Поиск
 

Навигация
  • Архив сайта
  • Мастерская "Провидѣніе"
  • Добавить новость
  • Подписка на новости
  • Регистрация
  • Кто нас сегодня посетил   «« ««
  • Колонка новостей


    Активные темы
  • «Скрытая рука» Крик души ...
  • Тайны русской революции и ...
  • Ангелы и бесы в духовной жизни
  • Чёрная Сотня и Красная Сотня
  • Последнее искушение (еврейством)
  •            Все новости здесь... «« ««
  • Видео - Медиа
    фото

    Чат

    Помощь сайту
    рублей Яндекс.Деньгами
    на счёт 41001400500447
     ( Провидѣніе )


    Статистика


    • Не пропусти • Читаемое • Комментируют •

    ГИТЛЕР, INC
    Г. Д. ПРЕПАРАТА


    ОГЛАВЛЕНИЕ

    фото
  • Хронология уничтожения Германии (1900-1945 годы)
  • Предисловие
  • Часть 1
  • Введение: Евразийская общность.Начало осады Германии и Первая мировая война; 1900-1918 годы
  • Часть 2
  • Вебленово пророчество. От Советов до Версаля по пути русского братоубийства; 1919-1920 годы
  • Часть 3
  • «Таяние» Германии и геополитическая корректность «Майн Кампф». От Капповского до пивного путча; 1920-1923 годы
  • Часть 4
  • «Надоедливый план платежей». Каким образом управляющий Норман обрёк Европу на проклятие; 1924-1933 годы
  • Часть 5
  • Рейх на мраморных скалах. Огонь, ловкость рук и маскарад на пути к «Барбароссе»; 1933-1941 годы
  • Часть 6
  • Заключение

    Хронология уничтожения Германии (1900-1945 годы)


    Предисловие


    1. Введение: Евразийская общность.

    Начало осады Германии и Первая мировая война; 1900-1918 годы

    Второй рейх: трагедия имперского становления 

    Центральный регион, полумесяц и кошмар британской геополитики

    Кровь Романовых и окружение Германии

    «Полезные идиоты» из Сараево

    Осада Германии

    Призвание Ленина

    Последние дни Америки: от республики к агрессивной империи


    2. Вебленово пророчество. От Советов до Версаля пути русского братоубийства; 1919 - 1920 годы

    Невозможная революция 

    Вступление Гитлера в материнскую ложу

    Предательство союзниками русского Белого движения 

    Мирный договор, оказавшийся слишком жёстким 

    Сон про Гитлера и расшифровка версальских статей


    3. «Таяние» Германии и геополитическая корректность «Майн Кампф».

    От Капповского до пивного путча; 1920-1923 годы

    Эрцбергер: в одиночку против инфляции 

    Миссия Требич-Линкольна и провал Капповского путча 

    Вальтер Ратенау — невольная жертва русско-германского пакта 

    Чистилище 1923 года: гиперинфляция

    Первый натиск нацистских фундаменталистов 


    4. «Надоедливый план платежей». Каким образом управляющий Норман обрёк Европу на проклятие; 1924-1933 годы

    Банковская «сеть» и правила золотой игры

    Монтегю Норман и «национализация банка»

    План Дауэса и гиеродул Шахт

    «И. Г Фарбен» и первая немецкая пятилетка 

    Великая британская шарада: крах нового золотого стандарта

    Последняя интрига Курта фон Шлейхера и конец Веймара 


    5. Рейх на мраморных скалах. Огонь, ловкость рук и маскарад — путь к «Барбароссе» — 1933-1941 годы


    Нацистский переворот

    Магия денег, создание рабочих мест и иностранная помощь

    Британский маскарад и повторный обман Германии

    Советская легенда о безумии и самопожертвовании

    Ложная война на Западе и истинный натиск на Восток 


    6. Заключение


    Примечания 


    Избранная библиография


    Благодарности

    Хронология уничтожения Германии (1900-1945 годы)


    1900

    Ускоренными темпами начинается строительство германского военно-морского флота


    1904

    Заключение стратегического союза между Британией и Францией


    1907

    С целью стратегического окружения Германии заключается тройственный союз

    Антанта — между Британией, Францией и Россией


    1914

    Начало Первой мировой войны


    1916

    Попытка России заключить сепаратный мир с Германией

    Декабрь: убийство Распутина


    1917

    Март: отречение императора Николая II

    Апрель: Соединённые Штаты вступают в войну

    Октябрь: большевистский переворот в России


    1918

    Март: заключение мира между Германией и большевистской Россией

    Ноябрь: капитуляция Германии


    1919

    Январь—март: гражданская смута в Германии; провозглашение Веймарской республики

    Июнь: ратификация Версальского договора

    Сентябрь: Гитлер становится действующим политиком


    1920

    Союзники саботировали контрреволюционную борьбу в России

    Март: Капповский путч

    Сентябрь: Веблен публикует свои пророчества


    1921

    Август: убийство Эрцбергера


    1922

    Апрель: Заключение российско-германского договора

    Июнь: убийство Ратенау


    1923

    Инфляционный кризис в Германии

    Январь: французские войска оккупируют Рур

    Ноябрь: гитлеровский пивной путч


    1924

    Апрель—сентябрь: разработка и осуществление неотложного плана Дауэса

    Декабрь: Гитлер досрочно освобождён из тюрьмы


    1925

    Апрель: Британия возвращается к золотому стандарту


    1927

    Июль: крупная банковская конференция на Лонг-Айленде


    1928

    Май: на общенациональных выборах нацисты получают 2,6 процента голосов

    Сентябрь: Лондон провоцирует крах на Нью-Йоркской бирже. Прекращение устойчивого финансового потока из Америки в Германию


    1929

    Сентябрь: ужасающий рост безработицы;

    нацистский прорыв — партия Гитлера получает на выборах 18,7 процента голосов


    1931

    Март: неудачная попытка создания австро-германского союза

    Май: крах австрийского системообразующего банка «Кредитанштальт»

    Июль: банковский кризис в Германии

    Июль—сентябрь: Британия отказывается от золотого

    стандарта

    Октябрь: Гитлер встречается с Гинденбургом


    1932

    Май: баронский кабинет фон Папена

    Июнь: отмена репараций

    Июль: нацисты набирают на выборах 37,3 процента

    Ноябрь: нацисты теряют два миллиона голосов; Гинденбург отказывается назначить Гитлера рейхсканцлером Декабрь: рейхсканцлером становится Шлейхер; безработица в Германии достигает 40 процентов


    1933

    Январь: встреча на вилле Шрёдера 4 числа; 30 января Гитлер приведён к присяге как рейхсканцлер Германии

    Февраль: поджог рейхстага

    Март—август: нацисты консолидируют власть; Шахт проводит политику создания рабочих мест


    1934

    Июнь: чистка штурмовых отрядов Рема («ночь длинных ножей»)

    Июль: англо-германское финансовое соглашение

    Август: Гитлер провозглашается вождём империи; всерьёз начинается вооружение Германии; массивные англо-американские инвестиции в германскую экономику


    1935

    Июнь: англо-германское морское соглашение


    1936

    Британское попустительство достигает своего пика

    Март: ремилитаризация Рейнской области

    Сентябрь: Ллойд Джордж наносит визит Гитлеру

    Декабрь: отречение «пронацистского» короля Эдуарда VIII


    1937

    Октябрь: Виндзоры совершают поездку по Германии

    Ноябрь: лорд Галифакс летит в Германию — Гитлеру зажигают зелёный свет


    1938

    Кульминация нацистского бума: ликвидация безработицы

    Март: аннексия Австрии

    Сентябрь: ослабление Чехословакии — Мюнхенское соглашение


    1939

    Март: нацисты оккупируют Чехословакию; официально оформляется раскол правящих кругов Британии в связи с отношением к Германии; односторонние гарантии Британии Польше

    Август: заключение советско-германского пакта; раздел Польши

    Сентябрь: начало «странной войны»


    1940

    Апрель—июнь: нацистское наступление на западе и капитуляция Франции

    Июль: секретные переговоры с Виндзорами в Испании

    Август—сентябрь: провал воздушной войны с Британией

    Декабрь: в Германии закончены приготовления к вторжению в Россию (план «Барбаросса»)


    1941

    Март—май: успехи немцев в Средиземноморье

    Май: исчезновение Гесса

    Июнь: начало нацистского вторжения в СССР


    1943

    Январь: поражение немцев под Сталинградом

    Май: войска оси капитулируют в Северной Африке

    Июль: высадка союзников на Сицилии


    1944

    Июнь: высадка союзников в Нормандии (открытие второго фронта)


    1945

    Март: американцы форсируют Рейн

    Май: окончательный разгром Германии

    Предисловие


    Нацизм. Для многих это явление стало навязчивой идеей, в особенности для тех, кто жил при нацизме, вкусил горечь страшного поражения и получил моральную травму, уродливо исказившую все представления о нравственности. Будучи итальянцем, я отчётливо помню бесконечные воспоминания моего деда по отцовской линии о фашизме, как и поддакивания бабушки. Дед так и не смог до конца своих дней развязать узел сложных чувств по отношению к Муссолини, немцам, войне и всему связанному с ними ужасу. Временами он жалел о том, что ось потерпела поражение, но в другие моменты он в своих фантазиях воображал, что Франция не испытала столь скорого и сокрушительного поражения, ввергнувшего Италию в неисчислимые бедствия. Дед участвовал в сражениях на Балканах, уцелел и остался навеки привязанным к старому миру — до самой смерти, которая постигла его много лет спустя после сорок пятого года. Мой отец и я — представители нового поколения — слушали его тирады, изумлённо округлив глаза, будучи не в силах даже в воображении допустить победы нацизма, каковая вполне укладывалась в серьёзное, но «вывернутое» мировоззрение деда. Мы с отцом полагали, что именно такое мировоззрение навлекло на Европу проклятие и оправдало американизацию побеждённых.

    Но последовавшее за поражением нацизма воцарение Pax Americana («Мир американский» (лат.). — Примеч. ред.) имело само по себе весьма сомнительную ценность: американский мир начался с ядерного холокоста; это мироустройство привнесло, конечно, новую струю в экономику Запада, но весьма мало способствовало установлению мира в остальных частях света. Впрочем, и чувства побеждённого Запада тоже были весьма тягостными: немцы и итальянцы превратились в два опустошённых, лишённых собственной идентичности племени.

    Сейчас в коллективном представлении Запада не существует ничего худшего, нежели нацизм. Не было больших святотатств, большей жестокости, бесчеловечности, большего обмана, чем те, которые совершил невиданный режим, властвовавший в Центральной Европе на протяжении двенадцати лет. Нацисты совершали невероятные до тех пор акты насилия над живыми людьми, и список их злодеяний и зверств был так велик и ужасен, что после военного поражения Германия, кроме того, подверглась моральному уничтожению со стороны победителей, и это отношение существует и по сей день. До сих пор не иссякает мощный поток книг, статей, руководств и фильмов, создаваемых англо-американцами и распространяемыми их наёмными «шестёрками» в Европе. Этот поток наполнил все споры и дебаты на тему нацизма, исключив все взгляды, противоречившие «правде» истеблишмента. Эта правда заключается в том, что Европа пошла на компромисс с агрессивным отродьем, чем опозорила себя: проклятые немцы ввергли в жестокую войну своих европейских братьев, и после поражения — все без исключения — заслуженно впали в благодетельное подчинение своим «американским дядюшкам».

    Мне всегда страстно хотелось понять, как такое вообще могло произойти. Мне было непонятно, как могла Европа совершить такое чудовищное самоубийство, отдавшись во власть чужеземного правителя, обладавшего мировоззрением, хотя и отличным от такового древних времён, но оттого не менее жестоким и варварским. Было очевидно, что для того, чтобы ответить на этот мучивший меня вопрос, надо было обратиться к источникам новейшей истории, то есть к истории самого нацизма. Как мог он явиться на свет?

    Будучи профессиональным экономистом, я сосредоточил своё внимание на периоде бума нацистского режима, наступившего в тридцатые годы, и на финансовых хитросплетениях, обеспечивших экономическое выздоровление Германии. Это исследование стало темой моей докторской диссертации. Оно явилось ядром, которое впоследствии, в течение без малого десяти лет, обросло множеством дополнительных исследований.

    В настоящей работе я не ставил себе целью переоценку немецких зверств и жестокостей: они освещены достаточно полно, хотя — по большей части — с анатомической точки зрения, то есть не без сладострастного вожделения. Напротив, я решил направить остриё атаки назад, к периоду, предшествовавшему расцвету нацизма на несколько лет; тем более что официальные «повествования» на эту тему в значительной части искажены раскаянием и извинениями (если их пишут немцы)*


    * Книга Эрнста Нольте «Der europaische Burgerkrieg 1917-1945: Nationalsozialismus und Bolschevismus» («Гражданская война в Европе 1917-1945 годов: Национал-социализм и большевизм») являет собой типичный пример такого умиротворяющего подхода.


    или более или менее замаскированными проклятиями и ругательствами (если их пишут англо-американцы)**


    ** Типичными примерами стереотипных произведений такого рода являются, например, книги Вильяма Ширера «Взлёт и падение Третьего рейха» (Rise and Fall of the Third Reich; New York: Simon & Schuster, 1960), Майкла Берли «Третий рейх — новая история» (The Their New History; New York; Hill and Wang, 2000) или недавно вышедшая двухтомная биография Гитлера, написанная Иеном Кершоу, — «Надменность» (Hubris, 1998), и «Возмездие» (Nemesis, 2000; New York: W.W. Norton & Company).


     и касаются зарождения нацизма только лишь для того, чтобы отмахнуться от него, как от путающей все карты досадной интерлюдии, отмеченной бешеной мстительностью старонемецкого духа, так же как пресловутыми «великими историческими силами» и «иррациональностью», — двумя весьма поверхностными и, по сути, лишёнными какого-либо содержания идеями.

    Недостаточность освещения зарождения и созревания нацизма обусловлена двумя факторами: во-первых, исторический период зарождения гитлеризма — как всем известно — невероятно сложён, это отнюдь не сюжет для развлекательного кинофильма: например, разразившийся на Западе великий кризис и ошеломляющие успехи нацистов на выборах, — либеральные историки стали искать объяснения этого феномена у таких же либеральных экономистов, которые и сами ровным счётом ничего не поняли в причинах кризиса и благополучно вернули сюжет историкам. Эти последние оказались обременёнными необходимостью сказать своё веское слово, но в результате дали разочаровывающее, жалкое и невразумительное объяснение прихода нацистов к власти.

    Во-вторых, исследователи сознательно избегают детального описания периода возникновения нацизма, так как это может вскрыть массу неприятных вещей; действительно, такое исследование наверняка бы показало, что нацисты ни при каких обстоятельствах не могли стать порождением слепого случая. Целью моей книги как раз и является продемонстрировать, что на протяжении 15 лет (1919-1933) англо-саксонская элита активно вмешивалась в германскую политику, имея осознанное намерение создать мракобесное движение, каковое можно было бы впоследствии использовать как пешку в большой геополитической интриге. Когда непосредственно после окончания Первой мировой войны такое движение возникло в форме религиозной антисемитской секты, замаскированной под политическую партию (то есть НСДАП), элитные британские политические клубы начали пристально наблюдать за ней: они поддерживали эту партию полуофициально в 1931 году, когда Веймарская республика трещала по швам под бременем кризиса, и, наконец, лживо приняли нацистов в свои объятия, помогая им в течение тридцатых годов. Этим я хочу сказать, что, хотя не Англия создала гитлеризм, именно она создала условия, в которых только и мог появиться этот феномен, и потратила массу усилий на оказание финансовой помощи нацистам и вооружила их до зубов, с тем чтобы впоследствии манипулировать ими. Без этого методичного и беспощадного «прикрытия» и без соучастия в этой поддержке Советской России не было бы никакого фюрера и никакого нацизма. Политический динамизм нацистского движения имел успех только и исключительно благодаря общей нестабильности в Германии, а нестабильность эта была на сто процентов искусственной, то было бедствие, спланированное, разработанное и исполненное самими элитными англо-американскими клубами.

    Под «клубами» и «элитами» я подразумеваю укоренившиеся и самовоспроизводящиеся братства, правившие англосаксонскими государствами: они были (и есть) образованы конгломератом династий, происходящих из банкирских домов, дипломатического корпуса, офицерской касты и правящей аристократии. Этот конгломерат и по сей день прочно вплетен в ткань современных «демократий». Такие «клубы» действуют, управляют, воспитывают и мыслят как компактная, тесно спаянная олигархия, привлекающая к сотрудничеству средний класс, который она использует как фильтр между собой и пушечным мясом — простолюдинами.. Действительно, в так называемом демократическом выборе, который в настоящее время представляет собой наиболее хитроумную модель олигархического правления, электорат по-прежнему не имеет никакого влияния, а политическая способность есть не что иное, как иное название силы убеждения, необходимой для построения «консенсуса» вокруг жизненно важных решений, которые принимаются отнюдь не избирателями *.


    * Так называемая демократия есть фальшивка, ложная выборность и поддельное голосование. В современных бюрократических системах, зарождение которых произошло в середине девятнадцатого века, феодальная организация, если можно так выразиться, была поднята на более высокий уровень. Главной целью того, что Фукидид в своё время называл синомосией (букв.: обмен клятвами), то есть целью невидимых братств, действующих за спиной правящих кланов, всегда было сделать процесс изъятия средств у населения («свободные доходы» в форме ренты, финансовые сборы и тому подобное воровство) настолько тёмным и непроницаемым, насколько это возможно. Невероятное усложнение и пропагандистский вал искусно внедряемых в массы неверных представлений, окруживших непроходимым туманом всю банковскую систему (мы вернёмся к этой теме в главе 4), каковые являются главным орудием, с помощью которых иерархи экспроприируют и контролируют богатство поддерживающего их сообщества, являются самым явным и убедительным свидетельством той глубокой трансформации, происшедшей с феодально-олигархической организацией в новую эру. Запад перешёл от малоразвито!! в техническом отношении аграрной организации, стоявшей на спинах лишённых гражданских прав рабов, к высокомеханизированному постиндустриальному улью, который высасывает все силы и соки из точно таких же бесправных «белых и синих воротничков», закладывающих свои жизни ради возможности купить безделушки и приманки современного общества потребления. Теперь не видно прежних, сидевших в замках лордов, требующих дани, — теперь для достижения той же цели лорды полагаются на банковские счёта, в то время как лизоблюды из среднего класса — учёные и публицисты — остаются верны своей синомосии. Другая конкретная разница между вчерашним и сегодняшним днём заключается в невероятном увеличении производства промышленных товаров (уровень которого потенциально может быть ещё выше, но искусственно тормозится для поддержания более высоких цен). Что же касается «демократического участия» простых граждан, то в глубине души они прекрасно осознают, что не принимают никаких мало-мальски значимых решений, что политика состоит в управлении толпами, направляемыми туда, куда требуют желания и предвкушения тех немногих, кто обладает ключами к информации, разведывательным данным и финансам.

    История, рассказанная в этой книге, — это, по сути, история Британской империи, которая к 1900 году, напуганная ростом могущества юного германского рейха, начала разрабатывать и приводить в исполнение секретный план стратегического окружения Евразийского массива. Главная цель этого масштабного окружения — не допустить создания стратегического союза между Германией и Россией: если эти две державы сольются в «братском объятии», то, как не без оснований полагали британские правящие круги, они обеспечат себя такими неисчерпаемыми источниками ресурсов, людей, знаний и военной мощи, что смогут угрожать самому существованию Британской империи в наступающем столетии. Придя к этому пониманию, Британия начала кампанию, имевшую целью расчленение Евразии, для чего к борьбе с Германией следовало привлечь Францию и Россию, а позже и Америку. Превратности первой половины двадцатого века во всём своём эпическом величии явили собой картину британской осады Европы.

    Как будет показано в главе 1, Первая мировая война завершила начальный этап атаки, которая увенчалась появлением у всемирной шахматной доски нового великого игрока — Соединённых Штатов. Германия проиграла войну, но избежала разгрома на своей собственной территории; германские элиты, её политические и экономические учреждения остались нетронутыми. Таким образом, после 1918 года начался второй этап осады: по воле союзников был выполнен ошеломляющий политический манёвр, в результате которого в Германии поднялся мракобесный режим, возникший из рядов побеждённых милитаристов. Британия умело управляла брожением этой закваски, имея в виду создание агрессивной политической общности, которую можно будет подтолкнуть на войну с Россией. Продуманной целью было заманить новый германский режим в войну на два фронта (Вторую мировую войну) и, воспользовавшись этой возможностью, раз и навсегда уничтожить Германию. Для того чтобы воплотить в жизнь эти глубокие, далеко идущие и рискованные планы, были необходимы два условия: (1) в России следовало установить мощный антигерманский режим, тайно связанный с Британией, и (2) в Германии следовало посеять хаос, чтобы подготовить почву для взращивания реакционного режима «национального освобождения». Первой цели достигли тем, что в 1917 году нанесли удар в спину русского царя и способствовали утверждению у власти большевиков. Второй цели достигли тем, что составили статьи мирного договора так, чтобы сохранить в неприкосновенности династические кланы Германии: действительно, ведь именно из этой среды, как рассчитывали в Британии, должно было возникнуть реваншистское движение (глава 2).

    После окончания Великой войны (Первой мировой.— Примеч. ред.) на германской политической сцене поверхностному наблюдателю открывалась лишь жизнь Веймарской республики, марионеточного государственного образования, созданного по воле Запада и ставшего питательной средой взращивания нацизма, каковое было осуществлено в три этапа: период хаоса, закончившийся гиперинфляцией и появлением на политической сцене Гитлера (1918-1923; этот период подробно проанализирован в главе 3); период дутого процветания, в течение которого нацисты вели себя очень тихо, но происходила (на американские заимствования) незаметная для глаз сборка будущей немецкой военной машины (1924-1929); и период распада (1930-1932), ускоренного финансовым гением двадцатого века Монтегю Норманом, управляющим Английского банка (глава 4).

    Эти немногие временами могут делиться на враждующие фракции; и чем глубже такой раскол, тем более кровавым становится социальный конфликт. Результаты западных выборов в прошлом веке являются блестящим монументом полной непоследовательности «демократии»: невзирая на две катастрофические войны и позднейшую систему пропорционального представительства, породившую множество партий, Западная Европа так и не сдвинулась в своём общественно-экономическом состояний, в то время как Америка постепенно стала и внешне идентична своей олигархической сути, сведя демократическую ширму к противостоянию и соперничеству двух крыльев идеологически компактной однопартийной структуры, в которой лоббируют свои интересы более или менее скрытые от посторонних глаз «клубы». Степень общественного участия в этом ужасном и смехотворном надувательстве, как и следовало ожидать, является наиболее низкой — треть имеющих право голоса.

    После окончания этого инкубационного периода и после того как гитлеровцы — при англо-американском финансовом содействии — захватили кресло рейхсканцлера (январь 1933), началось впечатляющее выздоровление Германии — под крылом нацистов, на британские займы и с помощью финансового гения главного банкира рейха — Яльмара Шахта, протеже Монтегю Нормана. Затем последовал невероятный, неправдоподобный период «танца» Британии и нацистской Германии (1933-1943), в ходе которого первая толкнула вторую на войну против России. […] Англия продемонстрировала всему миру магнетическое шоу, представляя дело так, будто её правящий класс расколот на две группировки — сторонников и противников нацизма, и что именно этот раскол препятствует полноценным боевым действиям против Гитлера на Западном фронте после немецкого вторжения в Польшу и развязывания Второй мировой войны. Истина же заключалась совсем в другом: за сценой была заключена сделка. Британия расчётливо мешала американцам открыть Западный фронт в Европе в течение трёх лет, позволив нацистам углубиться в Россию и без помех опустошить её в обмен на эвакуацию немецких войск из Средиземноморского бассейна, зоны жизненно важных британских интересов. В конце концов, покончив с этой впечатляющей симуляцией, Британия сбросила маску и обрушилась на одураченных нацистов, которые были неотвратимо раздавлены наступавшими навстречу друг другу советскими и англо-американскими армиями (глава 5).

    Для того чтобы ликвидировать германскую угрозу, британские правящие элиты рискнули сделать неслыханно высокие ставки; за тридцать лет (с 1914 по 1945 год) они сплели паутину финансовых махинаций, международного бандитизма, тайных заговоров, дипломатического коварства, военного мастерства и нечеловеческого лицемерия — и в конце концов добились успеха. Эта игра на англо-американское превосходство обошлась народам в 70 миллионов жизней (потерянных в двух мировых войнах): то был холокост, чудовищную суть которого невозможно выразить никакими словами. Оба конфликта были сознательно задуманы и проведены Британией. В первом из этих конфликтов только политические упущения привели к потере Германии, во втором же цель была достигнута — Германия, о которой стоило бы говорить, просто исчезла. Всё, что мы видим на её территории, — это парализованное, оцепеневшее и отупевшее население, загнанное в упряжку пригнанной к местным условиям автоматизации, вооружаемое и направляемое британцами (и Советами)*.


    * Лейтмотивом этой книги является осознанный характер усилий, предпринятых британскими клубами во имя сохранения империи, при полном понимании того, что эти усилия стоили затраченных средств, даже если сохранение господства означало передачу лидерства американским братьям, коих Лондон пестовал как своих духовных наследников. Суть и смысл книги заключается в том, чтобы показать, что британский имперский стиль был, вероятно, самым отвратительным проявлением макиавеллизма в новейшей истории, ибо Британия не остановилась пи перед чем ради защиты и сохранения своих господствующих позиций; не было таких средств, которые не оправдывала бы конечная цель. Для того чтобы упрочить свою мировую гегемонию, Британия не колеблясь ввергла Германию в омут бесконечных страданий и хаоса только лишь для того, чтобы выпестовать и вырастить зловещую автохтонную силу, каковой были намерены манипулировать в ходе второго всемирного конфликта — который также был чисто британской идеей. Всё это — начиная 1919-го и заканчивая 1945 годом — было хладнокровным и хорошо рассчитанным заговором. Излишне говорить, что я прекрасно отдаю себе отчёт и том, что отстаиваемый мною тезис будет подвергнут осмеянию и освистанию со стороны настроенных «экспертов» из числа западных учёных патриотов, которые усмотрят в нём ещё одну гротескную теорию заговора; в действительности же моё утверждение является не чем иным, как питью, позволяющей связать воедино запутанный клубок неясных намеков и твёрдо установленные факты, известные, кстати, уже много лет и дающие птицу для размышлений всем инакомыслящим, то есть историкам и экономистам, обладающим трезвой способностью честно признать, что главным принципом международных отношений всегда была и остаётся секретность. Слоит только вспомнить о миллиардных бюджетных вложениях, которые в наши дин делаются в так называемую разведку. Этими вложениями распоряжаются никем не избранные «чиновники», и тратятся эти суммы на скрытые акты саботажа и дезинформации, творимые как дома, так и за границей, на смутные, не ведомые никому «исследования», на миссии наёмников и бог знает на что ещё, о чем налогоплательщики, естественно, не имеют ни малейшего понятия. Демократической общественности не дают никакого права голоса, но предписывают исправно платить за то. чтобы не известные никому лица за закрытыми дверями плели свои заговоры.


