиковых людей и крестьян, а женска полу, хотя б чьи они ни были, скудные без призрения по городам и по слободам и по уездам между дворов будут праздно шататься и просить милостыни, таких брать в Губернские и Воеводские Канцелярии и, записывая по силе прежних указов, отдавать на мануфактуры и фабрики, кого те фабриканты принять захотят, и давать им фабрикантам на них письма; дабы там за работу или за ученье пропитание получили и напрасно не шатались».

    Приведенные выписки из указа ясны сами по себе и потому никаких пояснений не требуют.

    Несомненно, что указ 7 января 1736 года в жизни рабочих мануфактуры сыграл громадную роль; достаточно упомянуть, что, благодаря ему, более тысячи человек рабочих одного лишь мужского пола, не считая женщин и девочек, людей — дотоле считавших себя свободными, внезапно лишились своей свободы и оказались прикрепленными к мануфактуре навечно!

    Считая, что имена этих несчастливцев, искусству и старательности коих мануфактура во многом, конечно, обязана былою своею славою, вполне заслуживают того, чтобы не быть окончательно забытыми, мною, на основании вышеупомянутой книги, составлен алфавитный их список с отметкою должности на мануфактуре и кто кем был до поступления на нее.

    И кого среди них не было! И шведы, и поляки, и чухонцы, и саксонцы, и «черкаской породы», и поповы дети, и «ректорские дети», и дети «церковников» всевозможных наименований, и пр. и пр.; были даже один или двое «дворянских сынов», видимо поступивших на мануфактуру ради куска хлеба — и, волею судьбы, внезапно превратившихся в крепостных. Само собою разумеется, что больше всего было беглых крестьян, скрывшихся от своих помещиков, да посадских разных городов.

    Любопытно, что потомки многих из рабочих, прикрепленных к мануфактуре в 1736 году, и по сей день работают на мануфактуре, например Москвины, Шелкошвеины, Забелины, Оладейниковы, Борноволоковы и др.

    Труды И. М. Затрапезнова по устройству мануфактуры не остались незамеченными: его дважды наградили; в первый раз: «Сего мая 3 дня в указе Ее Императорского Величества, за подписанием Ее Императорского Величества собственной руки, Ее Императорское Величество всемилостивейше пожаловала фабриканта Ивана Затрапезного за его труды, показанные к пользе Российского государства во умножении Ярославской полотняной его фабрики, чином Директора над той его фабрикою, в ранге Коллежского асессора; и дабы впредь ни от кого в его фабричном деле помешательства чинено быть не могло, того ради Губернаторам, и Воеводам, и прочим обретающимся в городах управителям, и судом и расправою, кроме государственных дел, его Затрапезного не ведать, а ведать его во всем том Коммерц-Коллегии», — а во второй: «Февраля 15 дня 1740 года Всемилостивейше пожаловали онаго Затрапезнова рангом Коллежского Советника другим не в образец».

    И — по заслугам, ибо труды по устройству мануфактуры И. М. Затрапезнову пришлось понести поистине громадные.

    Нам, людям XX столетия, живущим в веке пара и электричества, в веке быстрых железнодорожных, пароходных, телеграфных и всяких иных сообщений, в веке применения усовершенствованнейших машин для исполнения любой работы: и для забивки свай, и для выемки земли, и для прядения, и для тканья, и для выделки бумаги и проч., в веке обилия рабочих рук, даже и представить себе невозможно все те трудности и препятствия, которые приходилось преодолевать И. М. Затрапезнову как при постройке новых фабрик, так и при управлении ими, а равно сколько трудов и забот должен был положить он прежде, чем дело наладилось и пошло установившимся ходом. Ему нужно было и плотину строить, и непроходимое болото, отведенное под устройство полотняной фабрики, осушать, и рабочих набирать, принимая всех и всякого без разбору: и бродяг, и беглых, и осужденных по приговору судов и пр., и порядок и дисциплину среди них поддерживать, и мануфактурным работам, требовавшим, к слову сказать, от рабочих неизмеримо большего искусства и ловкости, чем в настоящее время, при применении автоматических машин, обучать, причем обучаемые, по отзыву фабрикантов того времени, представляли собою народ «дикий, неученый, совершенно непонятный к мануфактурному делу», и от нападок завистников и недоброжелателей защищаться, и о выписке из-за границы даже таких мелочей производства, как какая-нибудь крепкая водка, ныне продаваемая в любой москательной лавке, заботиться и проч.

    И все эти препятствия и затруднения И.М. Затрапезнов преодолел и создал мануфактуру, еще много лет после него служившую славою и гордостью России.

    К сожалению, труды и заботы И.М. Затрапезнова, по-видимому, самым печальным образом отразились на его здоровье: он умер в молодых еще годах, имея всего лишь 46 лет; оставшийся после него портрет изображает его человеком истощенным, с болезненным цветом лица, с серьезным задумчивым взглядом больших темных глаз, показывая, что и при жизни своей И. М. Затрапезнов хорошим здоровьем не пользовался.

    Последним делом И.М. Затрапезнова на пользу и украшение устроенной им мануфактуры была постройка при мануфактуре церкви.

    Несмотря на то, что в Ярославле, как видели выше, уже имелось множество прекрасных церквей, из которых каждая могла бы служить образцом при постройке вновь задуманной церкви, несмотря на то, что многие из строителей ярославских церквей так и поступали: посылали мастеров снять размеры понравившейся церкви, с поручением строить по ней новую, И. М. Затрапезнов и в этом деле сумел отрешиться от традиций родного города и проявить тот же дух новаторства, который неизменно проявлял в продолжение своей жизни: построил храм, резко отличающийся своим видом от прочих церквей Ярославля и этим невольно привлекающий к себе внимание.

    По-видимому, глубокий почитатель Петра Великого, на осуществление мысли которого о насаждении в Ярославле полотняной промышленности ему пришлось столько поработать; кроме того, видимо, глубоко ему благодарный и за первую мысль о начатии в Ярославле полотняного дела, и за приказ вступить в число компаньонов Тамеса, и за издание «Регламента Мануфактур-коллегии», явившегося для преемников Петра как бы завещанием — как относиться к учредителям фабрик и заводов, и тем давшего ему, Затрапезнову, возможность из простого «ярославца гостиной сотни» превратиться в «Мануфактур-Директора» и «Коллежского Советника», — И. М. Затрапезнов и задуманный храм надумал построить так, чтобы он вечно, пока ни существует, напоминал об имени Великого Преобразователя России.

    И это ему удалось: и выбор имени святых, в честь коих он решил строить храм — святых апостолов Петра и Павла, имя одного из коих, как известно, носил Великий царь, и придание храму внешнего сходства с построенным Петром в Петербурге Петропавловским собором — и по сей день невольно переносят мысль к тому, чьей мысли Ярославская Большая мануфактура обязана своим возникновением и чьему покровительству — своим былым процветанием.

    Закладка храма была произведена в 1736 году; освящен же храм был в два приема: в 1742 году — нижний, теплый: во имя святого Симеона Богоприимца и Анны Пророчицы, а в 1744 году — верхний, летний, во имя святых апостолов Петра и Павла, причем чин освящения этого последнего производил митрополит Ростовский и Ярославский Арсений Мациевич.

    Дожить до окончания начатого постройкою храма И. М. Затрапезнову не пришлось: он скончался 8 сентября 1741 года. Его тело погребли под папертью выстроенного им храма.

    А. Ф. Грязнов


    II

    Очерк прошлого Ярославской Большой мануфактуры был бы незаконченным, если бы в нем ничего не было сказано о судьбе младшей ее сестры «Ярославской мануфактуры».

    Основанная в 1722 году Максимом Затрапезновым и Тамесом в Ярославле полотняная фабрика носила сперва название «Ярославская мануфактура Затрапезнова». После смерти Максима Затрапезнова в 1731 году (родился в 1670 году) осталось три сына: Иван, Андрей и Дмитрий, которые вскоре после кончины отца разделились, причем раньше всех, в 1736 году, отделился от братьев Андрей, оставшиеся Иван и Дмитрий, владея упомянутой мануфактурой, в 1741 году приступили к полюбовному разделу таковой. Дмитрий получил, кроме денег, сто ткацких станков, участок земли и два здания: одно каменное и второе деревянное; а за Иваном осталась мануфактура с остальными постройками и другим имуществом.

    Получив свою часть, Дмитрий Затрапезнов устроил на доставшемся ему участке земли свою собственную полотняную фабрику, которая в следующем же 1742 году была уже пущена в ход. Таким образом, в Ярославле с этого года явилось две полотняных фабрики, принадлежащих двум Затрапезновым, и обе имеют право называться «Ярославскими мануфактурами Затрапезнова». Для избежания этого неудобства, т. е. чтобы фабрики эти различить, одну из них, построенную еще Максимом Затрапезновым, стали называть Ярославскою Большою мануфактурою, а другую, утвержденную его сыном Дмитрием, — Ярославскою Малою мануфактурою, которая в 1825 году его внуками была продана Григорию Дмитриевичу Углечанинову, владельцу полотняной фабрики в Костроме. Наследники последнего, проработав около 40 лет, допустили, чтобы фабрика была продана с аукциона военному ведомству для устройства в ее зданиях казарм.

    Ч.М. Иоксимович


    К СЛАВЕ И ЧЕСТИ ЛЮБЕЗНОГО ОТЕЧЕСТВА



    Демидовы

    Демидовы ведут происхождение от крестьянина Демида Григорьевича Антуфьева, или Антуфеева, уроженца села Павшина, находящегося в 20 верстах от Тулы. В первой половине XVII столетия Антуфьев переселился в Тулу и занимался здесь кузнечным ремеслом. У него было три сына: Григорий, Семен и старший Никита (родился в 1656 году), предприимчивости и энергии которого род Демидовых и обязан своим возвышением и богатствами. За заслуги в развитии горного дела комиссар Никита Демидович грамотою от 21 сентября 1720 года был возведен в дворянское достоинство под фамилией «Демидова» вместе с сыновьями Акинфием, Григорием и Никитою и законным их потомством, и затем сыновья Никиты Демидовича получили диплом от 24 марта 1726 года в подтверждение пожалованного отцу их потомственного дворянства. Род дворян Демидовых пользуется громкою известностью, благодаря громадным его богатствам, широкой общественной благотворительности и выдающимся заслугам в деле развития отечественной горнозаводской промышленности. Урал и Сибирь в особенности многим обязаны роду Демидовых, энергичные представители которого основали здесь многие чугуно- и медно-плавильные и железоделательные заводы и начали эксплуатацию местных рудников.

    Демидов Никита Демидыч, сын Демида Антуфьева, родился в Туле 26 марта 1656 года. Унаследовав от отца кузнечную мастерскую в Туле, Никита обратил на себя внимание Петра Великого во время одного из проездов его через Тулу. Как произошло самое сближение Петра I с кузнецом Никитой, точно неизвестно, и рассказы об этом, записанные историками, носят отчасти легендарный характер. В 1700 году Никита Антуфьев представил царю шесть ружей, изготовленных им самим. Царь остался доволен работой Демидыча, подарил ему сто рублей, а для расширения дела приказал отвести для Никиты, в 12 верстах от Тулы, в Малиновской засеке несколько десятин земли. Поощренный царем, Никита Демидыч устроил здесь, при устье реки Тулицы, железный завод «о многих молотах» и начал поставлять в пушкарный приказ разные воинские снаряды, взимая с пуда по 12 копеек, в то время как другие заводчики брали за пуд по 25 копеек. В награду за услуги Демидыча по снабжению войска оружием Петр в 1701 году грамотой от 2 января велел отмежевать в собственность Никите лежащие около Тулы стрелецкие земли и предоставить ему исключительное право копать руду в Малиновской засеке и рубить лес для топлива и угля в Щегловской засеке. Литье пушек и ядер и заготовление других воинских снарядов пошло тогда на заводе Никиты еще успешнее. Испытав по приказанию Петра железную руду, взятую с реки Невьи, или Нейвы, вытекающей из озера Таватуя, Пермской губернии, и впадающей в реку Туру, в Тобольской губернии, и убедившись в прекрасных ее качествах, сметливый Никита Антуфьев обратился в Сибирский приказ с просьбой разрешить ему разрабатывать руду на казенных Невьянских заводах, основанных в 1669 году. Именным указом от 4 марта 1702 года Верхотурские (Невьянские) железные заводы уступлены были Антуфьеву с правом разрабатывать руду по рекам Невье и Тагилу и у Магнитной горы, а также покупать для заводских работ крепостных людей. За такую уступку Невьянских заводов Антуфьев обязался в течение пяти лет уплатить в казну железом сумму, потраченную казною на устройство этих заводов, и принял на себя поставку в артиллерию необходимых для нее «военных припасов». Во время войны с Швецией, продолжавшейся двадцать лет (1700–1721), Невьянские заводы снабжали нашу артиллерию разными орудиями, за которые великодушный заводовладелец довольствовался половинной, сравнительно с другими заводчиками, платой. В 1718 году Никита Антуфьев построил Быньтовский завод и, получив от государя земли в Сибири с правом распространять их покупкою, построил и там несколько медно- и чугуноплавильных заводов и заселил отдаленные места до Колыванской округи, где было уже положено начало добывания серебряной руды. Чтобы привлечь на новые заводы рабочие руки, Антуфьев от себя выдавал переселяющимся сюда пособия на первое обзаведение хозяйством. Петр зорко следил за деятельностью предприимчивого туляка, интересовался подробностями устройства новых заводов и неоднократно передавал Демидову отеческие наставления о том, как обходиться с рабочими, и всячески поощрял его. В 1721 году Антуфьев основал медно-плавильный Верхнетурский завод и чугуноплавильные заводы: в 1725 году Нижнетагильский, а в следующем — Нижне-Лайский. Кроме железных заводов в Туле, Демидов имел два завода в Алексинском уезде Тульской провинции и Ветлужский завод в Костромской губернии. В окрестностях заводов Демидыч добывал железную и медную руду, производил разыскания минеральных богатств в губерниях Пермской и Иркутской, причем в последней добывал гранит и порфир. Открывая новые заводы, Демидыч вместе с тем расширял производство своих прежних заводов и вообще свои торговые обороты, и, между прочим, в 1721 году, значительно понизив против других подрядчиков цены, он принял на себя поставку в Петербургское адмиралтейство корабельного леса из Казанской губернии. По мере развития производства заводов росли и богатства Демидова. В 1715 году бывший павшинский крестьянин, простой кузнец Демидов был уже настолько богат, что поднес государыне в подарок, по случаю поздравления ее с рождением наследника, кроме золотых бугровых сибирских вещей, 100 000 рублей — сумму для того времени весьма значительную, а к концу жизни получал ежегодного дохода до 100 000 рублей. Нуждаясь в рабочих руках, Демидов, вопреки строгим запрещениям Берг-Коллегии, переманивал к себе из казенных заводов лучших рабочих, принимал шведских пленных, знавших чугуноплавильное дело, и укрывал мастеровых и крестьян, бегавших с казенных земель, а медную руду, в которой иногда чувствовался недостаток на заводах, копал без дозволения правительства во многих местах, между прочим, и близ Уткинской слободы. Эти нарушения интересов казны послужили поводом к известному столкновению капитана Татищева с Демидовым. Горячий ревнитель казенных выгод Татищев, осматривая по поручению Берг-Коллегии казенные и другие заводы, нашел, что заводы Демидова пользовались гораздо большими льготами, чем другие заводы, и донес об этом государю. Демидов, в свою очередь, обвинял Татищева во взяточничестве. Разбор дела Татищева с Демидовым поручен был Геннигу, и, хотя Татищев был признан невиновным во взяточничестве, жалоба на него Демидова, однако, помешала Татищеву быть назначенным начальником горных заводов на Урале. Петр I, лично знавший предприимчивого заводчика, во внимание к особым его заслугам в горнозаводском деле, пожаловал в 1719 году Никиту Демидова в царские комиссары, 21 сентября 1720 года возвел его в потомственные дворяне под фамилией «Демидова», а в 1722 году из Кизляра прислал ему свой портрет. Скромный заводчик решительно отказался от предложенных ему Петром I чинов и орденов и с колебанием принял дворянское достоинство. Умер Демидов 17 ноября 1725 года, на 70 году от роду, и погребен в Туле, женат он был на Евдокии Федотовне (умерла в 1730 году), и имел трех сыновей: Акинфия, Григория и Никиту, между которыми и распределил все свои богатства. О сыновьях Никиты, Григории и Никите, известно немногое. Григорий Никитич, кроме заводов, находившихся в общем владении всех трех братьев, имел еще железный завод, ему одному принадлежавший в Алексинском уезде, Тульской губернии, и в Пермской губернии, на Каме, имел солеварни, на которых вываривалось в год до 264 000 пудов соли. Единственный сын Григория Никитича Иван колесован на эшафоте при Бироне, и с его смертью род Григория совершенно пресекся. Брат Григория, Никита Никитич, отличался крутым, жестоким нравом, и в его деревнях и на заводах нередко происходили крестьянские бунты. Так в 1751 году он купил у князя Репнина деревню в Обоянском уезде. Крепостные, знавшие жестокий нрав нового хозяина, отказались допустить Демидова к владению имением и добились того, что уже купленное имение было снова возвращено Репнину по приказанию правительства. Никита Никитич был знатоком горнозаводского дела и успел широко воспользоваться предоставленными горнозаводчикам льготами. Он основал заводы железные Нижне-Исайтанский в 1733 году, Буйский на реке Буйе, Кыштымский в Оренбургской губернии в 1757 году, Лайский в Екатеринбургском уезде и медно-плавильный Давыдовский при реке Давыдовке, в Пермской губернии, и в награду за особые заслуги в деле развития горнозаводского дела был пожалован в чин статского советника в 1742 году. Никита Никитич имел пять сыновей, которым и завещал свои заводы, но род его в третьем колене прекратился.

    Демидов Акинфий Никитич, статский советник, родился в Туле, в 1678 году. Изучив горнозаводское дело под руководством родителя, Демидов отправился за границу для ознакомления с успехами горнозаводского дела на Западе и во время этого путешествия в Фрейбург приобрел богатейший минералогический кабинет, перевез его к себе в Сибирь и, дополнив сибирскими минералами, предназначил в дар Московскому университету, куда эта редкая минералогическая коллекция, заключавшая в себе более б 000 номеров, и была передана в 1759 году через куратора И. И. Шувалова. Получив в управление еще при жизни отца (в 1702 году) Невьянские заводы и унаследовав затем от отца Выровский и Есенковский железные заводы в Калужском уезде и заводы на Урале, Демидов в 1726 году энергично начал разыскивать медную руду в Томском и Кузнецком уездах и проник даже до Алтая, где открыл между реками Обью и Иртышом, близ озера Колывани, Чудскую копь с признаками медной лазури и, исследовав затем руду, построил на реке Белой медно-плавильный Колыванско-Воскресенский завод, первый по времени открытия (в 1727 году) в Забайкалье. Открыв новые медные и свинцовые рудники во многих местах Сибири, Демидов, кроме того, основал семнадцать железных и медно-плавильных заводов: Верхнетагильский и Шуралинский в 1716 году, Нижнетагильский в 1725 году, три Шайтанских в 1727, 1733 и 1742 годах, Суксунский и Черно-Источенский в 1729 году, Барнаульский в 1730 году, Ревдинский в 1734 году, Бымовский в 1736 году, Шаквинский в 1740 году, Верхнелайский и Висимо-Шайтанский в 1741 году, Ашабский, Висимо-Уткинский и Рождественский в 1745 году. Медь и железо на этих заводах переделывались в посуду, инструменты, машины и пр. или же в неочищенном виде отправлялись из одного завода на другой и в особенности по Иртышу и Оби в Невьянские заводы. В знаменитых алтайских рудниках, обязанных своим открытием Акинфию Демидову, в 1736 году отысканы были в Змеиных горах богатейшие по содержанию золота и серебра руды, самородное серебро и роговая серебряная руда. Демидов несколько лет пользовался многими богатейшими рудниками, в том числе и Змеиногорским, не объявляя о том правительству. Когда об этом узнала императрица Елизавета Петровна, она немедленно же дала Сенату указ, состоявшийся, впрочем, уже после смерти Демидова, в 1748 году, по которому алтайские заводы Демидова Колыванско-Воскресенский, Барнаульский и Шульбинский взяты были в ведение Кабинета Ее Величества, со всеми землями, рудниками, инструментами, с мастеровыми людьми и приписными крестьянами, а наследникам Демидова было выдано соответствующее вознаграждение по оценке. Предприимчивый и энергичный Демидов, открыв на реке Таасле, близ Невьянских заводов, месторождение асбеста, занялся разработкой его с промышленной целью и в 1722 году представил Петру I образцы полотна из асбеста. Кроме того, он расширил добывание и обработку малахита и магнита и разводил в окрестностях Тагильского и Невьянских заводов в Екатеринбурге и вообще в северной части сибирской половины Пермской губернии крупную, так называемую, тагильскую породу рогатого скота. С расширением горнозаводского дела росли и богатства Демидова: на одном Невьянском заводе было около 4 000 человек рабочих и вырабатывалось ежегодно до 200 000 пудов полосового железа, кроме множества других железных изделий. Насколько велики были богатства Демидова, видно из того, между прочим, что одних пошлин в казну он ежегодно уплачивал около 20 000 рублей и. имел до 30 000 душ крепостных и заводских крестьян. Никита Демидов положил прочное начало горнозаводскому делу, а сын его, Акинфий, развил, усовершенствовал и твердо поставил его не только в Европейской России, но и в Сибири. Акинфию Никитичу род Демидовых преимущественно обязан своими родовыми богатствами. Женат был Демидов в первый раз на Е. Т. Коробковой, а во второй — с 1723 года на Е. И. Пальцевой и от первой жены имел сыновей: Прокопия и Григория, а от второй — Никиту и дочь Евфимию. В потомстве Акинфия Никитича главным образом и сосредоточились потом старинные родовые богатства Демидовых. Умер 5 августа 1745 года на пути из Петербурга в Сибирь на реке Каме близ села Яцкое Устье. Погребен в Туле.

    Демидов Прокопий Акинфиевич, старший сын Акинфия Никитича, родился в Сибири 8 июня 1710 года. Владея огромными богатствами, унаследованными от отца, «Прокопий Акинфиевич мало обращал внимания на управление своими заводами, которые и помимо его вмешательства приносили огромный доход, проживая большею частью в Москве и лишь изредка по делам выезжая за границу, удивлял москвичей своими чудачествами и дорого стоившими затеями. Близкий ко двору императрицы Екатерины II и коротко знакомый со многими вельможами, Прокопий Акинфиевич охотно ссужал своих сановных приятелей значительными суммами денег, но при этом всегда на каких-либо курьезных условиях. Между прочим, в первую турецкую войну он оказал важную услугу и русскому правительству, ссудив его на военные нужды, через графа Румянцева, четырьмя миллионами рублей. Пользуясь расположением Екатерины II за щедрые пожертвования на общественные нужды, Демидов нередко позволял себе злые шутки над вельможами, что ему обыкновенно сходило безнаказанно и доставляло высшее удовольствие. Когда по инициативе государыни начата была в Москве постройка «Сиропитательного дома», Прокопий Акинфиевич внес на устройство этого воспитательного дома 1 107 000 рублей, причем из этой суммы выделил 205 000 рублей на устройство при воспитательном доме Коммерческого училища, которое и было основано в 1772 году в Москве, а затем в 1799 году, по желанию императрицы Марии Федоровны, переведено в Петербург. За это щедрое пожертвование Прокопий Акинфиевич получил чин статского советника и медаль. Кроме того, он внес 20 000 рублей на учреждение при Петербургском воспитательном доме госпиталя для бедных родильниц, пожертвовал 20 000 рублей Московскому университету с тем, чтобы из процентов с этого капитала выдавались стипендии беднейшим из студентов, главному народному училищу в Москве пожертвовал 5 000 рублей, а для Московского университета купил дом за 10 000 рублей, в который университет и был переведен. Вскоре, однако, и это здание оказалось тесным для университета, и императрица Екатерина II приказала архитектору Казакову составить план для постройки в Москве нового университетского здания. Прокопий Акинфиевич, узнав об этом, изъявил желание построить на Воробьевых горах университетское здание на свой счет и назначил для этой цели полтора миллиона рублей. Императрице, однако, не понравился выбор места, и потому пожертвование не осуществилось. В награду за щедрые пожертвования императрица пожаловала Прокопию Акинфиевичу чин действительного статского советника. Московский университет имя его занес на одну из досок в актовом зале в числе первых жертвователей, а университетское «Вольное Российское Собрание» избрало Демидова в свои члены и приветствовало его особою речью. Особую нежность Прокопий Акинфиевич питал к цветам и к пчеловодству: он имел в Москве прекрасный ботанический сад, описание коего издано Палласом, а в 1765 году он написал трактат «Об уходе за пчелами», появившийся в печати в «Русском архиве» в 1873 году. Занятый почти исключительно различного рода затеями, стоившими иногда больших денег, Прокопий Акинфиевич, как и большинство богатых людей того времени, проявлял удивительное равнодушие к общественным делам и лишь изредка, случайно интересовался тем, что происходило вокруг него. Так, присмотревшись во время путешествий к заграничным порядкам и учреждениям, Прокопий Акинфиевич, по возвращении, в 1771 году, в Россию, первым подал правительству мысль об учреждении в России ссудной кассы и по учреждении в первое время ее действий оказывал кассе своим капиталом значительную поддержку. Чудак, добродушный в обращении с малознакомыми, Прокопий Акинфиевич был жесток с близкими. После смерти первой жены, урожденной Пастуховой (умерла в 1764 году), много перенесшей горя от самодурства мужа, Прокопий Акинфиевич женился на Семеновой (умерла в 1800 году). От первого брака он имел трех сыновей: Акакия, Льва и Аммоса, а от второго — четырех дочерей. Недовольный своими сыновьями, воспитывавшимися в Гамбурге, Прокопий Акинфиевич держал их почти в нищете и только по приказу государыни, которой сделалось известным печальное положение сыновей миллионера, вынужден был обеспечить каждого из них тысячью душ крепостных крестьян. Озлобленный таким вмешательством верховной власти в его права распоряжаться имуществом по своему усмотрению, Демидов поспешил продать купцу Яковлеву шесть своих чугуноплавильных заводов, доставшихся ему по наследству: Бынговский, Шайтанский, Невьянский, Верхне-Невьянский, Шуралинский и Верхнетагильский, и, несмотря на то, что вообще жил далеко не экономно и мало вникал в хозяйственные дела, все-таки оставил каждому из своих сыновей значительные капиталы, в общей сложности превышавшие три миллиона рублей. Умер Прокопий Акинфиевич в Москве 4 ноября 1788 года и погребен в Донском монастыре. После Прокопия Акинфиевича сохранилась интересная в историческом отношении переписка, характеризующая крепостной строй и рисующая картину заводского быта того времени. Часть этой переписки, именно: письма к сыновьям, к приказчикам, к Михельсону, к М. И. Хозикову, к Н. И. Рибас, к И. Бецкому, к Шувалову и др., а также наставление дочери напечатаны в «Русском архиве».

    Демидов Никита Акинфиевич, третий сын Акинфия Никитича от второго его брака, родился 8 сентября 1724 года на берегу реки Чусовой, во время пути его родителей из Тулы в Сибирь. Получив по смерти отца, сравнительно с другими братьями, незначительную часть наследства, он в короткое время настолько увеличил свое состояние, что даже основал два завода: Нижне-Салдинский в 1760 году и Верхне-Салдинский в 1778 году. Великий князь Петр Феодорович, будучи наследником престола, неоднократно занимал у Демидова деньги и пожаловал ему Анненскую ленту с тем, чтобы он «возложил оную на себя по кончине императрицы Елизаветы Петровны». Вскоре по восшествии на престол Петра III Демидов потерял расположение к себе государя и был лишен пожалованного ему ордена, но Екатерина II возвратила ему орден св. Анны, вместе с тем произвела в чин статского советника, но запретила употреблять его на службу без именного указа. Демидов любил заниматься науками и покровительствовал ученым и художникам; он находился в дружеской переписке с Вольтером; с 1771 по 1773 год путешествовал за границею, посетил Спа, Амстердам, Рим, Неаполь, Париж, жил в Англии и в 1772 году вместе с ваятелем Шубиным изъездил Италию для изучения сохранившихся памятников древности. По возвращении в Россию Демидов издал «Журнал путешествия в чужие края» (в 1786 году), который свидетельствует о широкой наблюдательности автора и его выдающемся уме. В 1781 году Демидов пожертвовал на сооружение нового каменного здания университета в Москве 5 500 листов черного аршинного и 800 пудов связного железа для укрепления стен. В 1779 году он учредил при Академии художеств премию — медаль «За успехи в механике» и был избран в почетные члены Академии художеств, а также состоял членом Вольно-экономического общества и впоследствии получил орден св. Станислава. Кроме основанных им заводов, ему принадлежали два завода в Оренбургской губернии: Кыштымский и Каслинский, к которым в 1760 году правительством было приписано 756 квадратных верст леса, с правом пользования в течение 60 лет. Как помещик и заводчик, Демидов отличался крутым нравом и даже жестокостью: в 1756 году он купил имение у княгини Репниной, село Русаново, в Алексинском уезде, Тульской губернии, но крестьяне, знавшие крутой нрав Никиты Акинфиевича, «не дали себя отказать за Демидова» и только военной силой были приведены в повиновение, когда для усмирения крестьян Сенат отправил секунд-майора Веденяпина с 260 солдатами. О тягостном положении крестьян в имениях Демидова и на его заводах свидетельствует также наказ, данный государственными крестьянами слобод Исетской провинции депутату Анике Минакову, посланному в Екатерининскую комиссию для составления проекта нового уложения. Умер Демидов в 1789 году, оставив от третьей жены троих детей: сына Николая и двух дочерей, — Екатерину, вышедшую впоследствии замуж за известного острослова, генерала от инфантерии С. Л. Львова, любимца Потемкина, и Марию, впоследствии супругу обер-гофмейстера Д. Н. Дурново.

    Демидов Николай Никитич, сын Никиты Акинфиевича, родился 9 ноября 1773 года в селе Чирковицах, в 80 верстах от Петербурга, и в том же году был записан в лейб-гвардии Преображенский полк капралом. В 1775 году Николай Никитич произведен в чин подпрапорщика, в 1782 году назначен сержантом, в 1787 году переведен в лейб-гвардии Семеновский полк, в 1789 году именным указом назначен флигель-адъютантом в штаб генерал-фельдмаршала князя Потемкина-Таврического, в 1791 году в том же штабе назначен генерал-аудитор-лейтенантом и находился в действующей армии в Бессарабии; в следующем году он переведен с производством в чин подполковника в Московский гренадерский полк, в 1794 году — пожалован в камер-юнкеры, через два года — в действительные камергеры, в 1799 году назначен командором ордена св. Иоанна Иерусалимского. В 1800 году он был определен в Камер-коллегию для ознакомления с делом и затем в том же году, пожалованный в чин тайного советника, назначен членом Камер-коллегии. Унаследовав от отца богатейшие железные и медно-плавильные заводы: Нижнетагильский, Нижне-Салдинский, Верхне-Салдинский, Черно-Источенский, Висимо-Уткинский, Висимо-Шайтанский, Лайский и Выйский — и получив при заводах и вотчинах 11 550 душ крестьян, Николай Никитич в молодости не умел должным образом пользоваться своими богатствами, вел роскошную, расточительную жизнь и, благодаря этому, был взят под опеку, которая оказала на него весьма благотворное влияние и потому была вскоре снята.

    Выйдя в отставку, Демидов отправился в заграничное путешествие, посетил Германию, Англию, Францию и Италию и нигде не упускал случая знакомиться с успехами горнозаводской техники. Возвратившись в Россию в 1806 году, Демидов, желая завести на своих заводах все новейшие усовершенствования по части техники, выписал из Франции профессора Ферри, знаменитого тогда знатока горнозаводского дела, и положил ему 15 000 рублей жалованья в год, сумму для того времени весьма значительную. Желая подготовить опытных мастеров для своих заводов, Демидов на свой счет более ста человек крепостных отправил за границу в Англию, Швецию и Австрию для изучения специальных отраслей горнозаводского дела. Нижнетагильский завод Демидова, на котором, в числе других усовершенствований, заведены были и штанговые машины, по справедливости считался в то время лучшим по всему хребту Уральских гор. Женитьбой на баронессе Елизавете Александровне Строгановой (умерла в 1818 году) Демидов еще более увеличил свои и без того уже громадные богатства. Желая найти более широкий сбыт для выделываемого на своих заводах железа, Демидов завязал торговые сношения с Англией и для этого приобрел в Италии прекрасный корабль, а потом в Таганроге построил пять морских судов для плавания по Средиземному и Черному морям. Эта Демидовская флотилия не раз оказывала русскому правительству крупные услуги, перевозя казенные грузы между приморскими крепостями.