    Итак, Запад должен снова задуматься — действительно задуматься — о том, что существует нечто много худшее, нежели нацизм, и это нечто — высокомерие англо-американских братств, в обычае которых подстрекать к войнам иноплеменных чудовищ, а затем управлять этим адским скопищем демонов ради достижения своих имперских целей.


    * * *


    Да, действительно, не все заговоры оказываются успешными — как говорится, «каждому овощу своё время» — бывает так, что одни заговоры оказываются более зрелыми для данного периода, нежели другие, но все великие исторические перемены — добродетельные или злодейские — неизменно вдохновляются, противоборствуют и терпят сопротивление с исключительным участием посвящённых членов нескольких антагонистических «обществ», за которыми — хочет оно того или нет — следует послушное стадо. В двадцатом и в начале двадцать первого века победу празднуют англо-американские клубы, и власть их не имеет ничего общего с нравами человека, свободными рынками и демократией, независимо от того, что они могут бесстыдно проповедовать. Далее в этой книге следует история битвы, в которой эти клубы одержали победу и пока наслаждаются её плодами: история кампании по устрашению Германии.

    Часть 1


    Введение: Евразийская общность.Начало осады Германии и Первая мировая война; 1900-1918 годы


    Малый королевский военный флот из трёх или больше десятков высоких кораблей, но подчас и меньше… представляется почти математической демонстрацией - следующей под милостивым и могущественным Божьим покровительством - реальной политики, способной вознести и сохранить эту победоносную Британскую монархию в полной безопасности. На этой политике будут увеличиваться и расцветать доходы английской короны и богатство народа; по достижении же большего благосостояния… следует пропорционально увеличивать и силу военного флота. И таким образом будут по всему великому миру скоро и надёжно утверждены Ошва, Известность, Почтение, Любовь и Страх Британского микрокосма.


    Джон Ди. «Британская монархия» [1577] (1)


    Второй рейх: трагедия имперского становления


    Неожиданный и быстрый рост Германской империи во второй половине девятнадцатого века заставил Британское государство искать способы очищения огромного массива континентальной суши от вероятных противников. Главной целью стало недопущение прочного союза между Россией и Германией. Британия постаралась воспрепятствовать такому союзу, подписав тройственное соглашение с Францией и Россией (1907) и приступив, таким образом, к стратегическому окружению Германии. После того как война разразилась, операцию углубили привлечением помощи со стороны Соединённых Штатов в тот момент, когда казалось, что русское звено союзнической цепи готово треснуть (1917). Когда на Востоке образовалась опасная брешь, Британия поспешила заделать её, поощряя в России либеральный эксперимент под руководством марионеточного правителя, адвоката Керенского, который, правда, всего через несколько месяцев канул в небытие. На фоне этих событий в качестве возможной альтернативы в Россию, но хитроумно сплетённой тайной сети и с участием таких тайных агентов, как русский подданный Парвус Гельфанд, были доставлены революционные нигилисты — так называемые большевики, руководимые радикальным интеллектуалом Лениным, — в надежде на то, что их появление приведёт к установлению деспотического режима, полярность которого (материалистическая, антиклерикальная и антифеодальная) явится противовесом германскому рейху. Вовлечение в войну Соединённых Штатов стало частью более широкого замысла в диапазоне от военного усиления на Западном фронте до сионистской пропаганды совместной (с Британией) оккупации Палестины, представлявшей собой важнейшую геополитическую зону раздела Востока и Запада. Первая стадия уничтожения Германии завершилась капитуляцией Германии в исходе Первой мировой войны.

    Если мы хотим понять природу возникновения и подъёма нацизма и суть конфликта между Британией и германским рейхом, то нам вначале следует ознакомиться с международными отношениями новой германской нации начиная с 1870 года.

    Всё стало окончательно ясно к 1900 году.

    Каким бы парадоксальным ни казалось такое утверждение, но верно то, что Германская империя возникла из постнаполеоновской трясины: нация, собранная из беспорядочного скопления воинственных княжеств, была наконец консолидирована «железом и кровью» вокруг самого воинственного из германских государств — Прусского королевства. Вот так в семидесятые годы девятнадцатого века перед глазами изумлённого Запада восстал из ничего Второй германский рейх.

    Это было весьма неустойчивое сооружение: соединение феодальной алчности и впечатляющих научных достижений. В конечном итоге получилось весьма причудливое сочетание несгибаемой прусской армии с лучшими на всём Западе музыкой, физикой, химией, политической экономией, историографией, философией и филологией. Начало было поистине устрашающим и величественным.

    Достаточно скоро это новое династическое германское государство, вполне сознававшее свой могучий потенциал и преисполненное самоуверенности, привлекло самое пристальное внимание великой британской державы (2). В те первые дни Англия мало интересовалась германской политикой, занятая колониальным соперничеством с Францией и «большой игрой» в Центральной Азии, куда были отвлечены большие массы войск для противостояния с царской Россией (3). Германия же в силу своей раздроблённости ускользала от пристального внимания британских генералов. Дело не в том, что германская торговля не имела для Британии никакого значения, — справедливо как раз противоположное. Но когда, под руководством блестящего стратега и имперского канцлера (1870-1890) Отто Бисмарка, постепенно изменилась природа торговых отношений между Британией и Германией, то есть когда последняя перестала в этих отношениях быть поставщиком продовольствия и покупателем промышленных товаров, а, напротив, стала самостоятельной промышленной державой, тогда британское министерство иностранных дел и теневые клубы, проникнутые мрачными предчувствиями, принялись обдумывать складывавшуюся ситуацию (4).

    Было очевидно, что Германия извлекает немалые выгоды от простого заимствования: немцы имели возможность в готовом виде получать технологии от своих европейских партнёров и значительно их усовершенствовать, что позволяло избежать бремени больших расходов на предварительные исследования. Но даже развивающееся без ограничений промышленное производство остаётся проблематичным: если предприятия хотят иметь прибыль, то национальная буржуазия редко может положиться на местные, внутренние рынки — они, как правило, оказываются слишком узкими и быстро насыщаются. Куда можно сбыть излишки произведённой продукции, чтобы получить доход? Куда сбрасывает свои излишки Британия? В свои колонии. Исходя из этого Германия тоже ринулась добывать себе «место под солнцем».

    Национальные расходы на снаряжение военных кораблей, создание и содержание заморской колониальной администрации, как правило, намного превосходят денежную прибыль от защищаемых таким образом интересов и, естественно, подвергались и подвергаются обоснованной и резкой публичной критике. Но в действительности колонии также служили удобным плацдармом для осуществления имперских интриг. Несмотря на то что имперский канцлер Бисмарк хотел, прежде всего, консолидировать Германию на континенте, то есть в её естественном, центральноевропейском положении, путём плетения прочной, укреплённой дипломатическими связями сети, в которой Германия должна была отстоять своё место среди других «крупных игроков» (Британии, России, Австро-Венгрии и Франции), правомерные интересы коммерческих предприятий стали настолько убедительными, что железный канцлер изменил своё отношение к делу и благословил колониальные амбиции рейха. Этот поворот произошёл в первой половине восьмидесятых годов девятнадцатого века.

    Как и следовало ожидать, издержки Германии, связанные с проникновением рейха в Африку (Юго-Западная Африка, Того, Камерун, отдельные территории в Танганьике), тихоокеанский бассейн (часть Новой Гвинеи, Соломоновы, Маршалловы и Каролинские острова) и на Дальний Восток (поселения и представительства в бухте Цяочао с солидной колониальной архитектурой, чудесами гражданского строительства и фешенебельным морским курортом в Циндао), оказались непропорционально велики в сравнении с доходами от добычи сырья и продовольствия. Германия приобрела «колонии, которые по территории в четыре раза превосходили площадь метрополии». Несмотря на (1) добровольные общественные затраты на защиту государственным флагом коммерческих интересов, (2) серьёзное намерение Deutschkolonialer Frauenbund (Женский союз немецких колоний) отправить тевтонских женщин в колонии к скудному мужскому их населению (6) (в то время в колониях насчитывалось 25 тысяч человек, включая солдат) и (3) большие обороты германских вложений в производство пеньки, фосфатов, какао и каучука, германские правящие круги рассматривали территориальные приобретения как «печальное и досадное разочарование» (7). Слишком дорого, слишком трудно: немцы были начисто лишены имперской непринуждённости, desinvolture в обращении с туземным населением, они ничего не смыслили в спокойном и непоколебимо уравновешенном превосходстве, убеждённостью, с которым британские сахибы пропитали «туземные головы», с тем чтобы ещё более мощной хваткой взять колониальных туземцев за горло.

    Естественно, немцы столкнулись в колониях с восстаниями местного населения — но они не смогли ничего им противопоставить, кроме жесточайших репрессий. Бисмарк начал проявлять нетерпение, крупные берлинские банки не выказывали интереса к этим экзотическим экспериментам, не говоря уже о том, что вторжение Германии на периферию вызывало растущее недовольство Британской империи: ибо, невзирая на всю свою напыщенную Kultur, рейх — и это было очевидно — так и остался выскочкой, великодержавным мировым парвеню. Герберт Бисмарк, сын канцлера, будучи непосредственным участником и свидетелем событий, говорил, что продолжение колониальной политики «было популярным и весьма удобным средством вызвать конфликт с Англией в любой момент» (8).

    Итак, немцы жаждали всеобщего внимания; они остро желали разделить мир со своими британскими кузенами. Со временем это могло привести к столкновению, но Германия молчаливо предполагала, что такой конфликт не станет слишком затяжным. Со своей стороны Германия стремилась к соперничеству—соперничеству, каковое в воображении германских правителей, равно как и интеллектуальных националистов, должно было теоретически привести к своеобразной «смене караула», подобной той, какая произошла между Испанией и Британией в семнадцатом веке.

    Хотя Бисмарк-младший не думал скрывать своих имперских амбиций, бывший в то время канцлером (1900-1909) Бернгард фон Бюлов много лет спустя с горечью писал в своих мемуарах, что германский народ оказался лишённым каких бы то ни было политических способностей (9). Вероятно, так оно и было, но эти амбиции не предвещали ничего хорошего для безопасности Германии. Один из самых проницательных исследователей той эпохи, норвежско-американский социолог Торстейн Веблен, в 1915 году по этому поводу заметил: «Несомненно, склонность к основательности и глубоким размышлениям составляет суть привычек тех людей, которые взрастили немецкую культуру. Но ничто не может быть более основательным, взвешенным и обдуманным, нежели размеренные шаги человека, который, продолжая свой путь, перестал понимать, куда, собственно, он направляется» (10).

    Так как германская имперская политика не знала, куда идёт, то её, конечно, можно осуждать и считать любительской, но сторонние наблюдатели, не закрывшие глаза на упрямые факты, продолжали настаивать на своём: мы имеем дело с просвещенным «муравейником», насыщенным техникой и самоуверенностью, стремившейся к экспансии. И эта экспансия осуществлялась: несмотря на свою наивность в искусстве плетения имперских интриг, рейх прокладывал всюду, где только мог. железные дороги — самые совершённые в мире, основывал завидную сеть торговых центров, вводил безупречную администрацию и надеялся со временем увенчать всё это непревзойденными искусствами и науками. Политически менее искушённый, нежели британцы, этот новый их соперник отличался тем не менее тревожащим блеском. Остановить, вызвать на конфликт и победить Германию было отнюдь не простой задачей.

    В 1890 году даже такой искушённый и блестящий стратег, как сам Бисмарк, который к тому времени был смещён с поста новым императором Вильгельмом II, был, вероятно, не способен определить «новый курс» Германии. Он, как будет подчёркнуто дальше, отчётливо понимал недопустимость враждебных отношений с Россией, хотя избежать конфронтации было безумно трудно, ибо ближайший союзник Германии — Австрийская империя была в течение многих лет «на ножах» с Россией из-за экспансии последней в Восточной Европе. Поэтому вынашиваемая Бисмарком цель, а именно прочный союз трёх континентальных монархов (Союз трёх императоров), так никогда и не была достигнута. Кроме того, посланцев Бисмарка, которых тот с «дружественными» намерениями отправлял в Англию, в Лондоне неизменно встречали с подозрением, так как рейх в течение довольно долгого времени открыто выказывал себя соперником Британии — оставалось лишь определить степень враждебности Германии.

    Окончательная определённость существовала только в отношении Франции, которая в круговороте сменявших друг друга союзов оставалась для Германии абсолютно «безнадёжной». В 1871 году, после Франко-прусской войны, новообразованная Германская империя аннексировала у Франции иромышленно развитые Эльзас и Лотарингию, и с тех пор две державы стали заклятыми врагами. Коротко говоря, к моменту своей отставки Бисмарк сделал удручающе мало для устранения британского недовольства.

    Если обобщить, то можно сказать, что суть всей этой нескончаемой дипломатической эквилибристики заключалась в неразрешённом немецком комплексе политической неполноценности по отношению к Британии: император Вильгельм, внук королевы Виктории, Бисмарк, адмирал Тирпиц, будущий отец германского военно-морского флота, и масса других германских аристократов бегло говорили по-английски и имели такое же образование, как английские джентльмены: тяга немцев к Британии, очарование её умением властвовать были весьма и весьма сильны. Но Германская империя была тем не менее вылеплена из совершенно другого теста: она желала владеть такой же политической мудростью лишь для того, чтобы быть услышанной. И она пыталась это сделать — всеми доступными ей средствами, которых оказалось много, как в этом убедились союзники два десятилетия спустя, но всё же недостаточно для победы.

    После Бисмарка, вместе с восшествием на престол Вильгельма II, в Германии был провозглашён neuer Kurs, и этот новый курс, который в действительности был не чем иным, как продолжением старого, рельефно очертил старую ориентацию и раскрыл смутную среднесрочную цель: коротко говоря — антагонизм с Британией, противостояние, разрешаемое мелкими морскими столкновениями, смелая дипломатия, а также неприкрытая торговая и технологическая война.

    В мощном потоке научной и учебной литературы, посвящённой Второму рейху и Grunderzeit (эпохе основания германской имперской гегемонии в конце девятнадцатого века), ощущается стремление представить Вильгельма II инфантильным фигляром и мелким капризным деспотом; многие его катастрофические решения и поступки приписывали невротическому стыду кайзера за высохшую и атрофированную левую руку. Оставив в стороне эти дешёвые квазипсихологические объяснения, которые, слава богу, выходят ныне из моды, стоит по этому поводу заметить, что разрушительные тенденции германского нового курса были не чем иным, как тревожным признаком сползания к распаду. Как сказал недавно один немецкий историк, Вильгельм II не был творцом германского высокомерия, но лишь самым заметным его носителем (11).

    Таким образом, к концу девятнадцатого века в том, что касалось экономики, Германия и Америка буквально дышали в затылок Британии. Но понимание этого факта британцами отнюдь не исчерпывало дела. Америка говорила на вполне сносном английском, могла быть «либеральной» и, что самое важное, была, как и сама Британия, островом. Америка не могла представлять угрозы. Немецкий язык настолько же далёк от английского, насколько близок Вильгельмсхафен к Дувру. Германия была рядом, на континенте. Но было кое-что ещё.

    Морские столкновения…

    К концу девятнадцатого века стало совершенно очевидно, что Вильгельм II изо всех сил стремится создать мощный имперский военный флот. В самой Германии несколько насторожились космополиты — социалисты и либералы, — и это было естественно, так как такие действия вели к прямой конфронтации с Британией. Но недовольны были и консервативные аграрии: мощный флот означал открытую торговлю и усиление налогового пресса. Империя успокоила класс землевладельцев — так называемых юнкеров*


    * Имеется в виду земельная аристократия, которая правит, опираясь на бастион земледельческого класса. Слово «юнкер» происходит от древневерхненемецкого слова Juncherro — «молодой господин».


    — протекционистскими тарифами и принялась наращивать свои военно-морские усилия, восторженно встреченные подавляющим большинством общества — либералами, католиками, пангерманистами, богатыми собственниками и не столь богатыми социалистами из низших слоёв общества, короче говоря, всеми, кто в той или иной форме был «националистом»: в то время считалось просто неприличным не испытывать частицы коллективной гордости за столь поразительные достижения молодой империи.

    Пропаганда, массовые уличные собрания в ответ на германский ура-патриотизм, взвинчивание патриотической лихорадки среди простых британцев, скармливание им порций свящённой ненависти стали обычным делом для британского правительства и зависимых от него печатных органов: при необходимости этой лихорадкой можно было воспользоваться без всяких дополнительных усилий (12). Но проникновение Германии в воды Северного моря, а оттуда легкопредсказуемый выход немецкого флота на мировые морские коммуникации — всё это вызвало в Британии, мягко говоря, серьёзную озабоченность. На этот раз рейх зашёл слишком далеко. Он замахнулся на святая святых британского имперского правления, на свящённый военно-морской флот Британии, на королевский флот, который был инструментом всех завоеваний Великобритании с профетических елизаветинских времён, с дней Джона Ди — астролога, картографа, оккультиста и придворного разведчика королевы.

    Немцы интуитивно чувствовали: если им удастся дополнить свои сухопутные силы — обладая прусскими дивизиями, самыми лучшими в мире и расквартированными в самом сердце Европы — мощным военно-морским флотом, то ударная сила германских вооружённых сил превзойдёт силы Британии.

    Затем на первый план выступал вопрос о союзниках. С эпохи Бисмарка немцы осознавали, что, оказавшись зажатыми между «безнадёжными» французами и непредсказуемыми противоречивыми русскими, они попадут в весьма неприятное положение. При этом всеми силами следовало избегать длительной войны — если её придётся вести — на два фронта. Именно поэтому Бисмарк никогда не желал полного отчуждения от России. Но помехой на пути к русско-германскому сближению стояли неуклюжие антиславянские интриги австрийского партнёра на Балканах: Австро-Венгерская империя оказалась слабым довеском рейха, и германский генеральный штаб хорошо сознавал тяжесть этого бремени — и весьма сожалел о нём. «Мы намертво прикованы к трупу» — таков был крик души немецких генералов всего через несколько месяцев после начала войны (13). Но в то же время Австрия оставалась естественным союзником, поскольку с её помощью германский контроль простирался до юго-восточных окраин Европы, не говоря о том, что австрийцы говорили на превосходном немецком языке. Та декадентская Вена конца девятнадцатого века, хотя на её лице уже проступали явственные признаки углублявшегося упадка, была одним из авангардов, если не единственным авангардом «немецкого» художественного гения — тиглем изобретательности и мастерства, едва ли не равным Парижу, — и это тоже нельзя было сбрасывать со счётов.

    Австрийцы говорили по-немецки, и пруссаки были убеждены, что в любом случае смогут успешно выиграть великую европейскую гонку. Они воображали, что смогут с лихвой восполнить военную слабость Габсбургской монархии. Эти надежды были полным заблуждением. Но пока рейх топтался на месте в своей нерешительности, Британия не теряла время.

    К 1900 году британцам стало ясно, что рейх действительно сможет выдавить их из мировой политики. Германия может превзойти и подавить Британию и, воспользовавшись благоприятным (для рейха) — пусть даже и временным — параличом в европейских делах, обрушиться на Францию и вывести её из игры раз и навсегда, после чего взор Германского рейха обратится к России… Здесь было два варианта: Германия могла заманить Россию в тесный союз, в котором собиралась, естественно, играть доминирующую роль, либо Россию можно было постепенно подчинить мощью прусских армий. В любом из этих случаев британский кошмар становился не менее страшной явью. Если Россия и Германия объединяются в той или иной форме, то евразийское объятие становится реальностью: то есть в самом центре огромного материка возникнет монолитная евразийская империя, опирающаяся на огромную по численности славянскую армию и германский технический гений. Британская элита решила всеми силами не допустить такого развития событий, ибо такое потенциальное государственное образование создало бы смертельную угрозу превосходству Британской империи.


    Центральный регион, полумесяц и кошмар британской геополитики


    «Центральный регион» — это гипотетическая, находящаяся в центре Евразии область, которую благодаря её географическому положению, ресурсам и численности населения можно рассматривать как неприступную крепость и державу устрашающей мощи; что же касается «полумесяца», то под этим наименованием имеют в виду воображаемую полулунную дугу, охватывающую цепь островов — Америку, Британию, Австралию, Новую Зеландию и Японию, которые, будучи «морскими державами», наблюдают за Евразией, стремясь не допустить образования в Евразии даже тенденций к образованию мощного государства в её центральном регионе.

    Бея эта фразеология была изобретена пионерами геополитики, новоявленной науки, возникшей в самом начале двадцатого века: при поверхностном взгляде можно подумать, что она представляет собой систематическую и не слишком глубокую компиляцию географии, теории тылового обеспечения, экономических знаний и таинственного макиавеллизма, соединённых вместе ad шит Delphini. Но невидимым мотивом создания этой науки было преобразование индивидуального человеческого поведения в динамику общественных агрегатов путём политического уподобления наций живым, обладающим волей организмам (14). По этой причине геополитика была в состоянии вскрыть и изложить в чётких понятиях те политические намерения, которые та или иная держава могла иметь в определённый момент времени. Разоблачительное и весьма авторитетное свидетельство было — в то время составления антинемецкого заговора — представлено сэром Гэлфордом Макиндером (1867- 1947), профессором Лондонской школы экономики и одним из британских отцов основателей геополитики в статье «Географический рычаг истории», опубликованной в «Географическом журнале» Королевского общества в 1904 году. В статье недвусмысленно и очень чётко освещена природа назревающего конфликта.

    Макиндер рисовал альтернативы и перечислял ставки в игре. Это был публичный документ для всеобщего пользования, содержавший весьма простую историю. Смысл статьи — наглядная демонстрация политики Британского государства и политики его духовной наследницы — Американской империи: действительно, вплоть до настоящего времени международная политика администрации США непрерывно и вполне последовательно проводится в духе предвидений Макиндера.

    К 1900 году письмена уже появились на стене Валтасарова дворца…


    Концепция Евро-Азии, к которой мы, таким образом, переходим, заключается в следующем: под Евро-Азией мы понимаем протяжённую часть суши, окаймлённую на севере льдами, а в остальных частях света водой. Площадь этой суши составляет двадцать один миллион квадратных миль, то есть в три раза больше Северной Америки; центр и север Евро-Азии составляет по площади девять миллионов квадратных миль, то есть в два раза превосходит Европу. В этой части суши отсутствуют водные выходы к океану, но, с другой стороны, за исключением пояса субарктических лесов, эти регионы весьма благоприятны для перемещения больших масс всадников — будь то на лошадях или на верблюдах. На востоке, юге и западе этого центрального региона расположены растянувшиеся длинной дугой маргинальные области, доступные для моряков. Если бросить взгляд на физическую карту, то можно убедиться, что таких пунктов четыре, и не менее примечательно то, что каждый из них соответствует области распространения одной из четырёх основных религий — буддизма, брахманизма, мусульманства и христианства… Британия, Канада, Соединённые Штаты, Южная Африка и Япония представляют в настоящее время кольцо внешних островных баз для морских флотов и торговых центров, недоступных для сухопутных держав Европы. Пространства внутри Российской империи и Монголии столь обширны, а их людские ресурсы и запасы пшеницы, хлопка, нефти и металлов столь неисчислимо велики, что неизбежным является то обстоятельство, что такой огромный экономический мир — более или менее раздроблённый — останется недоступным для океанической торговли… В этом регионе, по большей части, Россия занимает такую же центральную стратегическую позицию, какую Германия занимает в Европе. Россия может направлять свои удары во всё стороны, за исключением севера. Развитие в ней сети современных железных дорог — это всего лишь вопрос времени. Перемещение центра равновесия сил в область стержневой державы, что проявится её экспансией в маргинальные области Евро-Азии, позволит использовать гигантские континентальные ресурсы для строительства флота, и тогда взору явится империя мирового значения. Это может случиться, если Германия свяжет себя союзом с Россией. Угроза такого события, следовательно, заставит Францию искать союза с заморскими государствами, и, таким образом, Франция, Италия, Египет, Индия и Корея станут множеством мостов, куда иностранные военные флоты доставят армии, чтобы заставить стержневые страны-союзницы развернуть свои сухопутные войска, что помешает им сосредоточить всё свои силы на флотах (15).


    Вышеизложенное означало, что отныне современная борьба за мировое господство будет развиваться по сценарию, написанному в соответствии с картинами британского кошмара, а картины эти были поистине устрашающими:


    1. Больше всего Британия опасалась возможного появления «центральной» или «стержневой» державы как оплота огромного населённого участка суши, прикрытого непроходимыми ледяными бастионами и скрывающегося за негостеприимными берегами, возвышающегося посреди континентальных пространств, пересечённых множеством транспортных путей, — в мозгу возникали вызывающие озноб картины казачьих лав, длинных воинских эшелонов и мрачные гунны, жгущие свои костры на обочинах дорог Центральной Азии. Самая первая формулировка плана Макиндера была скорее результатом укоренившейся враждебности Британии по отношению к России, чем предостережением, направленным прямо против Германии: поначалу центральный регион отождествляли исключительно с русскими равнинами.