    Получая доходы, Демидов уделял часть из них на общественные нужды. В 1807 году он пожертвовал большое каменное здание в Гатчине для Гатчинского сельского воспитательного дома. В 1812 году, 12 июля, после молебна в Московском Успенском соборе, в присутствии государя, Николай Никитич торжественно обязался собрать на свои средства полк, который и содержал до конца войны с французами. Шефом этого известного под именем Демидовского полка был сам Николай Никитич. В конце 1813 года Демидов подарил Московскому университету весьма ценную коллекцию редкостей, состоявшую более чем из 3 000 экземпляров редких минералов, раковин, чучел животных и пр., и этим пожертвованием положил основание новому музею по естественной истории. За это пожертвование Демидов избран в почетные члены Московского университета, а имя его, как жертвователя, занесено на одну из досок в актовом зале университета. В 1819 году Демидов внес в Высочайше учрежденный комитет оказания помощи инвалидам 100 000 рублей. В 1821 году он же пожертвовал 50 000 рублей в распоряжение Высочайше учрежденного Комитета для оказания помощи наиболее пострадавшим от наводнения жителям Петербурга. Кроме того, Демидов щедрыми пожертвованиями участвовал во многих сооружениях на благотворительные или вообще общественные цели: в сооружении триумфальных ворот в Петербурге, в постройке госпиталя в Лаишеве, Казанской губернии, Пермской больницы, попечительного о тюрьмах Комитета, в сооружении памятников герцогу Ришелье в Одессе и Павлу Демидову в Ярославле. В 1825 году он пожертвовал свой дом в Москве для Дома трудолюбия и дал сто тысяч рублей на его перестройку; за это крупное пожертвование Демидов был награжден орденом св. Владимира 2-й степени и табакеркой с портретом императрицы Александры Феодоровны. В 1827 году Демидов поднес государю в дар крупных размеров платиновый самородок весом 10 фунтов 54 золотника и удостоился получить за это богатую табакерку с портретом государя. Демидов играл также немаловажную роль в деле колонизации Южной России. В 1822 году он купил в Херсонской губернии, в Тираспольском и Херсонском уездах, 18 000 десятин земли с незначительным населением и перевел сюда крестьян из своих северных вотчин. С энергией человека, взявшегося за новое дело, Демидов начал устраивать свои новоприобретенные имения, заводил в них виноградники, сады, разводил редкие породы рогатого и мелкого скота, причем не жалел денег, чтобы достигнуть в этом отношении желаемых результатов. Он выписывал лучшие сорта виноградных лоз и фруктовых деревьев из Франции и Италии, лошадей — из Англии, мериносов из Швейцарии, выписывал холмогорский скот, оренбургских коз и горных кавказских лошадей, кроме того, производил опыты культивирования хлопка и сальфора. Горячность и торопливость, какие проявлял Демидов относительно устройства своих имений в сельскохозяйственном отношении, вскоре оказались лишь плодом временного увлечения скучающего заводчика, и затем вскоре наступило разочарование в пригодности земель Херсонской губернии для нужных культур растений и для разведения улучшенных пород скота. Назначенный во Флоренцию русским посланником, Демидов устроил здесь на свои средства художественный музей и богатейшую картинную галерею, в которых собрал произведения знаменитых художников, весьма ценные изваяния из мрамора и бронзы и массу разных других редкостей. Коллекция эта после смерти Демидова досталась по наследству сыну его Анатолию и перевезена была им в Петербург. Во Флоренции Николай Никитич устроил на свои средства дом для призрения престарелых и сирот и пожертвовал на содержание его особый капитал. Признательные граждане Флоренции в честь жертвователя назвали одну из площадей, вблизи Демидовского дома призрения, Демидовскою и поставили на этой площади статую Николая Никитича из белого мрамора, представляющую его в римской тоге, обнимающим больного ребенка. У ног его расположены четыре скорбные статуи, а на самом памятнике выбита надпись.

    Несмотря на бурно проведенную молодость, Николай Никитич к концу жизни сделался бережливым, предприимчивым и внимательным к нуждам своих крепостных. В своих вотчинах он упорядочил рекрутскую повинность среди крестьян, а при Нижнетагильском заводе основал училище, в котором, кроме общеобразовательных предметов, преподавались также «общие начала механики и практического горнозаводского искусства». Училище это, давшее лучших мастеров для заводов Демидова и других, в 1839 году преобразовано в уездное и подчинено ведомству министерства народного просвещения. В последние девять лет жизни Демидов ежегодно 6 декабря, в день своих именин, раздавал на своих заводах по 25 000 рублей. Проживая в последние годы во Флоренции, Демидов хотя и жил весьма роскошно и, не жалея средств, покровительствовал ученым и художникам, умел, однако, искусно управлять своими делами в Сибири, Америке, Франции и других регионах и, благодаря такому энергичному и умелому хозяйничанью, оставил в наследство своим двум сыновьям имущества почти вдвое более сравнительно с тем, что сам получил от отца.

    Демидов Анатолий Николаевич, младший сын Николая Никитича, родился в 1812 году во Флоренции, умер бездетным, в Париже, 16 апреля 1870 года. В молодости Анатолий Демидов служил в министерстве иностранных дел и, состоя при русском посольстве сначала в Париже, затем в Риме и в Вене, проживал почти постоянно близ Флоренции в роскошной своей вилле Сан-Донато и имел титул князя Сан-Донато, пожалованный ему королем итальянским, но не признанный еще тогда в России. В 1841 году Анатолий Демидов женился в Риме на родной племяннице Наполеона I, Матильде, графине де Монфор (родилась 27 мая 1820 года), дочери принца Жерома Бонапарта, бывшего короля Вестфальского. Демидов отправился в путешествие по Италии, России и Сибири. Унаследовав от отца, бывшего русским посланником во Флоренции, колоссальное богатство, чистый годовой доход с которого простирался до двух миллионов рублей в год, Анатолий Демидов основал во Флоренции шелковую фабрику. Вместе с другими железными и медно-плавильными заводами Демидову принадлежал и Нижнетагильский завод, в дачах которого найден был во время его владения особый минерал, названный в честь владельца завода демидовитом. Унаследованное Демидовым от отца собрание замечательных произведений живописи, ваяния, бронзы и разных других редкостей было так велико, что для помещения его заложено было в 1833 году в Петербурге особое здание на Васильевском острове. Анатолий Демидов, по примеру отца, также был щедр на крупные пожертвования: он пожертвовал 500 000 рублей на устройство в С.-Петербурге дома для призрения трудящихся, который и теперь носит имя жертвователя; вместе с братом Павлом Николаевичем пожертвовал капитал, на который в С.-Петербурге же устроена детская больница; при Академии наук в С.-Петербурге учредил премию в 5 000 рублей за лучшее произведение на русском языке; в 1853 году выслал из Парижа 2 000 рублей на украшение церкви Демидовского лицея в Ярославле, пожертвовал в библиотеку лицея все свои издания и несколько других ценных французских книг, а также щедро покровительствовал ученым и художникам; между прочим, знаменитая картина «Последний день Помпеи» написана была К. Брюлловым по заказу Анатолия Николаевича. Имя Анатолия Демидова в свое время пользовалось широкой известностью как в русской, так и в западноевропейской, особенно французской, литературе. Заинтересованный в развитии горного дела в отечестве, Анатолий Демидов в 1837 году снарядил на свой счет ученую экспедицию для изучения Южной России и Крыма. В этой замечательной по своим важным результатам экспедиции приняло участие 22 лица, в том числе несколько выдающихся ученых и художников, во главе со знаменитым профессором горной парижской школы Ле-Пле. Результаты этой первой по времени научно обставленной экспедиции, уже тогда предвидевшей блестящее будущее русской горнозаводской промышленности, опубликованы в великолепно изданном описании этого путешествия. Издание это иллюстрировано рисунками Раффета и снабжено альбомом в 78 видов и 95 изображениями естественноисторических предметов. Описание собственно путешествия вышло также особо. Кроме того, в 1842 году на французском языке появилась работа главного горного инженера Ле-Пле, выполненная при участии Миленбо, Лалана и Эйро, под названием «Исследование каменноугольного Донецкого бассейна, произведенное в 1837–1839 годах по распоряжению А. Н. Демидова». Это сочинение Ле-Пле и его сотрудников составляет часть общего труда Демидовской экспедиции, в которой принимал деятельное участие, как знаток горного дела, между прочим, и граф С. Г. Строганов, и притом весьма ценную, как по своему ученому достоинству, так и по тому значению, какое постепенно приобрел в нашей промышленности каменный уголь. По желанию инициатора и организатора экспедиции книга Ле-Пле была переведена на русский язык профессором Г. Е. Шуровским и издана в 1854 году в Москве, с атласом, геологическою картою и обширным приложением от переводчика, в коем изложены дальнейшие успехи каменноугольного дела в Донецком бассейне. Кроме того, Анатолий Демидов издал альбом видов, нарисованных французским художником М. Дюран, путешествовавшим по России на счет Демидова. Умер в Париже 16 апреля 1870 года.

    Демидов Евдоким Никитич, сын Никиты Никитича, владелец заводов железных и чугуноплавильных: Авзяно-Петровских, Верхнего и Нижнего, в Оренбургской губернии, и Дугненского, Выровского и Людиновского, в тогдашней Московской губернии. Демидов был суровым хозяином, и на его заводах, из-за крайне жестокого обращения с крепостными рабочими, нередко вспыхивали крестьянские бунты, принимавшие иногда широкие размеры и носившие характер вооруженных восстаний. В 1741 году, в Ромодановской волости, Калужской провинции, в имении Демидова все крепостные, в том числе и женщины, отказались повиноваться своему хозяину и восстали с оружием в руках. Против возмутившихся был послан полковник Олиц с 500 солдатами, но был разбит крестьянами и взят в плен, а из отряда его было ранено 11 офицеров и 218 человек нижних чинов. Для усмирения тех же крестьян был отправлен затем бригадир Хомяков, который сжег несколько деревень и, подступив к селу Ромодановскому, схватил около 200 крестьян. В Петербурге нашли действия Хомякова слабыми и предали его военному суду, а на его место отправили генерал-майора Опочинина, которому удалось поймать до 670 человек. Зачинщиков из возмутившихся крестьян Опочинин сослал в Сибирь на демидовские же заводы, но для более тяжелых работ. В 1761 году крестьяне Демидова, приписанные к его Авзяно-Петровскому заводу, прекратили работы, а в следующем году жаловались на притеснения Демидова в Сенат, который поручил произвести следствие по этому делу генерал-майору Кокошкину и полковнику Лопатину. Вместе с тем, в том же 1762 году, для усмирения взбунтовавшихся был отправлен генерал-квартирмейстер князь А. А. Вяземский, которому была дана на этот случай очень подробная, подписанная самой императрицей инструкция. Инструкция эта полностью помещена в Сборник Императорского Русского Исторического Общества и интересна как исторический документ, рисующий заботливость русского правительства о фабричных рабочих. Князю Вяземскому предписывалось прежде всего привести бунтовщиков в рабское послушание и усмирить, потом сыскать подстрекателей, в случае крайности смирить их оружием, затем расследовать причины неудовольствий и осведомиться: «Не лучше ли горные работы производить вольнонаемными работниками, чтобы этим, если можно, отвратить на будущее время все причины к беспокойствам и работу сделать и прочнее, и полезнее?» В 1765 году на Демидова жаловались казанские чернопахатные крестьяне, приписанные к Оренбургской губернии, к Авзяно-Петровским заводам, и крестьяне села Русанова. Для производства следствия по этим делам был назначен подполковник князь Енгалычев, но следствие неожиданно было прервано сенатским указом, которым предписывалось «оную комиссию отставить», потому что крестьяне жаловались на убийство 63 человек самим Демидовым, между тем как это сделано было только по его приказанию, и отправить от военной коллегии в Алексинскую и Лихвинскую вотчины Демидова военные команды с штаб-офицером, которому поручалось уговаривать крестьян и, «если это не подействует, поступать с ними по всей строгости законов». Недовольство заводских крестьян Демидова дошло до того, что во время Пугачевского бунта они охотно присоединились к бунтовщикам и при помощи их разрушили несколько чугуноплавильных заводов Демидова в Оренбургской губернии. Хищнический способ хозяйствования в отведенных для заводов Демидова лесах заставил тульское дворянство отправить своего депутата в Екатерининскую комиссию для составления проекта нового уложения и вручить ему наказ хлопотать, чтобы Евдокиму Демидову запрещено было иметь железный в Алексинском уезде завод на реке Дугне, в 150 верстах от Москвы, так как завод этот сжигал ежегодно более 400 000 бревен. Умер Евдоким Демидов 29 января 1789 года.

    Демидов Павел Григорьевич, сын Григория Акинфиевича, основатель Демидовского Ярославского лицея, известный своею благотворительностью на пользу просвещения, ученый-натуралист, действительный статский советник, родился 29 декабря 1738 года. Первоначальное образование Демидов получил в Ревеле у профессора Сигизмунди, под руководством которого с 1748 по 1751 год усвоил латинский и немецкий языки и затем был отправлен родителями для продолжения наук в Германию, где слушал лекции сперва в Геттингенском университете до мая 1755 года у великих светил естественных наук и металлургии — Галлера, Геснера, Зегнера, Мейера и других известных профессоров, потом в академии в Фрейберге — по металлургии у Гофмана и по минералогии и химии у Геллерта и целый год изучал здесь практически искусство добывания руд и плавильное дело. Отсюда Демидов с научно-образовательною целью предпринял путешествие по Европе и в течение шести лет успел посетить Богемию, Венгрию, разные земли австрийские и большую часть Германии, сделал ученые наблюдения в Швейцарии, побывал в Риме, Неаполе и других городах Италии, посетил Францию, Голландию, Англию и Шотландию, где от города Глазго получил право гражданства. Затем Демидов посетил Данию, Швецию и Норвегию, повсюду изучал на месте способы разработки серебряных, железных и медных рудников и в Швеции имел случай познакомиться и сблизиться с знаменитым ботаником Линнеем, лекции которого слушал в Упсале, посещая в то же время и лекции по химии и минералогии профессора Валерия. В начале 1762 года, вскоре после смерти отца, Демидов возвратился в Россию и передал значительную часть своего наследственного имения в распоряжение своих братьев, а сам посвятил себя исключительно наукам. И в России, как и за границей, главное внимание Демидов обращал во время своих путешествий на рудники и горные заводы. Он посетил все частные и казенные екатеринбургские заводы и побывал в 1763 году в Туле, Петербурге, Шлиссельбурге и Ладоге, изучая горнозаводское дело. С 1762 по 1772 год Демидов состоял на государственной службе и удостоился внимания императрицы Екатерины II, получив в 1762 году «за обширные познания в натуральной истории минералогии» чин советника Берг-Коллегии, а при выходе в отставку — чин статского советника. В 1772 году Демидов был избран в действительные члены «Вольного Российского Собрания» и в том же году отправился за границу для поправки своего здоровья в Спа и Стокгольм, побывав в эту поездку в Германии, Франции и Голландии. Возвратившись в Россию в 1773 году, Демидов всецело отдался «философскому уединению, рассматриванию природы и ученым созерцаниям» и в то же время находился в постоянной переписке со многими европейскими учеными: с Бюффоном, Галлером, Валерием и особенно с Линнеем, которому Демидов сообщил много своих открытий по части естественной истории, помещенных Линнеем в его системе зоологии с выражением благодарности Демидову. Между прочим, Демидов сообщил Линнею описание корсака — животного, обитающего в киргизских степях между Яиком, Эмбою и Иртышом, и описания кобеца (род ястреба) и красной астраханской утки, помещенные Линнеем в трудах. Во время путешествий за границей и по России, благодаря своим богатствам, Демидов имел возможность приобрести редкие коллекции по естественной истории и минералогии, собрание медалей, монет, художественных редкостей и значительную библиотеку. Начало своим собраниям Демидов положил покупкою почти за 20 000 рублей в Париже одного из первоклассных кабинетов у актрисы Парижского театра, девицы Клерон. Затем он приобрел коллекцию кайенских птиц, пополненную такими знатоками, как Пуассоньер и Бовиль, разными редкими животными, преимущественно пресмыкающимися, купил Вейнгардово собрание минералов, состоявшее из 200 штуфов разных стран и особенно богатое золотою рудою, венгерскими опалами и агатами, потом приобрел Вейсову коллекцию, коллекцию сибирских штуфов, оригностическое собрание Войта и геогностическое Вайнера. Не останавливаясь ни перед какими материальными тратами для пополнения своей библиотеки, Демидов приобрел массу замечательных рукописей и дорогих редких изданий на всех языках и по всем отраслям знания, преимущественно же по естественным наукам. Русских книг в библиотеке Демидова было 529 названий, в том числе много книг старопечатных славянских, и 158 рукописей, из коих многие, по свидетельству В. У идольского, заслуживали внимания ученого, и, судя по краткому описанию, потеря многих из них совершенно невознаградима. Демидов собственноручно составил каталог своей библиотеки по системе, им самим изобретенной, доказывающей редкое знание литературы и библиографии, под названием «Каталог российским книгам библиотеки П. Демидова. Библиографическая система или методическое распределение книг, расположенное по порядку материй, т. е. основанное на разных источниках, откуда разум человеческий почерпает свои познания (единые истинные черты, могущие постановить основание естественного распределения); с постепенным порядком их связи, или наиболее натурального расположения их родов и видов, или классов и порядков». Каталог этот был издан по поручению Демидова профессором Фишером в Москве. Здесь же в первом томе описания его музея значатся следующие сочинения П. Г. Демидова: семь томов, оставшихся в рукописи, на немецком языке, заключавших в себе описания путешествий Демидова по всем тем странам и городам, которые он посетил с июля 1755 года по март 1763 года; тринадцать различных научных сочинений на немецком языке. Кроме того, на немецком же языке Демидов составил описания принадлежавших ему собраний монет и медалей и минералогического кабинета и на французском языке — каталог коллекции редкостей естественной истории и атлас по естественной истории. Второй и третий тома книги Фишера посвящены описанию принадлежавшего Демидову кабинета естественной истории. Постоянно работая сам на научном поприще, Демидов хотел дать возможность работать на том же поприще и другим, и с 1803 года начинается его обильная приношениями благотворительная деятельность на пользу просвещения. В 1803 году Демидов начал хлопоты об учреждении в Ярославле университета. В том же году он пожертвовал 3 578 душ крепостных на содержание профессоров и другие по университету надобности и 100 000 рублей на содержание процентами с этого капитала беднейших из студентов и для командировок достойнейших из них в лучшие заграничные университеты. На эти средства было открыто в 1805 году 29 апреля Ярославское училище высших наук, ныне Демидовский юридический лицей. Кроме того, в 1803 году Демидов пожертвовал еще 200 000 рублей с тем, чтобы 100 000 рублей из них были даны в пособие Московскому университету и употреблялись на содержание беднейших студентов, на отправку достойнейших из них для усовершенствования в заграничные университеты и на содержание особой Демидовской кафедры натуральной истории, а остальные 100 000 рублей разделены были поровну между Киевским и Тобольским университетами в Сибири, когда последние будут открыты: Демидов предвидел будущее значение Сибири и неминуемую потребность там в высшем учебном заведении. Пожертвованный им капитал — 50 000 рублей для университета в Тобольске — обращен на устройство университета в Томске и в 1881 году, ко времени открытия этого университета, достиг 190 000 рублей. По Высочайшему повелению в актовом зале Томского университета поставлен портрет Павла Григорьевича Демидова как первого жертвователя на университет. Кроме того, Демидов пожертвовал Московскому университету свою библиотеку, кабинет натуральной истории и минцкабинет, стоимостью около 250 000 рублей. Одновременно с принятием пожертвований на учреждение высшего училища в Ярославле б июня 1803 года Демидов был пожалован кавалером ордена св. Владимира большого креста первой степени и вскоре, в 1805 году, был произведен в чин действительного статского советника. В 1803 году в общем собрании Правительствующего Сената, по Высочайшему повелению, вручена была Демидову золотая медаль с изображением на одной стороне лица Демидова, а на другой — с надписью: «За благотворение наукам». Демидов и потом не оставил заботливого попечения о благосостоянии основанного на его средства училища в Ярославле. В 1811 году он дал 20 000 рублей на перестройку дома для училища и снабдил училище библиотекою, кабинетами физических машин, химических приборов и собранием разного рода камней и минералов. Московскому университету Демидов подарил богатое собрание имевшихся у него моделей, относившихся до горного и плавильного искусства и представлявших разные штольни, шахты, печи, машины и инструменты, кроме того, коллекцию редких экземпляров из царства животных, гербариум и собрание разных художественных редкостей; обсерватории Московского университета Демидов подарил астрономический экваториал работы английского художника Шорха и орган, оцененный в 10 000 рублей. Пожертвования Демидова в Московском университете заняли три отдельные залы, которые и назывались Демидовскими. Однако все эти неоцененные приношения Демидова Московскому университету, в том числе и библиотека, погибли во время пожара в 1812 году и спасены были только собрания раковин и полипов, штуфы систематического собрания и драгоценные камни, между которыми особенно отличался замечательный величиною чистой воды изумруд. На покупку дома для института благородных девиц в Харькове Павел Григорьевич пожертвовал 22 000 рублей, а в 1812 году сделал вклад в существующий и теперь, открытый в 1786 году, в Ярославле дом призрения ближнего, в размере 1 000 рублей. Последние годы жизни Павел Григорьевич провел в любимом своем селе Леонове. Овдовев еще в молодости, Павел Григорьевич не оставил после себя потомства. Владея громадными богатствами, Павел Григорьевич всю жизнь провел в научном труде. Весьма отзывчивый к чужим нуждам, сам он жил, по словам современников, весьма скромно, почти замкнуто, в знакомствах был крайне разборчив, в разговоре — медлителен. Глубокий знаток природы — ученый-натуралист, Павел Григорьевич знал в совершенстве математику, физику, минералогию, металлургию, искусство литейное и не только был знаменитым физиком и наблюдателем, но и глубоким философом и искусным литератором, владевшим бойким пером. Кроме занятий науками, Павел Григорьевич признавал только одно удовольствие — музыку, и, как страстный любитель, сам с увлечением играл на фортепиано и скрипке. Умер 1 июля 1821 года в подмосковном своем селе Леонове на Яузе и погребен в Московском Спасо-Андрониевском монастыре. В благодарность за крупные пожертвования Московский университет в университетском музее поставил портрет Павла Григорьевича и занес имя его на мраморную доску в актовом зале, а признательное ярославское дворянство, движимое чувством благодарности к своему сочлену, как основателю высшего училища, на собранные по подписке средства воздвигло Павлу Григорьевичу Демидову памятник, — бронзовую колонну, вышиною в 17 аршин, с бронзовой сферой и вызолоченным парящим на ней орлом, на гранитном пьедестале, — который открыт на Ильинской площади в Ярославле б марта 1829 года.

    Демидов Павел Николаевич, брат Анатолия Николаевича, владелец богатейших Сибирских чугуноплавильных заводов, почетный член Императорской Академии наук, родился 6 августа 1798 года. Павел Николаевич воспитание и образование получил в Париже, в лицее Наполеона, с 1812 по 1826 год служил в русской армии и затем, в 1831 году, был назначен гражданским губернатором в Курской губернии. Покровительствуя процветанию научных знаний в России и владея громадными богатствами, Демидов с 1830 года по смерть свою ежегодно, в день рождения покойного государя Александра Николаевича 17 апреля, вносил в Академию наук по 20 000 рублей «на награды за лучшие по разным частям сочинения в России» и по 5 000 рублей «на издание увенчанных Академией рукописных творений». За такое щедрое пожертвование Демидов удостоился выражения особого благоволения государя Николая Павловича. Начиная с 1832 года Академия наук из пожертвованного Демидовым капитала ежегодно назначала за выдающиеся сочинения Демидовские премии — большие в 5 000 рублей и малые в 2 500 рублей. Вместе с братом своим Анатолием Павел Николаевич учредил в Петербурге детскую больницу, на содержание которой внес особый капитал, и, кроме того, сделал крупные пожертвования в Комитет инвалидов, в Приют для бедных, в Общество садоводства и др. Умер в Майнце 25 марта 1840 года. Павел Николаевич женат был на Авроре Карловне Шернваль и от этого брака имел единственного сына Павла, получившего княжеский титул Сан-Донато.

    Его сын родился 9 октября 1839 года в Веймаре, на втором году лишился отца и, получив прекрасное домашнее образование, в 1856 году вступил в С.-Петербургский университет студентом юридического факультета, курс которого окончил в I860 году со степенью кандидата. Поселившись в Париже, Павел Павлович продолжал здесь свое научное образование под руководством Лабуле, Франка и Бодрильяра. В 1867 году Павел Павлович женился на княжне Марии Элимовне Мещерской, которая через год скончалась от родов. Переселившись после смерти жены в Вену, Павел Павлович вступил на службу по министерству иностранных дел и был причислен к Венскому посольству, но, пробыв здесь недолго, уже в 1869 году возвратился в Россию и поселился в Каменец-Подольске, где занял скромное место советника губернского правления. Вскоре, однако, он переселился в Киев и здесь был избран сперва почетным мировым судьею, а потом, в 1870 году, киевским городским головою. В 1871 году Павел Павлович вступил во второй брак с княжною Еленою Петровною Трубецкой. Пожалованный в 1871 году в звание егермейстера двора Его Императорского Величества, Павел Павлович был избран в 1874 году в должность киевского городского головы на новое трехлетие, но отказался от этой должности по нездоровью и Поселился сперва в С.-Петербурге, а потом в своей вилле Сан-Донато, которую продолжал обогащать выдающимися произведениями искусства. В начале восточной войны, движимый человеколюбием, Демидов вернулся в Киев и принял должность чрезвычайного уполномоченного от Общества Красного Креста. Целый год проработал Павел Павлович в этой должности, не жалея ни труда, ни здоровья, ни средств, устраивая помещения для больных и раненых, снабжая воинов большею частью на свои личные средства всем нужным и во временных бараках, и на санитарных поездах, и при отправлении солдат на родину. С 1880 году Павел Павлович поселился в С.-Петербурге и, по смерти Александра II, снова вступил на службу в министерство внутренних дел, где перед ним открылось поле административной деятельности, и, кроме того, принял должность председателя банка и Общества для поощрения промышленности и торговли. Владея значительными богатствами на Урале, Демидов на своих Уральских рудниках ввел все новейшие усовершенствования, при Пермских Нижнетагильских заводах основал первую фабрику бессемерования стали, чем дал крупный толчок к развитию выработки на своих заводах стальных изделий, и на свой риск занялся разработкой Луньевских каменноугольных копей на севере Урала, предвидя широкую будущность для этой отрасли промышленности. Изделия заводов князя Павла Сан-Донато на Венской всемирной выставке удостоены почетного диплома, а на Филадельфийской 1876 года награждены бронзовою медалью. Широкая и разнообразная благотворительная деятельность и чуткая отзывчивость к нуждам ближнего приобрела Демидову громкую известность. После смерти первой жены Демидов основал в Париже рукодельню имени св. Марии, где, вплоть до коммуны, от 300 до 400 бедных парижанок находили себе ежедневную работу, обеспечивавшую им существование. За последние 9 лет жизни Демидов пожертвовал на пенсии, стипендии и другие пособия в пределах России капитал около 1 200 000 рублей. Из этих процентов ежегодно отпускается, между прочим, 15 000 рублей Демидовскому дому, 2 500 рублей Николаевской детской больнице, 2 000 рублей Киевскому университету, 3 750 рублей С.-Петербургскому университету и 5 000 рублей Обществу дешевых квартир. Кроме того, на средства Павла Павловича открыто несколько новых, а также вполне устроены уже существовавшие учебные и благотворительные заведения при Нижнетагильском и других заводах, в том числе реальное училище, два народных училища для мальчиков, два таких же училища для девочек, школы грамотности при заводах и рудниках в 9-ти пунктах, два приготовительных — для призрения детей, две больницы, покои при них и аптеки, фельдшерская школа и библиотеки при школах и т. п.; по инициативе же Демидова при заводах учреждены были 10 сберегательных товариществ. В совокупности общий ежегодный расход Демидова на благотворительные цели составлял к концу его жизни до 250 000 рублей. За такую широкую благотворительность Демидов был назначен почетным попечителем всех Демидовских благотворительных учреждений, основанных его предками и им самим. 2 июня 1872 года император Александр II разрешил Демидову принять титул князя Сан-Донато, пожалованный ему итальянским королем Виктором Эммануилом, и два ордена — св. Маврикия и Лазаря и Итальянской короны. В 1879 году признательное население Флоренции поднесло Демидову золотую медаль, с изображением его и его супруги, и адрес, доставленный особой депутацией, в состав которой входили представители рабочих корпорации, со значками. Муниципалитет по этому случаю избрал князя и княгиню Сан-Донато почетными гражданами Флоренции. От государя Александра II Демидов получил орден Станислава I степени и удостоился неоднократно выражения монарших благоволении и всемилостивейших знаков внимания. Во Флоренции Демидов открыл школы, приюты, устраивал дешевые столовые для- рабочих и т. п. Он купил в Италии имение Медичисо в Пратолино, в котором и скончался 17 января 1885 года. В русской печати Павел Павлович известен как автор брошюры «Еврейский вопрос в России», Спб., 1883 года, и как издатель просуществовавшей, впрочем, очень недолго газеты «Россия».

    А. Черкас


    Баташевы

    Родоначальник семьи горнозаводчиков Баташевых Иван Тимофеевич Баташев, «Тульския оружейныя слободы кузнец». (Умер в 1734 году.) В 1700 году он находился при постройке липецких чугуноплавильных заводов, а потом стал покупать в окрестностях Тулы земли и строить железные заводы. Биограф Баташевых П. Свиньин говорит о нем как о бывшем управителе Демидова, но из дел Берг-Коллегии видно только, что Баташев пользовался покровительством сильного уже в то время царского любимца «Демидыча»: так, до 1721 года Баташев все земли покупал на имя Никиты Демидова. Таким образом, в период с 1711 по 1721 годы разновременно были куплены в Тульском уезде по реке Тулице небольшие участки, и на них строились заводы. Первый завод был построен в 1716 году в Старом городище, и можно предположить, что этот завод был переделан из бывшей на том месте «водяной мельницы» (т. е. железоделательный завод, приводимый в действие водою), принадлежавшей Демидову. Вблизи первого вскоре был построен второй завод, так что до 1721 года за Баташевым числилось два завода, работавшие весьма успешно: уже в 1720 году на Баташевских заводах «сделано железа» 3 026 пудов. Вскоре отношения между Баташевым и Демидовым значительно пошатнулись: в 1722 году Баташев жаловался князю Василию Волконскому, в ведении которого были тульские заводы, что «не любя ево (Баташева) Никита Демидов подымает у себя плотины, и оттого потопляются его заводы и чинится многое помешательство, а ежели б помешательства не было, то б можно сделать в год железа 9 000 или 10 000 пуд.». Сообщая об этом Берг-Коллегии, князь Волконский ставит на вид, что Баташев, вопреки указам, никакими льготами со стороны правительства не пользуется «и к тем заводам руду и уголья покупает с платежом пошлины». В том же году Баташев подал Петру за собственноручною подписью челобитную, в которой просил «о владении тех ево заводов дать ему жалованную грамоту или привилегию» и, кроме того, облегчить в платеж десятинной платы, так как «не токмо что прибыли видит, но и убытку стало многое число от потопу Никиты Демидова». В этой челобитной Баташев к своему прежнему званию «Тульския оружейныя слободы кузнец» прибавляет новое — «железных заводов промышленник». В конце двадцатых годов Баташев построил новый завод в Медынском уезде (на земле генерала Чернышева) и вскоре добился того, что один Медынский завод по производительности мало чем уступал двум тульским. По духовному завещанию Баташев тульские заводы отказал жене своей Акулине Ивановой и младшему сыну Родиону, а Медынский завод назначил старшему сыну — Александру, который довел свой завод до полного упадка. По смерти Александра (1740 год) его вдова уступила завод Родиону, который, таким образом, соединил опять в одних руках все дело отца. Между тем, Берг-Коллегия, убедившись в полной негодности Медынского завода, в 1742 году распорядилась запечатать заводские домны. В 1753 году Родион снова начал производство на Медынском заводе, но опять ненадолго, так как в 1754 году Сенат вносит этот завод в список заводов, подлежащих уничтожению, для охранения лесов от истребления. По смерти Родиона Баташева (1754 год) все его предприятия перешли в руки сыновей его, Андрея (умер в 1799 году) и Ивана (родился в 1741 году, умер 28 января 1821 года). По-видимому, старший брат остался после отца уже взрослым, так как сразу же является полновластным хозяином всех заводов, скрепляет своею подписью все официальные акты и по энергии, с которой он принимается за работу, оказывается лучшим выразителем начертаний своих предков. Имущество, доставшееся братьям, заключалось только в небольшом капитале да в тульских заводах. Не чувствуя в себе силы и не надеясь на чью бы то ни было поддержку, Андрей до 1765 года не поднимает вопроса о вознаграждении со стороны правительства за те убытки, которые неизбежно были связаны с закрытием Медынского завода; вместо этого он старается вознаградить себя новыми предприятиями и приискивает руды с целью строить заводы. В течение первых шести лет самостоятельной работы им сделано девять заявок и на местах приисканных руд построено два завода — в 1755 году Унженский (во Владимирской губернии на земле князя Долгорукого) и в 1758 году Гусевский (во Владимирской губернии). В устройстве последнего завода принимает уже участие и младший брат. Изучая до сих пор заводское дело под руководством старшего брата, Иван Родионович с этого времени становится надежным помощником ему и впоследствии оказывается самым выдающимся представителем фамилии Баташевых. Первая совместная деятельность братьев выразилась в приобретении земель и крестьян у тех помещиков, во владениях которых сделаны были заявки. Покупка земель и крестьян клонилась к тому, чтобы путем залога вновь приобретаемой недвижимой собственности расширить оборотный капитал, а переводом из приобретаемых местностей крестьян на действующие заводы увеличить число рабочих рук. Мера оказалась удачной: производство на двух новых заводах в 3 года, с 1762 по 1764 годы, утроилось и возросло до 122 88,5 пудов. В эти годы Баташевы стараются сбывать свое железо «в заморский отпуск» и держат в столице для своих торговых операций поверенных по делам. В 1765 году братья стали ходатайствовать в Берг-Коллегии о вознаграждении их за убытки, понесенные ими в 1754 году вследствие закрытия Медынского завода. Берг-Коллегия нашла возможным уволить заводчиков «от платежа четырехкопеешной десятины на 10 лет по другим заводам». 1766 год в деятельности Баташевых ознаменован постройкой двух новых заводов в Нижегородской губернии — Выксунского и Велетменского, причем Выксунский в первый же год работы дал 4 783 пуда чугуна. В 1770 году Иван и Андрей Родионовичи приобрели от заводчицы Даниловой (рожд. Демидовой) два завода — Верхотурецкий и Сементиновский. Хотя заводы при покупке были в действии, Баташевы просили Берг-Коллегию вновь приобретенные заводы действием прекратить, а приписных к ним крестьян перевести на Гусевский, Выксунский и Велетменский заводы. Коллегия согласилась. Самые заводы и принадлежащие к ним земли Баташевы заложили за 30 000 рублей «для лучшего распространения железных своих заводов». Сильно нуждаясь в то время в военных снарядах, правительство обратилось к Баташевым с запросом, не возьмутся ли они на своих заводах приготовлять пушки, бомбы и ядра. Так как Баташевы не пользовались субсидиями и не были обязаны правительству, то Адмиралтейств-коллегия предложила, кроме уплаты всех расходов по заготовке, выдавать награды 10 %, а за некоторые подряды и 20 % с затраченного капитала. Такого рода предложение показалось Баташевым выгодным, и в 1770 году они уже раньше назначенного срока выполнили подряд, доставив в Адмиралтейств-коллегию 154 пушки, не считая бомб и ядер. Впрочем, первый опыт оказался неудачным, и во время пробы многие пушки разрывало. Тем не менее, по ходатайству Адмиралтейств-коллегии, «за усердную работу» весь род Баташевых с 1770 года освобождается от подушного оклада и братья Андрей да Иван Баташевы награждаются чином титулярного советника. В конце 1770 года Баташевы получили разрешение «построить особливую фабрику с плавильными в ней печми» для более тщательной обработки чугуна, а затем опять приступают к разведкам в различных местностях и в 1772 году строят Илевский завод в 70 верстах от Выксунского, причем Берг-Коллегия находила необходимым новый завод «от платежа десятины впредь на 10 лет уволить». В 1773 году Баташевы обратились в Берг-Коллегию с просьбой разрешить им постройку завода на реке Железнице в 6 верстах от Вьжсунского завода. Просьбу свою они мотивировали тем, что правительство из года в год возлагает на них все большие надежды и что литье пушек большого калибра на Выксунском и других заводах «от недостатка воды совсем невозможно». Новью Железницкий завод первоначально предполагался для «высверливания и точки отлитых на Выксунском заводе во флот пушек и военных орудиев». Потребность в таком заводе была большая, и Берг-Коллегия писала: «Велеть ту фабрику, если еще не начата, строеньем как наискорее окончить». Впоследствии на Железницком заводе специальное «высверливание и точка военных орудиев» прекратились и там так же, как на остальных заводах, происходила выплавка чугуна. В конце 70-х годов производительность Железницкого завода по выплавке чугуна даже стояла выше, чем на Гусевском. Одновременно с Железницким был построен и Пристанский завод на самом берегу реки Оки. В 1776 году Баташевыми приобретен у князей Репниных завод Еремшенский (в Тамбовской губернии). Затем, в конце 70-х годов и в начале 80-х, Баташевы заводят свои собственные суда и на них доставляют якоря и пушки к вновь строившемуся тогда Архангельскому порту. В 1783 году в верховье речки Унжи, в 50 верстах от Выксунского завода был построен Верхоунженский, и этот завод является последним, в постройке которого участвовали оба брата. В начале 1783 года, по Высочайшему повелению, весь род Баташевых возводится в дворянское достоинство, а в конце того же года между братьями происходит раздел всего имущества. Поводом к разделу, как можно предполагать, послужило то обстоятельство, что Андрей Родионович пожелал обеспечить незаконно прижитых им детей наряду с законными. После смерти Андрея долго продолжались споры между законными и незаконными его наследниками.

    Между тем, Иван Родионович продолжал работать на пользу заводского дела. В 1784 году построил он на реке Снаведи, в 23-х верстах от Выксунского, большой Снаведский завод, через два года — Сынтульский (в Рязанской губернии) и в течение следующих 12 лет старался скупать возможно большее количество земли и крестьян. Так, в 1791 году он приобретает у князя Долгорукого те места, где были раньше построены многие его заводы и в том числе — Унженский. В 1800 году им основан на реке Железнице, в 8 верстах от Выксунского, Верхнежелезницкий завод для выделки кос, а в 1803 году на той же речке на расстоянии 1 версты от Верхнежелезницкого завода он построил проволочную фабрику. Вообще в период с 1800 по 1821 год производство на заводах Ивана Баташева резко меняет свой характер. Если раньше все цели заводчика направлены были к расширению производства и увеличению числа заводов, то теперь он стремится в заводское производство внести возможно больше разнообразия. Количество ежегодно выплавляемого чугуна значительно уменьшается, а заводы один за другим переделываются в фабрики для производства различных железных предметов, и преимущественно предметов первой необходимости. Снаведский завод переделывается в фабрику для отливки разной чугунной посуды, Велетменский — для выделки кос, проволоки и гвоздей. На Выксунском заводе с 1802 года производится выделка железной посуды и несколько позже устраиваются мастерские для ручной обделки кос; с 1810 года на том же заводе выделываются серпы, а в 1818 году вводится производство суконных машин. В 1819 году даже строится собственная суконная фабрика. Интересно, что на Выксунском заводе, скудном водою, в 1815 году, после долгих неуспешных опытов, построена наконец своими механиками паровая машина в 12 лошадиных сил для приведения в движение доменных мехов.

    На 70-м году жизни Иван Родионович отказался от личного заведования всеми делами, да едва ли его участие тогда уже и требовалось: штат прекрасных служащих, строгая во всем отчетность и вообще образцовая постановка дела на Баташевских заводах давали возможность главе предприятия спокойно отдохнуть в семье внучки, бывшей замужем за Шепелевым. Баташев сделал ее наследницей всего своего имущества, заключавшегося, кроме заводов, в 148 967 десятинах земли с 12 528 душами крестьян. Говоря о фамилии Баташевых вообще, следует упомянуть, что они вышли из той же школы тульских кузнецов, как и Демидовы. Собственным умом и энергией они, подобно Демидовым, возвысились, а своим исключительным трудолюбием создали впоследствии промышленность целого края.

    Правда, место деятельности Баташевых, именно средняя полоса России, близость этого места к контролю центральных учреждений и, наконец, отсутствие особого покровительства со стороны высших властей — все это исключало возможность для Баташевых приобрести ту роль, какою пользовались Демидовы на Урале. Но попытки к приобретению такой роли не раз проявлялись среди Баташевых, и память народа до последнего времени хранит много сказочных, по своим ужасам, эпизодов из жизни этих дворян-кузнецов. Говорят, что Гусевский завод мог бы поспорить своими кровавыми воспоминаниями с «историческою» башнею на Невьянском заводе Демидовых. При Андрее Родионовиче весь Гусевский завод, как гласит предание, изрыт был подземными ходами, и в одном из обширных помещений производилась постоянная чеканка монеты. Когда на завод прибыли правительственные агенты с целью проверить слухи о «Баташевском монетном дворе», то Андрей Родионович не задумался похоронить живыми работавших в подземелье, отдав приказание немедленно засыпать все ходы и выходы. Исключительным типом среди Баташевых является Иван Родионович, который, если доверять сохранившимся о нем сведениям, может быть поставлен наряду с лучшими людьми своего времени. Не говоря уже о выдающемся уме, энергии и трудолюбии, Иван Родионович отличался поразительной добротой, уважением к чужой личности и редким для промышленников XVIII века умением согласовать свои собственные интересы с интересами ближних. Он строил больницы и церкви (последних около 15), а своими заботами о бедных снискал себе громкую известность.


    Яковлевы

    Савва Яковлевич Яковлев по происхождению мещанин города Осташкова Тверской губернии, который, по семейному преданию, прибыл в Петербург пешком, «с полтиною в кармане и родительским благословением». Фамилия его в то время была не Яковлев, а Собакин.

    По прибытии в Петербург он занялся торговлею мясом, торгуя им с лотка вразнос.

    Известно, что императрица Елизавета Петровна чрезвычайно любила вокальную музыку и потому очень жаловала не только людей, обладавших этим искусством, но даже тех, кто имел хотя какую-либо способность к нему.

    Однажды, сидя на балконе, Ее Величество заметила проходившего вдали молодца с ношею на плечах; услышав его звонкий, чрезвычайно сладенький напев: «све-жа-я те-ля-ти-на», государыня напрягла слух; а разносчик, точно в угоду ей, повторяет свой призыв покупателям.

    — Какой прекрасный голос, — сказала императрица находившимся близ нее придворным и добавила: — Скажите гофмаршалу, чтобы он взял певуна в поставщики припасов для моей кухни.

    Разносчик немедленно был догнан посланными за ним камер-лакеями и отведен в присутствие гофинтендантской конторы.

    Детина, обративший внимание императрицы, был Савва Яковлев Собакин.

    Когда артель, к которой он принадлежал, узнала о счастии своего члена, то не могла достаточно надивиться, разводила руками, приговаривая: «Ну талант выпал Савке, — так называли парня товарищи, — теперь успевай наш земляк загребать денежки, не ходи, как мы, грешные, с утра до вечера по улицам, не голоси без толку!»

    Действительно, карман Собакина начал быстро наполняться; этому помогло также и то, что некоторые из вельмож, желая угодить государыне, поручили избранному ею поставщику снабжать их собственные дома. чем, разумеется, ускорили его обогащение.

    Немало содействовало Собакину, при составлении его богатства, и покровительство князя Потемкина, которому он доставлял съестные припасы, угождая всем причудам светлейшего. А Потемкин, довольный Собакиным, отдал ему поставку на армию, что в ту пору было обыкновенным источником громадной наживы.

    Под конец царствования Елизаветы Петровны Собакин, записавшись в купечество, имел уже столько капитала, что мог, вместе с другими коммерсантами, взять на откуп таможню в Риге и нажить здесь миллионы.

    Около же этого времени богач, чтобы добиться дворянства, а через это — приобрести право на покупку населенных имений, перешел из податного звания в чиновничье; это ему и удалось: в 1762 году Савва Яковлев, «за особенно оказанные услуги», был возведен Петром III в потомственное дворянство.

    Большие торговые обороты сделались для Собакина постоянным занятием. Так, при Екатерине II в руки его попал петербургский питейный откуп, от которого Савва нажил «большие тысячи».

    Но Савка оставался прежним Савкою.

    Вышел такой казус.

    В 1774 году заключен был мир с Турцией в Кучук-Кайнарджи. Екатерине очень желательно было, чтобы самая чернь в ее резиденции поняла всю важность нового политического события; для достижение был употреблен способ, правду сказать, довольно странный: на три дня после обнародования манифеста приказано было открыть все петербургские кабаки, причем каждому посетителю дозволялось, на казенный счет, выпить чарку водки в честь победы Румянцева. Пьянство было гомерическое. По окончании попойки правительство затребовало от откупа сведения о количестве израсходованного вина и получило в ответ столь громадную цифру бочек, что стало в тупик. Прежде уплаты денег нарядили следственную комиссию — для разыскания правды. Оказалось, что во всех столичных складах не могло храниться такого запаса водки, какой был выписан откупщиком. Собакин был отдан под суд, но счастье опять выручило своего любимца: государыня его помиловала и, для забвения его поступка, повелела ему носить фамилию по отчеству — Яковлев.

    Нажив миллионы, Яковлев еще более умножил свое состояние скупкою фабрик и заводов; так, в 1764 году он купил Ярославскую Большую мануфактуру, а затем, начиная с 1779 года, начал скупать на Урале горные заводы.

    Первый завод, купленный им там, был Невьянский.

    Невьянский завод, эта, да будет дозволено так выразиться, колыбель уральской железоделательной промышленности, и попала путем покупки у Прокопия Акинфиевича Демидова, внука Никиты Демидовича, в руки С. Я. Яковлева.

    Одновременно с Невьянским заводом П. А. Демидов продал Яковлеву еще пять заводов: Бынговский, Шуралинский, Верхнетагильский, Шайтанский и Верх-Нейвинский, взяв за все всего лишь 800 тысяч рублей, сумму, по сравнению с действительною их стоимостью, ничтожную. Продал все эти заводы П. Демидов потому, что «недоволен был своими сыновьями».

    Помимо этого, в том же 1769 году купил С. Яковлев у генерал-прокурора генерал-кригскомиссара А. И. Глебова Холуницкие горные заводы, состоявшие из заводов: Белохолуницкого со вспомогательным при нем Богородицким, Климковского и Чернохолуницкого, а через пять лет после этого, а именно — в 1774 году, купил у графа Воронцова за 200 000 рублей Верх-Исетский завод.

    Всего в течение своей жизни С. Яковлев скупил и построил 22 завода и, благодаря этому, сделался самым крупным русским заводчиком.

    Время нахождения заводов во владении С. Яковлева оставило по себе на Урале недобрую память; и вообще-то крепостному населению жилось на заводах не сладко: жестокие истязания, кнут, плети, каторжные избы, колодки, цепи были в большом ходу; с переходом же заводов к С. Яковлеву положение рабочих сделалось еще хуже: помимо всего прочего, их стали обременять непосильными работами.

    Насколько тяжело жилось рабочим на заводах Яковлева — можно судить по тому, что, по словам одного из историков Урала, в старом хозяйском доме на Невьянском заводе находили человеческие скелеты, прикованные на цепях к стенам. Немало также имеется свидетельств, а еще того больше — преданий о возвышающейся над Невьянским заводом покосившейся башне, на которой теперь бьют одни куранты, а в прежние времена, как гласит предание, производился дозор за всем, что делалось в окружности. Впрочем, наилучшею характеристикою положения рабочих на заводах Яковлева во время нахождения их в его владении может служить нижеследующий факт.

    Объявил в 1764 году приписной к Невьянскому заводу крестьянин Алексей Федоровых, впоследствии переименованный Поляковым, о «золотых рудах», найденных им в даче П. А. Демидова. Ни правительство, ни Демидов не обратили внимания на заявление крестьянина: при новом содержателе заводов — Собакине, Федоровых напомнил правительству о своей находке. Такое заявление испугало Собакина тем, что у него отнимут земли, и он приказал заарестовать Федоровых. Отца и сына схватили в Ирбите, отняли у них товар и 3 000 рублей денег и в глухой повозке отвезли в Невьянск, а отсюда сына «на судне до Костромы, оттоль к Нижний Новгород отправили», отца же, сильно «изувеченного» еще в Ирбите, держали в оковах до 1797 года. Каким-то образом Алексею Федоровых удалось подать на Высочайшее имя прошение, в котором он просил освободить его от оков и принять в покровительство Берг-Коллегии. Указом Коллегии в 1797 году велено было канцелярии главного правления заводов Федоровых освободить и допустить к разрабатыванию золотых руд, объявленных им в 1764 году. Кроме того, предписывалось произвести дознание о тех притеснениях, которым подвергались Федоровых, а также и о том, почему объявленные прииски через 33 года были не открыты и не изведаны.

    Чем все это кончилось — неизвестно.

    По смерти С. Яковлева, последовавшей в 1784 году, все огромное его состояние, по разделу 1787 года, было разделено, по числу сыновей, на четыре части: Ярославская Большая мануфактура досталась на часть Михаила Саввича Яковлева; Невьянский и Бынговский заводы — Петра Саввича, оставившего по себе память тем, что в 1792 году сочинил для заводских приказчиков крайне интересную инструкцию из 18 пунктов, в которой предписывались: экономия в лесе, чтобы берегли его недреманным оком, чтобы в Невьянске было благочиние, порядок, тишина и благосостояние; не шатались бы по кабакам и улицам пьяные, песельники и крикуны… наблюдаема бы была по всем улицам, переулкам и в рядах чистота, канавы и мосты имелись бы исправны и т. д. Заводы Верх-Исетского округа достались на часть Ивана Саввича, а ныне принадлежат наследникам его наследницы, его внучки, гр. Н. А. Стенбок-Фермор; наконец все прочие заводы — Нейво-Алапаевский, Нейво-Шайтанский, Верхнесинечихинский и др. — достались на долю его четвертого сына — Сергея Саввича.

    А. Ф. Грязнов


    Мальцовы

    Русские предприниматели Мальцевы дали свое имя целому промышленному району. Мальцовский заводской округ принадлежит к числу интереснейших, но недостаточно еще исследованных местностей внутренней России. Он находится в углу, где сходятся три губернии, занимая до 1 150 кв. верст в Жиздринском уезде Калужской губернии, 750 кв. в. в Брянском уезде Орловской губернии и 100 кв. в. в Рославльском уезде Смоленской губернии, всего до 2 000 кв. верст, т. е. больше многих немецких герцогств. Здесь мы видим сочетание лесных богатств с минеральными при плохой пахотной земле, так что местность эта как бы самой природою предназначена для фабрично-заводского производства, над развитием и упрочением которого особенно потрудился генерал Сергей Иванович Мальцов, заслуживший почетную известность во всей России (умер в 1893 г.). К нему дело это перешло в конце 30-х годов, и он занимался им до 1885 года, т. е. посвятил ему около 50 лет своей жизни. За время его управления этим делом, главным образом, и составилась слава этих заводов. Управляя этим делом, Сергей Иванович забывал свои личные интересы, желая только развивать дело в более обширных размерах и давать побольше заработка населению. При нем дело это не только расширилось в четыре раза, но получило отличительный характер самобытного национального производства, на которое были обращены взоры всего русского коммерческого и делового люда. Известно, что с Мальцовских заводов вышел первый русский свекловичный сахар. На этих заводах учился новому производству граф Бобринский, который отсюда же взял и образец для устройства своего крупного свеклосахарного завода. От Мальцева вышли первые русские рельсы для Николаевской железной дороги. У него же сделана первая паровая машина для Петербургского Арсенала и Тульского оружейного завода; отсюда же вышел первый винтовой двигатель для парохода, который до сих пор действует на корвете «Воин» и находится в полной исправности. Из Мальцовских заводов вышел первый пароход, появившийся на Днепре и Десне, и в 1858 году выпущены первые американские пароходы на Волгу — три колосса в 230 футов длины, по 300 сил спущены по Жиздре и Оке, вызывая удивление всего прибрежного населения. Тут же была устроена первая газовая печь мартеновской системы. Во время Крымской войны в 1855–1856 годах отсюда же ставились по дешевой цене лафеты для нашей армии.

    Производство с течением времени становилось постоянно разнообразнее. С 1871 по 1881 год были получены значительные заказы на паровозы и вагоны. Мальцов старался, чтобы все изделия были из русских материалов и чтобы для потребностей заводского населения меньше выписывать из других районов. Поэтому, кроме главного дела — механического, чугунного и стеклянного, — были еще устроены кирпичные заводы, смолокуренные, большая столярная мастерская, лесопилка, канатная фабрика, писчебумажная, содовый, пивоваренный и винокуренный заводы. Для обеспечения населения жизненными припасами были устроены хутора, где было образцовое скотоводство. Таким образом извне покупался только чай, сахар и мануфактурные произведения.

    Известно также, что в этом районе были свои деньги, которых в разное время выпущено до 2 1/2 миллиона рублей. Деньги эти были разной ценности: от 3 копеек до 5 рублей; их даже принимали в уплату акциза. Потом они постепенно выкупались, и ко дню образования товарищества, когда дальнейший выпуск их был воспрещен, их оставалось почти на 1 миллион рублей.

    Около Мальцовских заводов кормилось почти 100 тысяч человек, считая не только коренное население, но и окрестное крестьянство, которое нанималось на побочные работы на заводах — для подвозки руды, топлива, угля, для лесных работ и т. д. Все это рабочее население жило в то время как у Христа за пазухой: оно знало, что о нем позаботятся и не дадут ему терпеть никакой нужды. И, действительно, на случай неурожаев там заготовлялся хлеб для рабочих, строились каменные дома в рассрочку, на самых льготных условиях, причем часто долги эти, оставшиеся в размере 100–200 и даже 300 рублей, совсем не взыскивались и прощались. Во время наделения крестьян землею генерал Мальцов отдал своим рабочим даром огородную, усадебную и выгонную землю. Вообще там сложился какой-то патриархально-семейный помещичий строй. Денег рабочие получали на руки мало, но зато они были обеспечены, получая из магазинов натурою все, что им нужно было для удовлетворения своих нужд: хлеб, чай, сахар и разные другие товары.

    Вместе с тем отношения к ним были вполне отеческие и мягкие, что потом отразилось отчасти несколько неблагоприятно, потому что отучило их от самодеятельности. Таким образом, здесь была если не Америка, как пишет Вл. И. Немирович-Данченко, — потому, что здесь не было того оживленного индивидуального развития, какое характеризует Америку, — то своего рода Аркадия: население жило здесь, не заботясь о завтрашнем дне, и не опасалось никаких невзгод.

    В 1877 году Мальцевым проложена первая узкоколейная железная дорога, с устройством которой у нас стал известен особый, так называемый мальцовский, тип железных дорог. Мальцовская дорога простирается на 203 версты. Устройство ее обошлось до 9 1/2 тысячи рублей с версты с подвижным составом.

    С конца 70-х годов разные причины подорвали деятельность Мальцовских заводов, которая не была согласована с новыми условиями русской экономической жизни. Так, с проведением сети железных дорог, стали открываться другие, однородные с Мальцовскими, заводы, которые стали посылать по этим дорогам свои товары на те же рынки, на которые посылали свои изделия и Мальцовские заводы. Потом открылся доступ иностранным изделиям. Вследствие этого механическое дело на Мальцовских заводах стало давать убыток, потому что оно было сопряжено с стремлением делать все из русских материалов. Например, когда получен был заказ на паровозы, то оказалось, что рессорной стали в России нет, и вот Сергей Иванович задумал устроить свое рессорное дело и на заводе в Сергиево-Иванове устроил образцовую печь Сименса, вследствие чего пришлось понести значительный убыток, который еще более истощил оборотный капитал. Для поддержки дела пришлось образовать акционерное товарищество, но и при нем убытки продолжались, росли казенные долги, так что заводы на время передавались в казенное управление, которое одни заводы, второстепенные, закрыло, а на главных сократило работы, после чего часть рабочих разошлась в другие районы, а из оставшихся значительная часть работала по 2–3 дня в неделю, чтобы всем хватило работы. Население от уменьшения заработка стало приходить в упадок.

    В конце 1893 года образовалось акционерное общество Мальцовских заводов с основным капиталом в 4 миллиона рублей, которое и приобрело все имущество со всеми заводами за 10 миллионов рублей, из коих переведено долгом на общество б 1/2 миллиона. Производство стало крепнуть, валовой доход с 8 миллионов рублей в 1894–1895 годы повысился в среднем до 10 миллионов в 1899–1902 годы, в том числе стоимость выработанных изделий с б миллионов дошла до 7 1/2 -8 1/2 миллиона.

    Основное производство распределено в 13 пунктах на 1б заводах, в том числе 1 вагоностроительный, 6 чугунолитейных и механических, б стекольных, 1 фаянсовый, 1 эмалированной посуды и 1 бумажная фабрика. На них в 1901 году было 8 1/2 тысяч рабочих, получивших 1 586 тысяч рублей; паровых сил было 1 400, водяных колес — 15. Кроме того, 5 лесопилок, 17 мельниц, 4 кирпичных, 4 смологонных завода, один пивоваренный, 18 углеобжигательных печей. Из минеральных богатств добываются: железная руда, огнеупорная глина, мел, известь, торф, при этом занято более 5 тысяч человек. Лесов 142 тысячи десятин; при разработке их занято до 20 тысяч народа. В общем заводы и другие угодья дают работу 35 тысячам человек. Пашни хотя и больше, чем прежде, но все же мало: всего 11,3 тысячи десятин, лугов 6,8 тысяч десятин.

    Железная дорога перевозит до 20 миллионов пудов груза и 1/2 миллиона пассажиров; в 1901 году она дала валового дохода 587 тысяч рублей, потребовала расхода 401 тысячу.

    При заводах — 8 больниц и приемных покоев, б врачей, 15 фельдшеров, 2 аптеки; содержание медицинской части в 1901 году обходилось в 62 тысячи рублей. В 14 городах общество содержит торговые конторы для сбыта изделий и приема заказов.

    Более интересные местности района: самый крупный поселок — Людиново в Жиздринском уезде, 50 верстах от Брянска. Завод основан в 1769 году Петром Демидовым, устроившим здесь две домны. Впоследствии от Демидовых Людиновский завод перешел к Мальцевым. Для действия завода была сооружена большая плотина, благодаря которой образовался пруд в 18 верст длиною. Здесь устроены были водяные колеса и турбины для заводского дела. Сначала производство ограничивалось выработкой чугуна и железа, а потом введено было и пудлингование.

    Само Людиново скорее напоминает местечко или уральские заводские города; оно отличается от села обилием каменных домов. Домны вечно пышат пламенем, и ночью село освещается фантастическим светом. В центре села расположена большая церковь, вмещающая до 8 тысяч человек.

    Населения здесь в цветущую пору насчитывалось до 12 тысяч человек; теперь же около 6 тысяч.

    На заводе с 1870 по 1881 годы делался подвижной состав для железных дорог, главным образом, по казенным заказам. Всего за это время изготовлено было паровозов на 9 миллионов рублей, 11 тысяч платформ и вагонов на 15 миллионов рублей, итого на 24 миллиона рублей. Кроме того, здесь изготовлялись котлы, машинное литье, чугунные прессы, земледельческие орудия, двери, решетки, памятники, словом — производств считалось от 70 до 80 на сумму 4–5 миллионов рублей. Потом цифра эта начала падать, и особенно быстро она падала во время казенного управления, а именно: в 1881 году вся сумма изделий оценивалась в 2 1/2 миллиона рублей; в 1886 году она понизилась до 1 600 тысяч рублей, а в настоящее время она составляет всего только 1 100 тысяч рублей. Это падение объясняется, главным образом, тем, что с 1881 года уже не строится подвижного состава для железных дорог, вследствие чего отпало около 3 миллионов рублей в год; теперь остаются только литейный отдел, чугунная мастерская, отдел эмалированной посуды. Рабочих — 1 900, паровых сил — 700.

    В 4 верстах от Людинова расположено селение Сукремль, где основан чугунолитейный завод в 1737 году, потом он останавливался и работать стал только с 1811 года. Село это имеет очень унылый вид. Дома обветшали, но самый завод отделан заново.

    В этом селении 280 дворов; население достигает 2 000 человек. На заводе изготовляется на 200 тысяч рублей дешевых чугунных изделий (посуда, вьюшки и пр.), сплавляемых отсюда по Болве; рабочих 400.

    Песочное — довольно большое село, в 30 верстах к северу от Людинова, расположено на реке Болве, которая отсюда становится судоходною. Здесь устроена плотина. Домов до 600, жителей 4 1/2 тысяч. Заводов три: чугунный с 1839 года, фаянсовый с 1854 года и эмалированной посуды с 1843 года. Производство на 600 тысяч рублей, рабочих до 1 000. Вследствие удушливого воздуха и минеральной пыли, много умирает от чахотки.

    К югу от Людинова — село Дядьково — географический и административный центр района. Это — старинное поселение. Хрустальное дело начато здесь с 1780 года.

    Здешний завод послужил ядром для всего дела. Из доходов от стеклянного производства, при сбыте изделий по всей России, покупались соседние лесные дачи, строились другие заводы и фабрики. Так как дело это было первинкой в России и не имело конкурентов, то оно быстро развилось. Этому способствовало также то обстоятельство, что завод имел отличный материал, превосходный песок, из которого получался лучший хрусталь в России.

    Дядьково имеет вид довольно порядочного уездного города. Оно расположено на речке Ольшанке, где устроена запруда для турбин. На площади — красивая церковь с колоннадой, отличающаяся своим хрустальным иконостасом. Вообще Дядьково напоминает лучшую эпоху Мальцовского дела. Здесь до 600 дворов и до б 500 жителей.

    Интересно главное заводское здание — Гута. С 1 и 2 часов ночи приступают к варке стекла, которая оканчивается к 11–12 часам вечера, и тогда начинается дутье стеклянных изделий и отливка их механическими приспособлениями; потом эти вещи идут для прокалки. Таким образом, главные работы производятся ночью. Рабочих до 1 800, в том числе 800 женщин и подростков; производство оценивается в 1/2 миллиона рублей.

    Обстановка работ на стеклянном заводе убийственная: чрезвычайно резкие переходы температуры — с +40 до -45° на морозе. Летом рабочие не могут долго работать и должны очень часто выбегать на воздух, от этого и заработок их меньше. Зимой они бегают из Гуты по морозу в легкой одежде, подвергаясь вредным влияниям.

    В шлифовальном отделении нужны очень крепкие нервы: визг сотен колес, которые режут и шлифуют стекла, способен повергнуть человека слабонервного в обморок, между тем рабочие сидят здесь 12 часов. Мелкая стеклянная пыль, которая выделяется во время шлифования, осаждается на легкие и режет их, почему те мастера, которые работают дольше других и делают более глубокие грани, имеют вид очень истощенный и удручающий. В Дядькове также оказались новоявленные кустари: так как много рабочих осталось без работы, то они стали заниматься работой на дому, для чего начали покупать материал, устроили свои машинки, стали резать разные узоры. Интересно то, что работы на дому оказываются дешевле, нежели работы на фабрике: так, рисовка стаканов оценивается по 2–5 коп., смотря по рисунку, тогда как на заводе она обходится в 10–12 коп,» это — оригинальное явление, что домашнее производство может конкурировать с фабричным.

    Кустари отвозят изделия для продажи в Брянск, куда являются евреи из черты оседлости, им и сбывают. По мнению мастеров, без евреев-покупателей они не могли бы работать: евреи дают заказы.

    Некоторые из рабочих делают очень оригинальные кресты из стекла и другие предметы. Интересно видеть, как эти мастера держат в голых руках доски, доведенные до красного каления, и распиливают их, не ощущая ни малейшей боли. (Впрочем, многие из рабочих ухитряются даже ходить босыми ногами по битому стеклу, без всяких последствий, ибо кожа на подошвах у них сделалась вроде слоновой, на которую осколки не действуют.)

    В 14 верстах от Дядькова находится Старский стеклянный завод, где в начале 1890-х годов практиковалась интересная форма рабочей ассоциации. Здесь образовалась артель стекольщиков, которой конкурсное управление сдало в пользование заводские здания даром — с тем, чтобы артель ставила стекло по определенной цене. Число членов артели достигает 244 человека, которые в среднем получали в полтора раза больше заработка, чем наемные рабочие на других стеклянных заводах, ибо в чистый плюс пошло сбережение от расходов на администрацию и по другим общим статьям. Но артель не могла развиться в полную рабочую ассоциацию, ибо не сумела выделить руководящего элемента, в особенности коммерческого, который взял бы на себя соглашения с заказчиками и другие, более сложные манипуляции по сбыту и пр. Артель, однако, имеет жизненность, как вспомогательная ассоциация под руководством и контролем центрального управления. С переходом всех заводов к обществу артель закрылась. Подобная форма полуассоциаций очень желательна и вместе с тем вполне доступна для рабочих, так как значительно повышает долю заработка и упрощает управление. Но подобного рода ассоциации возможны только в более простых производствах и более однородных, каковы литейное, стеклянное и т. п., в более же сложном деле: как например, механическом, где существует переход отдельных материалов из одной стадии в другую и где становится необходимым более сложный учет работ, — подобные ассоциации едва ли имеют будущность. Теперь на заводе до 500 рабочих, производство на 200 тысяч рублей.

    Знеберский завод (в 8 верстах от Дядькова) выделывает до 2 1/2 миллионов бутылок на сумму до 100 тысяч рублей при 240 рабочих. Здесь устроена сплошная ванная, в которой варится стекло, имеющая зловещий вид, вроде какого-то жупела.

    В 10 верстах к югу от Дядькова — село Любахна, красиво расположенное на реке Болве. с хорошей рощею и пятиглавой церковью на ее опушке. В селе до 2 1/2 тысяч жителей. В 1847 году здесь был устроен чугунолитейный завод, а потом около него были учреждены другие довольно разнообразные производства: канатная и писчебумажная фабрики, водочный и пивоваренный заводы, паровая лесопильня: рабочих было более 500 человек. Потом все сократилось, остались только чугунное и бумажное дела, рабочие дошли до бедственного положения: постройки стали разрушаться, скот распродаваться, одежда и более ценные вещи вроде самоваров и т. п. были снесены в заклад; лошадей осталось всего только 35, по 1 лошади на 9 дворов. В последнее время экономическое положение несколько лучше; часть ушла на заработки в другие места, другие получили работу при заводах.

    В 16 верстах от Любахны, все по железной дороге, находится Радицкий стеклянный завод, действующий уже 138 лет, с 1765 года; на нем теперь 600 рабочих, производство на 300 тысяч рублей. Ближе к Брянску, у станции Радицы — пункта примыкания Мальцовской железной дороги к Орловско-Витебской линии, большой Радицкий вагонный завод, самый молодой по времени основания (с 1870 года), самый крупный по цифре производства — на 2 1/2 миллиона рублей, или более 1/3 всей производительности заводов; рабочих 800 человек.

    В стороне от линии два небольших чугунолитейных завода — Харьковский и Ресетский, производящие на 200 тысяч рублей каждый. В 14 верстах от Дядькова — село Ивоть с 1 1/2 тысячью жителей; здесь стеклянный завод — на 250 тысяч рублей, а в пределах Смоленской губернии — небольшой Щеткинский стеклянный завод, в 10 верстах от станции Ивановской Орловско-Витебской железной дороги.

    Из 16 действующих заводов Мальцовского общества 7 основаны в конце XVIII века. Большинство заводов имеет старинный вид. В последнее время рабочее население начинает чувствовать себя лучше и как будто приходит в норму: излишние руки разместились на другие заводы, часть привлечена к разработке леса, руды и торфа, усилившейся при акционерном обществе. На земледелие почти никто из рабочих не перешел, и земельные наделы, придуманные для поддержки безработных, не достигли цели. Да и странно было бы требовать, чтобы люди, несколько поколений проведшие на фабриках и заводах, вдруг превратились в «землероев», не имея раньше понятия о трудных полевых работах, когда самый организм приспособился не к этим работам, а к дутью стекла, к обработке железа, к жару прокатных и сварочных печей. Достаточно сказать, что когда, например, мы посетили Людиновскую школу, то в классе из 70 мальчиков ни один не мог объяснить фразу: «мужик пахал полосыньку»: никто не видел пахоты и не знал, что такое «полоса», смешивая ее со «стежкой», т. е. дорожкой.