    После Первой мировой войны, когда Германия стала главным объектом пристального надзора, проиграв войну, Макиндер в переработанной версии оригинала 1904 года дополнил свою теорию новыми положениями в полном согласии с британскими имперскими замыслами, сдвинув стержневую державу на юго-запад, из сибирских степей в не вполне определённую точку, расположенную на линии раздела Востока и Запада, линии, которая впоследствии совпала с линией черчиллевского «железного занавеса», отделившего Восточную Европу от Западной. Эту виртуальную границу можно представить себе в виде меридиана, начинающегося от берегов Красного моря, продолжающегося к северу через Палестину, Балканы и Балтику и заканчивающегося на севере у Мурманска в России (рис. 1.1).

    Концептуально эта линия представляет собой великий барьер, отделяющий мусульманских арабов на юге и православных русских на севере от современных европейцев на западе.

    Линия раздела идеально делит пополам центральный массив расположенного в Евразии центрального региона. Этот центральный регион является островом острова; таким образом, становится ясным истинный девиз Макиндера: «Кто правит центральным регионом, тот правит островом мира; кто правит островом мира, тот правит и самим миром» (16). В отношении северо-запада разделительной линии это означало, что если Германия найдёт способ перебросить мост через линию раздела, скрепив с помощью России техническую мощь европейского Запада с географической необъятностью Востока, то она (Германия) станет непобедимой главой страшной крепости, господствующей

    над евразийским стержнем. 2. Непосредственным результатом открытия такого кошмара стало понимание того, что нельзя жалеть сил для того, чтобы воспрепятствовать образованию каких бы то ни было политических, не говоря уже о военных, коалиции в центральном регионе Евразии, начиная, естественно, с вполне возможного русско-германского союза. Легче всего этой цели можно было достигнуть формированием лиги родственных по духу островов, которые можно было противопоставить Евразии в виде осадной дуги морских держав. За исключением японского козыря, всё морские державы являются англосаксонскими; всё острова, которые, по Макиндеру, могут бросить вызов Евразии, являются плодами Британии: от Америки вкупе с Канадой вплоть до Австралии с Новой Зеландией — то есть всё белые имперские доминионы.

    3. В случае если Европа, Ближний Восток и Центральная Азия смогут когда-либо образовать устойчивую конфедерацию, их объединённые минеральные, водные и естественные ресурсы (нефть, зерновые, вода, древесина и т. д.) предоставят этой гигантской евразийской лиге такие оборонительные преимущества, которые сведут к нулю всякую морскую блокаду со стороны морских держав. Евразия сможет до бесконечности противостоять любому британскому эмбарго.


    4. Из этого следует, что такое обилие ресурсов центрального региона может быть — перед лицом открытой военно-морской агрессии — направлено на создание оборонительного евразийского военного флота. Объединённый щит сухопутных и военно-морских сил континента, выставленный против полумесяца морских врагов, способен не только легко отразить нападение с моря, но, более того, такая мощная оборона может с большой вероятностью закончиться полным поражением морских держав и их подчинением гипотетическому объединённому командованию держав центрального региона.

    5. Внезапное появление на мировой арене прусского рейха сделало эту евразийскую химеру вполне ощутимой и вероятной: на этот раз угроза была реальной, во весь рост встала тень могучего врага, обладающего гениальным сплавом русской жизненной силы и немецкой изощрённости. Евразийское объятие явится кульминацией русско-германского политического, военного и духовного слияния. Макиндер полагал, что в долгосрочной перспективе Британия окажется бессильной перед лицом такого слияния. 6. Исходя из этого предположения, британская стратегия становится предельно ясной: для того чтобы отвести угрозу вероятного появления смертельно опасного соперника в центральном регионе, остаётся только одна альтернатива обложить центральный регион долговременной осадой. Осуществить её молено, вбив клинья в жизненно важные узлы континентального массива. На этих плацдармах армии противника будут втянуты в нескончаемые войны, и вражеские генералы будут так сильно заняты отражением нападении, что не смогут уделить должного внимания организации флота и удара по базам заморских агрессоров.


    Примечательной особенностью приведённого отрывка — если оставить в стороне доскональное предвидение — является его неприкрыто агрессивный тон. Хотя в документе содержится прозрачный намёк на русскую угрозу, анализ показывает, что Британии следует выбрать путь наименьшего сопротивления и выбрать в качестве главного вероятного противника Германию, так как (1) рейх предположительно явился бы динамической, движущей частью русско-германской угрозы и (2) Германию можно достаточно легко окружить и блокировать с помощью союза соседних с ней государств, но для этого надо было установить дружественные отношения с Россией, традиционным британским антагонистом.

    Естественно, такое потепление англо-российских отношений не вело к окончательному решению евразийской проблемы и не оно было главной целью. Задачу — непомерно сложную с британской точки зрения — надо было решать в несколько этапов; улучшение отношений с Россией служило не более чем прелюдией к выполнению более общего замысла — сокрушения Германии. Британия не могла и, возможно, не желала предвидеть, какую огромную цену придётся платить ей, да и всему миру ради воплощения столь грандиозного замысла, но тем не менее империя решила рискнуть.

    Свидетельством того, что к 1900 году сокрушение Германии стало главной целью Британии, служит активная и тщательно продуманная дипломатическая активность, направленная на развязывание мировой войны, о чем будет подробно рассказано в следующих разделах этой главы.

    В самом деле, одним из нерушимых догматов англо-американского историографического катехизиса является утверждение о неисправимой агрессивности Германии в отношении Pax Britannica («Мир по-британски»).

    В первое десятилетие двадцатого века в Германии можно было слышать обильную риторику относительно Einkreisung (окружения), раздавались популярные призывы к развязыванию «справедливой оборонительной войны» для прорыва «окружения»; всё это сопровождалось безответственными велеречивыми заявлениями военно-промышленных и имперских клик, возглавляемых Вильгельмом II; были в ходу и не вполне трезвые лозунги националистов об «исторической миссии Германии» и о её «долге вести войну» (17). Всё эти вопли были взяты на вооружение как неопровержимые доказательства вины и ответственности Германии за развязывание первого общемирового конфликта. Но сама по себе эта довольно бессодержательная риторика не доказывает ничего, кроме того, что в Германии дурным влиянием пользовался архаичный национализм и что среди правящего класса царила растерянность в отношении непосредственных стратегических целей государства. Если сравнить этот бессвязный лепет с чётким анализом Макиндера, который уже в 1904 году говорил о массированном превентивном ударе по Евразии, то немецкая напыщенная риторика меркнет и съёживается до совершенно жалких размеров: затяжной мировой конфликт никогда не мог стать идеей находившегося в международной изоляции и к тому же неопытного германского правительства. В докладе Макиндера практически нет никаких указаний на то. что Германия собирается напасть первой.

    Германское неистовство скорее было лишь криком немецкой души перед лицом страшной неопределённости. Рейх, скорее нервничавший, нежели дерзкий, готовился к войне, объятый страхом, подбадривая себя националистическими криками, заклиная милостивую судьбу и проклиная всё остальное, включая тот день и час, когда Германия поставила своё будущее на шахматную доску мировой политики. Несомненно, если бы Германию предоставили самой себе, то она никогда первой не начала войну: в случае неудачи она теряла слишком многое. Германию надо было принудить к войне. На самом же деле единственная конкретная и реальная цель Германии в тот период — при условии, что Британия не вмешивалась бы в континентальные дела, — не выходила за пределы консолидации «Центрально-европеиской империи германской нации», то есть возрождения достопамятного, возглавляемого Германией Европейского таможенного союза, отделённого от России, и с таким положением вещей Британия вполне могла бы смириться (18).

    Спустя пять лет после окончания Первой мировой войны американский сенатор Роберт Оуэн предпринял глубокое и беспристрастное исследование причин возникновения войны и 18 декабря 1923 года представил свой доклад американскому народу: несколько основополагающих утверждении союзнической пропаганды, а именно то, что Антанта была вынуждена сражаться (1) для того, чтобы расстроить кайзеровские планы установления мирового господства, (2) для того, чтобы обеспечить надёжный демократический мир, и (3) для того, чтобы отстоять американские идеалы, Оуэн назвал, соответственно, «фальшивыми», «нелепыми» и «лживыми». В своём исследовании он пришёл к следующим выводам: «Ни русское, ни французское правительство в действительности не верили в то, что германское правительство намеревалось начать агрессивную войну против них, но военная подготовка Германии и надменность и высокомерие некоторых немецких шовинистов создало удобный, хотя и насквозь фальшивый повод для британской и французской пропаганды обвинить германских лидеров в заговоре с целью военного покорения всего мира… В 1914 году у Германии не было никаких объективных причин начинать войну, у Германии не было нерешённых территориальных проблем, не было причин для мести и было понимание того, что большая европейская война сможет легко разрушить её торговый флот, нарушить торговлю, которая в то время бурно развивалась, и кроме того, война могла привести к потере колоний» (20).


    Мировой успех вскружил голову неискушённым немцам — привычка к имперскому положению должна была созреть и закалиться, — и британские враги Германии сделали всё, чтобы этого не случилось.

    Меньше всего на этой ранней стадии Британия желала выдать обществу, врагу и потенциальным союзникам свои истинные намерения относительно удушения Германии долговременной осадой. Публично Британия представила свой зарождающийся антагонизм в виде чисто коммерческих, деловых противоречий; британцы прикинулись раздражёнными ревностными собственниками, бросившимися отстаивать свои торговые интересы перед лицом нарастающей германской мощи.

    Такое оправдание было чистой воды маскарадом, но это объяснение до сих пор остаётся излюбленной версией историков победоносного Запада (21).

    Однако в действительности тревога и беспокойство, вызванные в правящих кругах Британии появлением в политическом уравнении германского неизвестного, определили резкий поворот в британской стратегии. К 1904 году — насколько можно судить по формируемым Британией союзам — она всерьёз и решительно приступила к стратегическому окружению центрального региона, а видимым поводом и удобным предлогом стал феноменальный, хотя и не вполне осознанный рост могущества Германии в последние два десятилетия девятнадцатого века, данный судьбой.


    С самого начала агрессором была Британия, а не Германия.

    Много лет спустя, в 1916 году, когда Вильгельм мучительно размышлял о неслыханной бойне, происходившей на фронтах, он с горечью писал в письме матери одного погибшего офицера, что никогда не желал этой воины, имея в виду, что он не хотел кровопролития глобального масштаба. «Это совершенно верно, — согласился британский премьер Ллойд Джордж в своём публичном ответе на стенания кайзера. — Император Вильгельм не желал этой войны. Он хотел иной войны, которая позволила бы ему в течение двух месяцев расправиться с Францией и Россией. Этой войны хотели мы, мы хотели её именно в том виде, в каком она ведётся, и мы доведём её до победного конца» (22).

    Британское — а позже и американское — стремление к завоеванию было безошибочно предначертано в кратком, но почти пророческом упоминании Макиндера о нескольких клиньях, которые морские державы должны вбить в центральный регион, чтобы втянуть сухопутные армии противника в последовательность локальных конфликтов. Чтобы локализовать каждый конфликт, следовало отделить искомый участок от прилегающих регионов и обескровить их в бесконечной череде войн, ведущихся под политическими, религиозными или этническими лозунгами. Так англо-американцы поступали всегда: в Европе — натравив всех на Германию (1904-1945); на Ближнем Востоке — втиснув Израиль в самое сердце арабского мира (1917 по настоящее время); на Дальнем Востоке — всадив несколько шипов в бок Китаю — Вьетнам, Корея и Тайвань (1950 — по настоящее время); в Центральной Азии — дестабилизировав весь этот регион межплеменными столкновениями, опираясь на помощь Пакистана, для того чтобы предотвратить переход стран Каспийского побережья в сферу влияния России (1979 — по настоящее время).

    Самое важное заключается в том, что результаты этих игр в завоевания никогда не становятся очевидными сразу — для этого требуются недели, месяцы, а иногда и десятилетия. Имперские стратегические планы не терпят спешки. Капитаны мировой агрессии измеряют свои достижения и неудачи временными шкалами, ценой деления которых являются поколения. Именно в такой временной шкале следует рассматривать вопрос о зарождении и инкубации нацизма: это был долгосрочный и тщательно продуманный план ликвидации даже воображаемой гегемонии Германии на континенте. И правители Британской империи дождались своего часа.


    Кровь Романовых и окружение Германии

    Германия и Англия готовились к войне: первая готовилась к молниеносной схватке, вторая — к долговременной осаде. В 1898 году германский рейх начал всерьёз наращивать свою военно-морскую мощь; к 1906 году по тоннажу судов Германия вышла на второе место в мире. В 1900-1902 годах Британия отвлеклась от потерявших актуальность антирусских интриг в Центральной Азии и от мелких африканских противоречий с Францией, сосредоточив всё свои стратегические усилия на окружении Германии, имея в виду в подходящий момент направить первый удар полномасштабного нападения с северо-западного плацдарма.

    В 1904 году британским дипломатам удаётся привлечь на свою сторону Францию — стороны заключают договор, известный под названием «сердечного согласия», Entente Cordiale: над Марокко был поднят триколор, а над Египтом — Юнион-Джек (23) (британский флаг.— Примеч. ред.).

    В марте Гельмут фон Мольтке, главнокомандующий германской армии, которого позже обвинили в проигрыше войны, предрешённом после неудачи на Марне в сентябре 1914 года (о чем будет подробно сказано ниже), опасавшийся надвигавшейся бури, заметил: «Никто не имеет ни малейшего понятия, какие грозовые тучи сгущаются над нашей головой; вместо того чтобы со всей возможной серьёзностью готовиться к трудным временам, нация занимается тем, что рвёт себя на куски» (24).

    В июле 1904 года, после четырёх девочек, у августейшей четы Романовых — Николая и Александры, — родился мальчик, цесаревич Алексей. Врачи обратили внимание на затянувшееся кровотечение из перерезанной пуповины, но вскоре кровь остановилась, и о мрачных подозрениях на время забыли. Год спустя у Алексея случился первый приступ болезни, которая, к ужасу отца и матери, оказалась гемофилией. Так как при этой болезни кровь теряет способность свёртываться, малейший порез может стать угрозой для жизни (25). Медицина того времени была бессильна перед гемофилией.

    За шесть месяцев до первого кровотечения у цесаревича, в январе 1905 года, Россия стала свидетельницей первого и единственного в её истории спонтанного народного возмущения: этим восстанием руководили не самозваные «непримиримые атеисты», подобные Троцкому, которые вскоре присоединились к бурлящему потоку (26), а священник, поп Гапон. Процессия из тысяч людей, протестовавших против нехватки продовольствия, низкой заработной платы и тирании, возглавляемая священником, двинулась на площадь Зимнего дворца, где была расстреляна и рассеяна казаками и полицией: тот день вошёл в историю как Кровавое воскресенье. За расстрелом последовали массовые забастовки, напряжённость нарастала. Царь пошёл на уступки: Санкт-Петербургский совет возник спонтанно, как институциональное учреждение местного самоуправления, наряду с неохотно созданным по указу царя совещательным органом — Думой.

    В течение этого года, в период противоречивого перемирия и иллюзорных реформ, многие будущие революционные вожди примкнули к только что образованному Совету, но их агитация была беспощадно подавлена: царь не собирался идти на действительные реформы и блефовал; многие возмутители имперского спокойствия были арестованы и отправлены в Сибирь, откуда они постепенно, один за другим, сумели бежать. Россия находилась в состоянии внутреннего потрясения. Во внешней политике страна также пережила катастрофу. Через несколько месяцев после начала народного бунта Россия была разбита в Корее и Маньчжурии японцами в отдалённом колониальном споре. Поражение было неслыханным.

    В самый разгар российской смуты Вильгельм наконец предпринимает первую попытку организовать евразийское сближение; в июле 1905 года он приглашает царя в Бьёркё в Финском заливе и успешно склоняет Николая к подписанию договора, согласно которому (1) две державы обязываются помогать друг другу в случае войны и (2) Россия обязывается сообщить Франции о своём решении, с тем чтобы впоследствии вовлечь в союз и её (27).


    Но поскольку Германия так до самого конца и не поняла, что Великобритания готовит беспримерную осаду, — эта политическая близорукость привела к краху Германии, — постольку союз с Россией был уже невозможен. Вероятно, в 1905 году было уже поздно. Действительно, в тот момент, когда Германия могла привязать к себе Россию, приняв её ценные бумаги (то есть осуществив широкие заимствования), — а такая возможность возникла в 1887 году, — она отказалась это сделать, уязвлённая экономическим антагонизмом России. Немедленно оживившиеся финансовые интересы Франции и в меньшей степени Британии привели к тому, что именно эти страны дали России необходимые ссуды и, таким образом, решительно связали дальнейшую судьбу Российской империи со своей имперской политикой.

    Бисмарк просто играл с Россией: он не привязал её к Германии, хотя был, по логике вещей, обязан это сделать. Евразийское объятие могло стать реальностью только в том случае, если бы Германия примирила австрийские и российские амбиции в Mitteleuropa (Центральной Европе), с Францией или без неё. Такова была главная геополитическая миссия центральных держав, противовес надвигавшейся осаде со стороны морских держав; в исполнении этой миссии все германские канцлеры, начиная с Бисмарка и кончая БетманТольвегом, потерпели полное фиаско. Так были посеяны семена прошлого и настоящего распада Европы.

    Договор, подписанный в Бьёркё, так и не был ратифицирован. По возвращении Николая домой его министры быстро отрезвили царя, напомнив ему о финансовых обязательствах перед Францией, которая между тем, получив сведения о тревожной выходке русского императора, заявила о категорическом несогласии вступать в какие бы то ни было союзы с рейхом. Видимо, Вильгельм забыл о том, что французы «безнадёжны». Итак, Николай дал задний ход, кайзер энергично протестовал, но всё было напрасно. В сентябре с вопросом о союзе с Германией было покончено. Если англо-французские деньги и германская глупость помешали России достигнуть взаимопонимания с рейхом, то эти же причины определённо придали новый импульс старому, проверенному временем франко-русскому военному сотрудничеству, а немцы теперь с опозданием пытались лечить уже ставшую неизлечимой болезнь. Немцы упустили свой шанс задолго до Бьёркё (28).

    В октябре 1905 года царь впервые упомянул в своём дневнике о «божьем человеке». В Петербурге появился Распутин. Обстоятельства его проникновения в придворные круги остаются невыясненными, но в период между октябрём 1905-го и 1907 годом Распутина, должно быть, позвали ко двору во время одного из приступов болезни царевича, и Распутину удалось чудесным образом прекратить этот приступ (29). Своими прикосновениями и молитвами только этот сибирский целитель оказался способным сохранить жизнь романовскому наследнику. Александра, возблагодарив небо за своевременное появление этого странствующего монаха, сделала его своим духовным наставником, вознеся его к вершинам власти. Царица стала рабыней Распутина, как царь был, в какой-то степени, её рабом. Так судьба Российской империи попала в руки деревенского колдуна.

    Британия продолжала выполнять свою повестку дня: после Франции наступила очередь России: «сердечное согласие» (Антанта) из двух членов превратилось в Антанту с тремя членами — Британией, Францией и Россией. В 1907 году вдохновитель втягивания Германии в первый мировой конфликт, лорд Грей, британский министр иностранных дел, провёл с Россией переговоры о разделе Ирана в обмен на Афганистан и о передаче Тибета. «Большая игра [на Востоке] была, по видимости, доведена до конца» (29), Германия была обречена на войну на два фронта.

    Военно-морская гонка между тем продолжалась. Между 1907-м и 1909 годами Британия дважды предлагала Германии заключить соглашение об ограничении строительства кораблей при сохранении численного превосходства английского флота, и оба раза Германия отклоняла предложение. Точно так же Россия и Франция могли бы предложить рейху сократить численность его сухопутных вооружённых сил, саркастически заметил по этому поводу Вильгельм (31), добавив:

    Мы сами и есть Центральная Европа, и вполне естественно, что более мелкие нации тяготеют к нам. Этому препятствует Британия, так как такое тяготение разбивает вдребезги её теорию баланса сил, то есть её стремление стравить друг с другом европейские народы, к своей выгоде, и неизбежно приводит к созданию объединённого континента (32).

    Со стороны Германии это было совершенно верное предположение, но из него снова были сделаны неверные выводы; немцы опять фатально недооценили Британию. В 1909 году Германия выступила с двумя контрпредложениями: сначала, в апреле, дипломаты с Вильгельмштрассе*

    На этой улице расположена рейхсканцелярия и министерские здания; в переносном смысле Вильгельмштрассе — министерство иностранных дел.

    предложили, чтобы стороны заключили военно-морскую конвенцию на том условии, что Британия сохранит «дружественный нейтралитет» в случае, если Германия окажется в состоянии войны на континенте. Другими словами, рейх потребовал, чтобы в случае войны Британия играла роль пассивного наблюдателя. Вторая попытка последовала в декабре. Немцы снова предложили ограничить тоннаж в обмен на британский нейтралитет и соглашение о фиксированном соотношении сил флотов. Британия ответила отказом на оба предложения. Больше того, британское правительство решило строить по два дредноута на каждый новый немецкий военный корабль.

    Ещё одно, на этот раз последнее предложение было сделано и России в 1911 году во время переговоров в Потсдаме. Эти переговоры официально были посвящены урегулированию проникновения немецкого капитала на Средний Восток и продолжались несколько месяцев: Германия заявила, что прекратит австрийские интриги в Восточной Европе, если Россия откажется от поддержки британской политики, враждебной Германии.

    Кайзер получил отрезок железной дороги в Месопотамии; другие участки разделённой, построенной по дальновидному и величественному немецкому плану дороги были по дешёвке уступлены Британии и Франции. Но Вильгельм так и не сумел добиться от России гарантий нейтралитета.

    Таким образом, ещё одна, последняя возможность дипломатического манёвра была исчерпана. С этого момента Европа вступила на тропу войны. Чем лихорадочнее кайзер искал способы ослабить тройственную Антанту, тем больше Британия укрепляла её: в 1912 году Британия подписала секретную военно-морскую конвенцию с Францией, а последняя заключила такое же соглашение с Россией. Втайне, без ведома обеих палат парламента и большинства министров, министр иностранных дел лорд Грей обменялся серией писем с французским послом Камбоном, в которых — на основании военных соглашений, разработанных генеральными штабами обеих стран, — Британия в случае войны брала на себя обязательство выступить на стороне Франции (33).

    В это же время германский генеральный штаб усиленно занимался усовершенствованием и доводкой плана Шлиффена*.


    План был назван но имени графа фон Шлиффена, начальника генерального штаба с 1891 по 1905 годы.


    План был разработан в 1905 году, а затем, после 1906 года, доработан преемником Шлиффена Гельмутом фон Мольтке-младшим, племянником генерала, одержавшего славную победу под Седаном в 1871 году.

    Согласно плану, войну следовало начать одним мощным ударом. Шлиффен исходил из предположения, что Германии придется воевать на двух фронтах: на Западе с Францией, а на Востоке — с Россией; первую надо было сокрушить до того, как Россия завершит мобилизацию. Необходимо было избежать любого затяжного конфликта, который истощил бы и без того ограниченные ресурсы воюющего рейха; вместо затяжной воины следовало — оказывая упорное сопротивление на Востоке — держать основные силы против Франции для того, чтобы осуществить жемчужину стратегического плана: «правое крыло армии полукруглой дугой проходит через Голландию и Бельгию и западнее Парижа выходит во фланг и тыл французских армий» (34).

    Британская разведка получила в своё распоряжение этот план в его мельчайших подробностях. «Никто в Берлине не знал, что план Шлиффена стал достоянием штаба французской армии ещё в 1906 году благодаря изменнику, нанятому за шестьдесят тысяч франков» (35).

    Действительно, Бельгия должна была стать краеугольным камнем дипломатического предлога для вступления Британии в войну.

    Британия рассчитывала на то, что Германия неминуемо нарушит бельгийский нейтралитет, как только фон Мольтке запустит машину своего блицкрига. Уже в 1906 году чины британского генерального штаба осуществляли полномасштабное тайное сотрудничество со своими бельгийскими коллегами. Проводились штабные игры с имитацией развёртывания британского экспедиционного корпуса на континенте — действительно, был план направления на континент такого корпуса под командованием сэра Джона Френча для помощи французским армиям, которым придётся отражать наступление немцев на Париж. Общество никогда не ставилось в известность об этих планах (36).

    С тех пор (с 1911 по 1914 год) кризисы следовали друг за другом непрерывной чередой (37); инциденты в Северной Африке, политические интриги и перетягивание каната на Балканах, предупреждения, вызывающие ноты и ответные заявления сыпались со всех сторон.

    К весне 1914 года Антанта была готова захлопнуть германскую мышеловку. 29 мал 1914 года техасец Эдвард Хауз, главный советник президента Вильсона, «серый кардинал» и тайный вдохновитель англо-американского пакта, сообщал из Европы: «Как только будет получено согласие Англии, Франция и Россия выйдут к границам Германии и Австрии» (38).


    «Полезные идиоты» из Сараево


    Теперь было достаточно какого-либо повода или «инцидента», чтобы зажечь великий костёр давно сдерживаемой враждебности в самом сердце Европы. Для того чтобы высечь искру, от которой займётся пламя войны, требовался вовремя совершённый «террористический акт». Кроме того, надо было найти подходящего террориста. Последнего легко отыскали в неприметной фигуре сербского студента Гаврило Принципа. Повод? Сараево.

    28 июня 1914 года законный наследник австрийского престола эрцгерцог Фердинанд и его супруга София прибыли с официальным визитом в столицу новой провинции.

    Совершив акт возмездия за одностороннюю аннексию Австрией Боснии и Герцеговины, на которую претендовала и Сербия, некий Габринович и помогавший ему Грабец (бойцы тайной сербской организации с предположительным названием «Черная рука», чьим девизом было «Единство или смерть!») бросили бомбу в экипаж, в котором находились их высочества, но промахнулись.

    Бомба взорвалась, ранив нескольких прохожих, а кортеж проследовал своим запланированным маршрутом (39). Когда приём в городской ратуше подошёл к концу и эрцгерцог с супругой садились в автомобиль, к его правой стороне без помех приблизился третий участник акции Гаврило Принцип; подойдя вплотную к машине, он выстрелил из пистолета в эрцгерцога и его супругу, убив обоих на месте.

    Всем трём «террористам» не было в тот момент и двадцати лет.

    Инцидент, который должен был пустить в ход сложную систему союзов, ввергнув их участников в кровопролитную бойню, наконец случился.

    Это действительно типичный случай терроризма: а именно акт насилия, в лучшем случае лишённый какой-либо внятной политической цели или мотива, а в худшем, поскольку вызывает куда более кровавые репрессии, приносит большой вред самим террористам. Террористический акт обычно принимает форму картинного подвига, способного поднять волну общественного возмущения и, соответственно, дать противоборствующим сторонам повод начать войну. Отыскание террористов никогда не было проблемой: потенциальные террористы всегда присутствуют в низах общества, представляя собой рыхлое сборище отчаявшихся людей, которых можно легко обучить, снабдить и должным образом сориентировать, чем, как правило, занимаются тайные службы родных стран террористов.

    Таким образом, при поверхностном взгляде мы имеем бессмысленное преступление; но по сути это политический гамбит, хорошо где-то спланированный. Где? Хотя считается, что на убийство эрцгерцога этих юных студентов тайно толкнула сербская разведка, «реальным организатором заговора стал русский военный атташе полковник Виктор Артамонов, который ещё раньше говорил чинам сербской военной разведки: «Действуйте. Если на вас нападут, в беде вас не бросят» (40).

    В целом искусство террора заключается в подпольном (государственном) создании и поддержке фракционных группировок: скажем, «этнической армии освобождения» или радикальных полувоенных формирований, авангард которых переменный состав — насчитывает столько Принципов, сколько находится людей, готовых отправиться в тюрьму или на виселицу. В то же время более высокий, привилегированный уровень этих организаций состоит из офицеров разведки, занимающихся дезинформацией, организацией операций и их прикрытием, и из наёмных «консультантов» — тоже офицеров спецслужб, находящихся «на жалованье» других государственных учреждений (иностранных или отечественных), или бывших солдат удачи, имеющих опыт в таких делах, как набор новых рекрутов, финансовые махинации, подрывная деятельность и подобные методы дестабилизации.

    В своей простейшей форме подпольное обучение террористической «ячейки» людьми из государственных секретных служб является частью манёвра, направленного на вовлечение такой фантомной «организации» в более или менее зрелищный диверсионный акт. Диверсия эта направлена либо против самого государства, либо против избранного целью противника, например нации, правящие кланы которой являются врагами террористов по причине этнической или религиозной неприязни или соперничества. В первом случае уязвлённое правительство с жаром принимается осуществлять меры возмездия и «обрушивается на террористов», одновременно быстро вводя законы, направленные на усиление контроля и подавления общества*.


    * Представляется, что такова стандартная схема террористической деятельности на протяжении всего двадцатого века, начиная от заговора «Черной руки» в Сараево, до политических убийств, которыми занимались революционные ячейки в Европе в семидесятые годы (например, банда Майнхоф или «Красные бригады» и близкие им по методам группировки праворадикального толка в Италии). Сея панику среди населения, итальянские террористические группы порождали нарастающий коллективный психоз, который в народе воспринимался как «стратегия напряжения», разработанная «свихнувшимися итальянскими спецслужбами» и который в конечном счёте помог удержаться у власти шатавшейся в то время, но поддержанной Соединёнными Штатами христианско-демократической мафии до бойни, устроенной Исламистским Фронтом в Алжире (1992 год), и недавно замаячившей на горизонте «угрозы» со стороны Аль-Каиды бен Ладена — истинного «божьего дара» для американского имперского истеблишмента (как известно, что никому не известный ранее бен Ладен и его соратники с самого начала были креатурами ЦРУ).


    Сараевский пример демонстрирует «стандартный террористический акт» второго рода: в самом деле, здесь удалось добиться всех поставленных перед совершённым действом целей, а именно: (1) втянуть Германию в войну на стороне Австрии — врага России, которая вступилась за Сербию; (2) извлечь выгоду из Сербии, привязав её к колеснице тройственной Антанты; (3) принести в жертву исполнителей, которых приговорили к тюремному заключению и к смертной казни; и (4) стереть из исторической памяти имена и личности истинных организаторов заговора.

    Гаврило Принцип стал первым в длинном списке «козлов отпущения», «пешек» или «полезных идиотов» (41), чьей нелестной, но политически оправданной задачей было приведение в исполнение решений, вызревших задолго до террористического акта в кабинетах больших государственных начальников. В нашем повествовании мы — в связи со многими важными событиями — встретимся с множеством таких «полезных идиотов»: Феликс Юсупов*


    См. ниже.


    (убийство Распутина, 1916 год); Антон фон Арко-Валлей**


    Глава 2, стр. 57.


     (расстрел Курта Эйснера, 1919 год), Ольтвиг фон Гиршфельд, Генрих Тиллезен и Генрих Шульц (попытка покушения на Эрцбергера в 1920 году и его убийство в 1921 году***),


    Глава 3, стр. 95.


     Эрвин Керн, Герман Фишер и Эрнст фон Саломон (эта троица несёт ответственность за смерть Ратенау, 1922 год****),


    Глава 3, стр. 151, 173.


    Мартин ван дер Люббе*****


    Глава 5, стр. 182-183, 307.


     (поджог Рейхстага, 1933 год) и Алексей Николаев******


    Глава 5, стр. 357-350.


     (убийство Кирова, послужившее сигналом к началу антитроцкистской чистки, 1934 год).




    Осада Германии



    Летом 1914 года Германия поддержала Австрию, Россия — Сербию. Британская дипломатия могла теперь заманить в ловушку обоих — противника и союзника одновременно.

    Наконец 6 июля британский министр иностранных дел лорд Грей проинформировал германского посла о том, что Россия пока не готова вмешаться и что Британия не имеет никаких обязательств ни по отношению к России, ни но отношению к Франции: это была намеренная ложь.

    Два дня спустя британский министр иностранных дел уверил русских в том, что, согласно «сообщениям из весьма надёжных источников», немцы в спешном порядке перебрасывают на восток дивизии и в целом ситуация, с точки зрения рейха, складывается весьма неблагоприятная: это была ещё большая ложь (43).

    Все эти обманные трюки и лживые сообщения, передававшиеся точно по адресам за плотно закрытыми дверями, сопровождались в Британии настоящим, мастерски разыгранным публичным шоу — притворными попытками посредничать между враждующими сторонами во имя сохранения мира,— попытками, предпринятыми для обмана народных масс (44). Британия всегда весьма тщательно раскручивала клубки международных конфликтов так, чтобы поставить противника в положение нападающей стороны, оставляя за собой роль миролюбивой, справедливо обороняющейся жертвы. Это была психологическая уловка, предназначенная для введения собственных народных масс в заблуждение, а вот немцы не имели опыта в таких трюках и не понимали их пользы.

    Австрия предъявила Сербии ультиматум: категорическое требование прекратить в Сербии антиавстрийскую пропаганду в любой форме и начать формальное расследование убийства, причём в этом расследовании должны принять участие представители Австрии (45). Сербия приняла все пункты ультиматума, кроме последнего, в связи с чем она сделала театральный дипломатический жест, предложив передать расследование в руки Международного суда в Гааге. Ясно, что Сербия отклонила ультиматум по инструкции, полученной от своих патронов, которые уже давно ждали этого момента: уже 25 июля британское казначейство приступило к выпуску специальных банкнот, не подлежащих обмену на золото и предназначенных для использования в военное время (46).


    Война с Сербией, в которую Австрию сознательно втягивали сербскими интригами, инспирированными Россией, была ловушкой, в которую австрийское правительство попало. не понимая, что создаёт для России повод объявить всеобщую мобилизацию и вступить в войну, представив, таким образом, Австрию и Германию злонамеренными поджигателями большого мирового конфликта (47).

    Армия Франца-Иосифа изготовилась к атаке на Сербию, Вильгельм был вне себя от радости — не думая о возможных последствиях. После ещё одного раунда чисто формальных дипломатических телодвижений между Лондоном, Берлином, Парижем и Санкт-Петербургом австро-венгерская армия 28 июля подвергла бомбардировке Белград. Война началась.

    Россия, тайно подстрекаемая Францией, обещавшей всестороннюю помощь и поддержку (48), начала мобилизацию, подтягивая войска к западной границе, а германские генералы ждали лишь зелёного света от кайзера, чтобы начать наступление по плану Шлиффена. Пурталес, германский посол в Санкт-Петербурге, сломя голову примчался в министерство иностранных дел и попросил министра Сазонова отменить мобилизацию. Он повторил свою просьбу трижды. Когда русский министр в третий раз отклонил эту просьбу, Пурталес дрожащей рукой протянул Сазонову ноту германского правительства об объявлении войны. Это случилось 1 августа.

    Получив из России известие о концентрации войск на границе, Вильгельм в какой-то степени пробудился от спячки и признал серьёзность сложившейся ситуации:

    Таким образом, тупость и неуклюжесть союзника превратились в капкан. Итак, пресловутое окружение Германии стало наконец свершившимся фактом… Ловушка неожиданно захлопнулась над нашими головами, а чисто антигерманская политика, каковую Англия столь издевательски проводила по всему миру, одержала весьма убедительную победу, которую мы оказались неспособными и бессильными предотвратить, ибо Англия, невзирая на все наши усилия, заманила нас в расставленные сети, пользуясь нашей верностью союзу с Австрией, решив удушить наше политическое и экономическое существование. Великолепное, блистательное достижение, которым склонны восхищаться даже те, для кого оно означает катастрофу (49).

    Это действительно была катастрофа, и винить в ней Германия могла только саму себя.

    Когда разразилась война, Распутин бормотал: «Нет звёзд на небе… океан слёз… наша отчизна никогда не переживала такого мученичества, какое ожидает нас теперь… Россия захлебнётся в своей собственной крови» (50).

    Совершив ещё один театральный жест, Британия — пока Германия готовилась к наступлению на Западном фронте — прибегла к последней уловке, обратившись к противникам с мирными предложениями, объявив, что готова гарантировать свой нейтралитет и удержать Францию от помощи России в назревающем русско-германском конфликте, если Германия воздержится от нападения на Францию. Этот хитрый подвох, который Вильгельм с дьявольским упорством старался считать английским одобрением своего вторжения в Россию, едва не заставил и без того потрясённого Гельмута фон Мольтке прекратить наступление: германская мобилизация была завершена, армии готовы к броску, настаивал начальник генерального штаба.

    Поддавшись давлению генерала, германское правительство выдвинуло к Франции ответное требование: ни много ни мало, как передать Германии две французские крепости — Туль и Верден — в качестве гарантии французского нейтралитета. Естественно, Франция отвергла такое предложение. 3 августа Германия объявила войн)7 Франции. Попадая из одной волчьей ямы в другую, Германия предстала перед всем миром в обличье кровожадного агрессора. Абель Ферри, заместитель министра иностранных дел Франции, писал в своём дневнике: «Паутина сплетена, и Германия запутывается в ней, как большая жужжащая муха» (51).

    Наконец, так как наступил её черед, Британия завершила круг: понимая, что фон Мольтке готов бросить стрелков Людендорфа в Бельгию, британское правительство торжественно объявило, что не может допустить нарушения бельгийского нейтралитета; после этого последовали заклинания о безусловной приверженности миру и публике было бесстыдно объявлено, что у Британии нет и не было никаких секретных договоров ни с Францией, ни с Россией (52).

    Когда план Шлиффена был приведён в исполнение и армии рейха вступили во Фландрию, Британия направила Германии ультиматум, который, как прекрасно понимали в Лондоне, немцы просто проигнорируют; но чтобы избежать сюрпризов (срок ультиматума истекал в полночь), британский кабинет, пользуясь разницей во времени между Лондоном и Берлином, сократил ожидание на один час.

    Сидя вокруг большого круглого стола, покрытого зелёной скатертью, министры украдкой с нетерпением поглядывали на часы, ожидая, когда стрелки покажут 11.00. Двадцать минут спустя в кабинет вошёл Уинстон Черчилль, первый лорд адмиралтейства, и объявил коллегам, что телеграмма, в которой королевскому флоту предписывается начать операции, направлена во всё военные порты империи (53).

    А где застало лето 1914 года Адольфа Гитлера? Бывший в свои двадцать пять лет ветераном венских ночлежек, один из многих буржуазных неудачников, молодой Гитлер — с глубоким чувством освобождения и надежды — вступил в баварский полк в чине рядового. Человек, идущий добровольно в армию,— несчастливый человек, сказал Пастернак:

    Через несколько дней я надел мундир, который не снимал потом в течение почти шести лет. Для меня, как и для каждого немца, начиналось величайшее и незабываемое время моей молодости. В сравнении с событиями этой титанической борьбы прошлое представлялось мне мелким и никчемным (54).

    Гитлеру пришлось воевать на Западном фронте, где он заслужил несколько наград за храбрость.

    Германский марш через Бельгию и первые столкновения с французами, потерявшими менее чем за две недели 300 тысяч человек, были чрезвычайно успешными для немцев. Победа казалась обеспеченной. До Парижа оставалось тридцать миль. Но потом план Шлиффена начал давать сбои. Мольтке, полагая, что победа у него в руках, отправил на Восточный фронт два корпуса, так как «русские,— объяснял он в своих мемуарах годом позже,— оказались способными вторгнуться в Восточную Пруссию скорее, чем мы рассчитывали, и до того, как мы успеем одержать решительную победу над англо-французскими армиями». В заключение фон Мольтке написал: «Я признаю, что это было ошибкой, за которую нам пришлось расплачиваться на Марне» (55).

    Что в действительности произошло во время наступления на реке Марне, в ходе которого, как утверждали, фон Мольтке потерял разум и было нарушено сообщение и согласованность действий между несколькими корпусами безупречной во всём остальном немецкой военной машины, остаётся тайной. Но по той или иной причине Германия встретила ошеломляющее, оказавшееся неожиданно очень сильным сопротивление противника, столкнувшись с невозможностью — в условиях современной индустриальной войны — выполнить план Шлиффена так быстро, как рассчитывали.

    Германское продвижение на Западе остановилось, и в течение следующих нескольких месяцев французы пытались вытеснить немцев с их позиций. Ни одна сторона не могла сдвинуться с места из-за встречного огня противника. Череда бесплодных попыток обойти фронт с флангов привела лишь к его растягиванию от Ла-Манша до Швейцарии. Несмотря на миллионные потери, эта линия, протянувшаяся от моря до гор по прекрасному лицу Франции, оставалась почти неизменной на протяжении более трёх лет (56).

    Зажатая между клином окопной войны на Западе и удушающей морской блокадой — которой Британия окружила рейх, включая в нарушение международных конвенций даже выходы в нейтральные воды — Германия тем не менее изо всех сил пыталась вырваться. Но ни германское сопротивление на сухопутном фронте, ни неограниченная подводная война не смогли ослабить осаду.

    Что же касается Восточного фронта, то в конце лёта 1914 года дела здесь шли не блестяще — фронт был прорван.

    Генерал Гинденбург был «отставным офицером, чьим основным занятием было сидение за мраморным столиком уличного кафе в Гамбурге, где он брызгал пивом на стол и любовался образовавшимися лужицами». «К удивлению молодых немецких офицеров, считавших его выжившим из ума стариком, он объяснил им, что лужицы — это Мазурские болота, в которых он намерен утопить врага, если ему посчастливится командовать в том районе армией» (57). Когда началась война, он изъявил желание служить в армии, но получил отказ. Но всё же ему повезло, когда ставка верховного командования внезапно призвала его на службу, учитывая его глубокое знание территории, на которой сейчас шли бои с русскими.

    Гинденбург быстро изменил ход военных действий в пользу немцев; вместе с Людендорфом, которого Мольтке отправил из Бельгии в Восточную Пруссию (ныне северо-восточная Польша), чтобы способствовать немецкому контрнаступлению, он 8-15 сентября перенёс сражение в район Мазурских болот, и последние этапы битвы происходили уже на русской территории.

    Каким генералам — немецким или русским (первым в связи с их прозорливостью, вторым в связи с их некомпетентностью) — следует приписать честь этой победы (56), совершенно не важно, в свете несомненных немецких успехов на Восточном фронте в течение всего 1915 года. Хотя фронт окончательно не рухнул, немецкое наступление так сильно встревожило русских, что царь Николай II принял на себя обязанности верховного главнокомандующего вооружёнными силами.

    Немцы были весьма польщены таким паническим решением.

    В июне 1916 года русский генерал Брусилов, ставший героем после разгрома австро-венгерских армий в Галиции в начале войны, предпринял наступление на запад от румынской границы. На этот раз это тоже было массированное наступление на австро-германские силы. После трёх месяцев жестоких боёв исход сражения окончательно решён не был, однако потери были неслыханными: австрийцы и немцы потеряли 600 тыс. человек, русские — больше 1 миллиона.


    Призвание Ленина


    В 1916 году русские правители, внезапно опомнившись, задали себе простой вопрос: какую выгоду они от всего этого получат? Какая польза от вражды с Германией? Не в том ли только она состоит, что России удастся преподать Австро-Венгрии урок, вытеснив её с восточноевропейских и балканских рубежей, контроль над которыми Австрия и Россия издавна оспаривали друг у друга? Стоило ли добиваться этого такой ценой?

    Британия могла утверждать, что сражается за империю, Франция — за свою честь, Германия — за выживание, но что может сказать Россия в оправдание такого немыслимого холокоста? В Лондоне уже давно предвидели и опасались, что эти мрачные мысли начнут обуревать русских довольно скоро; в качестве приманки британцы пообещали царю отдать России после войны Константинополь и проливы (которые, впрочем, для этого надо было отобрать у Турции) — правда, в Петербурге также быстро заподозрили, что это не более чем пустые посулы, как оно в действительности и оказалось.

    1916 год — несмотря на людские потери и возобновившиеся волнения и беспорядки в тылу (на фоне голода и усилившейся политической агитации) — не стал годом катастрофических неудач русской армии; по этой причине Россия — с позиции своей пока сохранённой силы — могла начать с Германией переговоры о сепаратном мире. Распутин явно хотел мира, а раз так, то мира хотела и царица, которая в отсутствие супруга, находившегося на фронте, занималась внутренними делами России.

    По стране начали циркулировать упорные слухи, что Александра, будучи «немкой» (её мать Алиса была дочерью королёвы Виктории и супругой герцога гессенского Людвига IV), ведёт тайные переговоры с немцами, чтобы сдать Россию врагу. «Долой немку! — кричали толпы (59). Но царица была втянута в совершенно иные дела. «Вполне вероятно, что она [Александра] стала послушным орудием в руках людей, которые желали бы заключить с Германией сепаратный мир» (60), и Британия надёжно позаботилась о том, чтобы такие «люди» немедленно прекратили свою деятельность.

    В декабре 1916 года группа заговорщиков — повесы голубых кровей и бюрократы с сомнительной репутацией — заманила Распутина на пирушку с танцами, песнями и увеселениями. В самый разгар веселья целитель хлебнул отравленного питья, яда в котором хватило бы на то, чтобы отравить насмерть целый полк. Прежде чем оставшийся невредимым Распутин успел вернуться к развлечениям, отпрыск одного из самых влиятельных аристократических семейств князь Феликс Юсупов принялся стрелять в целителя из револьвера, резать ножом и бить. Он делал это с яростью, приведшей в оцепенение даже его сообщников. После этого тело ещё дышащего Распутина бросили в ледяную воду канала. Юсупов — трансвестит с двенадцатилетнего возраста, завсегдатай публичных домов, дерзкий и неразборчивый развратник — к 1916 году убедился в том, что своими магнетическими способностями Распутин оказывает пагубное влияние на царицу, что может привести Россию к гибели.

    1 февраля 1916 года «Дэйли мейл» присоединила свой голос к ликующим воплям российской толпы, радовавшейся смерти колдуна (61).

    Незадолго до смерти Распутин пророчествовал Романовым: «Если я умру или вы меня оставите, то потеряете за полгода и сына и трон» (62).

    Теперь о военных долгах: в 1916-1917 годах Россия была должна Британии сумму, равнявшуюся приблизительно трети годового дохода Российской империи (63), и это было больше того, что Британия была должна Соединённым Штатам. Франции Россия была должна приблизительно в два раза меньше, чем Британии. Нетрудно понять, какая сторона грела руки на русских бедствиях — такой стороной была Британия. Но к тому времени вопрос об участии России в войне решал не царь и даже не Распутин: приказы исходили из британского казначейства (64). В России тогда говорили, что «Англия и Франция готовы воевать до последнего русского солдата» (65).

    12 января 1917 года лорд Джордж Бьюкенен, британский посол в Петербурге, был принят царём, который проинформировал дипломата о том, что вскоре ожидаются «последние, решающие мирные переговоры». Бьюкенен на это возразил, что России следует действовать в унисон с британским правительством и ввести в состав кабинета министров «умеренных левых», чтобы убить этим сразу двух зайцев: сгладить народное недовольство и усмирить волнения и продолжить наступление на Германию. Царь, очевидно, не понял намёка и продолжал упорствовать в своём намерении искать мира с Вильгельмом. Скрывая угрозу, Бьюкенен вскользь упомянул о возможности революции, а также намекнул на то, что за неделю знал о готовившемся на Распутина покушении. Николай не внял предупреждению (66). Подобно своим германским коллегам, он не представлял себе, насколько велика решимость Британии ни под каким видом не допустить диалога между Россией и Германией.

    Британский посол в России оказался ключевой фигурой в комбинации, предусматривавшей свержение цар51, если у него не хватит решимости продолжать борьбу с Германией… Для этой цели он собрал группу из преуспевающих банкиров, либеральных капиталистов и недовольных аристократов (67).

    Спустя месяц после беседы царя с Бьюкененом российскую столицу потрясла волна стачек: возмущение переросло в знаменитую Февральскую революцию. Когда она разразилась, Бьюкенена не было в посольстве, он был в отпуске. Вдали от беспорядков, к разжиганию которых имел самое непосредственное отношение.

    Британский военный кабинет не был ни в малейшей степени напуган возможной перспективой переброски семидесяти немецких дивизий на Западный фронт; напротив, британцы с глубоким удовлетворением восприняли весть о революции: Ллойд Джордж, премьер-министр, воскликнул: «Одна из целей Англии достигнута!» Подобным же образом, вполне разделяя радужные ожидания англичан, президент США Вудро Вильсон, выступая 2 апреля 1917 года с обращением к конгрессу, говоря об отречении царя, объявил о «тех удивительных и благоприятных событиях в России», где наконец была свергнута автократия (68).

    Это был настоящий абсурд: в самый разгар беспрецедентной невиданной мировой войны, общества союзных стран должны были поверить в то, что их правители беспокоятся о степени демократизации России больше, чем о риске потерять русского союзника! Публике, однако, следовало бы понять, что англо-американские клубы больше всего на свете боялись русско-германского мира и что именно происшедшее способно .предотвратить пагубное перемирие и обеспечить продолжение войны. Но либеральная пресса не собиралась просвещать публику на этот счёт. На счастье клубов, в 1917 году евразийское объятие так и не родилось, Россия и Германия остались противниками.

    Свержение царя было немалым достижением. Но в действительности это должно было стать лишь частью куда более широкого плана, ради выполнения которого по ту сторону русско-германской границы (точнее было бы сказать, «линии раздела») проводилась параллельная миссия, опиравшаяся на сеть, связывавшую Берлин со скандинавскими столицами. Нашлись и другие исключительно способные и старательные люди, которые не покладая рук действовали против евразийской общности. Руководитель этих людей, Александр Израилевич Гельфанд (1867-1924), больше известный по кличке Парвус, начал свои авантюрные похождения с того, что вступил в ряды революционеров. Из Одессы, его родного русского города, Парвуса, естественно, потянуло туда, где говорили по-немецки. Получив степень доктора экономики в Базельском университете, Парвус начал активно заниматься политикой на стороне немецких социалистов. Приблизительно к 1910 году у Парвуса окончательно исчезли последние иллюзии относительно организованного бессилия социализма, и, поссорившись с элитой немецких левых, он исчезает из общественной жизни. Скромно и незаметно он покидает Берлин… и выныривает из небытия в Стамбуле, превратившись в богатого экстравагантного коммерсанта с большими склонностями и способностями к международным интригам.

    Едва ли стоит сомневаться в том, что Гельфанд — этот энергичный, но разочарованный в прежних идеалах полиглот, отлично знакомый со всем спектром социалистической агитации и к тому же обладающий бойким пером и экономическим чутьем — мог остаться в стороне от какой-нибудь «сети». Но кроме краткого упоминания о германском министре Брокдорф-Ранцау как о какой-то, впрочем, неопределённой «силе, стоявшей за спиной Гельфанда» (см. ниже), мы не располагаем никакими историческими документами, которые позволили бы нам точно определить контуры такой организации.

    Когда началась война, Гельфанд приступил к активной работе. В Стамбуле он сумел гарантировать поставки вооружения и военных материалов правительству младотурок, чем немало способствовал вступлению Турции в войну на стороне Германии. После этого, когда у России начались неудачи на фронте и державы Антанты стали опасаться, что царь откажется от продолжения войны, Гельфанд был выбран для секретной и в высшей степени ответственной миссии в Германии.

    Без больших усилий он сумел завязать знакомства среди высшего руководства германского министерства иностранных дел. Вот что Гельфанд предложил немцам: пусть джентльмены с Вильгельмштрассе финансируют и обеспечивают создание дестабилизирующего движения в России, которое сможет свергнуть царский режим и заключить сепаратный мир с рейхом. При поверхностном взгляде может показаться, что это была ещё одна вариация на тему евразийского сотрудничества. Но мотивы и намерения были совершенно иными, если не противоположными.

    Позже Парвус утверждал, что целью его махинаций в Германии было раздувание революционного пожара в России, который, как многие рассчитывали, перекинется на Германию, а затем и на всю Европу ради того, чтобы сбылась давно вынашиваемая левыми мечта — образование всемирного социалистического союза. Трудно сказать, насколько искренними были эти высказывания Парвуса. С другой стороны, германские дипломаты были убеждены, что именно они определяют правила и исход игры; естественно, им не было никакого дела до революционных экспериментов — они желали лишь «использовать» «красную» парвусовскую сеть коммунистического агитпропа в качестве «средства оказания давления на царя и для того, чтобы ускорить дипломатические переговоры» (69).