    Самые заводы еще работают неполной производительной силою, хотя и выдерживают переживаемый Россией промышленный кризис, с ослаблением которого выработка должна подняться, тем более — изделия заводов так разнообразны и большей частью рассчитаны на массовый спрос, нужны для хозяйственного обихода народа: чугунная и стеклянная посуда, домашние принадлежности и пр.; кроме того — фигурная посуда, садовая мебель и другие вещи, локомобили, молотилки, разные двигатели, вагоны, котлы, паровики для узкоколейных железных дорог. Может еще развиться производство сельскохозяйственных машин. Вообще, при правильном ведении дела Мальцовские заводы ожидает хорошее будущее, которое заставит их забыть пережитые невзгоды.

    А. Субботин


    БОГАТЫРИ РОССИЙСКОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ



    Морозовы

    I

    Основателем Никольской мануфактуры «С. Морозова, сын и К0» и родоначальником мануфактурно-промышленной семьи Морозовых является крепостной крестьянин помещика села Зуева Богородского уезда Московской губернии Николая Гавриловича Рюмина — Савва Васильевич Морозов, который родился в 1770 году. О детстве Саввы ничего не известно. Известно лишь, что сперва он помогал отцу в рыбачестве, но ввиду малого заработка, а равно и по скудности земли, Савва начал заниматься шелкоткацким делом.

    Сначала Савва Васильевич работал ткачом на небольшой шелковой фабрике Кононова, получая на хозяйских харчах по пяти рублей ассигнациями в год. На Савву выпадает жребий идти в солдаты, и он, желая откупиться от рекрутства, делает крупный заем у Кононова. Уплатить сделанный долг из получаемого жалованья было трудно, если даже и прямо немыслимо, да и сам Кононов, давая деньги, желал лишь закабалить хорошего работника; но Савва, твердо решившись отделаться от долга, перешел на сдельную плату и выплатил свой долг, работая со всею своей семьею, в два года. Такой результат дал ему мысль открыть свое самостоятельное дело, что он и сделал в селе Зуеве в 1779 году с капиталом в 5 рублей, которые он получил в приданое за женой Ульяной Афанасьевной, которая славилась своим искусством красить товар.

    Первоначально Савва Васильевич работал лишь шелковый товар, затем дело было переведено на шерстяное, и лишь с 1847 года было поставлено чисто хлопчатобумажное, каковым оно остается и теперь, но с 1797 года частью переведено из Зуева через реку Клязьму в м. Никольское Владимирской губернии, где тогда было основано только товароотделочное заведение, положившее начало Никольской мануфактуре. Рассказывают, что Савва Васильевич был также хорошим мастером по выработке ажурных тканей и после народной войны 1812 года носил несколько лет из Зуева в Москву на себе в котомке свои ажурные изделия и продавал их в дома именитых в то время помещиков и обывателям столицы: скопляя таким образом капитал, необходимый для исполнения задуманной им цели — устроить свою ткацкую и бумагопрядильную фабрики. Честность Саввы Васильевича и чистота работы, а вместе и прочность краски его ткацких изделий вскоре сделали то, что скупщики, зная дни его приезда, выходили далеко по дороге к нему навстречу, чтобы перехватить выдающийся товар. Успеху дела немало способствовало и то, что Савва, кстати сказать, был выдающимся пешеходом, он приносил свою работу в Москву в один день: выходил со светом, к вечеру был уже в столице.

    Кроме продажи изделий, источником нынешних миллионов служила опять-таки честность Саввы, которому окрестные крестьяне сносили деньги на хранение и тем самым увеличивали средства для оборота. Вместе с родителями работали w сыновья — Елисей, Захар, Абрам, Иван и Тимофей: дела пошли настолько хорошо, что в 1820 году Савва Васильевич мог уже откупиться от Н. Г. Рюмина со своими 4 сыновьями за громадную по тому времени сумму в 17 000 рублей ассигнациями. Пятого же сына помещик не отпустил и дал свободу лишь впоследствии, как говорят, за баснословную сумму.

    Получив вольную, Савва Васильевич деятельно принялся за расширение дела, и в 1830 году им была основана в городе Богородске как отделение Зуевской фабрики небольшая красильная и отбельная, а также и контора для раздачи пряжи мастеркам и принятия тканей от последних. Эти заведения послужили основанием нынешней Богородско-Глуховской бумажной мануфактуры, перешедшей в начале сороковых годов к его второму сыну Захару Саввичу Морозову. Первый сын — главный помощник Саввы Васильевича — Елисей Саввич после женитьбы также отделился и в 1837 году открыл рядом со своим отцом в м. Никольском маленькую красильную фабрику, послужившую в свою очередь началом нынешней мануфактуры «товарищества Викулы Морозова с сыновьями». В 1825 году Савва Васильевич основал московскую фабрику, которая в сороковых годах состояла из 11 строений, где помещались 3 ткацких, 1 сновальная и 3 красильных и сушильных. Машин не имелось, но было 240 ручных станков с жаккардовыми машинами для выработки цветных узорчатых тканей. Эта московская фабрика была ликвидирована после Крымской войны.

    В 1838 году Савва Васильевич создает первоклассную в России по размерам Никольскую механическую ткацкую фабрику в большом многоэтажном каменном корпусе, а через 9 лет, именно в 1847 году, Савва Васильевич почти рядом со своим ткацким корпусом выстроил специальный прядильный корпус, не бывалых до того времени размеров.

    С выделом из состава общей фирмы сыновей — Елисея и Захара Саввичей — Савва Васильевич с 1850 года, тогда уже в преклонных летах (умер в I860 году), передал ведение всеми делами своему младшему сыну Тимофею Саввичу при ближайшем сотрудничестве четвертого сына Ивана и двух малолетних внуков своих Абрама и Давида Абрамовичей, прямых наследников тогда уже умершего третьего сына Саввы Васильевича — Абрама Саввича Морозова. Иван Саввич не любил мануфактурного дела и вскоре после смерти Саввы Васильевича выделил свой капитал, так что Тимофей Саввич с 1850 года вплоть до своей смерти в 1889 году является единственным руководителем наследства Саввы Васильевича Морозова, которое он вел сперва под фирмою «Товарный дом Саввы Морозова сын и К°», а в 1873 году учредил паевое товарищество под тем же названием. Учредителями еще были М. И. Дианов, Ф. Ф. Пантелеев, С. П. Прокофьев и Н. П. Рогожин. Первый из них состоял директором товарищества до 1886 года.

    По совету своего отца, Тимофей Саввич в 1857 году начал скупать долевые паи на заарендованный под фабрику будущей Тверской мануфактуры участок земли около города Твери от прежних предпринимателей и сверх сего купил для той же цели, т. е. для расширения своих фабрик во Владимирской губернии, два земельных участка неподалеку от м. Никольского, в сельце Ваулове и в устье реки Киржач, в селе Городище, где впоследствии была устроена большая контора для раздачи основ и утка мелким кустарям-ткачам, работавшим у себя в деревнях, и больших размеров отбельно-красильный и отделочный корпус, а также и набивная фабрика. Тверская же мануфактура, устав паевого товарищества которой был утвержден в 1859 году, начала функционировать уже в 1860 году, и ею также руководил Тимофей Саввич до 1872 года, когда, вследствие раздела, последняя перешла во владение его племянникам — Абраму и Давиду Абрамовичам. После этого снова всю свою кипучую деятельность сосредоточил на расширении Зуевской фабрики, как продолжала называться его фабрика и в м. Никольском, и ее отделения в Ваулове; вплоть до своей кончины в 1889 году Тимофей Саввич в последнее десятилетие своей промышленной деятельности проявил неимоверную энергию в деле улучшения производства своих фабрик. Он не жалел средств на приглашение опытных и знающих дело мастеров-англичан и русских инженеров. Для подготовки этих последних к фабричной деятельности им были учреждены стипендии при Императорском техническом училище для командировок окончивших курс молодых инженеров за границу. Он сам первый же их брал к себе на фабрику. При его же материальном содействии в русской технической литературе появился безусловно капитальный труд А. И. Шорина «Опыт практического руководства по ткачеству хлопчатобумажных тканей». Его неизменным желанием было поставить производство Никольской фабрики на первое место в России, чего он и достиг. Но зато в лице Тимофея Саввича перед нами встает во весь рост тип самодура: я так хочу, мне никто и ничто не может служить помехою. В дни приездов хозяина на фабрику на ней все трепетало, как перед грозою. Из служащих имели цену лишь бессердечные и черствые исполнители воли хозяина. Получив дьячковское образование, Тимофей Саввич не мог понять, что улучшением фабричного оборудования и надлежащим подбором технических сил он вскоре бы достиг тех результатов, которые ему были желательны; но его вера в палку и уверенность в кулаке оставили темный след в истории Никольской мануфактуры в виде тех беспорядков и забастовки, которые произошли в 1885 году на Никольской мануфактуре. В начале 80-х годов Тимофей Саввич сравнительно с соседями повысил расценки на работы у себя на фабрике, но в то же время и ввел систему штрафов, которые шли в пользу хозяина. «Распоряжения о том, за что и как штрафовать, — говорил на суде в 1885 году исправнейший исполнитель воли Тимофея Саввича А. И. Шорин, — всегда шли из Москвы; мало штрафуете — прогоню. При таких порядках в иной месяц у рабочих заработка могло не хватать на харчи… У самых хороших рабочих было штрафов до 15 % суммы заработка». После Тимофея Саввича фактическим руководителем Никольской мануфактуры стал его старший сын Савва Тимофеевич Морозов, за время правления которого мануфактура достигла выдающегося положения не только у нас в России, но и за границею. При нем не только производство усовершенствовалось и развивалось, но и положение рабочих улучшилось. Им был ликвидирован знаменитый бунт рабочих в 1885 году, вызванный применением его отцом больших штрафов и неимением для рабочих фабричных квартир. Савва Тимофеевич штрафы почти совсем отменил. Для рабочих выстроил много хороших благоустроенных казарм, медицинскую помощь поставил образцово, и, наконец, когда началось волнение в 1904–1905 годах, он решил привлечь рабочих к участию в прибылях товарищества мануфактуры. Но последнее не было одобрено его матерью Марией Федоровной, которая, как главная пайщица и директриса-распорядительница мануфактуры, в апреле месяце 1905 года, устранила Савву Тимофеевича от управления фабрикою, что и послужило причиною его трагической кончины 13 мая того же года.

    После его смерти и по настоящее время, смело можно сказать, что положение рабочего люда на фабриках Саввы Морозова не улучшалось. Директором-распорядителем со дня смерти Тимофея Саввича до 1911 года состояла его супруга Мария Федоровна, а после ее смерти ее сын Сергей Тимофеевич, который управлением делами Никольской мануфактуры почти не занимается, а его заменяют в техническом направлении Федор Геннадиевич Карпов, председатель общества развития мануфактурной промышленности, а в коммерческом Иван Андреевич Колесников. Последний поступил в товарищество бухгалтером еще в 1870 году, а с 1886 года состоит директором правления. С 1905 года он фактически состоит директором-распорядителем всей мануфактуры. Кроме И. А. Колесникова и Ф. Г. Карпова, директором правления состоял бывший бухгалтер Иван Петрович Сушкин и племянник С. Т. Морозова Сергей Александрович Назаров, а кандидатами — Тимофей Саввич Морозов и Юлия Александровна Крестовникова, сестра С. Т. Морозова. Управляющим всеми фабриками состоит известный специалист по крашению, отбелке и отделке бумажных тканей В. Н. Оглоблин, прядильным директором состоит Н. В. Бакастов, красильной — А. А. Санин, управляющий ткацкой фабрикою — Л. П. Дара, а его помощник — А. П. Горев; ткацкими мастерами — А. А. Альбицкий, П. П. Туницын и Е. Д. Политов.

    Здесь уместным считаем упомянуть еще о деятельности Тимофея Саввича Морозова и его супруги Марии Федоровны на поприще развития технических познаний в мануфактурной среде. Так, Тимофей Саввич, видя неподготовленность ткацких подмастерьев, для улучшения у себя ткацкого отдела при своей школе грамоты в 1880-х годах устраивает ткацкий класс, во главе которого становится ученый рисовальщик М. В. Бобров. Этот класс, давший около десятка ткацких мастеров, был вскоре самим же основателем закрыт, так как многие окончившие переходили на службу к его конкурентам, не получив должной оценки на мануфактуре, их взрастившей. Затем Мария Федоровна пожертвовала 125 тысяч рублей на постройку здания для лаборатории механической технологии волокнистых веществ при Московском техническом училище.

    В настоящее время мануфактура состоит из бумагопрядильной фабрики в 177 144 прядильных и 23 822 крутильных веретен, механической ткацкой в 3 745 станков, красильно-набивной и белильно-отделочной фабрик и торфяного завода с 2 000 десятин земли под торфяной разработкой. Рабочих на фабриках около 18 000 и на торфяном заводе летом около 4 000. Годовая выработка пряжи и разных тканей достигает 26 000 000 рублей.

    Основателем товарищества мануфактур Викулы Морозова с сыновьями является старший сын Саввы Васильевича Морозова, Елисей Саввич, который в 1837 году, отделясь от отца, открыл маленькую красильную фабрику рядом с отцовской в м. Никольском. Первое время дело велось в очень скромных размерах, так как Елисей Саввич более занимался изучением религиозных вопросов, нежели своей фабрикою. Им был написан трактат о пришествии Антихриста и о пророках Илии и Ионе. Фабричными делами занималась почти исключительно его супруга Евдокия Демидьевна, тем и объясняется, что лишь в пятидесятых годах, по настоянию сына своего Викулы, он выстроил первую самоткацкую фабрику в 1847 году и вскоре затем сам устранился от дел (умер в 1868 году), передав все управление в руки тому же Викуле Елисеевичу. Последний 000 лет русского предпринимательства в 1872 году выстроил бумагопрядильную фабрику, а в 1882 году учредил паевое товарищество, в которое, кроме самого Викулы Елисеевича, вошли: его сотрудница — супруга Евдокия Никифоровна Морозова; его сотрудник с 1856 года Иван Кондратьевич Поляков и его, Викулы Елисеевича, сыновья — Алексей, Федор и Сергеи, которых после своего совершеннолетия заменил третий сын Викулы Елисеевича Иван Викулович. Одно время был директором товарищества и самый младший сын Викулы Елисеевича Елисей Викулович. Иван Викулович уже второй десяток находится во главе товарищества, и под его руководством фабричное производство значительно развилось и улучшилось. Перед ним довольно долгое время мануфактурою руководил Алексей Викулович, но он теперь ее не касается, как и его другие братья.

    В настоящее время мануфактуре принадлежат: 1) в м. Никольском прядильная фабрика с 159 000 прядильных и 18 000 крутильных веретен, ткацкая фабрика с 2 500 механическими ткацкими станками, белильно-красильная и отделочная фабрика и 4 512 десятин земли с лесом и торфяными болотами и 2) при селе Савине Богородского уезда Московской губернии: бумаго и вигонопрядильная фабрика с 29 000 веретен и ткацкая фабрика с 418 ткацкими станками. Число рабочих на Никольских фабриках 10 500, производящих в год бумажной пряжи и таковых тканей на 21 миллион рублей, а на Савинских — 2 000 рабочих, годовое производство которых доходит до 2 1/2 миллиона рублей. Нынешнее правление состоит из Ивана Викуловича Морозова, Ивана Кондратьевича Полякова, Степана Никифоровича Свешникова, который заведует фабриками в м. Никольском, Ивана Ивановича Ануфриева, Сергея Ионовича Бузникова, Григория Ивановича Полякова и Елисея Ивановича Полякова, который заведует Савинской фабрикой со дня ее основания.

    В 30-х годах в городе Богородске было небольшое отделение Зуевской фабрики С. В. Морозова в виде красильно-белильного заведения и раздаточной конторы, откуда отпускалась пряжа кустарям для ткачества на дому на своих станках. В начале сороковых годов Савва Васильевич отделил своего второго сына Захара Саввича, к которому в собственность и перешло богородское заведение, которое он в 1842 году перенес из Богородска в село Глухово, называемое еще Жеребчихой, где Захар Саввич приобрел 180 десятин земли от помещиков Глухова и Жеребцова.

    Постепенно расширяя дело, Захар Саввич в 1847 году уже построил механическую ткацкую фабрику, позднее возникла бумагопрядильная фабрика, а в 1855 году Захар Саввич утверждает паевое товарищество «Компания Богородско-Глуховской мануфактуры». После смерти Захара Саввича всеми делами заведовали его сыновья Андрей и Иван Захаровичи, при которых дело было расширено в значительных размерах: они не только расширили существующие прядильную и ткацкую фабрики, но выстроили в 1870 году красильную и набивную в родовом гнезде Морозовых в селе Зуеве, а после смерти Андрея Захаровича при помощи своих сыновей, Давида и Арсения, Иван Захарович выстроил в 1876 году плисорезную и ткацкую фабрики в деревне Кузнецах, недалеко от Орехово-Зуева. Последние предприятия в 90-х годах были переведены на главную фабрику в Глухово, а земля с постройками в начале этого 1915 года была продана товариществу Зуевской мануфактуры Н. И. Зимина.

    После смерти Ивана Захаровича в 1888 году директорами мануфактуры становятся его два сына, Давид и Арсений Ивановичи, и племянники, Константин и Евстафий Васильевичи. Давид Иванович заведовал коммерческой, а Арсений Иванович хозяйственной частями мануфактуры, что в настоящее время делают их сыновья: Николай Давидович, Петр и Сергей Арсениевичи, которые так же, как и их родители, предприимчивы и энергичны. В 1890 году мануфактура имела 100 000 прядильных веретен и 2 100 механических ткацких станков. Годовая производительность была около 15 миллионов рублей при 8 000 рабочих на фабриках и около 1 700 человек около нее по деревням (кустари-ткачи). Летом на торфяных болотах занято еще 2 300 человек. Основной капитал был только 750 000 рублей, но запасный и другие — более 4 миллионов рублей. Вот это и побудило Давида и Арсения Ивановичей увеличить основной капитал до б миллионов рублей, но так как им не хватало 1 250 000 рублей, то ими был приглашен Кноп, который на эту сумму и купил новые паи. Таким образом, Кноп достиг своей заветной мечты быть пайщиком и морозовских фабрик, откуда он ушел только три года тому назад. До 1911 года мануфактура работала более или менее тяжелый товар, а также ткани для крестьянского населения, а с приглашением в этом году для заведования ткацкими фабриками бывшего заведующего на фабрике Саввы Морозова, Григория Ивановича Тусева, Богородско-Глуховская мануфактура начала вырабатывать и для городского населения очень изящные ткани, которые вполне конкурируют с подобными заграничными. Этому, несомненно, в большой мере помогло преобразование красильного отделения мануфактуры, которым заведует при непосредственном сотрудничестве А. А. Смирнова и Б. А. Розенталя второй сын Арсения Ивановича, Сергей Арсеньевич. Последний состоит председателем совета при Богородском реальном училище, а его брат Петр — председателем совета при Московском ткацком училище. Здесь нельзя не отметить, что многолетними и плодотворными сотрудниками Морозовых до прошлого года были: Т. М. Власов как главный бухгалтер и доверенный О. А. Детинов как управляющий фабриками более 50 лет.

    Ныне мануфактуру составляют следующие отделения: 1) бумагопрядильная с 128 813 прядильных и 47 190 крутильных веретен, 2) ткацкая с 3 400 механическими станками, 3) отбельная, красильная, набивная и отделочная фабрики, и при них около 10 тысяч десятин собственной земли под лесом и торфом. Число рабочих около 13 000, а годовая выработка доходит до 22 миллионов рублей. При фабрике имеется и начальное училище высшего типа.

    Здесь уместным считаем упомянуть, что Богородско-Глуховская мануфактура по количеству крутильных веретен занимает первое место в Московском промышленном районе. Давид и Арсений Ивановичи Морозовы были первые фабриканты московского района, которые обратили внимание на ниточное производство. Ниточное производство заведено при прядильном директоре англичанине Якове Ивановиче Ратклифе, который 17 лет заведовал прядильною фабрикой. После его смерти, последовавшей 10 лет тому назад, прядильным директором становится инженер-технолог Виктор Иванович Чердынцев, который после практики на Норской мануфактуре два года провел в Англии для усовершенствования в своей специальности, а кроме того, два года провел на фабрике товарищества Соколовской мануфактуры Асафа Баранова в качестве прядильного мастера.

    Оживление промышленного движения в России вслед за окончанием Крымской войны, а с другой стороны — по случаю открытой между Москвою и Петербургом, ныне Петроградом, Николаевской железной дороги, вызвало в конце пятидесятых годов в среде московских мануфактурных промышленников потребность искать удобных местностей для постройки своих паровых хлопчатобумажных фабрик на более отдаленном радиусе от Москвы, с более дешевым топливом и рабочими людьми, чем под Москвой. В 1856–1858 годах, когда именно и было построено большинство наших мануфактурных фабрик, и поныне существующих, небольшой группой московских мануфактур промышленников и торговцев в лице С. М. Шибаева, И. В. Митюшина, В. И. Брызгалина и В. Залогина во главе с энергичным предпринимателем Н. И. Каулиным была избрана для устройства прядильных и ткацких фабрик местность около города Твери близ реки Волги, на берегу реки Тьмаки. Н. И. Каулин уже ранее имел здесь, около Рождественского монастыря, небольшую мануфактуру, также, затратив на устройство под Москвой особой андреевской фабрики почти весь свой капитал, вскоре выступил из этой компании, а его примеру последовали Шибаев и Залогин, последний потому, что задумал один в том же районе создать небольшую мануфактуру. На их место в компанию поступил от зуевских фабрик Саввы Васильевича Морозова его сын Тимофей Саввич с тем расчетом, чтобы, возможно, там и здесь расширить производство, в это время сократившееся за выделом из общей фирмы двух старших сыновей С. В. Морозова, Елисея Саввича с сыном Викулом и Захаром Саввичем с сыновьями Иваном и Давидом.

    При Тимофее Саввиче Морозове в 1859 году был утвержден устав созданного паевого товарищества, были пущены в ход не только прядильная, но и механико-ткацкая фабрики, а вскоре были выстроены белильно-красильная и отделочная фабрики, которые были обеспечены топливом из своих местных дач, величина которых в 1872 году достигала 4 561 десятины.

    В 1872 году, когда состоялся третий раздел фирмы «Саввы Морозова сын и К°», т. е. когда Тверская мануфактура по жребию перешла в собственность племянников Тимофея Саввича и внуков Саввы Васильевича, к Абраму и Давиду Абрамовичам Морозовым, как прямым наследникам после умершего их отца Абрама Саввича Морозова, — наступила, можно сказать, новая эра в дальнейшем расширении и усовершенствовании производства изделий товарищества Тверской мануфактуры.

    Во главе этой мануфактуры становится бывший помощник Тимофея Саввича Абрам Абрамович Морозов, который при содействии своего брата Давида Абрамовича и зятя Владимира Григорьевича Чибисова с неустанной энергией повел дело. За 10 лет времени его директорства, т. е. с 1872 по 1882 годы, были сильно увеличены прядильный и ткацкий отделы, а также была выстроена новая, очень большая, отделочная фабрика, и, наконец, им было приобретено для мануфактуры 32 ббб десятин леса.

    С кончиною Абрама Абрамовича, с 1883 по 1892 годы, во главе правления товарищества стояла его супруга Варвара Алексеевна, дочь известного фабриканта Алексея Хлудова и опекунша до совершеннолетия своих сыновей — Михаила, Ивана и Арсения Абрамовичей. Тверская мануфактура и в это время не перестала развиваться и усовершенствоваться; лесное имущество увеличено в количестве 20 050 десятин. Нельзя обойти молчанием и того, что Варвара Алексеевна много сделала для улучшения бытовых условий жизни фабричных рабочих и особенно много сделала для их просвещения, что, без сомнения, является результатом ее близкой дружбы с редактором-издателем «Русских ведомостей» проф. Соболевским. Здесь интересным считаем отметить, что Варварой Алексеевной сделан первый опыт назначить директором Тверской мануфактуры русского инженера. Это было сделано в 1896 году, когда во главе упомянутой мануфактуры стал известный общественный деятель и директор Никольской мануфактуры «Саввы Морозова сын и К°» инженер-механик Н. Н. Алянчиков.

    В настоящее время правление мануфактуры состоит из Варвары Алексеевны и ее сына Ивана Абрамовича Морозова, А. А. Масленникова, В. Ф. Луксинира и В. И. Рогожина. Директором-распорядителем состоит И. А. Морозов, при котором мануфактура быстро развивается, но положение рабочих не улучшается. Прядильных веретен имеется 158 512, крутильных 10 010 при 4 020 механических ткацких станках. Рабочих 14 000, а годовое производство доходит до 30 000 000 рублей.

    Ч.М. Иоксимович


    II

    С именем Морозовых связуется представление о влиянии и расцвете московской купеческой мощи. Эта семья, разделившаяся на несколько самостоятельных и ставших различными ветвей, всегда сохраняла значительное влияние и в ходе московской промышленности, и в ряде благотворительных и культурных начинаний. Диапазон культурной деятельности был чрезвычайно велик. Он захватывал и «Русские ведомости», и философское московское общество, и Художественный театр, и музей французской живописи, и клиники на Девичьем Поле. Морозовы были одной из немногих московских семей, где уже к началу девятнадцатого века насчитывалось пять поколений, одинаково активно принимавших участие и в промышленности, и в общественной деятельности. Были, конечно, проявления и упадка, но в общем эта семья сохраняла долго свое руководящее влияние.

    Основателем морозовской семьи был Савва Васильевич Морозов, начавший свою деятельность в начале XIX века, после московского пожара, когда сгорел ряд прежних московских фабрик. С этого времени, под влиянием благоприятного таможенного тарифа, начался подъем в хлопчатобумажной промышленности.

    У Саввы Васильевича было пять сыновей: Тимофей, Елисей, Захар, Абрам и Иван. О судьбе последнего известно немного, а первые четыре явились сами или через своих сыновей создателями четырех главных морозовских мануфактур и родоначальниками четырех главных ветвей морозовского рода. Тимофей был во главе Никольской мануфактуры; Елисей и его сын Викула — мануфактуры Викулы Морозова; Захар — Богородской-Глуховской, а Абрам — Тверской. Все эти мануфактуры в дальнейшем жили своей отдельной жизнью, и никакого «Морозовского треста» не существовало.

    Тимофей Саввич был основателем одной из первых морозовских мануфактур — Никольской, которая была первой русской хлопчатобумажной фабрикой, оборудованной конторой Л. И. Кноп. Акционерную форму она приняла сравнительно поздно, в 1873 году, и получила название: «Товарищество Никольской мануфактуры Саввы Морозова сын и К°». Это была полная мануфактура, то есть покупавшая хлопок и продававшая готовый товар, зачастую из своих складов, непосредственно потребителям. Работали так называемый бельевой и одежный товар, и изделия ее славились по всей России и за рубежом — в Азии и на Востоке.

    Тимофей Саввич тратил немало средств на разные культурные начинания, в частности на издательство, которое он осуществил с помощью своего зятя, профессора Г. Ф. Карпова.

    Жена Тимофея Саввича, Мария Федоровна, после его смерти была и главою фирмы, и главою многочисленной семьи. Я ее хорошо помню — мы были пайщиками Никольской мануфактуры.

    Это была женщина очень властная, с ясным умом, большим житейским тактом и самостоятельными взглядами. Подлинная глава семьи.

    У Тимофея Саввича было два сына и три дочери, — Савва и Сергеи Тимофеевичи, Анна, Юлия и Александра Тимофеевны. О Савве Тимофеевиче я скажу в дальнейшем отдельно. Сергеи Тимофеевич дожил до глубокой старости и умер сравнительно недавно в эмиграции. Он был женат на О. В. Кривошеиной, сестре известного государственного деятеля. Сергею Тимофеевичу принадлежит честь создания в Москве Кустарного музея в Леонтьевском переулке. Он много содействовал развитию кустарного искусства.

    Савва Тимофеевич был женат на бывшей работнице Никольской мануфактуры, где она, в свое время, была «присучальщицей». Сначала она вышла замуж за одного из фабрикантов из семьи Зиминых, овдовела, и потом на ней женился Савва Тимофеевич. Я ее помню уже немолодой, но еще очень интересной женщиной, весьма авторитетной и скорее надменной. Она была своего рода русским самородком, и кто не знал ее прошлого, никогда не сказал бы, что она стояла за фабричным станком. Мне доводилось с ней встречаться по городским благотворительным делам. Помню один комитет, где она с большим искусством председательствовала. После смерти мужа она третий раз вышла замуж за бывшего московского градоначальника А. А. Рейнбота. Как известно, против него было возбуждено уголовное дело, что нанесло большой удар ее самолюбию. От брака с Саввой Тимофеевичем у нее было четверо детей: Мария и Елена, Тимофей и Савва Саввичи. Мария Саввишна была замужем за И. О. Курлюковым (из семьи «бриллиантщиков»), но скоро с ним разошлась; занималась благотворительностью, была очень добрая, но какая-то странная, видимо, не совсем нормальная, любила выступать на благотворительных вечерах в балетных танцах. Коронным номером ее была «русская», поставленная ей, как многим другим московским любительницам, балериной Е.В. Гельцер, которая сама, исполняя ее, пользовалась огромным успехом. У Марии Саввишны это дело не ладилось, над ней добродушно подсмеивались и называли «Марья Саввишна, Вчерашна Давишна». Все это было уже после смерти ее отца.

    Савва Тимофеевич в течение ряда лет был во главе Никольской мануфактуры и хорошо знал фабрично-заводское дело. Кроме того, он много занимался и промышленно-общественной деятельностью. Мне уже приходилось говорить о его выступлениях как председателя Нижегородского ярмарочного биржевого комитета. Там его очень ценили и любили. Мне пришлось вступить в состав этого комитета лет через пятнадцать после его ухода, но о нем всегда говорили и вспоминали.

    Савва Тимофеевич был человек разносторонний и многим интересовался. Он сыграл большую роль в жизни Художественного театра. Вот как о нем вспоминает Станиславский: «Несмотря на художественный успех театра, материальная сторона его шла неудовлетворительно. Дефицит рос с каждым месяцем. Приходилось собирать пайщиков дела для того, чтобы просить их повторять свои взносы. К сожалению, большинству это оказалось не по средствам…

    …Но и на этот раз добрая судьба позаботилась о нас, заблаговременно заготовив нам спасителя.

    …Еще в первый год существования театра на один из спектаклей «Федора» случайно заехал Савва Тимофеевич Морозов. Этому замечательному человеку суждено было сыграть в нашем театре важную и прекрасную роль мецената, умеющего не только приносить материальные жертвы, но и служить искусству со всей преданностью, без самолюбия, без ложной амбиции и личной выгоды. С. Т. Морозов просмотрел спектакль и решил, что нашему театру надо помочь. И вот теперь этому представился случай.

    Неожиданно для всех он приехал на описываемое заседание и предложил пайщикам продать ему все паи. Соглашение состоялось, и с того времени фактическими владельцами дела стали только три лица: С. Т. Морозов, Вл. Ив. Немирович-Данченко и я. Морозов финансировал театр и взял на себя всю хозяйственную часть. Он вникал во все подробности дела и отдавал ему все свободное время… Савва Тимофеевич был трогателен своей бескорыстной преданностью искусству и желанием посильно помогать общему делу…» Не менее положительную характеристику дает хорошо его знавший Вл. Ив. Немирович-Данченко в своих воспоминаниях «Из прошлого Москвы»: «Среди московских купеческих фамилий, — пишет он, — династия Морозовых была самая выдающаяся. Савва Тимофеевич был ее представителем. Большой энергии и большой воли. Не преувеличивая, говорил о себе: если кто станет на моей дороге, перейду и не сморгну. Держал себя чрезвычайно независимо… Знал вкус и цену простоте, которая дороже роскоши.:. Силу капитализма понимал в широком государственном масштабе».

    В свое время в Москве очень много говорили об участии С.Т. Морозова в революционном движении, приведшем, в конце концов, Савву Тимофеевича к самоубийству. Немирович-Данченко дает по этому поводу любопытные подробности: «Человеческая природа не выносит двух равносильных противоположных страстей. Купец не смеет увлекаться. Он должен быть верен своей стихии, стихии выдержки и расчета. Измена неминуемо поведет к трагическому конфликту, а Савва Морозов мог страстно увлекаться. До влюбленности. Не женщиной, — это у него большой роли не играло, а личностью, идеей, общественностью. Он с увлечением отдавался роли представителя московского купечества, придавая этой роли широкое общественное значение. Года два увлекался мною, потом Станиславским. Увлекаясь, отдавал свою сильную волю в полное распоряжение того, кем он был увлечен; когда говорил, то его быстрые глаза точно искали одобрения, сверкали беспощадностью, сознанием капиталистической мощи и влюбленным желанием угодить предмету его настоящего увлечения.

    Кто бы поверил, что Савва Морозов с волнением проникался революционным значением Росмерсхольма…

    Но самым громадным, всепоглощающим увлечением его был Максим Горький и, в дальнейшем, — революционное движение…» На революционное движение он давал значительные суммы. Когда же в 1905 году разразилась первая революция и потом резкая реакция, — что-то произошло в его психике, и он застрелился. Это случилось в Ницце.

    Вдова привезла в Москву, для похорон, закрытый металлический гроб. Московские болтуны пустили слух, что в гробу был не Савва Морозов. Жадные до всего таинственного люди подхватили, и по Москве много-много лет ходила легенда, что Морозов жив и скрывается где-то в глубине России…

    Легенда, действительно, по Москве ходила, но сомнений, что в Москву было перевезено и похоронено тело С. Т. Морозова, не было. Тело его из Ниццы привезла не вдова, а специально посланный его семьей племянник Карпов. Он сам мне рассказывал, как выполнил эту миссию, и у него никаких сомнений не было.

    Другая ветвь морозовской семьи была «Викулычи». Им принадлежала другая мануфактура в том же местечке Никольском, под названием «Т-во Викулы Морозова сыновей».

    Викула Елисеевич был сын Елисея Саввича и отец многочисленного семейства. Все они были старообрядцы, «беспоповцы», кажется, поморского согласия, очень твердые в старой вере. Все были с большими черными бородами, не курили и ели непременно своей собственной ложкой. Самый известный из них — Алексей Викулович, у которого была на редкость полная и прекрасно подобранная коллекция русского фарфора. В Москве эту коллекцию знали мало, так как владелец не очень любил ее показывать. Было у него и хорошее собрание русских портретов, но мне не пришлось его видеть.

    Из братьев я знал еще Елисея Викуловича, который, как помнится, ничем особенным не отличался. Зато одна из сестер получила большую известность: она была замужем за мебельным фабрикантом Шмидтом и мать известного революционера, покончившего с собой в московской тюрьме, после декабрьского восстания 1905 года.

    Другая была замужем за крупным ткацким фабрикантом, В. А. Горбуновым, который был тоже «беспоповец». Я помню, что на его похоронах церковная служба продолжалась более шести часов кряду.

    Старообрядческой была и третья ветвь: Морозовых Богородско-Глуховских. Богородско-Глуховская мануфактура была одной из старейших русских акционерных компаний, основанная в 1855 году Иваном Захаровичем, внуком Саввы Васильевича. У него было два сына, Давыд и Арсений Ивановичи. Первого я не помню, он давно уже умер, а Арсения Ивановича помню хорошо. Он был одним из главных персонажей старообрядчества (рогожского согласия) и пользовался и среди них, и в промышленных кругах весьма большим уважением. У него было два сына, Петр и Сергей Арсеньевичи, и дочь, Глафира Арсеньевна Расторгуева (ее муж был Николай Петрович, из семьи Расторгуевых — рыбников).

    Оба брата, Арсений и Давыд Ивановичи, покровительствовали литературе, и некоторые журналы — «Голос Москвы», «Русское дело» и «Русское обозрение» — издавались в значительной степени на их средства.

    У Давыда Ивановича было также два сына и дочь, — Николай и Иван Давыдовичи и Ольга Давыдовна, по мужу Царская. Николай Давыдович был женат на Елене Владимировне, урожденной Чибисовой и дочери Ольги Абрамовны из семьи «тверских» Морозовых. Детей у них не было.

    Николай Давыдович был одной из самых примечательных фигур на московском торгово-промышленном горизонте. Он долгое время стоял во главе дела, принадлежавшего их семье, и поставил Богородицко-Глуховскую мануфактуру на большую высоту. Это была одна из лучших, по своему техническому оборудованию, фабрик по всей Европе. Работала она, как и все фабрики Морозовых, бельевой и одежный товар, и некоторые «артикулы» пользовались большой и заслуженной славой. Николай Давыдович долго жил в Англии, хорошо знал английскую хлопчатобумажную промышленность и даже состоял членом английских профессиональных организаций. Николай Давыдович принимал участие в работе биржевого комитета, хотя и не любил занимать официально какие-либо должности. Но он был своего рода душою дела, к голосу его прислушивались и с мнением его считались. Он вел суровую борьбу против отдельных попыток всякого рода злоупотреблении и бесчестностей в торгово-промышленном обиходе: неплатежей, невыполнения обязательств по контрактам, нарушения данного слова и пр. В этих случаях он был беспощаден к правонарушителю и своей горячностью и страстностью всегда умел заставить большинство следовать за ним.

    Он был моим соседом по имению: он купил у Белосельских-Белозерских их подмосковное имение, где построил прекрасный дом в стиле английского замка. Имение это было в десяти верстах от нашего, и мы часто ездили в Москву одним и тем же поездом. С этого началось наше знакомство, перешедшее потом в дружбу. В дальнейшем, на бирже, мы много вместе работали.

    Брат его, Иван Давыдович, занимался сначала больше общественной деятельностью, и мы тоже с ним немало, встречались. Он был и гласным думы, и у почетным мировым судьей, и принимал участие в городских благотворительных комитетах, например, по Вербному базару и Дню белой ромашки. Женат был он первым браком на Ксении Александровне Найденовой. Они были радушными и хлебосольными хозяевами, и я не раз у них бывал. Обычно играли мы у них в карты, в любимую когда-то в Москве игру, — преферанс. Постоянная партия была: братья Н. Д. и И. Д. Морозовы, И. М. Любимов и я. Играли, надо сказать, очень крупно.

    Последней ветвью морозовской «династии» были «Абрамовичи», или «тверские». Родоначальником этой группы был Абрам Саввич, основатель Тверской мануфактуры, женатый на Дарье Давыдовне Широковой, родная сестра которой, Пелагея Давыдовна, была замужем за Герасимом Ивановичем Хлудовым. Его сын, Абрам Абрамович, был женат на Варваре Алексеевне Хлудовой, дочери Алексея Ивановича Хлудова, т. е., иначе говоря, на своей двоюродной племяннице. У них было три сына: Арсений, Михаил и Иван Абрамовичи.

    У другого сына Абрама Саввича, Давыда Абрамовича, был сын, Николай Давыдович, ничем себя не проявивший и умерший сравнительно рано, и три дочери: Серафима Давыдовна Красильщикова, Маргарита Давыдовна Карпова и Антонида Давыдовна Алексеева. О Серафиме Давыдовне придется мне говорить в связи с семьей Красильщиковых.

    В этой ветви морозовского семейства особенно известными были женщины, — не урожденные Морозовы, а морозовские жены. Варвара Алексеевна, урожденная Хлудова, и Маргарита Кирилловна, урожденная Мамонтова, сыграли обе огромную роль не только в московской, но и в общерусской культурной жизни. Варвару Алексеевну Боборыкин описал в своем «Китай-городе». Но оригинал был гораздо примечательнее копии. Верно у Боборыкина лишь то, что ее деятельность широко развернулась после смерти ее первого мужа, А. А. Морозова. Вторым ее мужем был профессор В. М. Соболевский, руководитель газеты «Русские ведомости».

    По каким-то завещательным затруднениям она не могла за него выйти замуж официально, и ее дети от Соболевского, Глеб и Наталья, носили фамилию Морозовых. Глеб Васильевич был женат на Марине Александровне Найденовой. Варвара Алексеевна была — «классический тип прогрессивной московской благотворительницы». Не было начинаний, на которые она не откликалась бы. Но в ее активности была особая черта, являвшаяся, конечно, следствием ее близости к «Русским ведомостям», и в этом вопросе она представляла некоторое исключение среди других деятелей из московского купечества. Одним из ее главных созданий были так называемые Пречистенские курсы для рабочих, которые действительно были таковыми и, с течением времени, стали значительным центром для просвещения московских рабочих масс. Моя сестра, Надежда Афанасьевна, почти со времени их возникновения была одной из деятельных сотрудниц Варвары Алексеевны в этом деле, в связи с чем и я, соприкасаясь с этим начинанием, был в общении с Варварой Алексеевной и сохраняю благоговейную память о ее бескорыстной и энергичной работе.

    Беспристрастия ради, я приведу один отзыв, который дает о ней Вл. Немирович-Данченко в своей книге «Из прошлого»: «Это была очень либеральная благотворительница. Тип в своем роде замечательный. Красивая женщина, богатая фабрикантша, держала себя скромно, нигде не щеголяла своими деньгами, была близка с профессором, главным редактором популярнейшей в России газеты, может быть, даже строила всю свою жизнь во вкусе благородного сдержанного тона этой газеты. Поддержка женских курсов, студенчества, библиотек, — здесь всегда можно было встретить имя Варвары Алексеевны Морозовой. Казалось бы, кому же и откликнуться на наши театральные мечты, как не ей. И я, и Алексеев были с ней, конечно, знакомы и раньше. Уверен, что обоих нас она знала с хорошей стороны.

    Когда мы робко, точно конфузясь своих идей, докладывали ей о наших планах, в ее глазах был почтительно-внимательный холод, так что весь наш пыл быстро замерзал, и все хорошие слова застывали на языке. Мы чувствовали, что чем сильнее мы ее убеждаем, тем меньше она нам верит, тем больше мы становимся похожими на людей, которые пришли вовлечь богатую женщину в невыгодную сделку. Она с холодной, любезной улыбкой отказала…» Сын Варвары Алексеевны, Михаил Абрамович, был известен в Москве под именем «Джентльмен». Этим именем он был обязан тому, что с него, как говорится, списал героя своей известной пьесы того же наименования А. И. Сумбатов-Южин. Эта пьеса очень хорошо шла в Московском Малом театре и в начале девятисотых годов, и в новой постановке, незадолго перед войной 1914 года.

    Вся Москва ее пересмотрела, и о герое много говорили, хотя, в сущности, сам по себе он этого, может быть, и не заслуживал. Был он человеком образованным, не без дарований, даже писал (под псевдонимом М. Юрьев), но больше всего знали его в Москве, помимо сумбатовской пьесы, еще по сказочному даже для Москвы карточному проигрышу: в одну ночь в Английском клубе он проиграл известному табачному фабриканту и балетоману, М. Н. Бостанжогло, более миллиона рублей.

    Жена его, Маргарита Кирилловна, была также очень известна в Москве, но совсем в иной области. В ее доме, при ее содействии и участии, устраивались религиозно-философские собрания, и устраивались они московскими философами, начиная с князя Сергея Николаевича Трубецкого. Мне удалось, по протекции, раза два или три присутствовать на этих чрезвычайно интересных собраниях, являвшихся одной из значительных достопримечательностей. Протекцией моей был Семен Владимирович Лурье, принадлежавший к промышленному миру, но исключительно грамотный в вопросах как экономики, так и философии. Он был очень близок к делу устройства этих собраний.

    М. К. Морозова тоже была выведена в театральной пьесе, в «Цели жизни» Вл. Немировича-Данченко, — в карикатурном, но не слишком злом виде. О ней и о собраниях в ее доме немало писал в своих воспоминаниях за последнее время Степун. К его мемуарам мне еще придется вернуться: у меня впечатление, что автор «Николая Переслегина» не очень хорошо знал Москву.

    Семьей Морозовых было создано много благотворительных учреждений, в частности университетские клиники. Самым значительным был институт для лечения раковых опухолей при Московском университете. Про эту клинику Рябушинский говорил, что она представляла собой целый город. Далее были университетские психиатрические клиники, детская больница имени В. Е. Морозова, Городской родильный дом имени С. Т. Морозова, богадельня имени Д. А. Морозова. В. А. Морозовой было устроено ее имени начальное ремесленное училище, и С. Т. Морозовым — упомянутый уже мною музей кустарных изделий. Наконец, Морозовыми был сооружен прядильно-ткацкий корпус при Московском техническом училище и организована соответствующая кафедра по текстильному делу.

    П. Бурышкин


    Рябушинские

    I

    По данным Димитриевской приходской церкви Ребушинской слободы (в 3 верстах от Боровска) значится, что в 1786 году 1 ноября у служителя Якова Денисова родился сын Михаил. Крещен того же числа, восприемники были: боровский мещанин Матвей Евтеев и Ребушинской слободы служительская жена Евфимия Ермолаева.

    Из того же источника видно, что семья Якова Денисова в 1789 году состояла из следующих лиц:

    Денис Кондратьев

    76 лет

    (родился в 1713 году)

    Яков Денисов (сын его)

    56»

    1733

    Евдокия Евтеева (жена Якова)

    44»

    1745

    Агафья (дети их)

    19»

    1770

    Василий»

    17»

    1772

    Домника»

    13»

    1776

    Иван»

    10»

    1779

    Артемий»

    «

    1784

    Мария»

    «

    1785

    Михаил»

    «

    1786

    По записи П. М. Рябушинского известно, что дед его Яков Денисов был по прозванию Стекольщиков, по занятию резчик по дереву. Фамилия Стекольщиковых и до настоящего времени сохранилась в слободе Ребушинской, и все ее представители происходят от двух старших сыновей Якова Денисова.

    Из прозвания «Стекольщиковым» служителя Якова Денисова, бывшего резчиком по дереву, видно, что отец его, служитель Денис Кондратьев, был стекольщиком и этим ремеслом служил Пафнутиевскому монастырю.

    Денису Кондратьеву, родившемуся в 1713 году, пришлось в течение своей долгой жизни испытать все последствия тех перемен, которые совершались в отношениях монастыря к служительской слободе, под влиянием распоряжений правительства, клонившихся к отнятию земельной собственности у монастырей.

    Денис Кондратьев застал еще время, когда монастырь содержал за свой счет служителей; ему пришлось и приспособляться в течение долгого переходного времени к новым условиям, когда нужно было, служа монастырю, платить оброк в Коллегию экономии и, наконец, совершенно отделиться от монастыря и, получив земельный надел, обратиться в «экономического» крестьянина.

    Малый надел в Ребушинской слободе не мог давать достаточно средств для содержания большой семьи, и резьба по дереву являлась подсобным промыслом, по-видимому, связанным с временными нуждами монастыря в такого рода мастерах, так как в дальнейшем этот промысел не сохранился в фамилии Стекольщиковых.

    Кроме ремесла, подсобным промыслом являлась торговля, так как имеются сведения, что жена Якова Денисова занималась скупкою чулок по деревням и перепродавала их в Боровске.

    С 1798 года младшие сыновья Якова Денисова — Артемий и Михаил — не значатся более в приходских книгах, из чего можно заключить, что с этого года они были отданы в ученье, а старшие Василий и Иван остались при отце, продолжая заниматься резьбой по дереву.

    Артемию было 14 лет, а Михаилу 12 лет, когда они были отданы мальчиками в торговлю, но куда были они помещены, точных сведений не имеется. Известно только, что Артемий совместно с братом с 1802 года платит третью гильдию и занимается самостоятельно торговлей в ветошном ряду, как значится в капитальных книгах Архива купеческой управы.

    Ко времени шестой ревизии Артемий Яковлевич был женат, а Михаил Яковлевич оставался холостым и вел самостоятельную торговлю в холщовом ряду.

    Закон того времени гильдейским сбором заменял все ранее бывшие промысловые сборы, и сбор этот составлял 1 % с объявленного капитала, который никакой проверке не подлежал. С 1785 года размер гильдейского капитала для первой гильдии был 10–50 тысяч рублей, для второй — 5-10 тысяч рублей и для третьей 1–5 тысяч рублей. В 1807 году размер объявляемых капиталов был повышен для первой гильдии от 50 тысяч рублей, для второй от 20 тысяч и для третьей от 8 тысяч.

    В ревизских сказках, относящихся к 1811 году, значится: «В Барашской слободе, сентября 27 дня. — Третьей гильдии купец Михаила Яковлев 24 лет. Прибыл в 1802 году июня 18 дня, Калужской губернии, Боровского уезда, Атепцовской волости, Ребушинской слободы, из экономических крестьян; жительствует в Пятницкой части церкви Черниговской у пономаря Ивана Михайлова. У него Михаила жена Афимья Степанова 18 лет».

    Женился Михаил Яковлевич на Евфимии Степановне Скворцовой. Степан Юлианович Скворцов, крестьянин деревни Шевлино, вел значительное кожевенное дело. У него были собственный завод и в Москве торговля, которой, по-видимому, заведовал старший сын Егор Степанович. У последнего был дом в Кожевниках, где и до сих пор владеют г. Скворцовы домами; состоял он тоже сначала в третьей гильдии, а с 1833 года в первой гильдии.

    У Степана Юлиановича, кроме сына Егора, было еще три сына: Андрей, Михаил и Василий, которые в 1808 году были записаны в третью гильдию. Кроме четырех сыновей, была дочь Евфимия, за которую посватался Михаил Яковлевич.

    Как мы знаем по ревизским сказкам, поселились молодые в Голутвине, и в этом районе в дальнейшем будущем развивалась деятельность Михаила Яковлевича, подобно тому, как Скворцовы обосновались неподалеку от него в Кожевниках.

    К Барашской слободе, к которой приписаны были оба брата Яковлевы, они никакого отношения не имели. В то время и самой Барашской слободы уже не существовало, она вошла в состав города, и воспоминание о ней сохранилось только в названии Барашевского переулка да церквей Воскресения и Вознесения на Барашах. Прежние слободские управления были уже упразднены и заменены домом Московского градского общества, где для удобства регистрации продолжались записи по слободам. Этот порядок регистрации купечества и до сих пор ведется в купеческой управе.

    Какого рода торговлей занимался Михаил Яковлевич, сведений почти не сохранилось, но действующий в то время закон 1785 года (ст. 116) определял его права так: «Третьей гильдии не только дозволяется, но и поощряется производить мелочной торг по городу и по уезду, продавать мелочной товар в городе и округе, возить его водой и сухим путем по селам, селениям и сельским торжкам и на торжках этих продавать, выменивать и покупать потребное для мелочного торгу оптом или в розницу, в городе или в округе».

    «Третьей гильдии не запрещается иметь станы, производить рукоделия, иметь и содержать малые речные суда, иметь трактиры, герберги, торговые бани и постоялые дворы для приезжих и прохожих людей» (ст. 117 и 118).

    «Третьей гильдии запрещается ездить в карете и впрягать зимою и летом более одной лошади» (ст. 119).

    Две лошади дозволялось запрягать только купцам первой и второй гильдии, причем для первой экипажем могла служить карета, а для второй коляска.

    В этих торговых рамках несомненно заключалась деятельность Михаила Яковлевича. В капитальных книгах купеческого дома градского общества сохранились следующие сведения. В 1810 году оба брата живут вместе, и Артемий торгует в ветошном ряду, а Михаил в холщовом. В 1811 году место торга Михаила Яковлевича не меняется, а старший брат имеет ветошную лавку на Неглинной.

    Удачны или неудачны были первые шаги их самостоятельной торговой деятельности, но наступивший 1812 год не мог не отозваться неблагоприятно на торговых делах. Ожидание неприятеля к стенам Москвы, бегство населения из города, наконец, пожары, испепелившие большую часть столицы, — все это надолго надорвало силы московского купечества.

    Михаил Яковлевич с семьей, во время занятия Москвы неприятелем, переехал в село Кимры, Тверской губернии, и по семейным преданиям, принялся там за скупку обуви, но эта торговая операция, по-видимому, не была удачна, так как в дальнейшей своей торговой деятельности он обувью никогда не занимался. С 1814 года он перестал вносить гильдейский сбор и приписался в московские мещане, так же как и брат его Артемий Яковлевич.

    Возвратившись из Тверской губернии, он в июне 1813 года подал в дом Московского градского общества следующее прошение: «Состою я в московском по третьей гильдии купечестве в Барашской слободе, и с объявленного мною капитала все государственные подати по 1813 год, кроме пожертвования по общественному приговору девяноста рублей, плачены были безнедоимочно. Настоящий же 1813 год, равно и на будущее время, по претерпенному мною от нашествия в Москву неприятельских войск разорению, процентных денег платить нахожу себя не в состоянии, почему дом градского общества покорнейше прошу по неимению мною купеческого капитала перечислить в здешнее мещанство».


    Это прошение Михаила Яковлева было принято и постановлено навести справки, нет ли у просителя дома или другого имущества для взыскания невнесенного пожертвования на нужды войны.

    Дальнейших сведений в купеческом архиве о Михаиле Яковлеве не имеется в течение десяти лет, и только в деле о принятии его в 1824 году в московское купечество приведена справка магистрата о разрешении ему в 1820 году именоваться Ребушинским. Ту же фамилию в 1827 году разрешено носить второй гильдии купцу Артемию Яковлеву. С течением времени данная фамилия изменилась в «Рябушинский», как в официальных документах, так и в подписях ее носителей, но Михаил Яковлевич до конца своей жизни подписывался: Ребушинской.

    Об этом десятилетии имеются только следующие сведения, записанные П. М. Рябушинским по семейным воспоминаниям: Михаил Яковлевич служил у Сорокованова, который ему, как своему приказчику, передал за старостью лет торговлю с тем, чтобы он выплачивал ему годами, что и было выполнено. Жила семья Рябушинских в приходе святого Ипатия в Ипатьевском переулке в доме Мещанинова, и в этом доме родились все дети Михаила Яковлевича.

    Эти сведения показывают, что Михаил Яковлевич вскоре по переходе в мещанство поселился в Ипатьевском переулке и, по данным Архива купеческой управы, оставался жить в том же доме до 1830 года, когда переехал в свой дом в Николо-Голутвинском приходе.

    Михаил Яковлевич имел трех сыновей и двух дочерей, которые родились в следующих годах: Пелагея в 1815 году, Иван — 1818 году, Павел — в 1820 году, Анна — в 1824 году, Василий — в 1826 году.

    Все эти годы он жил в Китай-городе, в центре московской торговой деятельности, очевидно, для того, чтобы быть ближе к делу, которое вел, чтобы тратить менее времени и сил на проходы между своей квартирой и лавкой Сорокованова в Гостином дворе.

    Михаил Петрович Сорокованов начал торговать в холщовом ряду после нашествия французов, хотя, как видно из данных Архива старых дел, свою лавку он купил в 1802 году у Маркела Демидова Мещанинова, в доме которого позднее поселился М. Я. Рябушинский. Купив лавку, он сам в ней не торговал, так как до 1811 года он в капитальных книгах третьей гильдии московского купечества по Семеновской слободе значится торгующим хлебом в собственном доме в приходе Богоявления, что на Елохове.

    М.П. Сорокованов был 61 года, когда начал торговать в холщовом ряду. У него было в то время пять сыновей в возрасте от 37 до 17 лет, но, по-видимому, они, кроме второго, Федора Михайловича, все были мало способны к торговле, так как после смерти отца сыновья, оставшиеся в живых, перешли в мещанство, а младший записался в цех. Лавка же в холщовом ряду продана была в 1844 году М. Я. Рябушинскому. Единственный способный к торговле Ф. М. Сорокованов, отделившись от отца в 1825 году, занялся торговлей лесом и скончался в 1840 году купцом второй гильдии.

    Ненахождение в своей семье помощников в новом роде торговли, предпринятом М. П. Сороковановым, побудило его, по всем вероятиям, нанять себе в приказчики М. Я. Рябушинского, который еще до нашествия французов торговал в холщовом ряду.

    «В старые времена, — говорит Пыляев, — общая картина московских рядов и Гостиного двора представляла самую кипучую деятельность. Ночью вся эта часть, запертая со всех сторон, представляла какой-то необъятный сундук с разными ценностями, охраняемый злыми рядскими собаками на блоках да сторожами. Но лишь только на небе занималась заря и вставало солнце, как вся эта безлюдная и безмолвная местность вдруг растворялась тысячами лавок, закипала жизнью и движением. Длинной вереницей тянулись к рядам тяжело нагруженные возы от Урала, Крыма и Кавказа, куда глаз ни заглянет — всюду движение и кипучая деятельность: здесь разгружают, там накладывают возы; тюки, короба, мешки, ящики, бочки — все это живой рукой растаскивается в лавки, в подвалы, амбары и палатки или накладывается на возы. Длинные, извилистые полутемные ряды построены без плана и толку, в них без путеводителя непривычному не пройти; все эти ряды сохраняли и вмещали в себя товары ценою на миллионы рублей».

    «Площадь, занятая теперь Верхними рядами, — по описанию Пыляева, — разделялась в то время на три отделения. Первое отделение, против Красной площади пространство от Никольской улицы до Ильинской, в длину заключало в себе восемь линий, имеющих свои названия по роду товаров. Каждая линия торговых рядов первого отделения имела восемь названий: Ножевая, Овощная, Шапочная, Суконная Большая, Суконная Малая, Скорняжная, Серебряная и Большая Ветошная, или Покромная; линия Ножевая имела ряды: Новый Овощной и Седельный; линия Шапочная имела четыре ряда: Колокольный, Холщовый, Кафтанный и Шапочный; Большая Суконная — четыре ряда: Железный, Лопатный, Малый Золотокружевной и Смоленский Суконный; линия Суконная Малая — пять рядов: Сундучный, знаменитый своими пирожками и квасом, Нитяной, Малый Крашенинный, Большой Золотокружевной, Затрапезный и Московский Суконный, поперек этой линии шел Большой ряд Крашенинный; линия Скорняжная делилась на Бумажный, Епанечный, Скорняжный и Шелковый ряды; линия Серебряная на Иконный, Женский Кружевной, Малый Ветошный и Серебряный. Линия Большая Ветошная на Перинный ряд, затем Большой Ветошный и Сольный, лицом на Ильинку — Панский ряд».

    Этот мир постоянного движения, борьбы за существование в самых разнообразных областях труда, соединенных чуть не под одну крышу, этот мир, постоянно сменяющегося состава его, в зависимости от торгового таланта и создавшихся в нем навыков, тянул к себе Михаила Яковлевича Рябушинского, уже ранее окунувшегося в его интересы. Чтобы работать здесь интенсивно, необходимо не терять времени бесполезно для дела, будет ли оно свое или чужое. Эти соображения и определили продолжительное проживание Рябушинского в Ипатьевском переулке.

    Говорят, что у человечества имеются три цели, руководящих жизнью: или власть, или слава, или деньги. У М. Я. Рябушинского ни одна из этих целей не руководила жизнью. Он не искал власти, а только пользовался ею в семье, как орудием для совершенствования выполняемого дела; он не искал славы и даже прятал от посторонних глаз блестящие результаты своей упорной многолетней работы; он не искал денег, так как, создавая своим делом крупный по тому времени капитал, он не пользовался им для своих личных и семейных потребностей.

    Михаил Яковлевич принадлежал к небольшому пока слою людей, для которых не власть, слава и деньги являются целью жизни, а дело, которое они взялись вести. Он принадлежал к тому типу людей, который в Западной Европе создал буржуазию. У нас, как в стране еще малокультурной, обладающей меньшим числом творческих сил в области материального блага, этот тип наиболее часто встречается в деревне в виде «хозяйственного мужика», у которого все помыслы, все семейные, общественные отношения подчинены, по выражения Гл. Успенского, «власти земли», т. е. интересам того земледельческого дела, которым поглощен хозяйственный мужик.

    Таким «хозяйственным мужиком» был и М. Я. Рябушинский в области торговли.

    Всю свою долгую жизнь, не меняя того образа жизни, какой создался в начале XIX века, он направлял все нараставшее богатство на дальнейшее развитие дела. От торговли холщовым товаром он перешел постепенно к торговле и бумажным, который входил все более и более в моду у потребителя, и шерстяным. Торгуя сперва в арендованных лавках, он затем покупает их у наследников Сорокованова и Нечаева. Скупая сперва товар у крестьян и мастеров, он затем сам начинает раздавать кустарям материал и им заказывать желательный товар. В 1846 году он заводит свою небольшую фабрику в Москве. В последние же годы своей жизни, когда его сыновья Павел и Василий стали взрослыми и оказались дельными работниками в его деле, он заводит фабрики шерстяных и хлопчатобумажных тканей в Медынском и Малоярославском уездах Калужской губернии.

    Создавая свое дело, Михаилу Яковлевичу приходилось почти все время работать одному. Сперва дети были малы, а затем он долго не доверял их деловитости и привязанности к созданному им делу. Он доверял только своей жене Евфимии Степановне, отличавшейся своею добротой и хозяйственной заботливостью о семье; ей он завещал все свое дело, но она скончалась ранее мужа.

    К детям он относился сурово. Само собою разумеется, что он требовал от них с ранних лет посильной помощи в лавке, но и к способам использования ими своего досуга он относился ревниво. Так, например, услышав раз где-то в доме раздающиеся звуки скрипки, он разыскал на чердаке второго сына Павла с инструментом в руках. Бедная скрипка поплатилась жизнью, так как была разбита о стропила крыши, а сын после этого не смел и думать о продолжении своих тайных от отца уроков музыки у какого-то эмигранта-француза, оставшегося в Москве после войны.

    Книжному обучению детей он не придавал особенного значения. Учились они чтению и скорописи; судя же по изменению в их правописании в сороковых и пятидесятых годах, они большему научились самостоятельно, чем под руководством учителя.

    По понятиям Михаила Яковлевича, наиважнейшим и наилучшим учителем является сама жизнь, и потому уже с 16 лет старший сын Иван Михайлович был поставлен на самостоятельное дело. По годовому отчету на Пасху 1835 года он арендовал у отца одну из лавок и самостоятельно торговал, получая из кладовой товар с 10 % надбавкой на цены. В лавке товара было на 11 727 рублей. В 1836 году он получил пользы от торговли 1 330 рублей 90 копеек, из которых уплатил отцу «за лавку, хлеб и одежду» 600 рублей. Следующие 2 года торговый оборот и доход увеличивались. Платил «процентовых» (8 %) 927 рублей 30 копеек, за ужин и обед 250 рублей и за одежду 450 рублей. Перед женитьбой, в 1841 году, Иван Михайлович забирает у отца товара только на 2 800 рублей, но расплачивается с посторонними поставщиками товара Михаил Яковлевич, который заканчивает все денежные счета с сыном в 1845 году после выдела его.

    Деловитость, привязанность к делу и способность упорно преследовать намеченную цель —.эти качества, которыми обладал М. Я. Рябушинский, не могли не цениться его хозяином, М. П. Сороковановым, у которого собственные сыновья этими качествами не обладали. Но еще более должны были сближать хозяина и его приказчика одинаковое религиозное настроение, так как М. П. Сорокованов подходил к своим 70 годам, когда религиозные вопросы особенно сильно захватывают человека.

    После разорения 1812 года, как всегда бывает после сильных общественных потрясений, все русское общество переживало время религиозных исканий. Эти искания в народной среде выразились в создании различных новых сект, а в московском купечестве в усиленном переходе из господствующей церкви в старообрядчество.

    В то время старообрядческая община Рогожского кладбища процветала. Благодаря священнику Ивану Матвеевичу Ястребову, все имущество общины было охранено от неприятеля. При слухах о приближении французов к Москве отец Ястребов вырыл ямы, в которые спрятал все имущество, и остался сам на кладбище его охранять. Немалую поддержку в восстановлении прежнего порядка на кладбище получил он в 1813 году от казаков, занявших Москву, с их атаманом графом Платовым, который тоже был старообрядцем.

    Процветание Рогожского кладбища выразилось в создании многих учреждений благотворительного характера, служивших показателем жизненности данной религиозной общины. Приют для призреваемых, сиротский дом, училище, дом умалишенных, приют для приезжающих созданы были в ограде кладбища.

    Противоположение религиозной жизни старообрядческой общины и московских приходов должно было оказывать действие на религиозно настроенные в 20-х годах умы, и, по всем вероятиям, этим объясняется, что число старообрядцев в Москве, в конце XVIII века доходившее до 20 тысяч прихожан, к 1825 году возросло до 68 тысяч.

    Религиозные вопросы русского общества в первой четверти XIX века не могли не отражаться на Михаиле Яковлевиче Рябушинском. С раннего детства, вследствие близости к монастырю, он проникнут был потребностью молитвы и церковного общения. Женившись на Евфимии Степановне, он вошел в семью, тоже очень религиозную. Степан Юлианович Скворцов построил в своем приходе, Пятнице Берендееве, большой храм и, живя в 3 верстах от села в деревне Шевлино, он каждый день ходил пешком до глубокой старости слушать утреню и обедню.

    Будучи уроженцем Ребушинской слободы, находящейся в трех верстах от города Боровска, где погребены боярыни Морозова и Урусова, Михаил Яковлевич не мог не знать о трагической кончине этих поборниц старообрядчества, могилы которых до сих пор служат предметом общего почитания. Теперь, когда окружающая жизнь обратила внимание М. Я. Рябушинского на моральные и социальные различия между лицами, принадлежащими к господствующей и старообрядческой церквам, когда его симпатии склонились к тем, кто сохранил старинный уклад жизни, кто более отличался хозяйственностью, работоспособностью, — детские воспоминания о мученической кончине боярынь Морозовой и Урусовой освящали весь тот уклад жизни и верований, за который они умирали голодной смертью в подземелье.

    В котором году совершился переход в старообрядчество М. П. Сорокованова и М. Я. Рябушинского, данных не имеется. По-видимому, переход Сорокованова со всей семьей относится к 1825 году, когда произошел выдел его второго сына Федора, так как этот последний один из семьи остался принадлежащим к господствующей церкви.

    Переход Михаила Яковлевича, по-видимому, совершился между 1818 и 1820 годами, в которые у него родились сыновья Иван и Павел. Предположение это имеет следующие основания. В 1820 году он переменил прозвание Яковлев на Ребушинской. Вступая снова в московское купечество в 1824 году, он заявляет только об имени дочери Пелагеи, внесенной в ревизию 1815 года, и умалчивает о всех прочих детях. Кроме того, в Архиве купеческой управы имеется запрос его перед IX ревизией о составе семьи Рябушинского в прежние ревизии, причем указывается, что в VII ревизию внесена дочь Пелагея, а в VIII ревизию, производившуюся в 1834 году, сын Иван. Из этого запроса видно, что сами Рябушинские предполагали детей, рожденных после 1820 года, невнесенными в ревизские сказки.

    Артемий Яковлевич Рябушинский тоже перешел в старообрядчество, но, по-видимому, позже, так как в Архиве купеческой управы имеются документы о свадьбе его сыновей — Алексея в Троицкой церкви, что в Серебряниках, и об Иване справка, выданная Духовной консисторией. Что же касается самого Артемия Яковлевича, то в его купеческих документах не имеется указаний о принадлежности к старообрядчеству, но известно только, что он скончался 4 октября 1830 года от холеры, похоронен на московском старообрядческом Рогожском кладбище. Младший же сын его Петр Артемьевич, родившийся в год смерти отца, крещен был в старообрядчестве. Этот сын в ревизских сказках и в документах по купечеству не значился и числился московским мещанином; он с малых лет был более близок к семье Михаила Яковлевича, чем к своей, и чуть не всю жизнь был у него на службе; скончавшись в 1879 году, он похоронен на Рогожском кладбище.

    Девять лет Михаил Яковлевич Рябушинский прослужил приказчиком у Сорокованова и на десятый решил снова приняться за самостоятельную торговлю. При объявлении гильдейского капитала в 1824 году свидетелями в достоверности сообщаемых сведений о торговле Рябушинского в холщовом ряду подписались братья жены его — Егор и Василий Степановичи Скворцовы.