    Но именно эти ожидаемые переговоры между Германской и Российской империями и должен был саботировать Парвус. До самого последнего этапа борьбы большевиков за власть в России главной задачей Гельфанда было так направлять поведение немцев, чтобы рухнули последние шансы на прямые контакты с царской империей. Пока наёмные убийцы Распутина и британский посол Бьюкенен, поддержанные командой профессиональных разведчиков, сжигали мосты, наводимые из России в Германию, Парвус и другие занимались тем же в отношении мостов, которые немцы пытались навести между Берлином и Петербургом. Стоявшая перед Парвусом задача облегчалась граничившей с беспомощностью наивностью его германского контрагента из министерства иностранных дел — германского посла в Копенгагене графа Брокдорф-Ранцау.

    Датская столица наряду со Стокгольмом была избрана Парвусом в качестве промежуточной базы, откуда плелась завязавшаяся между Берлином и Россией интрига. Отсюда Гельфанд управлял активной и весьма доходной экспортно-импортной компанией, возглавлял научно-исследовательский институт и издавал информационные бюллетени — всё это было надёжным прикрытием его шпионской деятельности. Подобно большинству олдерменов рейха, граф Брокдорф-Ранцау воплощал в себе смесь покровительственного добродушия и провинциальной самонадеянности — короче, он являл собой превосходный образец просто-таки отчаянной немецкой политической близорукости. Он оставил потомству запись тех мыслей, что обуревали его, когда он попал в силки, расставленные для него Парвусом:

    Вероятно, это может показаться рискованным — использовать силы, стоящие за Гельфандом, но определённо было признанием нашей слабости отказаться от их услуг из страха, что мы окажемся неспособными управлять ими… Те, кто не понимает знамений нашего времени, никогда не поймёт пути, по которому мы идём, и не сможет оценить, что поставлено на карту этим движением (70).

    Но, как видно, сам он меньше других понимал знамения времени. Из приведённого важного отрывка видно, что ни Брокдорф, ни германское министерство иностранных дел не обладали способностью понять, что это за «силы, стоящие за спиной Гельфанда», и этот факт, естественно, вызывал тревогу у Брокдорфа. Учитывая ставки этой грандиозной игры, глубина такого пробела была, с немецкой точки зрения, абсолютно недопустимой. Но, упрямо не желая оценить степень опасности и поощряемый своим начальством, Брокдорф упорствовал, убеждённый, что именно он определяет правила и исход игры. Немецкий дипломат, видимо, плохо сознавал, что, поддавшись соблазнительным чарам неутомимого Парвуса, он — объективно — развязал руки загадочным «силам», на которые опирался Гельфанд, позволив им сорвать спасительные (для Германии) мирные переговоры с Россией и тем самым ускорить падение и развал имперских учреждений Германии.

    Смысл составленного в 1915 году Парвусом меморандума, направленного Брокдорфу и министерству иностранных дел, был однозначным и недвусмысленным: царская Россия является непримиримым врагом рейха. Парвус убеждал немцев в том, что если они подпишут договор с Николаем, то это, скорее всего, приведёт к формированию в России реакционного правительства, которое, опираясь на силу освобождённой от ведения боевых действий армии, сможет снова обратиться против рейха, обойдя достигнутые соглашения. Единственная партия, на которую могут ставить сейчас немцы, настаивал Парвус, это партия большевиков, решительно настроенная, хотя и немногочисленная группа, искренне стремящаяся к миру и непримиримо враждебная царю Николаю. Имя лидера этой группы — Ленин. Брокдорф попался на крючок правдоподобия этой насквозь лживой аргументации (71).

    Германия начала платить в 1915 году. За два года рейх, как полагают, потратил девять тонн золота на подрывную деятельность против царя (72). Парвус обеспечивал деловое прикрытие финансовых операций и банковские связи для передачи сумм, которые шли на создание революционных вооружённых отрядов и создание мощного пропагандистского аппарата. «Правда» была печатным органом, созданным на немецкие деньги. Жертвуя столь щедрые дары, немцы с нетерпением ожидали результатов, но дело так и не сдвинулось с мёртвой точки. Парвус успокаивал господ, уверяя их, что вложения не пропадут даром. Он обещал, что великие потрясения начнутся 9 января 1916 года; «организация», клятвенно уверял немцев Парвус, планирует проведение всеобщей забастовки в одиннадцатую годовщину Кровавого воскресенья.

    9 января чиновники царского режима без особой тревоги зарегистрировали несколько актов саботажа, небольшие беспорядки, потопление военного корабля и мелкий ущерб, вызванный немногочисленными рабочими демонстрациями. Всё эти выступления были без особого труда подавлены силами полиции. Германский министр иностранных дел фон Ягов не скрывал своего раздражения, у некоторых других, наиболее бдительных чиновников министерства стали крепнуть подозрения в надувательстве, и они просили своего шефа прекратить интриги с Парвусом. Но Брокдорф с жаром возражал, свидетельствуя в его пользу, и высшие чины армии решили пока не сбрасывать со счётов большевистский козырь: германские генералы, несмотря ни на что, продолжали грезить насильственным миром с крупными аннексиями на Востоке — житницами Украины, морским побережьем Прибалтики, не говоря уже о возмещении убытков золотом.

    В то время было, однако, очевидно, что вопреки тенденциозным утверждениям Парвуса царская Россия, невзирая на бесчисленные слабости — крупный внешний долг, промышленная

    отсталость, нищее сельское хозяйство и неслыханное моральное и физическое убожество городских низов,— пока ещё не была банкротом, гнилым яблоком, готовым разложиться и упасть. Напротив, это был достаточно мощный экономически организм с огромным валовым промышленным потенциалом и страной, вывоз пшеницы из России составлял треть всего мирового экспорта зерновых (73).

    Тем не менее немцы, ослеплённые своей алчностью, решили ждать и ждали до тех пор, пока на Востоке не прозвучал февральский сигнал — всего через два месяца после убийства Распутина.

    Февральская революция 1917 года не имела никакого отношения к немецким проискам и ещё меньше того была делом рук большевиков. Ленин, когда разразилась революция, словно лев, запертый в клетке, безвыездно сидел в Швейцарии, а Троцкий — ещё одно действующее лицо описываемых нами событий и один из творцов ноябрьского переворота, занимался в это время пламенной пропагандой на Манхэттене. Этот последний — согласно нескольким свидетельствам — в своей обширной истории революции много места уделил якобы спонтанности (безымянности) февральского восстания, каковое он в своей трактовке представил как истинно пролетарскую прелюдию грядущего прихода большевиков (74). На деле же всё было совершенно по-иному.

    В феврале 1917 года, когда на улицы снова вышли протестующие толпы, семь ведущих генералов и часть войск столичного гарнизона отказались подчиняться царю, который, лишившись военной власти, был de facto принуждён к отречению (75). После этого, возглавив протестующие массы, мятежные офицеры направились в Думу — суррогатный российский государственный совет, где они формально передали «революционную» волю народных масс буржуазным депутатам, то есть, иными словами, либеральным заговорщикам (агентам Бьюкенена), с которыми они (мятежные военные) тайно сговорились.

    Либералы, в свою очередь, были готовы передать власть брату Николая, великому князю Михаилу. Но великий князь не пожелал участвовать в этой низкопробной коронации и отказался от власти. Таким образом, либералы были вынуждены взять на себя бремя власти и командования. Не было никакого парадокса (вопреки утверждениям Троцкого) в таком вырождении одряхлевшей власти — когда власть ускользнула от масс и вернулась к аристократам с помощью военщины и попустительствующей ей буржуазии. В действительности Февральская революция была всего лишь противозаконным путчем, призванным удержать русские армии на Восточном фронте под эгидой конституционного регента. Но поскольку великий князь отказался поддержать заговорщиков, то всё их дело повисло над расширявшейся трещиной весьма неудобного спаривания буржуазии с социалистическими лидерами. Равновесие было, мягко выражаясь, весьма непрочным.

    По прошествии короткого времени из мятежной Думы было образовано ядро новой российской исполнительной власти — Временное правительство. Этому правительству весьма странным образом противостоял как бы дополнявший его воскресший Совет, к которому примкнуло разношёрстное братство русских революционеров: у большевиков чесались руки — они стремились возглавить Совет и поставить его под свой контроль.

    И вот наконец настал момент нанести последний, мастерский штрих плана Парвуса: в апреле 1917 года, по соглашению с германским правительством, он обеспечивает проезд Ленина в запломбированном вагоне через Германию из Швейцарии в Финляндию, а оттуда в Петербург.

    Едва успев сойти с поезда, Ленин провозгласил «Апрельские тезисы» (программу большевиков): мир без аннексий; никакой парламентской республики; республика Советов; конфискация всех частных земельных владений и организация «образцовых ферм»; учреждение единого и единственного государственного банка, подконтрольного Советам.

    Лёнин вернулся с немецкой помощью и на немецкие деньги — то есть совершил акт государственной измены. Вернулся в Россию и меньшевик Плеханов — этот под охраной британских миноносцев (76). Троцкий, имевший на руках американский паспорт, был схвачен на борту норвежского морского лайнера и задержан в Галифаксе канадскими военно-морскими властями

    по вполне оправданному подозрению в измене и подрывной деятельности (то есть в участии в заговоре против нового Времённого правительства России, воюющего члена Антанты). Неожиданно, по приказу из Лондона, Троцкого освобождают и в мае

    позволяют присоединиться к его товарищам в российской столице (77).

    Можно допустить, что это была самая деликатная часть исполнения британского плана великой осады и удушения Германии. С 1914 года царский режим оказался ненадёжным и слишком слабым партнёром для того, чтобы выполнять британские директивы. Перед лицом страшной (для Британии) перспективы сепаратного мира России с Германией царь был успешно устранен со сцены. Таковы были движущие силы Февральской революции. Устранив царя, Британия разработала три возможных сценария развития событий и соответственно своих действий:

    1. Продолжение февральского сценария. Согласно его первоначальной архитектуре, план предусматривал создание либерального кабинета, поддержанного Советом (своего рода парламентом) и связанного формальным подчинением царствующему дом); Февральский эксперимент был задуман для введения в России такого же института власти, как в Британии,—то есть конституционной монархии. Очевидно, что такая искусственная трансплантация была нереалистичной, но сам ход, предусматривавший привоз в Россию таких настроенных продолжать войну марксистов, как Плеханов и другие меньшевики, которые могли узаконить в Совете и придать в его глазах легитимность военным усилиям кабинета и сохранение царствующего идола в фигуре Романова, не был лишён блеска и привлекательности. Действительно, союзные державы, начиная с Соединённых Штатов, уже 9 марта быстро укрепили авторитет Временного правительства его официальным дипломатическим признанием. Теперь оставалось посмотреть, сможет ли Временное правительство, даже лишённое имперских галунов из-за отказа великого князя Михаила взойти на трон, консолидировать народ и заставить его продолжать войну.

    2. Если же Временное правительство потерпит неудачу, то можно будет разыграть большевистскую карту, за которую Британия могла равным образом благодарить как Парвуса, так и алчность и самовлюблённость германских правителей; возникла возможность наблюдать попытку социального эксперимента на неизведанной почве, ибо никто, несмотря на обнародование «Апрельских тезисов», не мог точно предвидеть, какой режим в реальности установят Ленин и его соратники, если придут к власти.

    Этот второй вариант развития событий таил в себе большую степень риска, так как большевики клялись вывести Россию из войны. Однако преимуществом захвата ими власти была врожденная ненависть к немецкому династическому духу — насквозь капиталистическому и империалистическому.

    Полковник Хауз, личный советник президента США Вильсона, всегда из прагматических соображений поддерживавший большевизм, в конце 1917 года весьма рационально обосновал необходимость тайной поддержки Западом этого во всех отношениях отвратительного (для западного либерализма) большевистского коммунизма:

    Очень часто упускают из вида тот факт, что русская революция, вдохновляемая якобы ненавистью к автократии, несёт с собой… серьёзную угрозу для немецкого господства: [например], антикапиталистическая направленность революции с равной — а скорее с большей — силой коснётся именно германского капитализма… (78)

    Несмотря на то что ленинцы собирались заключить мир с 1ер-манией для того, чтобы получить с фронта массу крестьян и рабочих — так, во всяком случае, рассуждали британцы,— имперская Германия и большевистская Россия едва ли сольются в тесном союзе. «Договор ничего не значит,— скажет своим соратникам Ленин после заключения мира с немцами в марте 1918 года,— гак как не может быть никакого права и справедливости в отношениях с классовым врагом» (79).

    В ближайшие годы можно было надеяться путём финансовых манипуляций — особенно в плане военной помощи и дипломатическими манёврами натравить огромное коммунистическое государство на германский рейх; этот путь был чреват смертельной опасностью, но риск был в целом оправданным.

    3. Можно было также ожидать, что в случае падения Временного правительства коалиция белых — монархисты и контрреволюционные генералы — развяжут в стране гражданскую войну и усмирят страну. Облегчённое духовным и классовым родством сближение одинаково настроенных белых генералов и генералов рейхсвера со временем должно было вылиться в тесный союз.

    Из трёх возможных вариантов последний был для Британии наименее желательным. Если бы он осуществился на деле, то у морских держав не оставалось бы иного выхода, кроме попытки подкупить белых, удержав их от сближения с немцами, а это было чревато гораздо большим риском, чем приход к власти большевиков.

    В течение восьми месяцев своего существования Временное правительство издало множество законов, но успехов добилось весьма скромных. Роль первого министра взял на себя Керенский — популист, в прошлом адвокат. Став во главе кабинета, он ринулся на фронт воодушевлять дрогнувшую духом армию. В июне русская армия, словно очнувшись от спячки, совершила последнее наступление на австрийские войска, которые немедленно получили подкрепление в виде нескольких немецких дивизий. При виде немецкой серой формы русские обратились в бегство. В июле большевики подняли путч. Временное правительство отреагировало на него весьма жёстко. Ленину пришлось бежать в Финляндию (имеется в виду шалаш в Разливе.— Примеч. ред.), а Троцкий и другие коммунистические главари оказались за решёткой. Осведомлённый о махинациях Парвуса, Керенский собирался привлечь ленинскую клику к суду по обвинению в государственной измене и заговоре как «немецких агентов», но поскольку во многих местах России зашевелились белые контрреволюционеры (оставшиеся верными царю монархисты), он удержался от преследования большевиков и выпустил их из тюрем. Логика отчаяния заставила Керенского вообразить, что он сможет использовать красных агитаторов как союзников в борьбе с монархической контрреволюцией.

    Между тем морские державы решили, что настало время сменить программу действий и перейти ко второму (большевистскому) варианту Германия и «силы, стоявшие за Гельфандом», платили им на Западе, и есть убедительные доказательства того, что Уолл-стрит им платил на Востоке: скрываясь за гуманитарным фасадом «Военного Совета Красного Креста», американские капиталисты переводили значительные суммы на поддержку русской революции. Организация Дж. П. Моргана и круги, связанные с Федеральным резервным комитетом Ныо-Йорка, представляли Совет, плативший Керенскому после мая 1917 года, а потом, если верить статье в газете «Вашингтон пост» (2 февраля 1918 года), начали платить большевикам (80). В сентябре 1917 года британский посол в России Бьюкенен доложил своему правительству, что одни только большевики «выступают с отчётливо определённой политической программой и представляют собой компактное и хорошо организованное меньшинство… Если у правительства не хватит сил подавить большевиков и оно лишится поддержки в Советах, то единственной альтернативой станет большевистское правительство» (81).

    Месяцем позже большевики — маргинальное движение, не пользовавшееся никакой народной поддержкой и составлявшие «какую-то треть социалистических партий» (82), — без единого выстрела захватили власть.

    В тот день, когда произошла революция, по Невскому проспекту, как обычно, гуляли хорошо одетые люди и, смеясь, говорили, что власть большевиков не продержится и трёх дней. Богатые люди, проезжая в экипажах, бранили солдат, а те, «вяло оправдываясь, смущённо улыбались в ответ» (83).

    Впереди были пять лет опустошительной гражданской войны.

    В марте 1918 года большевистская Россия подписала в Бресте тяжёлый и унизительный мир с германскими генералами. Уступая жадности немцев, Россия пожертвовала Украиной и Прибалтикой, а также согласилась выплачивать репарации золотом. На Восточном фронте наступило затишье, и дивизии рейха можно было теперь без помех перебрасывать обратно во Францию… но морские державы не дремали.

    Британцы, трезво взвешивая вероятности перечисленных выше сценариев, ждали развязки, не пуская течение событий на самотёк. Бреши на Западном фронте были заткнуты американской пехотой. Не было случайным совпадением, что Америка вступила в войну в апреле 1917 года, когда русский фронт дал трещину. «Важный факт заключается в том, что в апреле 1917 года Британия была близка к поражению, и на этом основании в войну вступили Соединённые Штаты» (84).

    Американская интервенция на стороне британцев была произведена весьма умело. Американцы отказались выполнить требования немцев оказать давление на Британию, с тем чтобы последняя прекратила противоправную блокаду рейха. Своим отказом Америка не оставила Германии выбора — началась подводная война, официально объявленная 31 января 1917 года. Предполагаемые нападения подводных лодок на американские грузовые корабли, шедшие мощным потоком к берегам Европы и поставлявшие огромные количества оружия и военного снаряжения воюющим союзникам, явились подходящим предлогом для разрыва дипломатических отношений с германским рейхом и в конце концов к объявлению войны. Задолго до этого был преднамеренно создан предлог, casus belli (для возбуждения массового патриотизма) — потопление британского лайнера «Лузитания», который попросту подставили под удар немецкой субмарины в мае 1915 года (85).

    Германии удалось в течение двух лет (с 1915-го по 1917 год) оттягивать вступление Америки в войну. Подводные лодки прекратили бесчинствовать, были выплачены репарации и принесены извинения, но (к 1917 году) время уже истекло (86).

    Последовательность событий вкратце такова: 22 февраля в России начинается революция, царь отрёкся от престола 2 марта, приезд Ленина намечается на 27 марта, Троцкого арестовывают 1 апреля, 6 апреля президент Вильсон объявляет войну Германии, а 9 апреля Ленин прибывает в Россию; Троцкий появляется в Петербурге 18 мая; командующий американскими экспедиционными силами генерал Першинг отплывает в Европу 29 мая 1917 года. 3 марта Россия и Германия подписывают перемирие, после чего подготовленные и укомплектованные американские воинские соединения начинают волнами (по 330 тысяч человек ежемесячно) высаживаться в Европе (87). К ноябрю 1918 года их численность превысила 2 миллиона солдат и офицеров (88).


    Последние дни Америки: от республики к агрессивной империи


    В последней четверти 1916 года союзники стали нуждаться не только в американских поставках, но и в американских финансах.

    И наконец, в 1917 году произошло решающее событие — Британия, которая стояла на грани банкротства после первого натиска на центральный регион, начала постепенно передавать права верховного военного командования великой осадой более выносливому и более свежему — в военном и экономическом отношении — исполину, Соединённым Штатам Америки. Это было сделано с полным пониманием того, что Британия, как более опытный игрок, навсегда сохранит за собой исключительное право на участие в стратегическом руководстве осадой.

    Приняв на себя эту ответственность и отправив войска на европейский театр военных действий, Америка вполне сознательно взяла на себя обязанности имперской державы. То была знаменательная и зловещая передача эстафеты от одной англоязычной островной державы к другой. Это решение кардинальным образом изменило лицо Америки, а со временем и лицо всего мира в целом.

    Соединённые Штаты не были готовы взять на себя единоличную власть над морями, а следовательно, не могли допустить поражения Британии — притом что Америка ни в малейшей степени не доверяла Германии. Американская элита сплошь состояла из англофилов, а американское общество, ссудившее Британию миллионами долларов, смотрело на мир сквозь очки британской пропаганды: если бум инфляции и процветания, обусловленный огромными закупками Антантой военных материалов, обрушится из-за поражения союзников, то деньги. одолженные на Уолл-стрит, можно будет считать навсегда потерянными. Всё эти факторы требовали, чтобы США — под влиянием Британии — бросили вес своей имперской мощи на поля сражений в центральном регионе (89).

    Дни великой конфедерации свободных городов в свободном государстве, почтения к образованным виргинским джентльменам, примирения с природой и пионерского духа общин, то есть всех американских ценностей, в большой мере предоставленных старой Европой и целым светом этой обители мира и покоя, безвозвратно остались в прошлом. Старые принципы были беспощадно и без всяких сожалений отброшены. Преднамеренная и показная жадность к обладанию избытком времени и пространства, безответственная тяга к агрессивному тщеславию — поздним признакам Британской империи — были усвоены Америкой, куплены ею ценой её юности. Настроение в Соединенных Штатах разительно и быстро переменилось.

    В 1914 году 90 процентов американского народа было против вступления в войну (90); теперь же эта сдержанность уступила место неуёмной агрессивности: появились солдаты и восторженно встречавшая их толпа — вот что теперь нужно было Америке. Клубы позаботились о том, чтобы этот сдвиг в массовом сознании был скорым, и вызвать его можно было только одним орудием — страхом. Производство вооружений нарастало, а карательная экспедиция за океан готовилась на волне «народного страха перед внешней агрессией» (91). Пропитанная «духом партикуляризма:., и враждебностью противоборствующих политических группировок», Америка стала патриотичной (92). Теперь царил дух безусловной, горячей и простодушной любви «к своей стране», хотя это была не любовь, а заготовленный заранее призыв поражать «врага», где бы он ни находился и как бы ни прятался, любыми средствами и в любое время. Оказавшись на грёбне искусственно созданного коллективного помешательства, гражданин теперь видел себя и своих соотечественников жертвами заговоров, слухи о которых питали его доверчивость и воспитывали поклонение красно-бело-синему флагу «американской гордости» и «сияющему звёздами знамени» (93).

    Начиная с 1917 года публику кормили фантастическими измышлениями, подаваемыми в форме газетных новостей.

    Например, писали о том, что у немцев есть секретные орудийные батареи в США, готовые обстреливать Нью-Йорк и Вашингтон. Эти тревожные «новости» были инспирированы союзниками, начавшими фабриковать их в октябре 1914 года, и сообщения подобного рода начали фигурировать в разведывательных сводках, попадавших на стол президента… (94)

    Помимо заклинаний о совпадении геополитических интересов, культурном родстве и угрозе немецкой подводной войны, помимо гигантских займов странам Антанты, было ещё одно средство заманить США в войну и заставить их нести часть её бремени в осуществлении великой осады. Этим средством стала Палестина.

    Ведущие члены британского военного кабинета — премьер-министр Герберт Эсквит и военный министр граф Китченер не желали распылять наступательные силы на европейском театре ради военной авантюры на Среднем Востоке. Однако стойкие поборники имперского величия, воплощённые харизматической фигурой лорда Альфреда Милнера, бывшего колониального чиновника, сумели заставить коллективный олигархический разум изменить это решение, правда, иным способом (95).

    В ноябре 1915 года члены так называемого «Детского сада» (клуба Милнера, известного также под названием «Круглый стол») поделились своими соображениями со страниц газеты «Манчестер гардиан». Речь шла о том, что «будущее Британии как «морской империи» целиком зависит от Палестины, каковая должна стать буферным государством, населённым патриотично настроенным народом» (96). Действительно, Палестина была «ключевым недостающим звеном», соединявшим разъединенные части Британской империи в единый континуум, протянувшийся от Атлантического до Тихого океана (97).

    Если и поскольку Первая мировая война действительно представляла собой начало осады центрального региона, то группа Милнера решила, что будет вполне уместно воспользоваться представленной возможностью и вбить сразу два клина — по одному на каждом конце разделительной линии. Для этого Америка должна быть вовлечена в конфликт двояко — направить войска на евразийский север (против Германии) и развязать политическую кампанию своего сионистского лобби на средне-восточном юге (против арабов; см. карту на рис. 1). Несмотря на то что Эсквит и Китченер так далеко не смотрели, «Детский сад» отнюдь не был намерен упускать такую возможность.

    Рука Провидения не заставила себя ждать. 6 июня 1916 года судно, на котором Китченер направлялся в Россию, подорвалось на мине (98). Уличённый в закулисных махинациях глава либеральной партии Эсквит был вынужден уйти в отставку, и 7 декабря 1916 года премьер-министром стал Дэвид Ллойд-Джордж. Участники «Круглого стола» немедленно получили в правительстве несколько высоких постов, а «мастер ложи» Милнер стал главным стратегом военного кабинета. Вскоре после этого британские войска высадились на Среднем Востоке, выступив против турок.

    11 декабря 1917 года генерал сэр Эдмунд Алленби и его офицеры пешком вошли в Святой город Иерусалим через Яффские ворота (99).

    В августе 1918 года первый акт великой северо-западной осады приблизился к развязке. После того как было отражено последнее большое наступление генерала Людендорфа, начатое весной 1918 года, союзникам, при поддержке прибывших американских дивизий, удалось оттеснить потрёпанных испанкой немцев назад, к «линии Гинденбурга». Германия поняла, что не может больше держаться. Она капитулировала, и в ноябре было подписано перемирие.

    К августу 1918 года стало ясно, что Германия сделала всё возможное, но для победы этого оказалось мало. Блокада и высадка на континенте американских войск поставили германское руководство перед альтернативой: сдаться или ввергнуть страну в полный экономический и социальный хаос. Всё без исключения, во главе с аристократами из военного командования, выбрали капитуляцию… Оглядываясь назад и оценивая историю военных операций J 1ервой мировой войны, трудно отделаться от впечатления, что весь этот конфликт был большой осадной операцией, направленной против Германии (100).

    Десяти миллионов убитых оказалось недостаточно для того, чтобы сломить страну и сделать её сателлитом морских дёржав. Германия не была разбита на своей территории. Для того чтобы Германия пережила окончательный крах и потерпела поражение внутри своих границ — то есть для осуществления второго, заключительного акта северо-западной осады (то есть Второй мировой войны) — британские правящие круги посвятили следующие двадцать лет проведению двойственной политики по отношению к поверженному рейху политики, представлявшей собой смесь санкций и прямых зарубежных инвестиций. В действительности за лицевой стороной этой коварной политики пряталось намерение клубов восстановить военный и экономический потенциал Германии, а за это время выявить и идентифицировать «нужный» тип политического руководства, способного «использовать» возрождённый и восстановленный германский рейх к выгоде Британии. Коротко говоря, схема предусматривала вооружение вчерашнего врага и его вовлечение в следующий конфликт, который должен был создать (1) повод к окончательному уничтожению Германии и (2) возможность захвата геополитических позиций Германии. Этому сложному клубку провокаций, состряпанных для инкубации нацистского фюрера Адольфа Гитлера, этого уникального «барабанщика» неузнаваемой, превращённой в восточную деспотию Германии, посвящена остальная часть настоящего повествования.

    Часть 2


    Вебленово пророчество. От Советов до Версаля по пути русского братоубийства; 1919-1920 годы


    МЕФИСТОФЕЛЬ: Фауст, наберись мужества и уколи себя в руку. Свяжи свою душу с тем, чтобы однажды Великий Люцифер смог назвать её своей.

    ФАУСТ: Смотри, Мефистофель, из любви к тебе (колет себя в руку) я порезал руку и ценой моей собственной крови предаю свою душу великому Люциферу.

    МЕФИСТОФЕЛЬ: Но, Фауст, ты должен написать здесь, что это акт дарения.

    ФАУСТ: Да, я сделаю это. (Пишет.) Но, Мефистофель, моя кровь свернулась - я больше не могу писать.

    МЕФИСТОФЕЛЬ: Я принесу тебе огня, чтоб растворить её сей же час.

    ФАУСТ: Что может предвещать свернувшаяся кровь? Она не хочет, чтоб подписал я бумагу эту ? (Возвращается Мефистофель, неся жаровню с углями.)

    МЕФИСТОФЕЛЬ: Вот и огонь; пиши же, Фауст.


    Кристофер Марло. «Доктор Фауст», сцена V (58-91) (1)


    Невозможная революция

    Германия капитулировала в ноябре 1918 года, кайзер Вильгельм II отрёкся от престола, и империя взорвалась. Внутри расстроённого немецкого общества немедленно возникло, требуя «перемен», диффузное и насквозь пацифистское движение низших слоёв общества и его богемной фаланги — анархистов, интеллектуалов и деятелей искусства. Это движение было мгновенно подавлено хотя и ослабленной, но духовно оставшейся нетронутой милитаристской частью германской элиты при молчаливом одобрении обладавшего собственностью среднего класса. «Стальные люди» возглавляли и представляли собой вернувшиеся домой и подавившие возмущение германские армии. То были молодые и безжалостные солдаты и офицеры, выкованные и закалённые войной, соединившиеся с призрачными пока объединениями несгибаемых ветеранов в союз, благословлённый неизвестными доселе и поэтому безымянными божествами. Страна стала свидетельницей зарождения так называемой консервативной революции — движения, возникшего из неизмеримых глубин германского духа, опьянённого военным экстазом, но смертельно враждебного современному стяжательству, так же как и архаизму императорской власти и наследственной аристократии. Нацизм стал весьма специфическим ответвлением этого возрождения из бездны, представляя собой сложное переплетение ассоциации, партии и тайных орденов, — прославленным трубадуром этого возрождения стал писатель и ветеран войны Эрнст Юнгер. В конце 1919 года в один из таких орденов был принят и ефрейтор Гитлер. В это время союзники очищали Россию от последних остатков царизма, активно поддерживая нигилистическую диктатуру большевиков. Именно союзники позволили большевикам перекупить ядро старой николаевской армии и нанести поражение белым генералам в ходе кровавой Гражданской войны 1918-1922 годов. Одновременно в Версале англо-американцы заложили фундамент инкубатора, в котором они намеревались вывести будущего врага России: наложенные на Германию репарации всерьёз не затрагивали доходы привилегированных классов Германии, кроме того, союзники начали процесс реабилитации реакционных немецких кланов с тайным намерением выпестовать радикальную антибольшевистскую силу, каковую можно будет впоследствии бросить на штурм русского бастиона и уже окончательно уничтожить, повторив сокрушительную для Германии войну на два фронта. Единственным мыслителем той эпохи, который с провиденциальной ясностью и пониманием оценил происходящие трансформации, был американец Торстейн Веблен: изучив развитие событий в Германской империи, он предсказал дальнейший ход этого развития, и, что ещё более важно, он оказался единственным, кто обратил самое живое внимание на очевидно пробуждённую войной и прокатившуюся по всей Германии волну окрашенной своеобразной религиозностью страсти к разрушению. Ещё в 1915 году он в общих чертах предсказал появление на политичёской сцене исступлённого, произносящего зажигательные речи фюрера; более того, в 1920 году, когда стало ясно, что ратифицированный в Версале позорный мирный договор окажется не в силах создать условия, которые Веблен считал необходимыми для разоружения Германии и её превращения в послушного и кроткого партнёра англосаксонских государств, он предсказал, что через двадцать лет, то есть в 1941 году, начнётся смертельная, невиданная схватка между большевистской Россией и реакционной Германией. Это пророчество, приведённое в книге Дж. М. Кейнса, посвящённой парижскому мирному договору, является, вероятно, величайшим достижением политико-экономической мысли — свидетельством величайшего гения — и кричащим обвинением в ужасающем заговоре, составленном Британией в течение полугодовой мирной конференции, состоявшейся после окончания Первой мировой войны.

    В Германии никогда не было подлинной революции. Раздуваемый в литературе миф о расколе между левыми и правыми представляется явным преувеличением, хотя многие считают этот раскол главной причиной успеха Гитлера. Однако пропасть, разделявшая имущих от пролетарского класса, была скорее мнимой, нежели реальной: будущие столкновения между нацистскими коричневорубашечниками и красными отрядами коммунистической партии были скорее следствием иностранного вмешательства в германскую политику, чем результатом внутреннего антагонизма, разъедавшего немецкий порядок. Это утверждение я постараюсь доказать в главе 4. По этому поводу надо сказать, что, так же как и в большинстве стран «демократического» Запада, в имперской Германии было стабильное и относительно крепко спаянное общество, и какими бы ни были классовые противоречия и классовое неравенство, они никогда не находили отчётливого выражения в подлинно революционном движении. До Первой мировой войны в Германии ни у кого не было истинной воли к восстанию; не было её и после войны. В течение шести странных месяцев, прошедших от капитуляции в ноябре 1918-го, до провозглашения Веймарской республики в июне 1919 года, Германия горела в лихорадке, которая, как правило, сопровождает смену режима, — это был период относительно мягких протестов, протестов неорганизованных и вскоре искажённых вмешательством независимых интеллектуалов, частных военизированных отрядов, иностранными интригами и вскоре подавленными вернувшейся с фронта армией, утопившей в крови отдельные очаги вооружённых выступлений. Таким был промежуточный период существования немецких Советов, период, после окончания которого на политическую авансцену выступил Гитлер.

    Теперь мы перейдём к рассказу о германской революции, если её можно так назвать, — такой революции просто не могло быть — по тем причинам, которые ясно изложил Веблен после тщательного анализа природы европейского рабочего движения конца девятнадцатого века: на основании этих ранних наблюдений, каковые он соединил с внимательным изучением состояния обречённого рейха и позже оказался в состоянии в 1920 году выдать своё поразительное пророчество.

    К началу двадцатого века социалисты промышленно развитых стран Запада, за исключением немногочисленных закоснелых

    воинствующих ортодоксов, отказались от самой идеи «революции».

    Массы рабочего класса стали проявлять меньше недовольства по поводу жилищных условий и питания, которыми их обеспечивал правящий и господствующий класс: бесплатные квартиры стали несколько больше, а меню с каждым годом становилось разнообразнее. Воплощение принципа «хлеба и зрелищ» (еды и кинематографа) внесло свою ленту в успех тех мёр, какие предприняли капиталисты для укрощения недовольства масс.

    В Германии к 1912 году, когда SPD (Sozialistische Partei Deutschlands) — Социалистическая партия Германии, самая массовая и самая организованная из соцпартии мира, — стала ведущей политической силой в стране, набрав 34,8 процента голосов на всеобщих выборах 1912 года (2), приобретённое рабочими отвращение к ветрам перемен нашло своё концентрированное выражение в высказывании Августа Бебеля, этого немецкого социалистического Наполеона, который характеризовал революцию как «величайший тарарам» (der grosse Kladderatatsch) (3).

    Коротко говоря, рабочие муравьи немецкого муравейника не испытывали острого желания бунтовать, как не имели его их братья по классу во Франции и Британии, также не желавшие рубить сук, на котором сидели. Рабочие желали компромисса подобно членам экипажа китобойного судна, которые не заходят дальше споров с капитаном относительно своей доли.

    Но в принципе, по самой своей сути, всё социалисты были интернационалистами — братьями, невзирая на разделявшие их границы, — и пацифистами. Потом разразилась война, и великое космополитическое единство мирового сообщества социалистов, так называемый II Интернационал, который претендовал ни больше ни меньше как на Нобелевскую премию мира, разлетелся вдребезги под действием центробежных сил шовинистического угара (4).

    В августе 1914 года парламентская фракция SPD единодушно проголосовала за предоставление военных кредитов. В Англии и Франции пролетарии точно таким же образом дружно построились под знамёнами и изъявили готовность стрелять в своих братьев по ту сторону линии фронта. Кайзер прибегнул к весьма удачному риторическом)7 приёму, провозгласив, что отныне не признаёт никаких партий, за исключением немцев.

    «Это предательство!» — провозгласили немногочисленные вожди непримиримых левых, возложив на обуржуазившихся лидеров Социал-демократической партии Германии ответственность за отход от интернациональных и гуманистических идеалов партии. Революция, утверждали левые, была принесена в жертву компанией цеховых мастеров, превратившихся в обычных буржуа, чья роль состояла в трансформации силы рабочего класса в самодовольную подпорку капиталистической цитадели.

    И это обвинение было недалёко от истины. Более точно этот союз элиты и пролетариата, заключённый во имя патриотического предрассудка, можно назвать наивысшим достижением консерватизма. Правящий класс, возглавляемый германским императором, бюрократической и деловой элитой, объединёнными в рамках либерального государства и в большой мере «защищенных от экономических трудностей, господствующих во всех современных высокоорганизованных обществах», был (и до сих пор остаётся) по самой своей природе носителем стандартов таких видов социально незрелой (то есть варварской) деятельности, которая вызревает в скрытых от глаз недрах незаслуженной или наследственной праздности, — например, спорт, финансовые махинации и война (5).

    Люди, унижённые жалкой бедностью, и всё те, чья энергия целиком и полностью поглощается каждодневной борьбой за выживание, являются консерваторами, ибо не могут позволить себе усилия попытаться заглянуть в будущее дальше завтрашнего дня; точно так же консерваторами являются богатые и преуспевающие, так как у них нет повода для недовольства сложившимся положением (6).

    Загнанные в городские трущобы, где умы формируются изворотливостью и жестокостью, страдающие от лишении и духовной деградации, низшие слои общества быстро и легко приучаются пользоваться языком оскорбительного соперничества и дикой клановой жестокости.

    Юнкерам не понадобилось много времени, чтобы переодеть массы в Feldgrau, серую полевую военную форму рейха. Таким же выдающимся был их пыл, с каким стремились на фронт французы, британцы, американцы и японцы, — этот пыл был несколько меньше у славян, чья патриотическая готовность, не говоря уже о практической смётке, никогда не соответствовала страстям и наклонностям правящего класса того времени.

    Испытывающие на себе с самого рождения ужасы и насилия гетто представители низших слов населения Германии в дальнейшем подвергались «стерилизации» практикой профсоюзов, благодаря торгашескому духу которых, то есть исключительности членства, иначе говоря, «дефицитности мест» (7), у членов профсоюзов воспитывалось чувство привилегированности по отношению к другим рабочим, — из таких смышлёных «синих воротничков» всегда выходили «добрые» рядовые шовинистических армии.

    Такая длительная дрессура в условиях казарменной стимуляции инстинктов и профсоюзного крючкотворства превратила трудящегося в надёжный инструмент западной иерархии, а великие надежды революционеров в скорбное разочарование. В 1907 году Веблен писал:

    Та часть населения, которая была привержена социалистическим идеалам, тоже стала более патриотичной и лояльной, а вожди и люди, формировавшие мнения социалистов, тоже внесли свой вклад в рост шовинизма совместно с остальными группами немецкого народа… [Лидеры СДПГ] утверждают, что они, во-первых, стоят за национальное величие, а за уважение иностранцев — только во-вторых… В настоящее время социалисты исповедуют скорее идеи английского либерализма, нежели революционного марксизма (8).

    Если не считать нескольких вспышек, причинённых отдельными зарвавшимися анархистами, в Германии не было мятежного ядра, способного вырваться на поверхность и целиком пожрать империю. Конечно, СДПГ испытывала определённые трудности и во время войны претерпела глубокий раскол: в 1917 году группировка раскольников, так называемые независимые, отделились от партии и учредили НСДПГ (Независимую социал-демократическую парию Германии); и конечно же вспыхивали забастовки, нарушавшие слаженную работу социал-демократического электората на военных предприятиях рейха. Несомненно, в стране были и недовольные и несогласные. Но в целом, так же как невозделанное русское поле, заколдованный германский лес, по большей части населённый послушными рабочими, высокомерной буржуазией и слепыми аристократами, был территорией, весьма легко поддающейся управлению — как изнутри, так и извне. Человеческий материал был податлив, несмотря на общепризнанную приверженность страны к войне, каковая, впрочем, и сама по себе была чисто сомнамбулическим предприятием.

    29 сентября 1918 года стало решающим днём в осуществлении на германской почве сценария так называемой революции 1918-1919 годов (9).

    13 сентября Австрия издала предсмертный крик о помощи; два дня спустя фронт центрально-европейских держав рухнул: союзники прорвались на Балканы и принудили Болгарию к капитуляции. Б тот же день на западе союзники широким фронтом развернули наступление на линию Гинденбурга. Эта последняя укреплённая линия обороны немцев начала трещать по швам.

    В течение трёх лет Германией de facto управляли генералы; одного из них надо выделить особо. Это Эрих Людендорф. Именно он изобретал и воплощал в жизнь впечатляющие попытки вырвать Германию из кольца осады во время войны: Людендорф развязал неограниченную подводную войну, отправил Ленина в Россию, навязал большевикам «грабительский» мир и организовал последнее большое наступление весной 1918 года. Теперь, в последние минуты Второго рейха, он был готов на прощанье громко хлопнуть дверью, в очередной раз совершив нечто «колоссальное» (10).

    Поняв, что рейх находится в смертельной опасности, Людендорф сделал реальностью абсолютно немыслимую вещь — приказом учредил в Германии парламентскую демократию и ввёл социалистов в правительство. Проводя это неслыханное мероприятие, он поспешил проинформировать кайзера и кабинет, что дни рейха сочтены и что следует немедленно заключать перемирие с союзниками. «Значит, всё три года нам бессовестно лгали!» — взвыли министры. Сам император отнёсся к этой идее довольно скептически, хотя никто не собирался лелеять сентиментальную ностальгию по утраченным мечтам, и уж меньше всех Людендорф, который одним выстрелом ухитрился поразить сразу три цели: (1) умиротворить народ и общество внутри страны и успокоить союзников фасадом парламентаризма перед началом мирных переговоров; (2) повесить социалистам на шею позор поражения.(«отравленный дар» руководства), и, самое важное, (3) спасти армию.

    5 октября изумлённая германская публика узнала, что отныне у неё есть парламентская демократия во главе с либерально настроенным принцем Максом Баденским и что самым первым действием нового правительства стало экстренное обращение к американскому президенту с предложением мира и прекращения огня.

    8 января 1918 года президент Вильсон уже разработал предварительную и не слишком чёткую платформу нового мироустройства, так называемые «четырнадцать пнктов», основанных на прозрачности дипломатии, свободной торговле и мореплавании и самоопределении.

    За время с 3 по 23 октября Вильсон по телеграфу направил ведомству германского канцлера три ноты, в которых потребовал, чтобы рейх (1) вывел войска с оккупированных территорий; (2) прекратил подводную войну и (3) принудил кайзера к отречению. Внезапно произошла следующая неожиданность: 25 октября генерал Людендорф, основываясь на путаной информации с фронтов, отменил всё свои решения; он принялся настойчиво убеждать кайзера прервать переговоры с Вильсоном и возобновить сражение. Вильгельм и Германия были сыты генералом по горло — его сместили и назначили вместо него генерала Тренера, тыловика из министерства обороны. В самом основании рейха разверзлась зияющая трещина.

    С этого момента на Германию посыпались беды, одна страшнеё другой.

    На верфи Шиллинга близ Вильгелмсхафена, группа морских офицеров, отказавшись подчиниться новым правительственным распоряжениям, решила направить в море немецкую флотилию, которая всю войну, ржавея в ничегонеделании, простояла на якоре, и совершить безрассудное по дерзости нападения на заклятого врага — королёвский флот; короче говоря, офицеры подняли мятеж.

    30 октября 1918 года экипажи «Тюрингии» и «Гельголанда» взбунтовались против своих мятежных офицеров, потребовав, ни больше ни меньше, изъявления верности военных моряков новому правительству. Неповиновение матросов сделало вылазку невозможной. Пока нарушившие приказ (непосредственных начальников), но оставшиеся верными закону моряки сидели в карцере, их товарищи из Третьей эскадры устроили в Киле манифестацию, протестуя против этого наказания. На разгон манифестации послали лейтенанта но фамилии Штейнхойзер; столкнувшись с отказом подчиниться приказу разойтись, он приказал своему отряду открыть огонь по манифестантам — двадцать девять моряков были убиты. Но прежде чем остальные рассеялись, один из матросов, отбежав в сторону, выхватил пистолет, прицелился и убил Штейнхойзера. 3 ноября 1918 года в Германии началась революция.

    Утром в понедельник, 4 ноября, моряки избрали солдатские Советы*,


    * Так называемые Rate (ед. число Rat), немецкий эквивалент русского слова «Советы».


    разоружили своих офицеров, вооружились сами и подняли на кораблях красные флаги. Моряки гарнизона заявили о своей солидарности с этим движением, а докеры объявили всеобщую забастовку.

    Начиная с третьего дня морякам не надо было прилагать никаких усилий для того, чтобы поддерживать революцию; она распространялась теперь сама, бушуя как лесной пожар. Словно по молчаливому соглашению, цепь событий всюду была одинаковой: гарнизон выбирал солдатские Советы, рабочие выбирали рабочие Советы, военные власти капитулировали — либо сдавались, либо бежали; гражданские власти проявляли смирение и трусость, признавая верховенство рабочих и солдатских Советов (11).

    После того как офицерская каста, которой Германия вверила управление государством ещё до начала войны, с отставкой Людендорфа в мгновение ока утратила своё господствующее положение, страна — на какое-то время — оказалась в руках армейских и рабочих низов, которым ничего не оставалось, как создать в неуправляемой массе импровизированное подобие административной системы, таковая неизбежно принимала форму «совета» — форму спонтанной, почти анархической жизни народа, ревностно желавшего самоуправления; нервные узлы этого самоуправления питали связующие звенья общественного тела:

    сельское хозяйство и ремесленничество.

    Они были «дикими» — хаотичными и едва ли представительными — советы, свидетелем которых стала Германия тех дней; они явились раскрепощёнными внезапностью восстания и непреоборимым упорством низших слов общества, которые, платя за годы возмутительных притеснений, жадно искали способа ликвидировать старые несправедливости и заявить свои права на власть.

    Аристократы моментально попрятались но подвалам своих поместий, а буржуа бросали опасливые взгляды из-за занавесок кон своих домов. Фон Бюлов, бывший канцлером в то время, когда рейх переживал свой апогей, тоже смотрел на происходящее:

    В Берлине 9 ноября я наблюдал революцию… Она оказалась похожей на старую ведьму — беззубую и плешивую… Никогда в жизни я не видел ничего более отвратительного и отталкивающего, более вульгарного, чем эти нестройные ряды танков и грузовиков, набитых пьяными матросами и дезертирами… Мне редко приходилось созерцать что-либо более тошнотворное, более противное и низменное, чем зрелище этих недозрелых чурбанов, украшенных красными нарукавными повязками — символами социал-демократии. Я видел, как они группами по несколько человек, крадучись, подходили к офицерам с железными крестами или орденами Pour 1е merite на груди, хватали их под руки и срывали эполеты… [Цитата из Наполеона] Avec un bataillon on baleyerait toute cette canaille*.


    * С одним батальоном можно легко разогнать весь этот сброд (фр.).


    Менее чем через две недели в Германии насчитывалось уже 15 тысяч таких советов: они отличались простой иерархической структурой; во главе этой структуры находилось исполнительное правление в составе шести человек — Совет народных комиссаров, возглавляемый лидером SPD Фридрихом Эбертом. Поскольку всё решения принимались солидным большинством отнюдь не революционно настроенных социалистов, то и восстание — по крайней мере на первых порах — было относительно мирным. Судьба «революции» целиком и полностью находилась в руках СДПГ

    «Беспорядки» не могли продолжаться долго. Но боль ноябрьского раскола 1918 года была непритворной: её не могли уменьшить тёмные заговоры и агитация большевиков, чьи сторонники сгруппировались в так называемую спартаковскую лигу, представлявшую, впрочем, ничтожную часть движения. Но тем не менее повстанцы-социалисты, большая часть которых рекрутировалась из пролетариата, интеллигенции среднего класса и унтер-офицеров (13), не извлекли никакой выгоды из той воодушевляющей передышки от юнкерской барщины. Так же как и его собрат в совете Санкт-Петербурга в 1905 году, простой человек германской Raterepublik (Советской республики) в 1918 году покорно просил благодетельного управления сверху.

    Мятежный дух не мог длиться долго, потому что рабочий контроль уступал руководящей роли солдат и сводился к нулю, а те, у кого были ключи от финансовых сетей, очевидно, уклонились от участия в этом судорожном деревенском балагане, разыгравшемся к тому же под весьма неприветливым нёбом. Прежде чем тучи успели сгуститься до такой степени, чтобы разразилась нешуточная гроза, на Вильгельмштрассе было совершено двойное предательство: аристократия в лице армии и чиновничества согласилась выбросить за борт кайзера, если социалисты — во имя сохранения «порядка» — тотчас же испепелят «революцию», то есть совершат предательство, пролив кровь своих же братьев.

    Немецкая революция столкнулась с невежественным народом и чиновничеством, являвшим образчик бюрократического мещанства. Народ с пеной у рта ратовал за социализм, но не имел ни малейшего понятия о том, каким должен быть этот социализм. Люди знали своих угнетателей; люди отчётливо знали, чего они не хотели, но не имели отчётливого представления о том, чего они, наоборот, хотели. Социал-демократические и профсоюзные лидеры были повязаны кровью и дружбой с монархией и капиталистическим классом, имея с ними общие грехи. Они были удовлетворены буржуазным уровнем своей жизни; они не верили в доктрины, которые провозглашали, они не верили людям, которые полагались на них… Они ненавидели революцию. Эберт нашёл в себе мужество заявить об этом прямо (14).

    9 ноября, хотя растерянный кайзер ещё противился расставанию с троном, канцлер Макс Баденский уже опубликовал, можно сказать, лживое сообщение об отречении Вильгельма. Император какое-то время колебался, потом пришёл в ярость, сёл в поезд и уехал в Голландию, откуда только спустя три недели прислал по почте официальное отречение от престола и исчез из дальнейших исторических хроник. Сразу же после отъезда кайзера, утомившись начинающейся новой интригой, принц Макс умыл руки, назначив — противозаконно, ибо это была прерогатива ещё не отрёкшегося императора — социалиста Фрица Эберта рейхсканцлером, и бежал в своё имение на берегу Констанцского озёра, канув, подобно кайзеру, в Лёту политического небытия.

    Как раз в это время, не зная, что он, собственно, представляет — республику или империю, Матиас Эрцбергер, неутомимый и печально известный политический деятель из Вюртемберга, был послан — в сопровождении двух офицеров и немецкого посла в Болгарии графа Обендорфа — в качестве представителя германского правительства на комиссию по перемирию в Компьенский лес*,


    * В пятидесяти милях к северу от Парижа.


    для того чтобы официально предложить союзникам принять капитуляцию Германии. Посредник, ведший переговоры с Эрцбергером, маршал Фош, начал перечислять немецким представителям требования, которые скорее можно было назвать приказом, нежели условиями перемирия: эвакуация войск из района военных действий; передача союзникам портов, военных материалов, военного снаряжения и оборудования, возврат пленных (без взаимного обмена пленными), сдача тоннажа судов и транспортных средств и аннулирование Брестского мира с Советами. Генерал Гинденбург телеграфировал Эрцбергеру, что перемирие надо подписать любой ценой, чтобы избежать удушения блокадой. Виртуозный дипломат Эрцбергер сумел выторговать у Фоша уступки по объему оружия, которое предстояло сдать, и по срокам вывода войск с занятых территорий. 11 ноября 1918 года немцы поставили свои подписи под документом о перемирии. На следующий день, по возвращении Эрцбергера в Германию, Гинденбург и Тренер поздравили его с успешным завершением нелёгкой миссии (15). Формально под Первой мировой войной . была подведена чёрта.

    Новость о перемирии дошла до Гитлера, когда он выздоравливал в одном из военных госпиталей Померании от времённой слепоты. После четырёх лет непрерывной службы на Западном фронте — Гитлер был связным и исползал на брюхе ничейную землю вдоль и поперёк — он в самом конце войны был во Фландрии накрыт ослепляющим облаком горчичного газа. Узнав от госпитального капеллана о капитуляции, подписанной Эрцбергером, Гитлер пришёл в отчаяние, которое позже описал так:

    Мои глаза снова заволокло черной пеленой; едва ли не ощупью я добрался до своей палаты и рухнул на койку, зарывшись лицом в подушку и накрыв одеялом пылавшую голову… Значит, всё было напрасно. Напрасны были жертвы и лишения; напрасны были голод и жажда нескончаемых военных месяцев… напрасной была гибель двух миллионов человек… Последовали ужасные дни и ещё худшие ночи — я понял, что всё погибло безвозвратно. Только глупцы, лжецы и преступники могли питать надежду на милость врага. В эти ночи во мне родилась и окрепла ненависть, ненависть к тем, кто нёс ответственность за это злодеяние (16).