    Михаил Петрович Сорокованов, оставшись один в своей лавке, продолжал торговать холщовым товаром только три года. В 1827 году он подал свое гильдейское заявление на следующий год, в котором уже не упоминается о торговле в холщовом ряду, а сказано — «торгую лесом в Покровском ряду»; в заявлении следующего года значится «торгую лесными рощами», а в 1830 году — «хлебом на немецком рынке». Но к хлебной торговле, которая прежде была его специальностью, он воротился только на один год. Семидесятипятилетний возраст уже не позволял по-прежнему работать, и приходилось остальные годы жизни числиться по лесной торговле, на которой специализировался его сын Федор Михайлович. Подступали болезни старческого возраста: в 1835 году Михаил Петрович ослеп, а в 1836 году разбит был параличом и в 1839 году скончался 85 лет от роду.

    Кончина Михаила Петровича Сорокованова освободила Михаила Яковлевича Рябушинского от обязательства, принятого на себя в 1827 году, пожизненно уплачивать своему бывшему хозяину некоторую сумму за полученный от него товар при передаче торговли, но владельцем лавки № 24 в холщовом ряду он сделался только в 1844 году, купив ее у Василия Михайловича Сорокованова.

    Прибавление, к начатой в 1824 году самостоятельной торговле в холщовом ряду, лавки М. П. Сорокованова заставило М. Я. Рябушинского подумать о более широкой и прочной организации обеспечения себя нужным товаром. С этой целью он вносит в июне 1827 года свой гильдейский платеж за следующий год, мотивируя этот заблаговременный платеж тем, что «ныне же нужно мне по коммерческим делам отлучиться в разные российские города и селения».

    В первой четверти XIX века крупная ткацкая промышленность переживала продолжительный кризис; многие фабрики ликвидировались, и освободившиеся в них рабочие, обладавшие навыком и искусством в ткацком деле, перенесли его из города в деревню, устроив домашние мастерские кустарного характера; также много создалось кустарей, занимавшихся набивкою миткаля у себя дома. Получавшийся у кустарей товар сбывался на месте в провинции, а также доставлялся в Москву. Этим товаром по преимуществу торговали Михаил и Артемий Яковлевичи Рябушинские.

    Поездка М. Я. Рябушинского в провинцию, по-видимому, была связана с мыслью о создании торговых связей с владимирскими кустарями, так как к этому времени относится покупка его женою Е. Ст. Рябушинской 115 десятин земли в Покровской округе Владимирской губернии.

    В конце 1829 года Евфимия Степановна приобрела. на торгах голутвинский дом в б квартале Якиманской части за 27 тысяч 30 рублей. Из этой суммы она внесла б 823 рубля, а 20 206 рублей были рассрочены платежом на 14 лет по 721 рублю 86 1/2 копейки, в каждое полугодие. Этот дом до сих пор почти сохраняет свой прежний вид, и в нем находятся народная столовая и убежище для вдов и сирот московского купеческого и мещанского сословий имени П. М. Рябушинского. Значительная же часть купленной при доме земли отошла Истоминым при продаже им голутвинской фабрики.

    Имущественное положение Рябушинских в то время определяется взаимным духовным завещанием, сделанным Михаилом Яковлевичем и Евфимией Степановной в 1830 году.

    «По кончине моей, Михаилы, — говорится в завещании, — все благоприобретенное свое имение движимое, заключающееся в товаре, долговых документах, деньгах и что только после меня оказаться может без всякого изъятия предоставляю в полное распоряжение и управление ей, супруге моей Афимье Степановне, в которое мое имение ни детям нашим, ни кое-кому из родственников ни под каким предлогом не вступаться и не до чего дела нет. Буде мне, Афимье Степановне, кончина живота последует прежде супруга моего Михаилы Яковлевича, то после себя недвижимое свое имение, как-то: 1) каменный дом, мною купленный с публичного торга в конкурсе, стоящий в Москве, Якиманской части, 6-го квартала под № 626 со всем под тем и садом землею и 2-е) доставшуюся мне по купчей из дворян от Титулярной Советницы Катерины Петровны Мечковой полупустошь Малахову, Буйны тож, лежащую во Владимирской губернии, Покровской округи, при речке Шерпе по течению ея на левом берегу, в коей удобной земли, пашни, леса и сенных покосов сто пятнадцать десятин, а буде окажется по измерению то и более, предоставляю в полное владение ему, супругу своему Михаиле Яковлевичу Ребушинскому, до которого имения в жизнь его ни детям нашим ни же кому либо другому дела нет и ни по каким правам и случаям не вступаться».

    С переездом на житье в собственный дом начинает создаваться самостоятельная жизнь второго поколения Рябушинских.

    В 1832 году была выдана замуж старшая дочь Пелагея Михайловна за купеческого сына Евсея Алексеевича Капустина. Эта свадьба была приятна родителям и создала надолго родственную близость между Рябушинскими и Капустиными. Старший сын их Михаил Евсеевич почти всю жизнь свою проработал в Деле Рябушинских, и в настоящем году один из внуков Пелагеи Михайловны, Иван Михайлович, празднует 25-летний юбилей своего пребывания на службе товарищества мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями, а другой внук, Антон Михайлович, служит заведующим хозяйственным отделом фабрик.

    В 1842 году женился старший сын Иван Михайлович на московской мещанке Наталье Дементьевне Гавриловой, домовладелице в той же Якиманской части. Этот брак, по-видимому, был по любви и создал разлад в семье, закончившийся выделом Ивана Михайловича по «отдельной записи», в которой говорится, что родители «заблагорассудили с общего согласия отделить сына Ивана Рябушинского от семейства и капитала, а так как за нами Михайлою и Афимьей никакого наследственного капитала и имения не имеется, а какое есть, то все благоприобретенное нами Михайлой и Афимьей Ребушинскими, а потому крепостной мой, Михаилы, дом с принадлежащею к нему землею и надворным строением, доставшийся мне по купчей в 1843 году от московских мещанки Татьяны Дементьевой Гавриловой и купеческого сына жены Натальи Дементьевой Ребушинской, состоящий в Москве, Якиманской части, 3 квартала, под № 281, в приходе церкви Успенье Пресвятой Богородицы, что в Казачьей, отдаю сыну нашему Ивану Рябушинскому в вечное и потомственное владение с тем, чтобы ему и наследникам его, таковым отделом оставаться навсегда довольным, а я, Иван, принимая таковую родителей моих награду, оставаясь оною совершенно довольным с должною моей благодарностью, обязуюсь за себя и наследников моих более ни из капитала, ни «з имения, как при жизни родителей моих, так и после кончины их, от других наследников ничего не требовать, хотя бы и вновь что-либо ими, родителями моими, в жизнь их приобретено было».

    Позднее, после смерти Натальи Дементьевны, отношения между отцом и сыном стали снова доброжелательными, и Михаил Яковлевич в своем духовном завещании не забыл о старшем сыне. Отец, ценивший в людях выше всего деловитость, не мог не ценить ее в сыне, хотя бы он работал вне родительской зависимости. Иван же Михайлович вел свою торговлю «бумажным товаром» успешно и, скончавшись в 1876 году, оставил после себя капитал в 158 536 рублей 34 копейки, которые поручил распределить душеприказчикам своим: брату Павлу Михайловичу и Т. Г. Рассадкину.

    В 1866 году Ив. М. Рябушинский вторично женился, и его вдова Елена Васильевна до сих пор является одним из самых близких и почитаемых людей в семье Павла Михайловича Рябушинского.

    В 1834 году женился второй сын Павел Михайлович на московской мещанке Анне Семеновне Фоминой, внучке Ивана Матвеевича Ястребова, всеми уважаемого священника Рогожского кладбища. Этот брак, по-видимому, устроенный родителями и приятный для них, не был счастлив для молодых.

    Вслед за браком Павла Михайловича, в 1844 году, вышла замуж младшая дочь Анна Михайловна за Петра Яковлевича Шувалова.

    В том же 1844 году была куплена у Василия Михайловича Сорокованова лавка № 24 в холщовом ряду, в которой издавна торговал М. Я. Рябушинский. За «каменную лавку на белой земли с находящеюся над нею палаткою» уплачена Сорокованову тысяча рублей. Лавка эта имела «длиннику по правую и левую сторонам по 3 сажени, поперечнику в переднем и заднем концах по 1 сажени». В 1849 году у наследников Нечаевых удалось купить и соседние лавки, которые Михаил Яковлевич много лет арендовал. Михаил Яковлевич купил лавки за № 20, 21, 22, 23 за четыре тысячи двадцать пять рублей. Эта покупка обошлась Рябушинскому значительно дороже первой, так как лавки эти занимали площадь 8? аршин на 9 аршин 3 вершка.

    В губернском Архиве старых дел имеется об этих лавках судебный процесс Сорокованова с соседом Меньшовым. Из этого дела видно, что все эти лавки принадлежали в начале столетия чиновнику Маркелу Демидову Мещанинову, в доме которого потом много лет жила семья М. Я. Рябушинского. Этот Мещанинов сдавал свои лавки в аренду по 18 рублей, а в одной держал сидельца, т. е. приказчика на отчете. Очень может быть, что и Рябушинский до 1812 года, когда был еще Михаилом Яковлевым, начинал свои первые шаги по торговле холщовым товаром в лавке Мещанинова или в купленной у него в 1802 году М. П. Сороковановым. Делая это предположение, можно объяснить, почему в воспоминаниях Павла Михайловича Рябушинского сохранилось, что его отец торговал в своих лавках раньше нашествия французов.

    Все эти пять лавок, как видно из вышеуказанного процесса, были в общих каменных стенах, со сводами, и постройка была настолько прочна, что вполне уцелела от пожара 1812 года.

    Этими пятью лавками Рябушинские владели до 1871 года, когда Василий Михайлович их продал купцу В. И. Меньшову.

    Шерстяной и полушелковый товар готовила Московская фабрика в Голутвинском переулке с 1846 года, а также, по всем вероятиям, он доставлялся калужскими кустарями, так как раздача материала на ручные станки по деревням практиковалась в больших размерах.

    По сообщению А. Тихомовича, кроме миткаля, медынские кустари «работают бурса, альпака, фай». «Работают саржу, камлот, русинет, кашемир»; в 12 деревнях (в том числе Насонове) «выделывают бумажные, шерстяные и шелковые материи».

    В описании Калужской губернии М. Попроцкий сообщает, что «ткачество здесь имеет характер кустарный. Оно производится в крестьянских избах по деревням Медынского, Боровского, Малоярославского и Тарусского уездов. Несколько иногородних и местных купцов и богатейшие крестьяне (мастерки) имеют здесь конторы для раздачи работающим крестьянам привозимой из Москвы бумажной пряжи, приемки от них миткаля и доставки его в Москву. Главным из производителей считают московского купца Рябушинского; из его контор в течение уже нескольких лет раздается работа на 3 000 станков». В том же сочинении в таблицах имеются сведения о существовании в Насонове Медынского уезда, бумаготкацкой фабрики купца Рябушинского на 600 станков при 650 рабочих с ценностью производства в 150 тысяч рублей.

    Кроме того, по годовому отчету торговли М. Я. Рябушинского за 1856 год поставлен расход на постройку фабрики 45 500 рублей. По-видимому, это относится к Чуриковской фабрике, так как М. Попроцкий, собиравший материалы для своей, книги в 1857 году, указывает, что «Московский купец Рябушинский построил фабрику близ Малого Ярославца на 200 станков с паровым двигателем в 45 сил; станки выписаны из заведения Гика в Манчестере». Впрочем, имеются также данные, что в 1856 году перестраивалась московская фабрика, а местные жители Чурикова утверждают, что их фабрика строилась в 1854 году.

    Изготовляемый товар продавался не только в розницу, но и оптом, так как по вексельным записям видно, что Михаил Яковлевич имел с 20-х годов довольно обширные торговые дела с евреями из Западного края, которым он доставлял товар, изготовляемый кустарями.

    Годовые отчеты начали составляться с 1835 года. Они составлялись Павлом Михайловичем, которому было тогда 15 лет. Год заканчивался к Пасхе, и отчет озаглавливался:

    Христос Воскресе. Господи, благослови, Христос.

    Счет капитала и палатки московского купца Михаилы Рябушинского.

    Первые годы долговые обязательства вписывались общей цифрой, по указанию отца, причем отмечалось: «из старой еврейской книги», «по новой еврейской», «по русской книге» и «по дневной книге». Позднее все должники и кредиторы вписывались в отчет рукою Павла Михайловича. Должниками в значительной части состояли торговцы мануфактурой. Многие из этих должников в период перехода денежных расчетов с ассигнаций на серебро оказывались неплатежеспособными, и с 1838 года по 1849 год пришлось списать со счетов 80 тысяч рублей таких долгов.

    При примитивном счетоводстве, при котором запись велась только товару и долгам, сумма которых, за выключением собственных долгов, определяла размер накопленного капитала, на вычислении прибыли очень значительно отзывались как списанные долги, так и затраты на приобретение имуществ и на постройки, которые, подобно всем вообще расходам, в учет не входили.

    Ко времени кончины Михаила Яковлевича, в середине 1858 года, его капитал уже превысил 2 миллиона рублей ассигнациями, так как счет на серебро вошел в торговые обычаи только в начале 60-х годов.

    В пятидесятых годах Михаил Яковлевич заметно чувствовал утомление своей долгой трудовой жизнью; прежнее недоверие к окружающим сменилось полной верой в то, что его работа не пропадет и перейдет в дельные руки. Его сын Павел Михайлович проявлял кипучую деятельность по организации фабрик и расширению торговли, а Василий Михайлович был всецело поглощен техникой торгового дела. Общее руководство делом, конечно, оставалось за стариком, но оно уже не требовало, при новых условиях, прежней энергии, которая заметно стала угасать после кончины жены Евфимии Степановны, последовавшей 29 декабря 1853 года.

    На следующий год по каким-то соображениям Михаил Яковлевич записался на два года во вторую гильдию и был выбран в Московскую торговую депутацию в 1855 году. Это была единственная общественная служба, которую он нес в своей жизни.

    Со смертью жены кончилась сила их взаимного завещания, утвержденного в 1830 году, и потому теперь, в 1855 году, Михаил Яковлевич снова приступает к составлению завещания, обеспечивающего продолжение созданного им дела. В этом завещании он не забывает никого из лиц, кровно с ним связанных, но размер созданного им дела оставляет прикрытым торговой тайной и передает его нераздельно двум младшим сыновьям Павлу и Василию.

    «Во имя Всесвятыя Троицы, Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!

    Я, нижеподписавшийся московский Мещанин и временный 3-й гильдии Купец Михаила Яковлев, сын Рябушинский, будучи в здравом уме и твердой памяти, но помня час смертный, могущий последовать внезапно, учинил сие духовное завещание в благоприобретенном моем имении, — в том 1-е) Когда Господу Богу угодно будет прекратить дни жизни моей, то все благоприобретенное мое движимое и недвижимое имение, могущее остаться после меня, равно товар, деньги, как наличные, так и в долгах находящиеся, словом, все без всякого изъятия, сим завещеваю в полное единственное и потомственное владение и распоряжение и неотъемлемую собственность ейским 2-й гильдии купцам Павлу и Василию Михайловым Рябушинским, в каковое имение брату их Ивану Михайлову Рябушинскому и сестрам их Пелагее Михайловой Капусткиной и Анне Михайловой Шуваловой и каким другим родственникам ни почему не вступаться и ни до чего дела нет и всякая от них поданная просьба о выдаче им завещаваемого мною Павлу и Василию Рябушинским имения перед Правительством должна считаться ничтожною, 2-е) Святые иконы завещаю и благословляю ими: Павла Рябушинского образом Отечества Царские двери и образом с крестом; Василия Рябушинского образом Михаила Архангела, крестом с Отечеством и образом Св. Ильи Пророка, дочерей Павла Рябушинского благословляю образом Боголюбские Божий Матери в окладе; Клавдию — образом Казанской Божьей Матери в окладе; Елизавету — образом Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова в окладе; Марью — образом Св. Пророка и крестителя Иоанна Предтечи; Ольгу — образом Св. Вонифатия в окладе; Александру — образом Пророка Моисея в окладе; временно-московского купца Ивана Михайлова Рябушинского образом Праздника в окладе; дочь его Фелицату — образом Казанской Божьей Матери в окладе; ейскую купеческую жену Пелагею Михайлову Капусткину — образом знамения Пресвятые Богородицы в жемчуге; сыновей ее Михаила Капусткина образом Спасителя в окладе; Алексея образом Спасителя в окладе; Анну Михайлову Шувалову и дочерей ея образом Св. Николая в окладе; сына моего крестного московского мещанина Петра Артемьева Рябушинского — образом Св. Николая в окладе; мелкие же образа и духовные книги предоставляю на волю и распоряжение Павла и Василия Рябушинских. 3-е) Из имеющегося и могущего остаться после кончины моей капитала: ста тысяч рублей серебром прошу Павла и Василия Рябушинских выдать Пелагее Капусткиной — шесть тысяч рублей серебром; Ивану Рябушинскому — шесть тысяч рублей серебром; московскому мещанину Петру Рябушинскому тысячу пятьсот рублей серебром; московскому мещанину Ивану Артемьеву Рябушинскому триста рублей; московскому мещанину Семену Сергееву двести рублей; дочерям умершего Гаврилы Петрова Целибеева каждой по тысяче рублей серебром, по выходе в замужество за избранных Павлом и Василием Рябушинскими им женихов; московскому мещанину Павлу Гаврилову Целибееву триста рублей, Михаиле Гаврилову Целибееву триста рублей; боровскому мещанину Якову Матвееву Шапошникову — триста рублей; крестьянам: Матвею Васильеву — сто рублей, крестьянину Антону Иванову — сто рублей, Гавриле Иванову — сто рублей; Кондратию Иванову — сто рублей, Сергею Иванову — пятьдесят рублей; московской мещанке Александре Максимовой — сто пятьдесят рублей; боровскому мещанину — Ивану Ивановичу Хомутникову — сто рублей; боровскому мещанину — Гавриле Иванову Хомутникову — сто рублей, боровским мещанкам Александре Ивановой — сто рублей, Екатерине Ивановой — сто рублей, Анне Ивановой — двести рублей; Марье Васильевой — триста рублей; московскому купцу Василию Алексееву Федотову икону в окладе. Из остающегося затем капитала прошу Павла и Василия Рябушинских употребить на поминовение души моей, по усмотрению их, призирать и кормить нищих, нанять чтеца Псалтири на год при неугасаемой лампаде, исправить поминовение по душе моей в девятый, двадцатый, сороковой день и в годовщину подаянием во все тюремные замки арестантам, нищим и несчастным, и затем оставшийся капитал за поминовением к году во всю текущую жизнь Павла и Василия Рябушинских прошу их поминать меня милостыней и раздачей нищим и несчастным. Должные мне деньги по счетам, записям и векселям, если не будут иметь возможности платить, то простить оные и после кончины моей не требовать, 4-е) Из недвижимого имения моего, завещаваемого Павлу и Василию Рябушинским, должно поступить в полное единственное владение их и распоряжение: Павлу — дом, состоящий в Москве, Якиманской части 6 квартала, доставшийся мне по духовному завещанию покойной жены моей Афимьи Степановой Рябушинской; а Василию — лавки, состоящие в Москве, Городской части под № 20, 21, 22, 23 и 24, доставшиеся мне по двум купчим, совершенным во 2-м Департаменте Московской Гражданской Палаты. Сверх сего, имею я в своем владении пашенной и непашенной земли сто десять десятин, тысяч семь сот двадцать девять сажен, состоящей Калужской губернии Медынского уезда в сельце Ново-Насонове, доставшейся мне по купчей от титулярного советника Ростислава Владимировича Сомова, каковую землю предоставляю им Павлу и Василию Рябушинским в общее владение, а равно все, что может быть приобретено при жизни моей по каким бы то ни было актам, то все поступает без остатка в пользу означенных Павла и Василия Рябушинских. Завещание сие должно восприять силу и действие после смерти моей, а до того времени предоставляю себе право изменить оное, дополнить или вовсе уничтожить».

    Ко времени утверждения этого духовного завещания, в 1858 году, после смерти Михаила Яковлевича никаких дополнений воли завещателя не было сделано, так что земля, на которой построена была фабрика в Чурикове Малоярославского уезда, в 1854 году, должно быть, была куплена на имя Павла Михайловича, так как в сообщении суду о ценности различных частей наследуемого имущества ничего не упоминается о Чурикове, в котором фабрика строилась в 1854 году. Также завещание не упоминает и о московской фабрике, которая построена была в 1846 году на земле владения в Якиманской части.

    Подобно умолчанию о своих фабричных имуществах, созданных, конечно, благодаря энергии сына Павла Михайловича, Михаил Яковлевич умалчивает в завещании и о размерах своего торгового капитала, как мы уже указывали, достигавшего в то время двух миллионов рублей ассигнациями. Этот капитал создавался долголетним трудом, долголетним напряжением энергии и торгового таланта М. Я. Рябушинского, но он, даже умирая, не хочет похвастать результатами своей работы, боясь повредить этим делу, которому служил.

    Эта подчиненность интересам дела была всю жизнь самой характерной чертой М. Я. Рябушинского, и потому сам он как личность оставался всю жизнь в тени, не оставив никаких следов ни на общественной арене, ни в воспоминаниях своих современников.

    К сожалению, не имеется даже портрета, по которому можно было бы живо представить себе этого недюжинного человека. Единственным материалом для его оценки остались торговые отчеты за 22 года, по которым можно предположить, что в 1820 году М. Я. Рябушинский имел капитал, едва ли превышавший 1 000 рублей, а в 1858 году достигший 2 миллионов рублей. Эти две цифры дают масштаб для сравнения его с другими лицами, работавшими в то же время в той же области труда.

    Думается, что лиц, обладавших тысячей рублей, имелось много тысяч, но лиц, создавших из них в течение 40 лет работы два миллиона, — очень немного, и они едва ли своим счетом заполнят один десяток.

    Следует отметить, что в создании дела Михаила Яковлевича Рябушинского «счастье» играло очень незначительную роль. Напротив, разорение Москвы надолго подорвало его самостоятельную торговую деятельность. Единственным благоприятным моментом была передача ему М. П. Сороковановым своего торгового дела, но это дело, судя по размерам лавки, было не особенно большое. Что — же касается его торговых и кредитных операций, то они совершались в общих для всех торговцев условиях конкуренции и высоты учетного процента.

    Чтобы выделиться среди общих условий, надо в самом себе нести нечто особенное, индивидуальное. Особенностью Михаила Яковлевича была сильная воля, соединенная с мировоззрением «хозяйственного мужика».

    Все для дела — ничего для себя. Такой был девиз жизни М. Я. Рябушинского, закончившейся 20 июля 1858 года.

    После его кончины осталось 3 сына, 2 дочери и 15 внуков.

    Павел Михайлович Рябушинский родился в 1820 году, а Василий Михайлович в 1826 году, и, следовательно, последнему было 5 лет, когда семья Рябушинских переехала из Ипатьевского переулка в свой Голутвинский дом, с обширным двором и садом, где, конечно, и проходили детские годы их жизни.

    Однообразное спокойствие замкнутого в заборах двора положило свой отпечаток на характер Василия Михайловича в противоположность с Павлом Михайловичем, до 11 лет прожившим в Китай-городе, на его улицах кишащих деловым людом. Общительность, экспансивность, подвижность Павла Михайловича и замкнутость, соединенная с малоподвижностью Василия Михайловича, остались на всю жизнь их отличительными особенностями. Оба брата как бы разделили между собою неуравновешенные свойства характера их отца Михаила Яковлевича и своим различием характеров предопределили необходимость после смерти отца слиться в общую торговую фирму. В одном культурном качестве оба брата не отличались между собой, это в трудоспособности, выработанной тяжелым деловым режимом, созданным и неуклонно поддерживаемым Михаилом Яковлевичем Рябушинским.

    Книжное образование обоих братьев было очень незначительно; они учены были, как в старину говорилось, на медные гроши. Но более живой от природы Павел Михайлович, по-видимому, не ограничился только познанием науки жизни и стремился самостоятельно уже взрослым пополнить свои знания в области того промышленного дела, в котором работал.

    С 14–15 лет оба брата служили мальчиками в лавке отца и день за днем знакомились с его делом, ежегодно составляя к Пасхе опись всего торгового имущества, которая служила годовым отчетом. Отец по своему характеру не мог доверчиво относиться к накопляемому ими торговому опыту и требовал от них беспрекословного подчинения его воле.

    Живой ум Павла Михайловича не мог удовлетвориться традиционными формами торгового труда, и он с интересом знакомился с техникой небольшого фабричного дела у дяди Артема Яковлевича, устроившего в 1830 году бумаготкацкую фабрику на Яузе. В 1846 году Михаил Яковлевич купил ткацкую фабрику, находившуюся недалеко от него в Якиманской части, и на следующий год перевел ее в свой дом. К 50-м годам Павел Михайлович настолько изучил у себя и на других московских фабриках технику ткацкого и бумагопрядильного дела, что стал незаменимым помощником отцу, затрачивая массу энергии на устройство новых фабрик в Калужской губернии, в Новонасонове, Медынского уезда, где была прежде только контора по раздаче кустарям пряжи, и в Чурикове Малоярославского уезда.

    До 25 лет Павел Михайлович числился купеческим сыном и самостоятельно гильдии не платил, но правительственные мероприятия против торговой деятельности старообрядцев, которыми предполагалось понудить их к переходу в единоверие, заставили подумать о получении самостоятельных торговых прав. В 1854 году одна из рогожских часовен была обращена в единоверческий храм. Одновременно с этим объявлено было, что с 1 января 1855 года старообрядцы лишаются права записи в купечество. Это распоряжение правительства произвело громадный переполох среди старообрядцев торгово-промышленного класса и содействовало очищению старообрядчества от более слабых его элементов. Около трети обращений в единоверие последовало 30 и 31 декабря 1854 года, т. е. в последние числа, назначенные для объявления купеческих капиталов. Лишение права внесения купеческого капитала вело неминуемо к выполнению рекрутчины с ее двадцатипятилетним сроком службы.

    Как ни поглощены были Рябушинские интересами своего дела, но они не подчинили им своих религиозных взглядов. Павел и Василий Михайловичи перестали числиться купеческими детьми и записаны были снова в московское мещанство. Но скоро до семьи Рябушинских дошли слухи, что за 1 400 верст от Москвы имеется вольный город Ейск. Этот город, основанный в 1848 году, получил различные льготы для его скорейшего заселения, и, благодаря этим льготам, запись старообрядцев в ейское купечество оставалась пока возможною.

    Справив необходимые документы в мещанском управлении, Павел Михайлович спешно на перекладных отправился в дальний путь за гильдейским свидетельством; этот трудный в то время переезд не обошелся ему легко, так как близ Ейска он сломал себе руку, но тем не менее воротился домой в Москву, не только сам ейским купцом 3-й гильдии, но и привез гильдейские свидетельства брату Василию Михайловичу и зятю Евсею Алексеевичу Капусткину.

    Вскоре после смерти Михаила Яковлевича Рябушинского в том же 1858 году указом Московской казенной палаты оба брата были снова причислены в московское купечество на временном праве и записались во вторую гильдию, а в I860 году и с 1863 года до конца жизни платили первую гильдию.

    В конце 50-х годов энергия Павла Михайловича была главным образом поглощена организацией фабрик.

    В Архиве Старых дел имеется рапорт от 27 февраля 1849 года московского обер-полицеймейстера генерал-губернатору, в котором сообщается, что фабрика Михаила Рябушинского «заведена им в 1846 году в доме Комитета Человеколюбивого общества, а оттуда в 1847 году переведена в собственный его дом; но разрешения на существование этого заведения он, Рябушинский, никакого не имеет, кроме получаемых им из Дома Московского градского общества купеческих свидетельств». В Архиве Купеческого общества никаких сведений о фабрике не имеется, и в гильдейском заявлении в 1845 году показано имущество: 1 лавка и 2 дома в Голутвине, а в следующих годах повторяется: «недвижимое имение все то же». Сопоставление этих данных позволяет предположить, что фабрика существовала без разрешения не только три года, так как заводить фабричное производство в чужом доме на один год, в то время как имелось свое помещение, едва ли могло быть выгодно.

    Из того же рапорта обер-полицейместера видно, что фабрика была небольшая; «машин никаких нет, а имеется 140 станов, при которых рабочих находится 140 человек, на годовое же отопление сказанного заведения и кухни для рабочих употребляется 25 сажен трехполенных дров».

    Вопрос о топливе, видимо, очень занимал генерал-губернатора Закревского, так как он ко всем фабрикантам в то время предъявлял требования о замене дров торфом, так что, по словам А. Н. Найденова, все принуждены были для удовлетворения начальства держать напоказ штабели торфа, которым отапливать было еще тогда убыточно. В разрешении на фабрику, данном Михаилу Яковлевичу Рябушинскому, значится: «Чтобы дров на отопление фабрики употреблялось в год не более 130 сажен трехчетвертной меры, да и те стараться всячески заменять торфом».

    В 1856 году Василий Михайлович Рябушинский от имени отца, вследствие его болезни, подает прошение о разрешении построить «в саду на пустопорожней земле каменный четырехэтажный жилой корпус длиною в 12 сажен, шириною б сажен, в коем весьма довольно и не стеснительно можно будет распространить имеющиеся при заведении ткацкие станки». В ответ на это прошение получено было разрешение на постройку здания и на помещение в нем «ткацких станов жакардовских пятьдесят, простых станов двести сорок один, сновальных четыре, рабочих взрослых триста пятьдесят пять и шпульников шестьдесят; дров трехчетвертной меры сто восемьдесят сажен, обязав его, Рябушинского, подпискою заменять последние торфом».

    Мастером значится во всех ведомостях «сам хозяин»; материалы — пряденая шерсть и бумага аглицкая и русская — выписываются из Англии и покупаются в Москве.

    Когда строилась Насоновская фабрика в Медынском уезде Калужской губернии, точных сведений не имеется, но по ходу нарастания товара, определяемого годовыми отчетами, можно предполагать, что она организовалась в 1849 году. По данным, приведенным в описании Калужской губернии М. Попроцкого, в 1857 году Насоновская бумаготкацкая фабрика имела 600 станов при 650 рабочих и с ценностью производства в 150 тысяч рублей.

    Хотя в книге М. Попроцкого статистических сведений о Чуриковской фабрике в Малоярославском уезде Калужской губернии не имеется, но упоминается о ее существовании и о том, что в ней работает при помощи 45-сильного двигателя 200 станов, выписанных от Гика в Манчестере. Один из бывших рабочих с этой фабрики, ныне помощник ткацкого мастера на Вышеволоцкой фабрике, Федот Федоров помнит, что Чуриковская фабрика построена в 1854 году, что очень вероятно, судя по значительному приросту в этом году товара по данным отчетов. На тот же год указывают местные чуриковские крестьяне, работавшие тогда на фабрике.

    В Чурикове предварительно устроен был кирпичный завод на земле, купленной у Г. Колосова. Павел Михайлович два лета прожил в Чурикове и сам заведовал постройкой. Бьша построена каменная двухэтажная ткацкая на 200 станков; здание красильни тоже построено двухэтажное — низ каменный, а верх, где была сушильня, деревянный. На фабрике работало 600–700 сменных рабочих. Вырабатывали на Чуриковской фабрике миткали, демикотоны, канифасы, кашемиры, саржи и др. Ежедневная выработка была около 250 кусков.

    Механиком на фабрике был Христиан Карлович Людвиг, ткацкой заведовал Михаил Евсеевич Капусткин, отбельной — Василий Михайлович Соболев. Счетоводство вел Кондратий Иванович Ануфриев.

    Павел Михайлович приезжал на фабрику каждый месяц, а Василий Михайлович очень редко, так как на нем лежала обязанность руководить работою по торговле в Москве.

    Уже в последние годы жизни Михаила Яковлевича московская торговля настолько увеличилась, что домашними силами не могла выполняться. И ранее он принужден был нанимать приказчика, но в 60-х годах их приходилось иметь три и несколько мальчиков.

    Увеличение персонала служащих началось с 1860 года, когда поступил на службу к Рябушинским Козьма Гаврилович Климентов. Он перешел от фирмы Зацепина после смерти хозяина, после того как его дело было ликвидировано наследниками. У Рябушинских К. Г. Климентов прослужил 40 лет, не дожив только 5 месяцев до своего юбилейного года. Когда в 1887 году основано было товарищество на паях, то он был выбран на должность одного из трех директоров правления. Хорошо зная торговое дело, он тридцать девять лет заведовал амбаром и со свойственной ему педантичностью являлся раньше всех к дверям амбара, ключи которого находились у него. 21 сентября 1899 года К. Г. Климентов скончался, оставив о себе память, как о деловом, добром и отзывчивом на чужое горе человеке.

    Передав заведование амбаром К. Г. Климентову, Павел Михайлович прием товара от мастеров продолжал производить сам в Голутвинском доме. Зная хорошо всю технику производства, он отмечал все недостатки принимаемого товара и указывал мастерам на технические причины того или иного дефекта. Цены на ходовые товары устанавливались Павлом Михайловичем, но цены на новые товары он предоставлял определять приказчикам, имевшим непосредственные отношения к покупателю. В зависимости от впечатления, производимого новым товаром на покупателя, приказчик должен был выработать ему цену.

    Уже в пятидесятых годах торговать Рябушинским в Гостином дворе становилось тесно. Поэтому после смерти отца Павел и Василий Михайловичи, решившие в 1862 году образовать Торговый дом, выбрали более подходящее для их дела помещение неподалеку от рядов в Чижовском подворье; лавки же свои Василий Михайлович сначала сдал в аренду купцу Осину, торговавшему галантерейным товаром, а затем в 1871 году продал В. И. Меньшову за 18 000 рублей.

    Официальное утверждение «Торгового дома Павла и Василия братьев Рябушинских» состоялось в 1867 году, когда Московская городская дума заслушала прошение их.

    Быстро разраставшееся торгово-промышленное дело братьев Рябушинских содействовало расширению круга общества, в котором вращался Павел Михайлович. Его деятельную натуру давно уже не удовлетворял замкнутый патриархальный строй жизни, установленный отцом. Еще при жизни Михаила Яковлевича он заводил знакомство в музыкальном и литературном мире, а затем в 60-х годах у него нередко собирались артисты Малого театра.