    Теперь Фрицу Эберту, новому канцлеру-социалисту, предстояло выполнить свою часть сделки, заключённой с Тренером и армией: надо было усмирить миротворческое движение и повести его участников, как ни о чем не подозревающих баранов, на бойню. Тем временем импровизированные советы развернули бурную деятельность, явно недооценивая силу реакции: первый же первый национальный съезд рабочих и солдатских советов решил заняться реформой армии: отныне верховное командование могло осуществляться только народными комиссарами, дисциплинарная власть переходила к советам, знаки различия упразднялись, а командиры теперь должны были назначаться с одобрения большинства солдат.

    Генералы больше не желали терпеть этот цирк. Эберту и его сподвижникам нужен был лишь повод, для того чтобы разогнать этот балаган. В канун Рождества 1918 года этот повод был найден: последовало ложное обвинение в адрес преторианской гвардии революции — народной морской дивизии — разношёрстного и плохо управляемого конгломерата неплохо, впрочем, вооруженных рабочих. Их обвинили в насильственных престыениях, нечестной игре и в подрывной деятельности и естественно перестали платить им жалованье. Между социалистическими лидерами и матросами возник серьёзный, чреватый насилием конфликт. После того как Эберт отказался принять командира дивизии, она заняла здание рейхсканцелярии. Генералы получили давно ожидаемый повод вмешаться и применить военную силу. Одним из высших военных чинов, помимо Тренера, обещавших оказать Эберту немедленную поддержку, был генерал Курт фон Шлейхер, державшийся до тех пор в тени деятель, который отныне и до прихода нацистов к власти становится активным участником мучительно хромавшей немецкой политики; против своей воли воплотив в себе несчастную судьбу Германии, именно Шлейхер стал последним канцлером Веймарской республики*.


    * См. главу 4.


    В первом столкновении между регулярными войсками и красными последние были спасены от неминуемого разгрома решительной народной поддержкой — люди вышли на улицы помешав солдатам рейхсвера нанести удар по революционным матросам и рабочим. Повстанцы продержались день и получили свою плату; число погибших не установлено.

    Но то была лишь прелюдия к жесточайшим репрессиям, которым было суждено обрушиться на германскую столицу и которые решили судьбу революции в течение одной недели — с 5 по 12 января 1919 года.

    30 декабря 1918 года, в ходе дальнейшего дробления германского левого движения, из отпочковавшихся в 1917 году от СДПГ «независимых» возникло ядро радикальной партии — КПГ (KPD**),


    ** Kommunistische Part с i Dcutschlands.


     Коммунистическая партия Германии, которая с самого начала строилась не по образу и подобию диктаторской большевистской партии ленинского типа. Карл Либкнехт и Роза Люксембург, написавшие манифест партии, стали её идолами (17). До самого конца парламентского правления в Германии, то есть до 1933 года, коммунисты упорно боролись со своей материнской партией, СДПГ, называя её продажной девкой капиталистического класса. Последовательно направляемая в своей деятельности из России, КПГ, проводя промосковскую политику, окончательно оторвалась от реальности, а своей фракционной борьбой навлекла на себя подозрения в том, что была скорее орудием дестабилизации обстановки, нежели органом пролетарского представительства в парламенте. КПГ не играла заметной роли в событиях 1919 года.

    В январе правительство наконец начало действовать: Эберт назначил своего сподвижника, социалиста Носке, командующим элитными ударными отрядами, давно вернувшимися с фронта, разрозненными группами вечных ландскнехтов, не изъявлявших никакого желания складывать оружие, — так называемым добровольческим корпусом. Для социал-демократического «народного» трибуна командование такого рода людьми было достаточно тревожным назначением, но Носке лишь пожимал плечами. «Меня оно совершенно не беспокоит, — говорил он.— Должен же кто-то стать кровавой собакой».

    Внутренний фронт кишел теперь разбойничавшими призраками Тридцатилетней войны и возродившимися кланами тацитовской Germaniae — разношёрстными бандами небритых убийц, членами единого тела, беспрекословно исполняющего приказы своего бесстрашного командира, готовыми захватить и взять под контроль крупные города. «Principes pro victoria pugnant, comites pro principe (Командиры сражаются за победу, подчинённые — за командира)» (18). Имена многих из таких наводивших ужас командиров были кровью вписаны в хроники контрреволюции: Эрхард (Консул), фон Эпп, Рейнгардт, фон Стефани, Меркер, Пабст…

    Добровольческий корпус, сколоченный на скорую руку в конце войны и насчитывавший в 1919 году около 400 тысяч человек, был, словно свора собак, натравлен на охваченные беспорядками германские города, руководимые советами. Так называемые белые (то есть контрреволюционеры) подавили революцию с беспощадной жестокостью. В Берлине в ночь на 15 января были зверски избиты прикладами и убиты выстрелами в голову Карл Либкнехт и Роза Люксембург; они не принимали участия в «революции», но с их разоблачительными статьями, которые регулярно печатались в органе КПГ «Die rote Fahne» («Красное знамя») и раскрывали зловещий сговор между Эбертом и квартирмейстером генерального штаба Тренером, надо было немедленно покончить. Это убийство было на руку и Москве, желавшей «взять под контроль [новообразованную коммунистическую] партию» (19) и очистить её от независимых руководителей.

    То была новая порода людей, «стройных, поджарых… выкованных из стали», которые, пылая жаждой мести, маршировали с фронта (20). Это были не безутешные монархисты и не нищие пролетарии, коим было не к чему возвращаться, — в отличие от всех них, эти Geachteten, отверженные стервятники, бывшие некогда частью образованной немецкой буржуазии, пали жертвой совершенно иных чувств. Было такое впечатление, что распад германского аристократизма, распятого в Компьене в ноябре 1918 года, выпустил на волю более древних богов из неизмеримых глубин германской идеи.

    Всё они искали чего-то совершенно иного… Пока они не услышали заветного пароля. Они предчувствовали произнесение его; им самим было суждено его выговорить, стыдясь его звучания, с немым страхом вывернуть его наизнанку, и хотя они до поры избегали этого слова в своих дискуссиях, они всегда чувствовали, что оно витает над их головами. Изуродованное эпохой, таинственное, чарующее, ощущаемое интуитивно, но непризнаваемое вслух, возлюбленное, но неподчинившее, это слово излучало таинственную силу из глубин непроницаемого мрака. Это слово было: Германия (21).

    Война, «закалка стали» и разрыв с имперской ложью и претенциозностью вильгельмовской эпохи пробудили во многих ветеранах понимание острой необходимости созидания нового порядка. Они были убеждены, что следует навсегда покончить с прусским унижением остальной Германии, но одновременно интеллектуальные сливки Добровольческого корпуса, стыдившиеся своего мелкобуржуазного происхождения, высоко ценя интеллектуальные традиции своего класса, ненавидели его за мещанство и филистерскую мораль. В ходе бесчисленных карательных рейдов по трущобам крупных городов белые бригады Добровольческого корпуса наблюдали пролетариев, скученных в тёмных жилищах на жалких лежанках, испытывали смешанное чувство расслабляющей жалости и мгновенно возникавшего отвращения. Страна была расколота; но им был чужд гуманизм гетто.

    Мы вошли в пригород. Вокруг стояли тихие уютные дома, увитые плющом, откуда нас весело приветствовали и бросали нам цветы. Многие горожане выходили на улицы, приветственно махали нам руками, а во многих окнах были даже вывешены флаги. Но что пряталось за теми закрытыми ставнями, за равнодушными оконными стёклами, под которыми проходили мы — измученные, утомлённые, но полные решимости и заслужившие, как нам казалось, наш высокий жребий. Здесь, в пригороде, жизнь текла по-другому и пребывала на ином уровне; напряженный пульс её выдавал изощрённость и изысканность, резко выделявшиеся на фоне наших грубых солдатских сапог и грязных рук. Наша алчность не простиралась на эти дома, но они скрывали — и мы знали это — плоды культуры, принадлежавшей начавшемуся столетию, которое безмятежно шло своим чередом. Этот мир был буржуазен, его идеи были насквозь буржуазны — светское обучение, личная свобода, гордость за своё дело, живость и энергия духа, — всё это теперь было подставлено под удар озверевших масс, и мы выступили на защиту этого мира, ибо он был незаменим… Именно мы, сражаясь под старыми знаменами, спасли отечество от хаоса. Пусть простит нас Бог, ведь мы погрешили против духа. Мы хотели спасти граждан, но спасали и сохраняли буржуазию.

    Однажды даже я вошёл в пролетарскую казарму. Моим глазам открылось зрелище крохотной, не более десяти квадратных футов комнаты, уставленной кроватями. В этой тесноте спали семь человек — мужчин, женщин и детей. Две женщины лежали в кровати с детьми. Когда мы вошли, одна из женщин сдавленно засмеялась, и тогда те, кто топтались у входа, хлынули в комнату. К женщинам подошёл унтер-офицер; она стремительно отбросила одеяло, задрала рубашку и, повернувшись к нему белыми ягодицами, издала громкий неприличный звук. Мы отпрянули, в то время как остальные обитатели комнаты буквально сложились пополам от грубого хохота, они хлопали себя по ляжкам и давились от смеха. Смеялись даже дети; они вместе с женщинами кричали нам: «Свиньи!,»; теперь вся комната была полна хохочущими телами. Мы медленно отступили и продолжали пятиться, пока снова не оказались в коридоре (22).

    Воспользовавшись апатией среднего класса, новоявленные ландскнехты усмирили низший класс и утонили в крови скоротечную вспышку гражданской войны, которую — совершенно парадоксальным образом — социал-демократы вели против своих детей — рабочего класса — с помощью белогвардейских контрреволюционных бригад (23).

    В Мюнхене тем временем произошло ещё одно выходящее из ряда вон событие. 7 ноября 1918 года, ещё до того, как Эрцбергер подписал перемирие, на Терезиенвизе собралась стопятидесятитысячная толпа мужчин, женщин и детей, ведомая слепым крестьянином по фамилии Гандорфер, и провозгласила вождём Баварской республики Курта Эйснера, бывшего берлинского драматурга еврейского происхождения, бывшего в своё время радикальным деятелем независимой СДПГ.

    В своих пылких речах, обращённых к толпам солдат и гражданского населения, Эйснер страстно говорил о «диктатуре свободных людей», обрушиваясь на ядовитую алхимическую химеру либерализма. «Как могут сочетаться между собой, — гремел он с трибун, — братская любовь и жажда наживы? Это то же самоё, что добавить ртуть к свинцу… Какой вздор!» (24) Едва ли являясь представителем южнонемецкого духа, Эйснер был скорее «одним из тех химерических гибридных персонажей, коих в изобилии порождают времена хаоса, призрак, вызванный из недр сатанинского политического шабаша, дабы предать анафеме труп Второго рейха» (25).

    Желая манипулировать страстными утопистами, этими новыми милленариями, этими новыми мюнхенскими апостолами радикализма в их стремлении очистить имперское прошлое Германии, вытравить его их коллективной памяти, администрация США предложила Эйснеру участвовать в избирательной кампании, которая должна была — посредством обнародования секретных государственных документов — вылиться в полное и безоговорочное признание ответственности Германии за развязывание войны. Эйснер подчинился, опубликовав должным образом отредактированные — для усиления их зловещей тенденциозности — фрагменты документов, извлечённых из архивов баварского министерства иностранных дел.

    Вероятно, Эйснером двигали самые лучшие побуждения, но de facto это угодничество перед американцами привело лишь к взрыву возмущения в массах, настроенных, несмотря ни па что, патриотично. Произошло отчуждение Эйснера от избирателей.

    Тем не менее бунт Мюнхенского совета продолжался. В конце ноября под лозунгом «Los von Berlin!» («Прочь из Берлина!») Баварская республика разорвала отношения с берлинским министерством иностранных дел.

    Средний класс начал проявлять растущее беспокойство; опасались белого террора. Выборы в Баварии прошли 15 января 1919 года. Во всех 32 округах, где баллотировался Эйснер, он потерпел сокрушительное поражение — его маргинальная бахромчатая партия собрала менее двух процентов голосов. На политической карьере можно было ставить крест.

    21 февраля, когда Эйснер, мысленно репетируя свою прощальную речь, направлялся в ландтаг*,


    * Здание земельного парламента.


    граф Антон фон Арко-Валлей, молодой человек двадцати четырёх лет, разрядил в него свой револьвер. Эйснер, поражённый несколькими пулями в голову, бездыханный рухнул в лужу крови. Телохранитель Эйснера оглушил Арко-Валлея дубинкой, после чего преступника сдали властям. В ходе расследования граф признался, что совершил преступление для того, чтобы доказать своё право быть принятым в секретную ложу, в так называемое общество Туле, куда графа не приняли из-за его расовой неполноценности — мать молодого Арко была еврейкой. Ещё один полезный идиот? Это вполне вероятно.

    Возможно, тулисты, вдохновив Арко на «подвиг», рассчитывали на последующий захват совета красными (большевиками), что дало бы им повод совершить белый переворот, для которого в таком случае было бы готово, так сказать, логическое объяснение и тыловое обеспечение (26).

    11осле убийства Центральный комитет Мюнхенского совета ввёл комендантский час и объявил в Баварии всеобщую забастовку. В марте наследство Эйснера оспаривали две враждующие группировки: социалисты, руководимые местным лидером Гофманом, и анархо-коммунистические революционеры. В течение пятидневной интерлюдии — с 7 апреля (дня провозглашения первой мюнхенской Raterepublik) по 12 апреля 1919 года, — когда кабинет Гофмана, не выдержав натиска объединившихся революционеров, переехал в близлежащий город Бамберг, анархистские арлекины принялись с большой помпой изгонять скуку из заново провозглашённого Баварского Совета. Наивысшими достижениями этого балаганного представления стало введённое на государственном уровне обязательное знание поэзии Уолта Уитмена всеми школьниками старше десяти лет, отмена преподавания в школах истории и выпуск специальных денежных купюр с указанием истечения срока действия (27).

    В результате последовательности до сих пор неизвестных маневров и манипуляций триумвират русских социалистов-революционеров*


    Одна из соперничавших революционных фракций, которая в принципе — в отличие от большевиков — отстаивала интересы крестьянства, но в конечном итоге до того, как была уничтожена Лениным и его соратниками, стала гнездом начинающих политических убийц.


     — Лёвина, Лёвине и Аксельрода, которые действовали, как полагают, не имея на это мандата из Москвы (28), — вытеснил местных мятежников и сумел утвердиться во главе движения, которому было суждено стать вторым и последним опытом умиротворения в Мюнхене. Этот опыт начался 12 апреля 1919 года. Анархисты быстро и бесследно исчезли с политичёской сцены, а трое «русских», как стали впоследствии называть этих революционных агентов, установили с помощью местной Красной Армии режим террора и безудержного распутства.

    «…Слава тем, от кого отвернулась удача…» (Уолт Уитмен) (29)


    Этой власти было суждено продержаться всего пару недель, так как белогвардейцы Носке, загодя вызванные бежавшим во Франконию правительством Гофмана, были уже готовы окружить Мюнхен. В последней склоке, до того как белогвардейский гнев обрушился на баварскую столицу, Лёвин и Лёвине были — как «еврейские подстрекатели рабочих масс» — изгнаны со съезда Советов, хотя связи их с Красной Армией остались достаточно прочными.

    Полные решимости остановить поток антисемитских подстрекательств, каковые, как они верно полагали, обращают против них народное недовольство, «русские» распорядились ликвидировать «общество Туле», чьё авторство и распространение неиссякаемого потока антиеврейских памфлетов было установлено без труда (30). Двести членов общества были объявлены в розыск; в конце апреля семеро из них — мужчины и женщины, выходцы из весьма высокопоставленных семейств — были арестованы и помещены в гимназии. До того как белые вошли в город, их поставили к стенке и расстреляли — так они стали мучениками Туле.

    Расправа белых с красной анархией и её безумными русскими организаторами была куда более кровавой, чем в Берлине. Среди белых «освободителей» Мюнхена особо отличились капитан Эрнст Рем, начальник тыла в бригаде фон Эппа и ветеран войны, тулист Рудольф Гесс, незадолго до этого вступивший в регенсбургский Добровольческий корпус.

    В мае порядок в Баварии был восстановлен.


    Вступление Гитлера в материнскую ложу


    Такой была ситуация, когда Гитлер, как выздоравливающий солдат, вернулся в Мюнхен в декабре 1918 года. Полагают, что его первые шаги на политическом поприще — поручение распространять «просветительские» материалы в войсках — были сделаны в революционной администрации Совета рабочих и солдатских депутатов (в феврале — марте 1919 года) под руководством социалистов.

    Фюрер неохотно высказывался об этой главе своей жизни*.


    * Действительно, сведения о раннем периоде деятельности Гитлера чреваты для него обвинениями — пусть даже и пустяковыми, если принять во внимание полный список гитлеровских грехов, — в непоследовательности и оппортунизме. Правда, эта непоследовательность является скорее мнимой, нежели реальной: так, например, Гитлер был последовательным противником монархии, так же как и Geachteten, что всегда оставалось его отличительной чертой; он всегда тяготел к корпоративной экономике — то были две черты, которыми одинаково отличались как левые, так и правые. То удивительное отступничество в эволюции Гитлера как политика только укрепляет уверенность в том, что в 1919 году Гитлер был в куда большей степени творением, чем творцом; он был учеником, ищущим наставника, но не наоборот.


    Выписавшись из госпиталя, Гитлер не стал вступать в Добровольческий корпус, чтобы драться с левыми радикалами; не стал он и участником кровавых уличных боёв весной 1919 года (31). С тех самых пор ветераны нацистской партии постоянно задавались вопросом: «Какого чёрта делал Адольф в Мюнхене в марте — апреле 1919 года?» (32)

    Гитлер в это время ждал своей огранки.

    Когда в мае в армии снова была восстановлена железная дисциплина, Гитлер познакомился с программой антибольшевистской пропаганды, выдвинутой капитаном Майром, который после разгрома и ликвидации Красной Армии искал способных прозелитов, служивших в армии. Майр стал первой политической «повитухой» Гитлера.

    После того как Гитлер некоторое время посещал Мюнхенский университет, слушая там курсы политики и экономики (последнюю читал Готфрид Федер, инженер по профессии), он спустя короткое время открыл в себе незаурядный ораторский талант. В августе ему — в должности Bildungsoffizier (офицера-инструктора) — поручают читать тенденциозно составленные пропагандистские лекции. Он с энтузиазмом взялся за эту задачу и в скором времени привлёк на свою сторону множество солдат и слушателей, признавших его самым талантливым из пропагандистов Майра.

    Ранней осенью Гитлеру была поручена роль информатора. Он должен был собирать сведения о нескольких из новых политических объединений, которые в то время политической неразберихи росли словно грибы после дождя.

    В пятницу 12 сентября 1919 года его отправили на митинг Германской рабочей партии (Deutsche Arbeiterpartei, DAP). Когда он вошёл в жалкую таверну, где сидело немногочисленное сборище апатичных завсегдатаев, Готфрид Федер как раз произносил тираду о ростовщичестве, не раз уже им слышанную. Когда он уже собирался уходить, слово взял профессор Бауман, который начал разглагольствовать о сепаратизме. Действительно, в то время Франция интриговала на этом поприще, стараясь подкупом склонить на свою сторону местных деятелей и побудить их к отделению от общего немецкого отечества, чем могла быть создана буферная зона между Германией и Францией.

    Внезапно Гитлер бросился к трибуне и своим пылким националистическим красноречием вынудил Баумана покинуть зал. Антон Дрекслер, железнодорожный слесарь и председатель партии, не стал скрывать своей радости по поводу такой риторической виртуозности; он вручил Гитлеру памфлет собственного сочинения и пригласил его обязательно вернуться. Сразу же после того, как Гитлер ушёл, Дрекслер сказал своим сподвижникам: «У него есть дух, его можно использовать» (33).

    Спустя несколько дней Гитлер по почте получил добровольно предоставленный членский билет DAP с номером 555. Он вернулся.

    16 октября 1919 года, в переполненном зале одного из самых больших пивных заведений Мюнхена, в «Хофбройкеллере» (35), где проводили первое крупное публичное мероприятие партии Дрекслера, Гитлер произнёс страстную обличительную речь перед аудиторией в 111 человек, в которой находились молодой студент-социолог из Прибалтики Альфред Розенберг и его наставник Дитрих Эккарт.

    Хлебнув пива, эти двое, которые всё последнее время тщетно искали в Баварии подходящего «барабанщика», хлопнули друг друга по плечу и обменялись взглядами, полными приятного потрясения: «Он пришёл» (36).

    В каждом поколении случаются духовные эпидемии, распространяющиеся с быстротой молнии… поражая души живущих ради какой-то скрытой от нас цели и вызывая появление своего рода миража, принимающего характерную для данного места форму, которая, вероятно, жила в недрах общества в течение сотен лёт, томясь в ожидании подходящей физической оболочки… Точно так же никто не может различить ноту, издаваемую камертоном до тех пор, пока он не коснётся деревянного резонатора, который и заставит его зазвучать. Возможно, здесь мы имеем дело с духовным ростом, до поры неосознаваемым, со структурой, кристаллизующейся из бесформенного хаоса, повинуясь неизменному закону (37).

    Какое-то время Гитлер служил двум господам, будучи одновременно армейским информатором и партийным оратором. С 31 марта, когда он уволился из армии, Гитлер целиком посвятил себя политической деятельности.

    По распоряжению оккультиста фон Зеботтендорфа спортивный журналист Карл Харрер совместно с Антоном Дрекслером основали в октябре 1918 года Политический рабочий кружок, который должен был стать политическим лицом общества Туле.

    В августе 1918 года Зеботтендорф — на правах филиала — включил «Thule Gesellschaft» в «много более важное секретное общество, известное под названием Germanenorden — «Германский орден» (38), каковой был основан ещё в 1912-м. О его роли и месте в контрреволюционном движении в Мюнхене было упомянуто выше.

    Окончательно поставленная цель — «переход масс на сторону правых националистов» — была достигнута созданием в 1919 году Германской рабочей партии (DAP), полноценной политической единицы со всеми внешними атрибутами таковой (39). От «Германского ордена» общество Туле унаследовало эмблему в виде свастики (40), орла и кинжала, а также расовое самосознание, достигавшее степени маниакальной навязчивости и требовавшее от участников движения безупречно чистой крови.

    Hakenkreuz, или Г-образный крест, является эмблемой солнца и полярным знаком: «Он подразумевает круговое движение вокруг оси или фиксированной точки, символизируя, в отличие от статичного креста, динамизм» (41). Согласно германской мифологии «Германского ордена», свастика вращается вокруг полярной оси, проходящей через свящённый гиперборейский (то есть находящийся на Крайнем Севере) остров Туле, колыбель белой расы предков.

    Когда орден — сначала неуверенно — начал свой поход, особенно в период разрыва между двумя эпохами, из подземного мрака их глубин и потайных закоулков поднялись [специфические] силы; вполне вероятно, что они образовались из элементов распада упомянутых эпох. Конечной целью приложения этих сил является деспотизм, более или менее разумный, но всегда организованный по образу и подобию животного царства. Поэтому представители этих сил в своих речах и писаниях имели обыкновение приписывать зверские черты жертвам, которых они стремились уничтожить (42).

    В июне 1918 года фон Зеботтендорф укрепил зарождающуюся организацию, добившись неограниченного доступа на страницы газеты «Volkischer Beobachter». Поэт и независимый журналист Дитрих Эккарт, один из «светочей» общества, бывший активным участником митинга 16 октября, смог позже добыть сумму денег, необходимую для приобретения газеты, которая с декабря 1920 года стала официальным органом общества (43).

    Эккарт неутомимо пользовался и собственным периодическим изданием «Auf gut deutsch» («На хорошем немецком») — форумом консервативно-революционных литераторов — для яростных нападок на «еврейство», каковое, как он провозглашал, по сути своей является формой земного, материалистического поклонения. Такому упорному «утверждению жизни» со стороны евреев, добавлял он, должно противопоставить ощущение бессмертия, чувство, присущее только и исключительно тевтонам, — идею вечного возрождения перед лицом неумолимой смерти и жертвенности. Это было приблизительно то же самое, что Эрнст Юнгер, бард, взгляды которого не слишком сильно отличались от таковых «общества Туле», называл «двойной бухгалтерией жизни» — die doppelte Buchfuhrung des Lebens (44).

    Медитации Эккарта заканчивались мрачными размышлениями о грядущем непримиримом, но необходимом сосуществовании евреев и немцев, причём первые будут выполнять роль расползающихся по телу живого организма — немецкой нации — жизненно важных «бактерий», которые помогут нации исполнить в конце времён её эсхатологическое томление (45).

    Фон Зеботтендорф также изливал душу со страниц «Volkischer Beobachter» в день революции — 9 ноября 1918 года, возвещая, что «всё царство живых обречено на вымирание, чтобы оставшиеся смогли жить; более того, мы должны приготовиться к страданиям и смерти ради того, чтобы смогли жить наши дети и дети наших детей. Унизительные муки Германии — это порог, за которым начнётся обновление самой жизни» (46).

    После вступления в общество на правах почётного члена — поскольку он был членом DAP (47) — Гитлер прошёл обряд инициации и посвящения в таинства материнской ложи, став её полноправным членом (48).

    Среди других членов «Thule Gesellschaft», имевших впоследствии непосредственное отношение к нацизму, можно назвать наставника Гитлера по экономическим вопросам Готфрида Федера, Ганса Франка, гауляйтера оккупированной Польши во время Второй мировой войны, будущего заместителя фюрера Рудольфа Гесса и расового идеолога Третьего рейха Альфреда Розенберга.

    В больших орденах возникают непроницаемые секреты и тайные лабиринты, в которых неизбежно запутывается историк (49).


    Предательство союзниками русского Белого движения


    Но в России братоубийство происходило несколько иначе.