    Н. А. Найденов в своих «Воспоминаниях о виденном, слышанном и испытанном» указывает на то, что московское купечество в царствование Николая I характеризовалось носимым костюмом. Консервативное большинство купечества носило «русское платье», а прогрессивное меньшинство — «немецкое». К этому меньшинству принадлежал и Павел Михайлович Рябушинский.

    Начало царствования Александра II оживило общественные интересы всего русского общества, и прогрессивная часть купечества с интересом начала относиться ко многим выборным должностям, которые тяготили стариков.

    В 1860 году Павел Михайлович выбран был на три года в члены шестигласной распорядительной думы, как представитель от московского гильдейского купечества. Это трехлетие службы совпало с окончанием прежнего порядка управления городскими делами по закону 1846 года и с переходом Москвы в 1862 году к новой организации думы, которая в конце концов выразилась в городовом положении 1870 года, а пока введена была временно только в столицах и Одессе.

    В 1864 году Павел Михайлович был выбран в комиссию по пересмотру правил о мелочном торге; в 1867 году выбран в кандидаты депутатов городского депутатского собрания и в члены коммерческого суда; в 1871 и 1872 годах выбран в члены учетного и ссудного комитетов Московской конторы Государственного банка. С 1870 года по 1876 год он состоял выборным московского биржевого общества.

    В 1864 году передовая часть московского купечества была очень взволнована появившейся на русском языке запиской германского коммерческого съезда. Эта записка переведена была на русский язык департаментом внешней торговли и, ввиду предстоящего заключения торгового договора между Россией и таможенным союзом, послана была биржевому комитету с поручением доставить свое мнение.

    Для рассмотрения этой записки среди московского купечества и фабрикантов возникла мысль создать, так же как в Германии, частные съезды купечества, и мысль эта была одобрена министерством финансов.

    На первом собрании съезда предположено было выбрать 20 депутатов, которым поручить заведовать купеческими съездами. Собралось на собрание 195 членов, и 76 прислали заявления о выбираемых ими лицах в число 20 депутатов и 20 кандидатов. П. М. Рябушинский выбран одиннадцатым по числу голосов депутатом.

    Так как в число депутатов вошло много лиц почетных, но «не обладавших способностью заниматься работами письменными», как говорит Н. А. Найденов, то это вынудило депутацию привлечь к участию в занятиях всех числившихся кандидатами. Увеличение этим путем рабочих сил депутации позволило ей разделиться на комиссии по различным отраслям промышленности. Работы по хлопчатобумажной промышленности поручены были Т. С. Морозову, П. М. Рябушинскому и В. К. Крестовникову. На долю этих депутатов выпало наиболее боевое положение, так как министерство финансов в то время было настроено фритредерски и предполагало значительно понизить пошлины на хлопок. Эти три депутата составили записку о нуждах русской хлопчатобумажной промышленности и защищали свою точку зрения не только на совещаниях в Петербурге, но, кроме того, подали в биржевой комитет заявления о желательности довести до сведения купечества о результатах данного им поручения.

    Результатом этого заявления было собрание купечества, на котором участвовало 228 лиц и были подписаны два обращения в биржевой комитет о необходимости войти к министру финансов с представлением об опасности, угрожающей русской промышленности, и о ходатайстве допустить избранных в том же заседании лиц к представлению объяснений при дальнейшем рассмотрении тарифного вопроса.

    Это заседание было первой попыткой купечества поднять свой голос в защиту русской промышленности.

    В том же 1868 году П. М. Рябушинский с меньшей удачей делает попытку в собрании выборных побудить купечество к самопомощи. Он предлагает при помощи подписки собрать необходимую сумму денег для открытия при мещанском училище практических классов рисования и ткацкого дела. Для почина сбора денег он внес собранные им 4 250 рублей 25 копеек. Но к этой сумме московское купечество ничего не прибавило, и она была возвращена вносителю.

    Василий Михайлович Рябушинский, в противоположность старшему брату, очень мало вращался в обществе и вел обычную ему замкнутую жизнь. Общественную службу он нес только, будучи выбран за три года до смерти, в 1882 году, присяжным попечителем Коммерческого суда.

    Павел Михайлович, поглощенный развитием фабричного и торгового дела, отдающий немало времени и сил общественной деятельности, мирился с холостым укладом своей жизни после неудачной попытки создать семью.

    Женившись 23 лет на Анне Семеновне Фоминой, внучке известного священника Рогожского кладбища Ив. М. Ястребова, которая была старше мужа на несколько лет, он не нашел с нею семейного счастья. Хотя первый ребенок у них был сын, но он умер, не дожив одного месяца. После этого каждый год родились дочери. С женой были постоянные ссоры, которые выразились в конце концов взаимными жалобами в Магистрат. Магистрат оправдывал Павла Михайловича, но тот решил покончить раз навсегда с семейными дрязгами и перенес свои обвинения жены в суд, который постановил в 1859 году считать их брак расторгнутым. После расторжения брака на руках Павла Михайловича осталось б дочерей возрастом от 6 до 13 лет, которых он отдал всех воспитывать в пансион. По окончании пансиона они выходили все замуж: Алевтина за Князькова, Клавдия за Радакова, Елизавета за Кузнецова, Марья за Павлова, Александра за Толоконникова. Шестая дочь Ольга умерла до замужества.

    Деловая жизнь и неудача первого опыта создать семейную жизнь не способствовали желанию вторично думать о браке. Предполагал жениться Василий Михайлович, который был моложе Павла Михайловича на шесть лет, и сватали ему невесту в старинной старообрядческой семье петербургского хлебного торговца Овсянникова.

    В 1870 году Павел Михайлович поехал в Петербург устраивать эту судьбу, но, познакомившись с предполагаемой невестой Александрой Степановной Овсянниковой, он сам увлекся ею и 11 июня принял от ее родителей благословение на брак.

    Отец невесты был известный петербургский купец Степан Тарасович Овсянников, производивший очень крупную торговлю хлебом. Женат он был вторым браком на Елизавете Семеновне Золотовой, принадлежавшей к старинной московской купеческой фамилии.

    В воспитание детей Степан Тарасович не вмешивался и вполне полагался на Елизавету Семеновну и м-м Труба, содержавшую великосветский пансион, в котором воспитывались его дочери от первого и второго брака. Окончить курс пансиона он не дал ни одной из дочерей, так как ранее этого выдавал их замуж. Приданого полагалось заготовить для каждой на 15 тысяч рублей, и такую же сумму он давал деньгами. Только Александра Степановна, выходя за Рябушинского, получила менее, так как Степан Тарасович признал, что ее приданое обошлось дороже 15 тысяч рублей.

    В то же время С. Т. Овсянников не жалел денег на жизнь, делал крупные затраты на дела благотворительного характера, но обширного знакомства, кроме делового, он не имел, и дети, за исключением дней абонемента в Итальянской опере, проводили время дома в небольшом кружке родственных связей.

    20 июля 1870 года Александра Степановна и Павел Михайлович венчались в Молитвенном доме отца Димитрия на Ольховской улице в Москве и в тот же день поехали на дачу в Лесное под Петербургом. Возвратившись в Москву, молодые сперва поселились в доме Ананова в Милютинском переулке, а затем в собственном доме в Малом Харитоньевском переулке.

    «2 марта 1876 года проживающие в Москве Яузской части 1-го квартала в собственном доме под № 55/65 в Малом Харитоньевском переулке 1-й гильдии купец Павел Михайлович Рябушинский и дочь С.-Петербургского купца 1-й гильдии девица Александра Степановна Овсянникова, проживающая в С.-Петербурге в доме своих родителей на Калашниковском проспекте Рождественской части, явясь к приставу Яузской части, заявили о желании своем записать в метрическую книгу брак свой по расколу.

    Поручителями были: по мужу московский первой гильдии купец Василий Михайлович Рябушинский, почетный гражданин Федор Карлович Фишер, поручителями по жене московский купеческий брат Тимофей Гаврилович Рассадкин, броницкий мещанин Артемий Борисов.

    Действительность сего заявления и правильность брака удостоверяю, пристав Яузской части майор Дунаев».

    Когда брак Рябушинских получил официальную санкцию пристава, семейная жизнь их давно уже определилась и ожидался пятый ребенок.

    Счастливая брачная жизнь по-старинному выразилась в многочисленном потомстве. Родились:

    17 июня 1871 года Павел

    3 июня 1872 — Сергей

    1 июля 1873 — Владимир

    5 июня 1874 — Степан

    19 марта 1876 — Борис. Скончался в1883 году.

    12 мая 1877 — Николай

    7 мая 1878 — Елизавета

    12 мая 1879 — Александра. Скончалась в 1880 году.

    15 июня 1880 — Михаил

    8 августа 1881 — Евфимия

    18 октября 1882 — Дмитрий

    17 декабря 1883 — Евгения

    12 апреля 1885 — Федор. Скончался в 1910 году.

    29 июля 1886 — Надежда

    22 сентября 1887 — Александра

    14 января 1893 — Анна. Скончалась в 1895 году.

    Затрачивая массу сил на рождение и воспитание многочисленных детей, Александра Степановна тем не менее находила в себе силы как для поддержания общественных отношений и руководства домашним хозяйством, так и для влияния на торгово-промышленные дела Рябушинских.

    Влияние Александры Степановны на дела не выражалось непосредственно. Оно выразилось в том, что со времени женитьбы Павла Михайловича устанавливается все более и более прочная связь хозяев со служащими, что не могло не отражаться благотворно на ход всего торгово-промышленного дела Рябушинских.

    Всякие шероховатости во взаимоотношениях, неизбежные во всяком живом деле, на которые Павел Михайлович по своему характеру реагировал очень горячо, Александра Степановна всегда умела смягчать, умиротворяя затронутые самолюбия. Давние служащие в фирме до сих пор с благодарностью вспоминают благотворное влияние на взаимоотношения в товариществе Александры Степановны.

    Позднее вышеупомянутого Козьмы Гавриловича Климентова на службу к Рябушинским поступил крестьянин деревни Селютиной Владимирской губернии Егор Петрович Тараканов.

    Сначала Е. П. Тараканов, пришедший к Рябушинским от Ермакова, заведовал ткацкой на Чуриковской фабрике близ Малого Ярославца, а когда она в 1874 году сгорела, переехал на фабрику в Вышний Волочек, где занял должность полного управляющего вместо Петра Захаровича Дергунова. Бухгалтером в то время был Константин Павлович Александров, а старшим конторщиком, заведующим прядильной — Николай Федорович Стуколов. Как Дергунов, так и Стуколов до этого служили у Шиловых.

    Все отделения фабрики управлялись под руководством Е. П. Тараканова. Кроме обширного опыта и ума, Егор Петрович обладал поразительным умением ладить с окружающими его людьми. Благодаря этому качеству, за все долгое время его пребывания на фабрике там не было никаких крупных недоразумений между рабочими и администрацией.

    Прослужив Рябушинским более 30 лет, в последние годы своей жизни Егор Петрович потерял зрение и оставил службу на фабрике; получая пенсию от товарищества, он жил в Вышнем Волочке, где скончался и похоронен в 1911 году.

    Когда в 1886 году К. Г. Климентов праздновал свой двадцатипятилетний юбилей службы у Рябушинских, служебный состав амбара состоял только из шести лиц: Козьма Гаврилович, его помощник Даниил Лукич Силин, конторщик А. В. Абрамов, Иван Николаевич Сусоколов, бухгалтер Роман Иванович Пикерсгиль и Никанор Иванович Хохлов. Последние два скончались, состоя на службе у Товарищества.

    Незадолго до женитьбы Павла Михайловича им задумано было расширение мануфактурного дела. В 1869 году решено было приобрести у администрации по делам фирмы «А. Шилов и Сын» бумагопрядильную фабрику на 46 588 веретен за 268 тысяч рублей. Эта фабрика, находясь в полуверсте от станции Вышний Волочек Николаевской железной дороги на сплавной реке Цне, представляла особенно благоприятные условия для развития, находясь почти на равном расстоянии от Петербурга и Москвы, на таком важном железнодорожном пути, как Николаевская дорога, а также вследствие лесистости местности и низкой цены земель, обеспечивающих фабрики топливом. Московская фабрика успешно развивалась, пока не убыточно было работать на ручных станках. Также организована была и фабрика в Насонове. Но когда ткачество стало безвыгодно при ручном труде и явилась необходимость введения паровых двигателей, то оказалось выгоднее эти две фабрики ликвидировать, чем коренным образом реформировать. Поэтому вскоре после покупки Вышневолоцкой фабрики Насоновская в 1870 году была закрыта, а Московская в 1872 году продана Истоминым, которые в последствие образовали товарищество Голутвинской мануфактуры.

    Более удовлетворяющая требованиям быстро развившейся техники, Чуриковская фабрика, близ Малого Ярославца, продолжала работать. Она находилась в лесистой местности, обеспеченной топливом, но цены на землю в 70-х годах в этом районе сильно росли, и потому обеспечить мануфактуру топливом на дальнейшее будущее становилось более затруднительным, чем прежде. Предвидение этого затруднения побудило Рябушинских не возобновлять Чуриковскую фабрику, когда в 1874 году она почти вся сгорела, и сосредоточить все мануфактурное дело в Вышнем Волочке, в районе которого и покупались лесные земли.

    После кончины Павла Михайловича его сыновья значительно увеличили площадь лесных дач, и к 1912 году земельное владение «Товарищества П. М. Рябушинского с Сыновьями» достигло 41 тысячи десятин.

    С концентрацией всего фабричного дела в Заворове Вышневолоцкого уезда обороты Торгового дома значительно возросли, но руководители его все так же, как и ранее, ежедневно сидели в небольшой комнате конторы в Чижовском подворье. Павел Михайлович и Василий Михайлович сидели в конторе от 10 часов утра и до б часов вечера. Последнего можно было всегда застать на его обычном месте, первый же нередко отсутствовал, так как поездки за границу и на фабрику, где производилось много новых построек, очень часто отвлекали Павла Михайловича от Москвы.

    После пожара Чуриковской фабрики в Заворове в 1875 году была выстроена большая красильно-отбельная фабрика и ткацкая. В том же году строилась каменная больница. В 1877 году для рабочих, переселившихся из Калужской губернии с чуриковской фабрики в заворовскую, построена была каменная казарма на 60 семейств.

    В 1880 году пожар на Заворовской фабрике, а затем пожар в 1895 году красильной фабрики вызвали необходимость значительных строительных работ и устройства нового помещения для больницы. В 1884 году построена вторая верхняя казарма на 80 семейств рабочих, а в 1891 году на месте ручной ткацкой построено училище на 150 человек.

    В 1878 году минуло 20 лет, как братья Рябушинские состояли сначала несколько лет во 2-й гильдии, а затем в 1-й, что давало им право на возбуждение ходатайства о причислении их к потомственному почетному гражданству. Шесть лет собирались в купеческую управу всевозможные, требуемые законом, справки, и 25 мая 1884 года состоялось определение Сената: «По указу Его Императорского Величества, Правительствующий Сенат слушали: записку из дела по прошениям московских 1-й гильдии купцов Павла и Василия Михайловых Рябушинских о возведении их с их семейством в потомственное почетное гражданство и о выдаче им грамоты на это звание, приказали: из дела видно, что московские 1-й гильдии купцы Павел и Василий Михайловы Рябушинские сначала состояли при капитале отца их Михаила Яковлева Рябушинского по 3-й гильдии, а за смертью его наследственный и нераздельный капитал по 2-й гильдии на 1859 год объявил сын его Павел Михайлов Рябушинский вместе с братом Василием Рябушинским и состоял с тех пор по 1865 год включительно сряду и непрерывно три с половиною года во 2-й гильдии и три с половиной года в 1-й гильдии, с 1866 года по 1884 год они продолжали состоять в 1-й гильдии сряду 18 лет, в которой и ныне находятся, причем в 1862 году, по случаю открытия ими в Москве на общий наследственный, нераздельный капитал Торгового дома в образе полного Товарищества, под фирмою «П. и В. братья Рябушинские», предоставлено Василию Рябушинскому именоваться по одному общему купеческому свидетельству также купцом 1-й гильдии; что в семействе Павла Рябушинского, состоящем с ним совокупно и нераздельно, в одном капитале находятся: жена его второго брака Александра Степановна и их дети, сыновья: Павел, Сергей, Владимир, Степан, Борис, Николай, Михаил и Дмитрий и дочери девицы Елизавета и Евфимия Павловы; купец же Василий Рябушинский холост; что никто из них торговой несостоятельности не подпадал и судебным приговором опорочен не был; Павел и Василий Рябушинские в 1869 году состояли под следствием по обвинению их в подделке этикетов, но дело это определением Московской Судебной Палаты, состоявшимся 8 марта 1880 года, прекращено, и что они принадлежат к расколу поповщинской секты. Сообразив обстоятельства настоящего дела с законами и находя, что купцы Рябушинские с семейством на основании Высочайше утвержденного 3 мая 1873 года мнения Государственного совета, в силу которого всем вообще раскольникам дозволяется производить торговлю и промыслы с соблюдением общедействующих по сему предмету постановлений, а следовательно, и постановлений о правах и преимуществах, сопряженных с производством торговли, за бесспорное пребывание их в высших гильдиях в течение установленного законом срока, имеют право на потомственное почетное гражданство, Правительствующий Сенат определяет: московских 1-й гильдии купцов Павла и Василия Михайловых Рябушинских с семейством возвесть в потомственное почетное гражданство и выдать им грамоту на это звание, возвратив документы. О чем для объявления им со взысканием с них гербовых пошлин 60 копеек и с препровождением грамоты на потомственное почетное гражданство и документов для выдачи оных по принадлежности, по жительству просителей, в городе Москве Яузской части 1 участка, в собственном доме под № 55/65, Московскому Губернскому правлению послать указ, а гг. Министров Внутренних Дел и Финансов уведомить о настоящем определении указом, для сведения».

    На следующий год, после получения потомственного почетного гражданства, 21 декабря 1885 года Василий Михайлович Рябушинский скончался, не оставив никаких указаний, как распределяется принадлежащее ему имущество.

    Законными наследниками являлись Павел Михайлович и дочери брата покойного Ивана Михайловича.

    Из наследуемого от Василия Михайловича имущества половина перешла по закону во владение Павла Михайловича, остальную же половину в? доли получила Фелицата Ивановна Ушакова, старшая дочь Ивана Михайловича по первому браку, и / получили малолетние его дочери от второго «брака, Юлия и Глафира Рябушинские.

    В память Василия Михайловича Рябушинского Павел Михайлович внес в Богадельный дом Рогожского кладбища 25 тысяч рублей.

    Неожиданная кончина Василия Михайловича и выдел из дела 25 % общего капитала заставили задуматься Павла Михайловича над созданием формы владения, наиболее обеспечивающей дальнейшее развитие дела. Это было тем более необходимо, что дети все еще не выходили из учебного возраста и старшему Павлу Павловичу в момент смерти дяди было 16 лет.

    Решено было образовать «Товарищество мануфактур П. М. Рябушинский с сыновьями», и составление устава, а также проведение его по всем бюрократическим инстанциям поручено было присяжному поверенному С. А. Шереметьевскому.

    В сентябре 1887 года устав товарищества был Высочайше утвержден, и в декабре того же года состоялось первое общее собрание, так что в настоящем 1812 году закончилось двадцатипятилетие его деятельности. Товарищество состояло из следующих лиц:

    Павел Михайлович Рябушинский, 1-й гильдии купец — 787 паев с правом на 10 голосов.

    Александра Степановна Рябушинская — 200 паев с правом на 10 голосов.

    Егор Петрович Тараканов, крестьянин Владимирской губернии деревни Селютиной — 5 паев с правом на 1 голос.

    Иван Александрович Прокофьев, Воскресенский купец — 1 пай с правом на 1 голос.

    Павел Гаврилович Целибеев, московский мещанин — 1 пай с правом на 1 голос.

    Константин Васильевич Федотов, московский 2-й гильдии купец — 1 пай с правом на 1 голос.

    Козьма Гаврилович Климентов, коломенский мещанин — 5 паев с правом на 1 голос.

    Все эти последние 5 лиц впоследствии продали свои паи братьям Рябушинским.

    По балансу на Пасху 1887 года товарищество приняло от П. М. Рябушинского имущество на 2 416 656 рублей 18 копеек, из которых сумма сверх 2 миллионов рублей, поступивших в основной капитал, заакредитована товариществу Рябушинским. Имущество заключалось: 1) 3 253 десятин 1 008 квадратных саженей земли стоимостью 34 868 рублей; 2) фабричные корпуса с машинами — 500 тысяч рублей; 3) разные машины по описи — 448 164 рубля 86 копеек; 4) хлопка в кладовых и в пути — 630 тысяч рублей; 5) хлопка и пряжи в деле — 128 тысяч рублей; 6) товаров в кладовых на фабрике и в Москве — 240 тысяч рублей; 7) топлива — 61 494 рубля 26 копеек; 8) строительных материалов — 31 023 рубля 57 копеек; 9) разное имущество по описи — 33 105 рублей 49 копеек; 10) наличных денег в кассе — 300 тысяч рублей.

    Выделение мануфактур в особое предприятие на паях сильно способствовало их развитию и увеличению. Но так как они не могли втянуть в себя всего капитала П. М. Рябушинского, то параллельно с ними производилась как покупка процентных бумаг, так и учетные операции.

    Такое использование наличного капитала совершалось и во время существования Торгового дома П. и В. Братьев Рябушинских. Из годовых отчетов того времени видно, что сумма учетных операций имеет тенденцию возрастания, хотя не в соответствии с ростом капитала:

    Год

    Учет векселей

    Капитал

    1867

    726 846 р. 19 к. (100)

    1 198 081 р. 76 к. (100)

    1870

    806 988 р. 20 к. (111)

    2 047 307 р. 08 к. (170)

    1875

    1 537 185 р. 55 к. (211)

    4 265 000 р. — к. (351)

    1880

    908 779 р. 11 к. (125)

    5 504 382 р. 63 к. (460)

    1885

    3 619 699 р. 84 к. (497)

    8 010 304 р. 64 к. (667)

    Вопрос о способах лучшего использования капитала возбуждал постоянные разногласия между братьями.

    Павел Михайлович стремился большую часть капитала поместить в промышленные и торговые предприятия. Василий Михайлович не любил фабрику и недоверчиво относился ко всем затратам на улучшение и расширение фабричного дела. Когда Павел Михайлович решил приняться за бумагопрядильное дело и приобрести продававшуюся на выгодных условиях Шиловскую фабрику, то Василий Михайлович настолько был против этого, что Павел Михайлович решил приобрести эту фабрику на свои личные средства, помимо Торгового дома, и предварительная запродажная была совершена на его имя.

    Также восставал Василий Михайлович и против приобретения земельной собственности, так что некоторые лесные дачи были приобретены позднее Товариществом по значительно более высокой цене, чем они предлагались ранее. Василий Михайлович считал, что спокойнее, а потому и выгоднее использовать капитал, помещая его в процентные бумаги и учетные операции.

    В 80-х годах П. М. Рябушинский, по-видимому вследствие этих разногласий с братом, обратил внимание на соотношение между различными способами использования капитала и в целом ряде годовых отчетов расчленяет прибыль на ее составные части, сообразно источнику дохода.

    Годы

    Приб. на товар на %

    на учете

    1882

    295 800 р.

    103 740 р.

    126 621 р.

    1883

    315 379 р.

    153 167 р.

    205 902 р.

    1884

    253 979 р.

    80 360 р.

    206 684 р.

    1885

    169 869 р.


    269 001 р.

    1887

    190 486 р.

    60 245 р.

    158 448 р.

    В дальнейшем развитии своего дела Павел Михайлович расширил учетные операции, доведя их в последние годы своей жизни до 9 миллионов рублей.

    До учреждения в 1860 году Государственного банка все потребности промышленности и торговли в кредит удовлетворялись частными лицами. Хотя попытки организовать промышленный кредит государством делались и раньше, но они все были неудачны. В 1769 году в Москве и Петербурге были созданы ассигнационные банки, при которых впоследствии были учреждены конторы для ссуд под векселя и товары. В 1817 году эти конторы были обращены в Коммерческий банк, который существовал до реформирования его в 1859 году в Государственный банк. Обороты вексельного кредита в Коммерческом банке были незначительны и по годам колебались для обеих столиц между 10 и 30 миллионами рублей, товарный же кредит никогда не доходил даже до 1 миллиона рублей. Хотя учет совершался из 6–7 процентов в то время, как частый учетный процент в Москве был 15, а в Одессе доходил до 36, но тем не менее учет векселей в Коммерческом банке не развивался, вследствие его бюрократического характера и строгих правил, вызванных появлением значительного числа неблагонадежных и даже фальшивых векселей. Промышленный и торговый кредит в Коммерческом банке определялся платимой гильдией. Для первой гильдии допускался прием к учету векселей на 57 142 рубля 86 копеек, что составляло прежние 200 тысяч рублей ассигнационных. Для второй гильдии допускался кредит в 28 571 рубль 43 коп. и для третьей — 7 142 рубля 86 копеек. Эти суммы давались на 2 лица из 6–7% и в банке считались постоянным пособием. Многие купцы, как говорит Н. А. Найденов, для имения удобных векселедателей записывали своих приказчиков в гильдии.

    Вслед за созданием Государственного банка начали создаваться и частные банки, но и они до конца XIX века не исчерпали потребность промышленности и торговли в кредите, а потому и при их существовании частный неорганизованный кредит мог еще развиваться параллельно с ними.

    Идя навстречу не удовлетворенной еще потребности в кредите, П. М. Рябушинский смотрел на эту отрасль своей торговли как на равнозначную с торговлей и производством товаров, а потому и у продолжателей созданного им дела оно естественно должно было развиться в конце концов в совершенно обособленных два коммерческих дела: мануфактуры и банки.

    Тем не менее Павел Михайлович всю свою жизнь сам был по преимуществу фабрикантом, и вопросы промышленности его более интересовали, чем вопросы кредита. Он с юности любил промышленную технику и знал ее. На всероссийских промышленных выставках его экспонаты обращали на себя внимание специалистов. В 1865 году Рябушинские получили серебряную медаль на Московской промышленной выставке. В 1870 году на Всероссийской выставке в С.-Петербурге «за хорошую бумажную пряжу и доброкачественные при умеренных ценах разнообразные бумажные ткани, а также за туаль-де-норд хорошей выработки и отделки» Торговый дом П. и А. братьев Рябушинских был награжден золотой медалью. Затем, несмотря на пожар 1880 года, уничтоживший всю фабрику в Вышнем Волочке, она к 1882 году была возобновлена в таком совершенном виде, что на промышленно-художественной выставке в этом году могли быть выставлены особо одобренные экспертизой: «пряжа из египетского и американского хлопка, гладкие и узорчатые ткани, беленые и крашеные, при весьма большом разнообразии сортов»; «за совмещение всех операций по переработке хлопка в готовые ткани, а также за постоянное стремление к улучшению производства своих ткацких изделий» братья П. и В. Рябушинские награждены были правом употребления на вывесках и изделиях изображения Государственного герба.

    Среди постоянных забот о развитии руководимого им дела Павел Михайлович, как и большинство московского купечества, не забывал о благотворительных обязанностях, сопутствующих созидаемому богатству. В памятный для всех 1891 год Павел Михайлович открыл 26 августа в своем Голутвинском доме обширную народную столовую. В 1895 году этот дом пожертвован Александрой Степановной Человеколюбивому обществу для устройства в нем, кроме столовой, убежища имени П. М. Рябушинского для вдов и сирот московского купеческого и мещанского сословий христианского вероисповедания. На устройство и оборудование этого убежища предоставлены были значительные средства. Кроме того, по духовному завещанию Павла Михайловича, обеспечено особым капиталом бесплатное кормление в народной столовой трехсот человек ежедневно.

    Несмотря на свой преклонный возраст, Павел Михайлович продолжал созидать дело товарищества и в последние годы жизни организовал при своих мануфактурах лесопильный завод. Это промышленное дело являлось естественным последствием увеличения площади лесовладения товарищества. Первоначально покупка лесов вызывалась необходимостью обеспечения мануфактур топливом. Окружающая фабрики местность входит в район лесов с преобладанием хвойных пород. Высокое качество местного елового леса делало не рациональным использование его древесины только на топливо, и потому строительный материал в лесных насаждениях потребовал его переработки в рыночные сорта товара и привел товарищество к организации своей лесной торговли.

    Это дело развивалось уже детьми Павла Михайловича. Долго с нетерпением он дожидался этого времени, так как, женившись на Александре Степановне пятидесяти лет, он только к семидесяти годам мог рассчитывать на сотрудничество детей.

    Но не надолго им предстояла роль помощника в работе отца. В новом наступившем XX веке они сделались его заместителями. 21 декабря 1899 года Павел Михайлович Рябушинский скончался 79 лет, окруженный своей многочисленной семьей.

    Александра Степановна пережила мужа на 1 год и 4 месяца. Она скончалась 30 апреля 1901 года и похоронена вместе с Павлом Михайловичем на Рогожском кладбище.

    Еще сыновья были в возрасте от 2 до 16 лет, когда Павел Михайлович Рябушинский б декабря открыл действия учрежденного им в 1887 году товарищества под фирмой, в которой они участвовали.

    С нетерпением он ждал их вступления в рабочий возраст и старался еще в детстве их побуждать интересоваться доступными детскому пониманию делами по фабрике и торговле.

    Большинство сыновей были погодки, и потому росли дружной семьей, в которой разница лет почти не замечается. Все они незаметно переходили из ребяческого возраста в учебный, когда женские заботы о здоровье и веселья сменяются мужским руководительством в школе.

    Заботы о детях лежали на Александре Степановне, которой во всем помогала Софья Карловна Дикгоф. Она поступила к Рябушинским почти со школьной скамьи немецкой Петропавловской школы в 1876 году 22 лет и до сих пор остается незаменимым членом семьи Рябушинских.

    С девяти лет дочери учились в гимназии, а сыновья определялись в приготовительный класс Академии Практических наук или в реальное училище Воскресенского и с этого возраста имели гувернеров-иностранцев для того, чтобы облегчить усвоение языков. Дети учились хорошо, и большинство из них кончало школу с золотыми медалями. Летом учащаяся молодежь отправлялась на фабрику, где жила окруженная атмосферой фабричных вопросов и интересов. Павел Михайлович рекомендовал заведующим разными отделами фабрики знакомить детей практически с той или другой специальностью, но это ознакомление достигалось само собой одним только пребыванием на фабрике, а время молодежи, хотя и работавшей несколько в мастерских, уходило более на отдых; после душных школьных стен их тянули к себе верховная езда, охота, а не изучение фабричного дела.

    По окончании курса академии старших сыновей Павел Михайлович посылал за границу для ознакомления с той отраслью дел товарищества, в которую ему хотелось направить того или другого сына. Он настолько торопился увидать детей работающими в деле, что старшего сына Павла Павловича взял, было, из школы ранее окончания им курса и велел ему заниматься в амбаре, но вскоре сознал свою ошибку и уступил просьбам сына дать ему докончить курс академии.

    Любовь к делу жила в Павле Михайловиче так же страстно, как и в отце его Михаиле Яковлевиче, и наступившая старость заставляла особенно нетерпеливо относиться ко времени вступления сыновей в коммерческую жизнь. В 90-х годах уже четверо из его сыновей работали в деле, и Павел Михайлович, умирая в 1899 году, мог быть спокоен за созданное им дело, так как сознавал, что оно находится в умелых и дружных руках.

    Мы уже указывали, что Торговый дом П. и В. бр. Рябушинских вел в значительных размерах учет первоклассных торговых векселей. При жизни Павла Михайловича эта деятельность в товариществе продолжала развиваться, и среди лиц, кредитовавшихся одним из крупных был известный торгово-промышленный деятель юга — А. К. Алчевский, который незадолго до своей трагической кончины для реализации долга продал Рябушинским часть своих акций Харьковского земельного банка.

    В 1901 году, когда разразился крах во всех делах, руководимых покойным Алчевским, братьям Рябушинским, оказавшимся самыми крупными акционерами Харьковского земельного банка, пришлось войти ближе в дела банка. На место старого правления было выбрано общим собранием новое, в состав которого вошли: Вл. П. Рябушинский, М П. Рябушинский, П. П. Рябушинский, Вл. Гр. Коренев, Е. П. Лапкин, М. Ил. Антропов и П. К. Котов. Пришлось пополнить часть утраченного прежним правлением капитала и выпустить новые акции, причем этот выпуск был гарантирован товариществом мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями.

    За последние десять лет дела Харьковского земельного банка приведены в нормальное для русского земельного кредита состояние. Дивиденд 1911–1912 годов был 26 рублей на акцию, причем цена акций, в начале 1901 года, стоявшая в 266–268 рублях и упавшая во вторую половину этого года до номинальных 200 рублей, в настоящее время, в 1912 году, держится в 455 рублях. Выпуск закладных листов, упавший в 1901 году до 92 миллионов рублей, в настоящее время достигает суммы 142 миллиона рублей.

    Наличность капитала, не находящего себе помещения в собственные промышленные дела, неминуемо побуждает совершать кредитные операции: учет векселей или покупку и продажу процентных бумаг.

    Эти операции издавна совершались Рябушинскими, которые в 1902 году решили придать им более организованную форму банкирского дома. В этом деле участвовали: П. П. Рябушинский, С. П. Рябушинский, Вл. П. Рябушинский, Ст. П. Рябушинский, М. П. Рябушинский, Дм. П. Рябушинский и Ф. П. Рябушинский. Основной капитал был объявлен — 5.000.000 рублей. В Банкирском доме было три распорядителя — П. П. Рябушинский, Вл. П. Рябушинский и М. П. Рябушинский. Доверенным Банкирского дома состояли: Ал. Вл. Кисляков, Н. М. Крашенников и Р. Г. Штесс.

    В течение десяти лет деятельности Банкирского дома он открыл 12 отделений: в 1906 году — в городе Вышнем Волочке, в 1908 году — в городе Ржеве, в 1909 в С.-Петербурге и Ярославле, в 1910 — в Иваново-Вознесенске, Витебске, Вязьме, Костроме, Сергиевом Посаде и Смоленске, в 1911 году — в городах Острове, Пскове, Сычевке и Богородске.

    Обороты этих отделений Банкирского дома были следующие:

    Отделения:

    1908 г.

    1909 г.

    1910 г.

    1911 г.


    руб. коп.

    руб. коп.

    руб. коп.

    руб. коп.

    Ржевское

    20 784 479 25

    38 373 128 75

    49 476 276 34

    59 713 610 72

    В. Волоцкое

    9 861 392 18

    11 289 792 20

    14 471 512 69

    17 648 671 85

    С.-Петербург.


    9 413 222 22

    346 108 569 58

    496 901 046 77

    Ярославское


    3 038 350 96

    67 319 833 67

    67 143 939 80

    Иван. — Вознес.


    4 561 564 02

    58 844 601 68

    Смоленское


    1 964 383 62

    24 815 483 77

    Витебское


    1 173 963 13

    18 530 818 46

    Костромское


    1 010 682 90

    15 841 076 17

    Серг. — Посад.


    849 156 58

    8 053 673 61

    Вяземское


    787 889 -

    21 610 771 12

    Богородское


    18 384 718 22

    Островское


    1 847 810 18

    Псковское


    1 561 653 35

    Сычевское


    193 168 14


    Обороты московского правления Банкирского дома были следующие:

    Год

    Руб. коп.

    1902

    3 019 975 95

    1903

    33 695 311 60

    1904

    71 777 152 82

    1905

    313 424 424 86

    1906

    642 866 796 34

    1907

    660 628 663 78

    1908

    742 347 218 31

    1909

    915 941 883 21

    1910

    1 197 219 114 92

    1911

    1 423 286 596 47

    Выбор мест для открытия отделений Банкирским домом показывает на сосредоточивание им своей деятельности исключительно в нечерноземной России и по преимуществу в районе развития льноводства и мануфактурной промышленности. Из этих районов первый до сих пор слабо был обслуживаем организованным кредитом, между тем как население его издавна выделяет из себя торговые и промышленные силы, без кредита не могущие на местах развить до значительных размеров свои дела.


    Десятилетняя работа Банкирского дома не имела в сущности самостоятельного значения: она была как бы школой, которая вырабатывала необходимый опыт и подготовляла служебный персонал для более широкой и устойчивой банковой организации, которая при акционерной форме могла бы работать, привлекая к себе русский капитал.

    С января 1912 года Банкирский дом братьев Рябушинских преобразовался в акционерное предприятие под названием «Московский банк», с основным капиталом в 20 миллионов рублей к 1 января 1913 года. Названием своим банк должен был выразить свою связь с московским купечеством, из которого многие являются учредителями банка. Кроме Павла, Сергея, Владимира, Степана, Михаила и Дмитрия Павловичей Рябушинских, в число учредителей вступили: М. Н. Бардыгин, Ал. Ф. Дерюжинский, Ал. Андр. Карзинкин, Ал. Г. Карпов, Н. Т. Каштанов, Ал. Ив. Коновалов, Вл. Гр. Коренев, Гр. Ал. Крестовников, Ал. Ив. Кузнецов, Ив. П. Кузнецов, Гр. Ив. Мальцов, Ив. Абр. Морозов, В. В. Носов, М. Ал. Павлов, Л. Арт. Рабенек, Д. В. Сироткин и С. Н. Третьяков.

    Развивая финансовую деятельность товарищества, третье поколение Рябушинских не меньшее внимание уделяло и промышленным делам фирмы.

    Через месяц после кончины Павла Михайловича Рябушинского 30 января 1900 года, в Заворове произошел громадный пожар, уничтоживший прядильную и ткацкую фабрики. Этот пожар заставил товарищество приняться за переустройство обеих фабрик, оборудовав их вновь машинами и приняв во внимание все наличные усовершенствования в технике прядильного и ткацкого дела. С 1901 года для отопления фабрик начата разработка тремя машинами торфяных болот, но в то же время лесная площадь, принадлежащая товариществу, продолжала увеличиваться, и в течение последних 12 лет было приобретено 27 тысяч десятин. Фабрики соединены с Николаевской железной дорогой рельсовым путем. Для рабочих построена трехэтажная казарма на 130 семейств. Построено новое большое здание для фабричной школы. В настоящем году построена центральная силовая станция для обслуживания всех фабрик энергией.

    В связи с покупкою лесов товарищество за последние годы начало развивать свое лесоторговое дело.

    Стремясь по возможности помещать в промышленные дела свободный капитал, товарищество за последние десять лет вышло из своих прежних рамок мануфактурной промышленности и имеет целый ряд новых дел: писчебумажное, стекольное, типографское и др.

    Из восьми сыновей Павла Михайловича совместно работают в настоящее время шесть братьев, так как Николай Павлович Рябушинский, не имея склонности к торгово-промышленным делам, выделился и вышел из состава товарищества мануфактур П. М. Рябушинского с сыновьями. Младший же из братьев Федор Павлович работал только три года и скончался в 1910 году от скоротечной чахотки.

    Главными работниками в различных делах товарищества являются Павел Павлович, Сергей Павлович, Владимир Павлович, Степан Павлович и Михаил Павлович, так как Дмитрий Павлович хотя и участвует во всех делах товарищества, но главным образом занят научной деятельностью в устроенном им Аэродинамическом институте для разработки вопросов воздухоплавания. В настоящем году он дополнил его постройкой гидродинамической лаборатории на реке Пехорке.

    Покойный Федор Павлович оставил о себе память как инициатор и организатор научной экспедиции по изучению Камчатки. С целью лучшего ознакомления с Сибирью он пригласил А. А. Ивановского прочесть ему полный курс географии, антропологии и этнографии Сибири, Федор Павлович отнесся к этому курсу с громадным интересом; во время лекций он аккуратно вел записки и заметки; немедленно приобретал рекомендуемые для прочтения книги и основательно знакомился с ними; в конце концов у него составилась обширная библиотека книг о Сибири, как русских, так и иностранных, а также большое собрание географических карт и атласов. В первой половине курса, когда давалась подробная характеристика Западной Сибири, Федор Павлович особенно заинтересовался Алтаем, его природою и кочевым населением. В это время впервые у него зародилась мысль снарядить научную экспедицию в Алтай и он хотел осуществить ее в ближайшее же лето. Но когда в дальнейшем развитии курса Федор Павлович познакомился с нашими дальневосточными окраинами, наибольшее его внимание привлекла к себе Камчатка. Он был поражен, как мало она изучена, он удивлялся, как может оставаться необследованным такой обширный край, равный по площади всей Пруссии, край с такой своеобразной природой. Мысль об организации Камчатской экспедиции всецело овладела Федором Павловичем, и он деятельно стал готовиться к ее осуществлению. Прежде всего он познакомился с организациями крупных иностранных экспедиций и в особенности с экспедицией американца Джезупа на крайний северо-восток Сибири. Затем он начал вырабатывать план собственной экспедиции в Камчатку, причем на первых же порах ему пришлось убедиться, что выработка этого плана — дело чрезвычайно большой трудности как за отсутствием необходимых данных в литературе и за невозможностью добыть эти данные на месте в Камчатке. Одно время Федор Павлович совсем уже решил самому сделать предварительную, рекогносцировочную поездку в Камчатку, что несомненно намного облегчило бы дальнейшую работу исследования. Но быстро развивавшийся туберкулез легких помешал осуществить эти планы.

    На Камчатскую экспедицию Ф. П. Рябушинский пожертвовал 200 000 руб. По его мысли она должна была поставить своей целью возможно подробное и разностороннее исследование полуострова Камчатки, а потому для достижения этой цели необходимо было участие значительного числа специалистов, выбор которых и определил успех задуманного Федором Павловичем дела.


    II

    П. М. Рябушинский был женат на Александре Степановне Овсянниковой, дочери петербургского миллионера, известного своим процессом, про который русские юристы говорили, что он являлся необычно ярким свидетельством неподкупности русского суда.

    Павел Михайлович Рябушинский умер в декабре 1889 года. Во главе стал старший сын, Павел Павлович. Вначале он занимался только банковскими и промышленными делами своей семьи, но затем, — примерно с 1905 года, — принялся за общественную деятельность и сразу занял в ней выдающееся место. Впоследствии он был председателем Московского биржевого комитета, членом Государственного совета по выборам от промышленности, председателем Общества хлопчатобумажной промышленности, председателем Всероссийского союза промышленности и торговли и видным старообрядческим деятелем. Им была создана газета «Утро России», считавшаяся органом прогрессивного московского купечества, а сам он был сравнительно левых настроений и не боялся их высказывать. Говорил он не плохо, но свои речи тщательно подготовлял, — никогда не говорил экспромтом. Одной из его любимых тем было осознание купечеством своей роли в хозяйственной жизни и необходимость для купцов оставаться купцами, а не переходить в дворянство. Говорил он прямо то, что думал, иногда нарочито заострял вопрос и не старался приспособляться к настроениям своего собеседника. Когда, во время войны, по инициативе князя Львова и Астрова, Земский и Городской союзы решили послать делегацию к государю, в составе шести человек, — по три от каждого из союзов, — то Городской союз, наряду с М. В. Челноковым и Н. И. Астровым, выбрал П. П. Рябушинского и не выбрал А. И. Гучкова, который также был кандидатом; помню, как многие из участников Городского съезда, где происходили выборы, говорили: Рябушинский царю правду скажет.

    Не боялся он и ответственности и не хотел перекладывать ее на других. Помню, как однажды, в «Утре России», в руководстве которым я, с 1911 года, принимал немалое участие, возник вопрос о напечатании статьи фактического ее редактора против весьма непопулярного министра внутренних дел Н. А. Маклакова. Маклаков, как известно, был назначен министром после убийства Столыпина, будучи черниговским губернатором, с которым царская семья при поездке в Киев в сентябре 1911 года познакомилась. Н. А. Маклаков был талантливый рассказчик и отлично подражал животным. Коронным его номером был «прыжок влюбленной пантеры»; под этим заглавием и должна была появиться статья в газете. Помню, что голоса разделились: некоторые боялись, что газету закроют, а номинальный редактор очень пострадает. Павел Павлович, настаивавший на напечатании статьи, заявил, что ответственность берет на себя и готов подвергнуться возможным карам. Статья была напечатана, и газета подверглась суровой репрессии.

    Моя общественная работа и на бирже и, частью, в политике (Московская группа партии прогрессистов) прошла в близком соприкосновении с Павлом Павловичем, и в дальнейшем мне придется немало о нем говорить. Скажу сейчас только, что его общественная работа была омрачена его тяжелой болезнью — туберкулезом, который начался у него во время войны.

    Жил он на Пречистенском бульваре, в доме, который раньше принадлежал Сергею Михайловичу Третьякову, бывшему городскому голове и одному из создателей галереи. Дом был большой, не слишком парадный и со вкусом обставленный. Он памятен мне не по большим приемам, которые бывали сравнительно редко, а по бесконечному количеству заседаний там происходивших. Особенно помню нашумевшие когда-то «экономические беседы» объединений науки и промышленности. Правда, науки были представлены не очень многочисленно, но «промышленности» было много, хотя приглашали с разбором, главным образом тех, кто мог принять участие в беседе. Председательствовал на этих собраниях, с большим блеском, профессор С. А. Котляревский.

    Владимир Павлович был в правлении Московского банка и много занимался общественной деятельностью, участвуя в тех же учреждениях и сообществах, где был его старший брат. Но сверх того, он был гласным Московской городской думы, но городскими делами занимался сравнительно мало; очень интересовался «Утром России», где мы с ним довольно часто встречались. Вообще приходилось много иметь с ним дела. Меня всегда поражала в нем одна особенность, — пожалуй, характерная черта всей семьи Рябушинских, — это внутренняя семейная дисциплина. Не только в делах банковских и торговых, но и в общественных, каждому было отведено свое место по установленному рангу, и на первом месте был старший брат, с которым другие, в частности Владимир Павлович, считались и, в известном смысле, подчинялись ему.

    Степан Павлович заведовал торговой частью фирмы, но больше был известен как собиратель икон. Он имел одну из лучших в России коллекций и был в этом деле большим авторитетом. Иконами вообще многие из братьев интересовались, что, в конце концов, выдвинулось уже в эмиграции в создание общества «Икона», которым долгое время руководил инициатор его, Владимир Павлович, увековечивший свое имя этим делом. О-во «Икона» весьма много сделало для популяризации за рубежом и русской иконы, и русской иконописи.

    Михаил Павлович также принимал участие в руководстве Московским банком, но его знали в Москве по другому поводу: во-первых, он купил (и жил в нем) дом на Спиридоновке, который раньше принадлежал Савве Тимофеевичу Морозову. Это был нелепо парадный дом. Во-вторых, Михаил Павлович был известен как муж одной из самых признанных московских красавиц. Татьяна Фоминична была дочерью капельдинера Большого театра Примакова, окончила балетное училище и танцевала в кордебалете Большого театра. Потом вышла замуж за отставного полковника Комарова, с ним развелась и вышла за Рябушинского, несмотря на не очень большое образование, она была одной из самых остроумных дам в Москве.

    Николай Павлович был художник, эстет, издатель «Золотого руна», владелец нашумевшей в Москве дачи, находившейся в Петровском парке и называвшейся «Черный Лебедь». Эта вилла славилась оригинальностью меблировки, а устраивавшиеся в ней приемы — своеобразной экзотикой. «Николашу», как его называли в Москве, всерьез не принимали, но он оказался хитрее своих братьев, так как все состояние прожил еще на Родине и от революции не пострадал. У него был вкус и знание, и он занимался одно время антикварным делом.

    Дмитрий Павлович — известный ученый, профессор, член-корреспондент Французской академии наук. Работал он в области аэродинамики. У него в имении, станция Кучино Нижегородской дороги, была устроена первая по времени аэродинамическая лаборатория.


    Прохоровы

    I

    Фабрика Прохорова и Резанова, впоследствии товарищество Прохоровской Трехгорной мануфактуры, основана в июле 1799 года Василием Ивановичем Прохоровым и Федором Ивановичем Резановым, как это явствует из письма В. И. Прохорова к Ф. И. Резанову, сохранившегося от начала XIX столетия. Других же официальных документов, свидетельствующих о начале самого производства, не сохранилось; небольшое фабричное производство могло в то время начаться явочным порядком.

    Основатели фабрики, как и большинство позднейшего московского купечества, вышли из крестьянской среды.

    Отец Василия Ивановича, Иван Прохорович, принадлежал к монастырским крестьянам Троице-Сергиевской лавры, в которой он занимал должность штатного служителя. Ему нередко приходилось с митрополитом бывать в Москве, и здесь, как человек предприимчивый, он пробовал торговать кустарными изделиями Троице-Сергиевского Посада.

    В 1764 году, когда у монастырей были отобраны вотчины, он освободился от крепостной зависимости и вскоре же с семьей переехал в Москву на постоянное жительство и приписался к мещанам Дмитровской слободы.

    Чем в первое время в Москве занимался Иван Прохорович — неизвестно, но, вероятно, что никакого прибыльного и надежно обоснованного дела он не имел, что и заставило его сына своего, Василия Ивановича, определить на службу приказчиком к одному старообрядцу, занимавшемуся пивоварением.

    Таким образом, Василий Иванович Прохоров начал свою самостоятельную жизнь.

    Во время моровой язвы, в 1771 году, Василий Иванович тяжело заболел, и хозяин отправил его на излечение к своим единоверцам на Рогожское кладбище.

    Тут, благодаря внимательному уходу старообрядцев, Василий Иванович выздоровел. Но продолжительное пребывание в среде рогожских старцев не прошло для него бесследно: оно сильно отразилось на его духовно-нравственном облике и создало несколько полезных и прочных знакомств среди купцов-старообрядцев.

    Сколько времени находился Василий Иванович на службе у старообрядца-пивовара и служил ли он у него по выздоровлении от моровой язвы — сведений не сохранилось, но, несомненно, что знакомство с делом хозяина привело его к мысли открыть свою пивоварню. По всему вероятию, это произошло в начале 80-х годов, так как известно, что 3-го ноября 1784 года Василий Иванович приписался в московские купцы. Жительствовал он в это время в приходе Св. Николая Чудотворца, что в Хамовниках, где и «торг имел пивоваренный».

    В своих семейных воспоминаниях сыновья Василия Ивановича, Тимофей и Константин Васильевичи, рисуют его человеком мягким, добродушным и в высшей степени религиозным.

    «Кроме обычных утренних и вечерних молений, — пишет Тимофей Васильевич, — он часто любил предаваться молитве в уединении, и во всякое время, когда дух воззовет к молитве…» Несомненно, на религиозность его значительное влияние оказало раннее и продолжительное знакомство со старообрядцами.

    Будучи от природы человеком впечатлительным и любознательным, Василий Иванович живо интересовался религиозными вопросами вообще и распрями между господствующей церковью и старообрядцами в частности. Много времени уделял он на чтение книг, преимущественно богословского, религиозно-нравственного и мистического содержания, на религиозные беседы и споры. Эти религиозно-философские беседы и те духовные интересы, которыми жили рогожские старцы, были по душе Василию Ивановичу, и он перешел в раскол.

    По своему времени Василий Иванович был весьма грамотным человеком, и, обладая хорошей памятью и склонностью к отвлеченному мышлению, он скоро приобрел большую начитанность по религиозным вопросам. Все это вместе с присущими ему даром слова, мягкостью и добродушием скоро создало ему славу выдающегося начетчика.

    Часто в праздничные дни и особенно в длинные зимние вечера он устраивал у себя в доме собрания знакомых и близких, которым и читал разные полезные книги, рассказывал прочитанное или поучал в вопросах религии и нравственности. В этом последнем он всю свою жизнь видел как бы истинное свое призвание.

    Целые десять лет Василий Иванович оставался верен старообрядчеству. Потом под влиянием бесед со своим другом, протоиреем церкви Сергия в Рогожской, отцом Евфимием, у него выработалось отрицательное отношение к старообрядчеству. Долгие и мирные беседы с отцом Евфимием в конце концов привели Василия Ивановича к убеждению, что без «церкви и законного священства» нельзя спастись, и он снова перешел в православие. Как видного прозелита, протоиерей Евфимий представил его митрополиту Платону. Получив от Василия Ивановича на предложенные ему вопросы вполне удовлетворительные ответы, митрополит выразил надежду на то, что Василий Иванович будет истинным сыном церкви.

    Однако по своим религиозным убеждениям Василий Иванович всю жизнь был скорее единоверцем, нежели православным; но, как и прежде, он остался сторонником веротерпимости и просвещения, основанного на евангельских истинах.

    Стремление пропагандировать свои религиозные идеи не оставило Василия Ивановича после обращения; оно даже усилилось в нем, доходило до желания быть епископом, чтобы при этом с большею силой можно было бы насаждать и защищать православие.

    Близкою Василию Ивановичу по духу и нравственному складу была вторая жена его, Екатерина Никифоровна, на которой он женился в зрелых летах (ему в это время было 42–43 года, а ей не более 17 лет).

    Екатерина Никифоровна была дочерью московского купца Никифора Родионовича Мокеева, происходившего из крестьян села Милятина Медынского уезда Калужской губернии.

    Будучи много моложе своего мужа, она вполне прониклась его убеждениями и взглядами на жизнь и людей; трудолюбивая и гуманная, обладавшая светлым умом, она во всем разделяла взгляды своего мужа, тем самым давая ему нравственную поддержку в трудные минуты жизни.

    Работала она с утра до вечера и окружающим ее любила говорить, что праздность гибельна, свободное же время посвящала молитве, чтению житий святых и пению псалмов.

    Преданная жена, Екатерина Никифоровна была матерью, отдававшею всю себя детям, которых у нее было, кроме двух падчериц, четыре сына и четыре дочери.

    Она внимательно следила за их воспитанием и обучением, за что и дети до глубокой старости питали к ней самые теплые и искренние чувства.

    В записках, оставшихся после Тимофея Васильевича, имеется интересная характеристика Екатерины Никифоровны. Несмотря на некоторую длинноту ее, мы не можем не привести ее здесь, так как она показывает, и каковы были эти люди, и каково было представление их об идеальном, так как образ матери в ней явно рисуется идеализированным в благоговейном представлении сына. «Лжи, коварства и лести она не терпела и уклонялась от тех обществ и лиц, в которых эти недостатки не были исправляемы. Детям своим и ближним часто внушала справедливость в делах и словах; совесть была всегдашним судьею ее самой и всех, кто хотел следовать ее советам и наставлениям. С самого детства молитвы в уединении и чтения псалмов и житий святых занимали ее каждодневно и неоднократно. Чувствуя скуку и уныние, отчего бы они ни происходили, она тотчас становилась на молитву или читала Пролог и другие жития святых, и скука оканчивалась слезами и успокоением. Часто слышали мы, как она пела псалмы; «Живый в помощи Вышняго» и «Не ревнуй лукавствующим» повторялись чаще других.

    Труд занимал ее с утра до вечера. Без занятий не оставалась она ни в какое время и всегда говорила, что праздность гибельна для всех. Даже в последние годы жизни слепота очей и тяжкие предсмертные скорби не останавливали ее от занятий рукодельных. Детям своим она внушала целомудрие и благословенную брачную жизнь, советуя им от помыслов ограждаться молитвою и душеполезным чтением, удаляться неизвестных, кольми паче соблазнительных товариществ и не читать соблазнительных книг. Просто воспитанная жена-гражданка, она первым основанием счастья детей почитала просвещение, основанное на благочестии; дети при родителе начали учение, при ней кончили. Она даже была возбудительницею учения детей в заведениях наших, сама занималась у себя женскою школой и на школу мальчиков радовалась, сама кроила для учеников и учениц рубашки и несколько шила.

    С самого раннего детства и до конца жизни, при всех переворотах, никогда не жаловалась, а всегда была довольна и за все благодарила Бога, часто повторяя слова Давида: «Мал бех и состарился и не видех праведника оставленна». Детей своих с самого младенчества приучала молиться Богу, становя их часто молиться с собою; а кто выучивался писать, тех заставляла переписывать канон Кресту и все чтомые на неделе тропари и кондаки святым.

    По поступлении нашем к занятиям, говорила, чтобы мы имели страх Божий, жили правдою, уклонялись от всего непозволительного, сохраняли свою совесть в чистоте и непорочности; а в последнее время одно ее подтверждение детям было — иметь между собою любовь и согласие, помнить бедных, особенно родственников не оставлять в нужде, старых и немощных призревать и покоить, а малолетних научить, воспитать и устроить, в темнице сидящих и больных посещать, странных не забывать, никого не огорчать и со всеми иметь мир. Несколько девочек из дальних родственниц, бедных, она воспитала у себя и выдала замуж с приличным награждением, и, когда некоторые из них оказались неблагодарными, нимало не обижалась, а говорила: «Я не для благодарности делала, а по обязанности христианской».

    Семье Прохоровых пивоваренное производство не нравилось, как противоречащее их мировоззрению, поэтому Василий Иванович искал все время случая переменить его на какое-либо другое занятие. Да и Екатерина Никифоровна нередко и с грустью говорила: «Не могу я молиться об успехе твоего дела, не могу желать, чтобы больше пил народ и через то разорялся».

    Случай этот представился. Василий Иванович знакомится с будущим вторым основателем фирмы — Резановым, а впоследствии и роднится, выдав за него одну из своих родственниц. Федор Иванович Резанов был сын пахотного солдата Стрелецкой слободы города Зарайска Рязанской губернии. Он рано лишился отца и, чтобы поддержать существование престарелой матери и свое, отправился в Москву. После немалых скитаний энергичный и предприимчивый юноша попадает на одну из ситценабивных фабрик. Здесь приходится исполнять ему множество трудных, нередко непосильных работ. Как человек даровитый, Резанов выучивается грамоте, в совершенстве знакомится с ситценабивным производством и начинает подумывать о выходе из своего зависимого положения. Но трудно было подняться — у него не было ни средств, ни связей в торгово-промышленном мире. Прохоров в это время занимал уже видное общественное положение, пользовался уважением и доверием московского купечества и имел некоторые средства. Благодаря капиталу В. И. Прохорова и его связям в торгово-промышленной среде, Резанов нашел возможным применить свои знания к делу, а Прохоров, благодаря знаниям Резанова, вложил свои деньги в производство, которое ему нравилось.

    В июле 1799 года они заключили словесный договор на устройство в Москве ситценабивной фабрики. Договор заключался в том, что они дали друг другу слово работать вместе пять лет, 9 частей прибыли делить пополам, а десятую — «Резанову за его знания и распоряжение».

    Свою мануфактурно-промышленную деятельность Прохоров и Резанов начали в наемных помещениях, но где именно, прямых на то указаний не имеется. По всей вероятности, это были фабричные помещения во владениях князей Хованских, находившиеся за речкой Пресней и составляющие ныне то самое место, где расположены владения г-жи Беляевой и конный двор товарищества Прохоровской Трехгорной мануфактуры. Ровный скат на южную сторону, близость Москвы-реки, пруд с чистой водой благоприятствовали устройству ситценабивной фабрики, для которой необходимы были и ровный открытый луг для бельников, и чистая вода для мытилки.

    После 1812 года успеху дела главным образом способствовало то обстоятельство, что в Москве Прохоровым совсем не было конкуренции: все ситценабивные фабрики после нашествия французов находились в полном разрушению Центром этой промышленности стал Иваново-Вознесенск. В своей книге «Город Иваново-Вознесенск» Я. М. Гарелин говорит: «Все фабричные обороты и деятельность московских фабрик перешли в то время в руки ивановских фабрикантов. Работы, производящиеся на здешних фабриках день и ночь, увеличили производство непомерно; набойщики зарабатывали тогда до 100 рублей в месяц, не слишком обременяя себя работой. В это время набойщика не стесняло ничто — ни аккуратность в набивке, ни точность соблюдения раппорта в рисунках». Самое производство ситцев того времени Гарелин называет горшечным, а самих производителей ситцев горшечниками. Из этих-то горшечников впоследствии и вышли солидные фабриканты. «Процесс перехода совершался так, — рассказывает Гарелин, — прилежный и ловкий набойщик, при помощи своего небольшого семейства, например, жены и двух сыновей, мог приготовить до 20 штук ситцев в день, т. е. набить миткаль, предварительно выбеленный, одной или двумя красками, вечером их смыть, а в ночь высушить; на другой день, накрахмалив и опять высушив, прокаландривал у посторонних, где ему складывали ситец в штуки, прессовали, и в таком опрятном виде товар поступал в распоряжение набойщика. Поутру в базарный день, этот горшечник продавал свои товары в том же Иванове купцам, приезжавшим из разных мест для покупки ситцев. Таким образом, не отходя от своего семейства, подобный набойщик, продавая каждый базар по 20 штук своего ситца, получал на худой конец 40 рублей чистой выгоды. К концу года у него уже составлялся значительный капитал». При этом ситцы красились прочно только одним колером; если же колеров было два или три, то эти последние редко закреплялись, были «верховые», т. е. смываемые, линючие.

    Действительно, период времени после двенадцатого года до тех пор, пока сожженная Москва не вступила в свою обычную колею, должен считаться в истории Прохоровской мануфактуры и Иваново-Вознесенска одной из лучших страниц. В это время за счет Москвы мелкие кустари Иванова делались крупными фабрикантами, а Тимофей Васильевич через какие-нибудь два года увеличил свое производство в десять раз.

    Росту промышленных предприятий способствовали и другие причины. С восстановлением мира в Европе в 1814 году все отрасли промышленности, а хлопчатобумажная в особенности, стали развиваться с неимоверной быстротой. Главным двигателем в этом деле было применение паровых машин, произведшее полный переворот во всех видах промышленности. Потребление хлопчатобумажных тканей по размерам торгово-промышленных оборотов начало выдвигаться на первый план во всех странах. Россия не могла остаться равнодушною ко всеобщему промышленному оживлению; она, должна была приняться за изыскание новых способов для развития своих производительных сил. Правительство со своей стороны на этот раз пошло навстречу интересам хлопчатобумажной промышленности: оно в течение целого десятилетия держалось строго запретительной торговой политики.

    Попав в благоприятное течение промышленного потока, Тимофей Васильевич, при своих выдающихся дарованиях, быстро подвигался вперед, развивая и расширяя свое фабричное дело, несмотря на то, что глава семьи и фирмы почти совсем перестал принимать участие в своем промышленном деле. Здоровье Василия Ивановича все более и более ухудшалось; наконец, болезнь свела его в могилу. Он умер в 1815 году, в то время, когда дела фабрики были уже в блестящем положении. Все свое движимое и недвижимое имущество Василий Иванович завещал жене и детям в нераздельную собственность. Со смертного одра он советовал детям держаться в жизни тех правил, которые и ему самому служили основой во всех его поступках: «Любите благочестие и удаляйтесь от худых обществ, никого не оскорбляйте и не исчисляйте чужих пороков, а замечайте свои, живите не для богатства, а для Бога, не в пышности, а в смирении; всех и, кольми паче, брат брата любите».

    После смерти отца Тимофей Васильевич становится полным руководителем предприятия при деятельном участии своих братьев. В лице отца он потерял твердую нравственную опору, испытанного духовного руководителя, но, верный его заветам и полученному в доме родителей воспитанию, он, как и все семейство Прохоровых, старается не уклоняться от намеченного пути.

    Но часто бывает, что в своем увлечении при быстром житейском плавании человек и на малой мели может потерпеть большое крушение; так и в жизни Тимофея Васильевича было не мало мелей, сопровождавшихся более или менее значительными крушениями. Особенно глубоко в его памяти сохранился случай 1817 года, из которого он извлек поучительный для себя урок. Рассказывая об этом в своей автобиографии, он предостерегает сына от тех неприятных внутренних мучений, которые рождаются следствием таких человеческих пороков, как заносчивость, гордость, неблагодарность по отношению к старшим… «Удача мне, шестнадцатилетнему мальчику, не во всех отношениях послужила на пользу: я сделался гордым, даже против братьев, грубым и неблагодарным к родителям… в 1817 году в январе месяце потерпел достойное поношение и унижение против Бога, родителей и всех меня знавших. К оправданию моему не оставалось ни одного слова, кроме смиренной к Богу молитвы и покорности старшим. Долго мне надобно было стыдиться не людей только, но и стен за мое преступление».

    Это относилось к одному из случаев проявления порока, которым нередко страдают и страдали незаурядные русские люди, — это пристрастие к «пагубному». Тимофей Васильевич был в полном отчаянии, но были добрые и расположенные к нему и семье Прохоровых люди, которые вовремя поддержали неопытного юношу.

    Помимо энергии и природных дарований самих владельцев мануфактуры, проявлявшихся в промышленном и торговом их деле, помимо своевременного снабжения фабрики всеми видами усовершенствованных орудий производства и красящих веществ, стать мануфактуре в ряды первоклассных способствовало и еще одно обстоятельство: она обслуживалась прекрасно подготовленным штатом рабочих и мастеровых, получивших техническую подготовку в Прохоровской фабричной ремесленной школе.

    Это обстоятельство столь интересно в жизни мануфактуры, что безусловно заслуживает быть занесенным на страницы истории технического образования в России и в историю мануфактурной промышленности. Вопрос о комплектовании фабрик и заводов опытными мастерами и рабочими у нас в. России, в большинстве случаев, разрешался в XIX столетии (нередко и теперь это делается многими) очень просто: за солидное вознаграждение выписываются иностранцы; братья Прохоровы в этом деле пошли собственным путем, с которого до сих пор не сходят и их потомки. Начало этому было положено сыном основателя мануфактуры Тимофеем Васильевичем.

    Еще в первые годы своей деятельности Тимофей Васильевич обратил серьезное внимание на грубое и невежественное состояние мастерового народа. Не только хорошо грамотные, а даже умеющие кое-как читать и писать попадались в то время среди рабочих очень редко. Не отличалось особенным просвещением и большинство владельцев всевозможных предприятий. Об устройстве же учебных заведений для широкой забитой крепостной массы в обществе не говорили, и ко всякой попытке сделать что-либо для просвещения рабочей массы относились тогда отрицательно.

    Таким образом, большинство населения было обречено на полный застой во всех областях жизни. Только немногие лучшие люди сознавали это и, по мере сил, старались проводить в жизнь новые понятия. К числу таких людей, несомненно, принадлежал и Тимофей Васильевич Прохоров.

    В начале своей промышленной деятельности умный юноша ясно видел, что русскому рабочему при врожденной его сметливости недостает общего развития для усвоения технических знаний; он понимал, что без образования рабочей массы не может развиваться наша промышленность. И вот, сам с жаром предаваясь образованию, Тимофей Васильевич берется за дело просвещения своих рабочих.

    Сначала Тимофей Васильевич сам лично занялся обучением взрослых рабочих чтению и письму. Как и следовало ожидать, рабочие намерение своего хозяина, да еще молодого, сочли за праздную затею. Быть может, никогда не чувствовавшие стремления к свету, отупевшие в труде, зачерствевшие в невежестве, они не могли понять значения образования и не видели для себя необходимости в грамоте. Это было около 1815–1816 года.

    Холодно встреченный в своих начинаниях, Тимофей Васильевич не мог оставить без воплощения той мысли, в правоту которой он безусловно верил: он не мог отказаться от намеченной им цели — поднять умственную и нравственную сторону русского рабочего.

    «Должно быть, к решению вопроса я подошел не с той стороны, — сказал себе Тимофей Васильевич, — недаром сложилась в народе поговорка: «горбатого исправит только могила». Недаром и в Писании сказано, что новое вино не следует вливать в старые меха». Впоследствии Тимофей Васильевич, встретив полное сходство своего вывода с мнением Лейбница, как афоризм выписал его слова: «Преобразование человеческого рода совершается с преобразованием молодого поколения».

    Он решил впредь свою фабрику пополнять рабочими, получившими правильное обучение с детства, для чего в 1816 году основывает при своей фабрике ремесленную школу.

    Учебно-воспитательное дело в ш