    Многие критики современной историографии довольно давно потребовали пересмотра учебников, посвящённых русской главе новейшей всемирной истории, и это справедливо. Если вкратце суммировать эту критику, то надо подчеркнуть, что «большевистская угроза с Востока» была — с самого начала и до конца — фальшивым призраком, вызванным к жизни исключительно только ложью западных правящих кругов. Коммунистическое присутствие в Евразии всего лишь добавило сложности к «стратегии напряжённости», выработанной на Западе; в действительности оно позволило держать Евразию под контролем, удерживая мир на грани идеологического, скорее всего мнимого конфликта — конфликта с безликим, деспотическим «азиатским врагом». О том, как Западную Россию отдали Ленину и его соратникам, было рассказано в главе 1. После этого союзникам оставалось лишь защитить свои «революционные активы» и проследить за тем, чтобы власть большевиков консолидировалась на всём протяжении евразийской суши — от Москвы до Владивостока. Для того чтобы этого добиться, надо было стереть с лица земли армии сохранивших верность монархии белых генералов, для чего в Британии был разработан весьма странный, если не сказать эксцентричный план. Странный, так как сценарий отличался неуклюжестью: красные, которые при поддержке иностранного капитала устанавливали из Москвы начиная с конца 1917 года свою деспотическую власть по всей России, были окружены белыми монархистами с севера (Мурманск), с юга (Кавказ) и с востока (Сибирь). Белые — традиционные приверженцы царской власти — провозглашали себя друзьями союзников, и были в этом абсолютно искренни, в то время как красные коммунисты не жалели словесной грязи, которую они лили на голову американских и европейских «либеральных демократов»; на словах, только и исключительно на словах их идеологическая ненависть к западному капитализму не знала границ. Трудность такого сценария заключалась в том, что Западу надо было своим поведением ввести в заблуждение как собственное общество, так и белых, и заставить всех поверить в то, что Запад активно поддерживает последних, хотя в действительности конечной целью плана было полное уничтожение белых сторонников царской власти, хотя на бумаге те и числились союзниками Британии. Всё это делалось с одной целью — укрепить на Востоке власть коммунистического врага, против которого со временем «поднимется новая реакционная Германия»*.


    * Схема конкретного воплощения в жизнь этой части плана подробно обсуждается в последних разделах настоящей главы.


     Итак, проблема, с которой столкнулись британские клубы, заключалась в том, чтобы, по возможности не запачкав рук, нанести удар в спину белым, призывавшим Британию оказать им помощь ради сокрушения «богопротивных красных чудовищ». То, что впоследствии сделала Британия с помощью Америки при гнусном соучастии Франции и Японии, которым вообще не следовало участвовать в этом антиевропейском заговоре, было имитацией вступления в войну на стороне белых против красных, потребовавшей весьма ограниченных материальных и людских ресурсов. Так, операция саботажа путём отказа от помощи — но лишь притворного участия в сражениях — была замаскирована под военную интервенцию ради помощи белым; тайной и истинной целью этой фальшивой интервенции было заставить белых драться в невыгодных для них условиях, предательски сводить на нет их преимущества, готовить пути отступления и, наконец, эвакуировать союзнические контингенты, взвалив вину за поражение на мнимую военную несостоятельность белых армий. Всему этому было суждено обернуться ещё одной неописуемой катастрофой, устроенной западными элитами и вылившейся не только в ужасающие потери русских жизней, но и в демонстрацию убийственной лживости и двуличности западных правительств, спровоцировавших это неслыханное бедствие и сумевших оправдать его в глазах своего электората.

    Согласно пожеланиям морских держав большевики теперь овладели регионом, охватывавшим сердцевину евразийской «суши», то есть Западной Россией с её семидесятимиллионным населением — половиной всего населения страны. Теперь оставалось только следить за первыми шагами этого новорождённого государства и направлять его первые шаги. Как и было им обещано, Ленин заключил мир с Германией (Брестский мирный договор от марта 1918 года), и перемирие на Востоке несколько осложнило игру.

    1 Германия, как мы видим, оказалась в состоянии «мира» с большевистской Россией в марте 1918 года; теперь она могла перебросить расположенные на востоке дивизии на Западный фронт. Для того чтобы парировать эту неприятность, Британия вовлекла в войну Соединённые Штаты и таким образом закрыла бреши Западного фронта массой американского подкрепления.

    2 В июне 1918 года главной угрозой в глазах союзников стала возможность нарушения Германией Брестского мира, после чего немцы могли обрушиться на ненавистных большевиков, заключив союз с бывшими своими противниками — но родственными им по духу царскими генералами, — создав контрреволюционный белый интернационал на просторах евразийского центрального региона. Немцы действительно стали продвигаться в этом направлении, направив войска в Финляндию, в Прибалтийские государства и на Украину, чтобы поддержать белых в борьбе с красными армиями (50).

    3 Предстояло преодолеть большие трудности, чтобы объяснить обществам либеральных демократий, чьей raison d'etre была свящённая защита частной собственности, что большевизм, целью которого было полное уничтожение этой собственности, представлял собой меньшее зло по сравнению с Белым движением. Это было сделано с помощью надуманного тезиса о «белой автократии» — отвлекающего манёвра, который один раз уже использовали при низложении царя Николая в марте 1917 года*.


    * См. главу 1, стр. 59.


     Элита надеялась, что средний западный человек куда больше устрашится своих мнимых представлений о хорошо ему знакомом пугале в виде дикого боярина, чем совершенно неведомой ему фигуры «обобществляющего имущество комиссара».

    4 В действительности морские державы с нетерпением ожидали усиления ленинского режима, с тем чтобы он со временем стал непреодолимым препятствием на пути распространения германского влияния.

    5 Для противодействия угрозе, указанной в пункте 2, то есть в случае возобновления германского наступления в России, предполагалось немедленно вновь открыть Восточный фронт.

    6 Белых надо было любой ценой заманить в объятия союзников, дабы избежать любого соблазна сближения белых генералов с немцами, и затянуть в первых в бои с красными, чтобы перемолоть в длительной гражданской войне. Другими словами, от союзников требовалось осуществить лёгкую военную интервенцию в узловых точках евразийского центрального региона. Заняв эти ограниченные, но выгодные плацдармы, союзники получали выгодную возможность следить за поведением белых.

    7 Если бы не удалось ослабить белых — лучше подготовленных солдат — настолько, чтобы те потерпели поражение в борьбе с красными, то есть если бы возникла угроза победы белых в гражданской войне, то следовало всеми силами расколоть Россию на столько враждующих между собой регионов, сколько было белых командующих (51).


    План был труден, но в целом выполним.

    Значительная его часть была выполнена ещё в 1917 году в ходе интриг, когда союзники помогали обеим враждующим сторонам, но помогали не одинаково. Осенью 1919 года, когда разыгрались решающие сражения Гражданской войны, в Красной Армии под ружьём было 3 миллиона человек. К весне 1920 года численность вооружённых сил была большевиками доведена до 5 миллионов (52), в то время как общая численность белых армий никогда не превышала 250 тысяч солдат и офицеров. Красные могли опираться на территорию с населением более 70 миллионов человек, в то время как в распоряжении белых было население, не превышавшее 9 миллионов человек. Хотя белые были превосходными бойцами, их можно было сравнительно легко удушить. То была игра, исход которой был предрешен разложением Белой армии и терпением союзников.

    Ещё до заключения мира с Германией Ленин и Троцкий показали себя покорными получателями «картошки и боеприпасов от англо-французских империалистических грабителей»; теперь же они наивно недоумевали, что мешает всем империалистическим державам, включая Германию, забыть старые распри, объединиться и совместными усилиями обрушиться на своего коммунистического врага (54); пока же они удивлялись, союзники приступили к выполнению второй фазы плана.

    Дальневосточная Россия. Как своего «восточного сторожевого пса» Япония, Франция и Британия в феврале 1918 года наняли Семёнова, печально известного казачьего атамана, главаря банды палачей, насильников и убийц (55), предписав ему не осуществлять террор за пределами его основной территории, ограниченной Монголией (56). По видимости Семёнов дрался за дело Белого движения, но в действительности был всего лишь пешкой. В апреле 1918 года, по сигналу из Вашингтона, Токио высадил в Восточной Сибири большую группу разведчиков, для того чтобы следить за белыми из Маньчжурии, западную окраину которой охраняли казачьи сатрапы.

    Северо-Западная Россия. Одновременно на северо-западе России, в Мурманске, в районе, граничащем с Финляндией, был высажен британский корпус. Официальной целью этой высадки было объявлено развёртывание локальных сил против ввода немецких войск в Финляндию. Здесь, на северо-западной окраине центрального региона, вопреки громким антиимпериалистическим директивам из Москвы, советы работали рука об руку с союзниками, чтобы обуздать финских белогвардейцев и помешать немцам создать базу подводного флота в Белом море. К 11 ноября 1918 года, к перемирию на Западе, эта цель была достигнута (57).

    Сибирь и Урал. В мае 1918 года здесь, в эшелонах, растянувшихся но Транссибирской магистрали, находились 40 тысяч чехословацких солдат, направлявшихся во Владивосток, дальневосточный российский морской порт. Отсюда этот корпус легионеров, сформированный перед войной на Украине и присягнувший на верность русскому царю, должен был через полмира отправиться на Западный фронт как подкрепление для союзников. Идея принадлежала Франции: в ответ на потребность морских держав заново открыть Восточный фронт она взяла под свою опеку судьбу чехов, подстрекая своих новых протеже под любым предлогом выступить против красных. Всё было сделано просто и изящно: когда советские власти потребовали разоружения чехословацкого корпуса, командиры его отказались это сделать. Напряжённость вылилась в открытое столкновение. 25 мая 1918 года чехи разгромили красный гарнизон Челябинска. В течение последующего месяца они захватили ещё несколько сибирских городов, обеспечив, таким образом, захват ключевых постов в тамошних советах представителями буржуазии. Играя роль ландскнехтов Франции и её морских союзников, чехи открыли новый фронт на востоке. Так, по приказу из Франции чехи окопались в самом сердце Евразии, создав ещё один наблюдательный пункт, откуда союзники могли следить за развитием событий в России.

    В июле чехословацкий корпус захватил Екатеринбург. Тела членов императорского семейства были найдены в подвале купеческого дома, где Совет держал императора под арестом. Перед тем как чехи вошли в город, большевики расстреляли всех Романовых, чтобы исключить их реставрацию на троне: в 1917 году правительство Керенского умоляло британцев предоставить убежище царю и его семье, но ему не удалось тронуть чувства лейбористов, этих вечных британских врагов «автократии». Ходатайство было отклонено (58). Очевидно. Британия не смогла простить царю попыток предательства в 1916 году.

    В ходе молниеносного захвата чехами волжского города Казани в августе 1918 года золотой запас красного правительства — бывший золотой запас царской России — попал в руки союзников.

    Тронутый дерзкими действиями чехословацкого корпуса, президент США Вильсон 17 июля 1918 года опубликовал несколько противоречивую памятную записку о помощи, «Aide Меmoir», в которой оценивал возможный масштаб американского военного вмешательства в гиблые русские дела, считая военную помощь допустимой только для «помощи чехословакам в консолидации их сил…» (59). Американская вспомогательная военная операция — порученная в конце августа генералу Вильяму Грейвсу, которому перед отъездом сам президент наказывал «поступать осмотрительно» (60), — была задумана вовсе не для того, чтобы противостоять большевизму, но опять-таки для слежения за действиями белых. Наконец, в августе 1918 года войска всех трёх морских держав — Британии, Америки и Японии, а также их французского миньона — высадились во Владивостоке. После развёртывания экспедиционных сил всё эти державы публично заверили Россию в том, что пришли исключительно с мирными намерениями, дабы воспрепятствовать «расчленению и разрушению России, к выгоде Германии» (61). Но в Сибири никогда не видели германских солдат, намеревающихся поработить местное население или обуздать чехов. В словах союзников не было ни одного слова правды. К осени японский военный контингент достиг 72 тысяч солдат, что приблизительно в десять раз превышало численность американского экспедиционного корпуса (62).

    К середине 1918 года Сибирь потребовала белого командующего.

    Прежде чем местное общество определилось с кандидатурой, британцы поспешили поставить у руля свою марионетку. На эту роль британская разведка определила бывшего царского адмирала Александра Колчака, состоявшего у неё на жалованье с ноября 1917 года.

    Поддерживаемый и направляемый генералом Ноксом, резидентом британской военной разведки в Сибири, Колчак в сотрудничестве с сибирскими белыми и со здравого согласия чехов узурпировал командование сибирскими контрреволюционными силами всего через неделю после капитуляции Германии и подписания перемирия на Западе — то есть 18 ноября 1918 года — и сделал Омск столицей своей диктатуры. На какое-то время в его руки попало и золото, захваченное в Казани. Слухи о богатствах, оказавшихся в распоряжении верховного правителя, начали циркулировать по всему миру (63).

    Прага. В качестве благодарственного жеста за устроенный на Урале мятеж 18 октября 1918 года на развалинах Австро-Венгерской империи союзники возродили Богемию, назвав её Чехословацкой Республикой. Как и следовало ожидать, первой новообразованную республику 15 октября 1919 года признала Франция; вскоре за ней последовали другие страны.

    Лондон. В конце войны каждый был готов держать пари за то, что белые наверняка победят красных (64). В январе 1919 года положение красных на карте, висевшей в кабинете Черчилля в Уайтхолле, представлялось отчаянно тяжёлым и безнадежным (65).

    Париж. В этом же месяце представители великих держав съехались в Версаль на мирную конференцию, перекроившую карту мира после Великой войны. Бросалось в глаза отсутствие России на конференции: действительно, страна, расколотая надвое продолжавшимся противоборством красных и белых, не могла выставить законных представителей на конференцию. Для союзников, однако, настало время склонить чашу весов в пользу своих красных креатур. Действуя против монархистов, союзники выработали сложную тактику разложения белых, прибегнув к нарочитой медлительности и не брезгуя обманом. При этом белые понуждались исчезающими с театра событий союзными подстрекателями к продолжению схваток с намного превосходящими силами красных на огромном, расколотом на несколько участков фронте, удержать который у белых не было ни малейшей надежды.

    Первым шагом этой экстравагантной англо-американской уловки стала нарастающая изоляция белых с помощью откровенной дипломатической грубости: из Версаля западные державы с нарочитой надменностью и отчуждённостью обратились к своим белым «союзникам» и большевистским рабочим лошадям с предложением встречи в Турции для обсуждения сложившейся ситуации. Находившиеся в Париже и других местах белые почувствовали себя тяжко оскорблёнными: таким образом, возмущались они, союзники придают большевикам официальный статус и обращаются с ними как с равной стороной. Красные ответили на версальское предложение согласием, но белые не сочли возможным садиться за стол переговоров с безбожными самозванцами.

    Не только белые, но и растерянная таким поворотом дела западная общественность не могла понять, почему её правительства так медлят с расправой над отвратительными большевиками. Разве красные — это не чума для всего капиталистического западного мира? — вопрошали они.

    Традиционно лживые, искушённые в интригах западные политики привели в своё оправдание затасканные предлоги: блокада России, говорили политики, будет проявлением чрезмерной жестокости, а серьёзная интервенция потребует отправки в Россию не менее 400 тысяч солдат — это недопустимая роскошь, воскликнул по этому поводу британский премьер Ллойд Джордж, который, подобно своему американскому коллеге, согласился вместо этого на план «ограниченного вмешательства» — таково было кодовое наименование страховочной операции союзников, призванной саботировать усилия белых (67).

    В действительности же никакие соображения — будь то этические или какие-либо иные — не удержали британцев (1) от убийства в результате проведённой в 1914-1919 годах блокады 800 тысяч ни в чем не повинных немцев (68) и (2) от отправки армии численностью 900 тысяч солдат в ближневосточную экспедицию в самый разгар Первой мировой войны: необходимость применения жестокости и большие расходы никогда не мешали Британии преследовать жизненно важные имперские цели. Ясно, что западные политики снова лгали, а у общества не хватило воображения, чтобы понять, что его собственные лидеры поставили у власти большевиков и без устали занимались тем, чтобы сделать последних неограниченными властителями всей Евразии.

    Юго-Западная Россия. Белый генерал Деникин занимал тёрриторию, протянувшуюся на юге от северных берегов Черного и Каспийского морей (рис. 2.1) (69).



    Британия и Франция умело позаботятся о том, чтобы развеять как дым мечты Деникина о «единой и неделимой России».

    С ноября 1918 года Британия завязала интригу с поиском всех возможных сателлитов, которых она подкупила в тылу белых армий: в Закаспийской области, где были открыты запасы нефти, и в Закавказье — в Азербайджане и Грузии, чем одним выстрелом убила двух зайцев — обеспечила себя импортным хлопком и пресекла всё попытки Деникина восстановить Каспийскую военную флотилию (70). Точно так же и Франция, которую царская Россия спасла от разгрома летом 1914 года, ударив по германскому рейху, не испытывая за это ни малейшей признательности, объявила, что «не верит в белую Россию». Но Франция одновременно заверяла всех, что не испытывает никакой симпатии к красным кремлёвским правителям, — и что же она стала делать? Она сосредоточила свои усилия на отделении России от Германии путём создания «колючей проволоки» из буферных дружественных государств, тяготеющих к Польше (71). Британия отнеслась к такой политике более чем одобрительно.

    Британский истеблишмент, как обычно, прельстил французских политиков своей схемой оккупации России. [Премьер-министру] Клемансо предложили подписать сверхсекретное соглашение, по которому Британия обязывалась включить Францию в раздел самых лакомых кусков русской территории. 23 декабря 1917 года, через два месяца после ленинского переворота, договор был подписан Клемансо и британцами. Французские дивизии будут посланы для оккупации Украины, в обмен на что Клемансо были обещаны концессии в Бессарабии и в Крыму, а также и на Украине — на площади, превосходящей площадь самой Франции. Британцы затеяли эту щедрую аферу с единственной целью — отвлечь внимание от своих монопольных притязаний на нефтяные месторождения Кавказа и Персидского залива (72).

    Так в декабре 1918 года, привезя с собой греческие и польские полки, французы бросили якорь в одесском порту. Однако после того, как они были крепко биты отрядами украинских партизан, французы в апреле 1919 года ретировались, не забыв предварительно потопить весь русский Черноморский флот, чтобы, как они утверждали, «он не достался большевикам» (73), и оголив при этом левый фланг Деникина (74).

    В течение всей этой досадной паузы, получив удар в спину от французов на Черном море и от британцев на Каспийском, генерал Деникин продолжал упорно слать просьбы о помощи тем же самым державам, которые так и не удосужились ответить, так как были «поглощены» интригующими сюжетами мирной конференции (75). Но несмотря на неудачу, Деникин смог в июне провести на юге мобилизацию — настолько успешную, что ради объединения России был готов перейти иод командование Колчака. Он предложил этот план адмиралу, чем растрогал последнего до слёз.

    Белогвардейская Сибирь. Теперь обратимся к Колчаку. К маю 1919 года его наступление на запад через Уральский хребет стало почти триумфальным.

    Белые, воодушевлённые своими успехами, настоятельно требовали от англо-американцев официального признания. Последние, с трудом маскируя своё разочарование и недовольство, прибегли к следующей шараде из своего богатого арсенала, чтобы выиграть время: словно недоумевающие школьные учителя, они вскинули брови и обусловили официальное дипломатическое признание установлением в Сибири либерально-демократических порядков а-ля Керенский. Другими словами, для того, чтобы Британия поставила свою печать на документе об официальном признании его режима, белым было приказано провести земельную реформу, реформу избирательного права и т. д. — то есть весь тот набор институциональных актов, который удовлетворил бы британцев (76). Колчак естественно согласился, и союзники вежливо пообещали «рассмотреть этот вопрос», что означало: никакого признания не будет.

    Но пока союзники не могли позволить себе роскошь пожертвовать Колчаком: золотой запас, находившийся в руках Колчака, превосходил 52,7 процента всего золотого резерва Банка Англии (77). Летом 1919 года более трети этих сокровищ была поездом доставлена во Владивосток, где восемнадцать иностранных банков, жаждавших получить свою долю в русских делах, учредили свои филиалы. После этого золото было либо продано на международных торгах в обмен на иностранную наличную валюту, либо исчезло в подвалах банков Иокогамы, Осаки, Шанхая, Гонконга и Сан-Франциско как обеспечение займов (79).

    Колчак транжирил средства с королевской щедростью, но распутать сибирский клубок было «практически невозможно» (79). Почему?

    1. Казаки, подкармливаемые японцами на Дальнем Востоке, были истинной занозой в боку Колчака, так как парализовали перевозку жизненно важных товаров и продовольствия, следовавших по Транссибирской железной дороге из Владивостока в Омск.

    2 Сразу же после того, как Колчак захватил власть, чехи внезапно начали проявлять признаки усталости и изъявили желание выйти из конфликта. Руководимые генералом Жане-ном, присланным из Франции специально для того, чтобы с помощью чехов нанести удар в спину белым колчаковским армиям, чехи всем корпусом снялись с позиций на Урале и отступили к западной границе оккупированной японцами области. Теперь чехи всеми силами уклонялись от участия в боях в центральной части России, чем довели Колчака до отчаяния, «граничившего с безумием» (80).

    3 Что касается американского генерала Вильяма Грейвса, то по Сибири циркулировали упорные слухи о том, что, не поддерживая Колчака, он фактически оказывает помощь большевикам (81). Слухи эти целиком и полностью соответствовали истине. Точно так же бездействовали и британцы.

    К августу Колчак начал терпеть поражения.

    После этого разгром белых проходил по старому знакомому сценарию: они начали с победоносного наступления, растягивая фронт и коммуникации, а потом были разбиты наголову Красной Армией, которая, имея большое численное преимущество, всегда имела возможность перегруппироваться и отразить наступление, неизменно обращая белых в бегство. Численность и ещё раз численность решила исход этой войны.

    К ноябрю с Колчаком было покончено; он продержался ровно один год.

    Последовал эпический двухмесячный исход. Шесть конвоев Колчака следовали за другими поездами, направлявшимися во Владивосток, чтобы ускользнуть от наступавших им на пятки красных орд. В одном из конвоев находился золотой запас. В передних поездах следовали генерал Жанен и чехи, которые двигались таким черепашьим шагом, словно хотели, чтобы красные захватили арьергард каравана. В этом долгом пути длиной более полутора тысяч миль погибло более одного миллиона мужчин, женщин и детей.

    В январе 1920 года британское военное ведомство, не скрывая гордости, объявило, что Колчак перестал быть решающим фактором русских военных дел (82). Миссия была выполнена: американские и британские войска покинули Сибирь. 31 января два чешских офицера вошли в вагон Колчака и объявили командующему, что он должен сдаться местным властям. «Значит, союзники меня предали?» — спокойным будничным тоном поинтересовался белый адмирал. В феврале 1920 года Колчак,, этот обманутый король, на одном из допросов у красного следователя в минуту охватившего его отчаяния признал: «Значение и смысл этой [союзнической] интервенции так и остались мне непонятными» (83). Вскоре после этого Колчака расстреляли, а тело утопили подо льдом речки Ушаковки. Вместе с головой Колчака большевики получили две трети царского золота; оставшаяся часть находилась уже в сейфах западных банков.

    Единственным местом, где союзники понесли ощутимые потери, был север. Там, перед лицом пошатнувшегося белого сопротивления, союзники, возглавляемые англо-американскими силами, были, против своей воли, втянуты в конфликт с красными, вылившийся в несколько стычек местного значения, что позволило союзникам выиграть время в игре на выжидание, когда надо было позаботиться о золотом запасе Колчака. Отвод англо-американских войск начался в марте и был закончен к исходу 1919 года, когда адмирала уже можно было списывать со счёта. Оставив какое-то количество военного снаряжения и боеприпасов, союзники предоставили белых генералов их (отнюдь не завидной) судьбе. После овладения Архангельском в феврале 1920 года большевики немедленно казнили 500 белых офицеров.

    В России общие потери англо-американцев в мероприятии, каковое, по сути, было лишь игрой и имитацией, составили приблизительно 500 человек из общей численности экспедиционных сил в 18 тысяч человек. Напротив, на Западе Соединённые Штаты не задумываясь пожертвовали жизнью 114 тысяч солдат из общей численности посланной во Францию армии в 2 миллиона человек, в кампании, стоившей американской казне 36,2 миллиарда долларов (84). Когда речь шла об убийстве немцев, Америка была готова пожертвовать 2 миллионами своих солдат, но когда настало время сразиться с 3-5 миллионами «коммунистических злодеев», Лондон и Вашингтон выставили корпус, численность которого составляла едва ли один процент от численности американского воинского контингента во Франции. Англо-американцы были даже готовы принести на алтарь своих интересов горстку солдат из этого ничтожного количества только лишь для того, чтобы сохранить видимость, — «показать», что поскольку их солдаты погибли от красных пуль, постольку британцы и американцы и в самом деле «помогали белым». Но правда была иной. «Официально» сражавшиеся на стороне белых 500 англо-американских солдат действительно были убиты в стычках с красными на заполярном севере, но это было частью надувательского плана, поставившего белых генералов в трудное положение и послужившего к выгоде красных: такова была извращённая красота имперской британской стратегии.

    В Прибалтике привычная схема была несколько изменена, так как там — как это ни парадоксально — присутствовали регулярные германские войска и подразделения Добровольческого корпуса под общим командованием генерала фон дёр Гольца. Одна из статей соглашения о перемирии допускала оставление немецких армий в Курляндии*


    * Старинная историческая область, расположенная но обе стороны границы между Латвией и Литвой.


    в качестве временной профилактической меры — для недопущения русского вторжения в этот регион (85), который союзники желали сделать буферной зоной между Россией и Германией.

    Когда в июне 1919 года Гольц был готов протянуть руку помощи белому командующему генералу Юденичу, начавшему широкомасштабное наступление на Петербург, от германского правительства поступил приказ, безапелляционно продиктованный союзниками, потребовавшими немедленного отвода войск. Армии фон дёр Гольца были расформированы и эвакуированы на родину. Позже фон дёр Гольц с горечью вспоминал, как северная армия Юденича — это скопище голодных оборванцев — была поголовно уничтожена после того, как [британцы] спровоцировали её на выступление, а потом самым бессовестным образом обманули (86).

    На юге положение большевиков облегчила Франция, принудив другого своего протеже на востоке, Польшу, у которой были территориальные споры с Россией, заключить два последовавших друг за другом перемирия с русскими. После этого Красная Армия под командованием молодого генерала Михаила Тухачевского, получив необходимые подкрепления, нанесла поражение Деникину осенью 1919 года и Врангелю, второму после Деникина главнокомандующему сил белых, в следующем, 1920 году, раз и навсегда покончив с южным очагом антибольшевистского сопротивления. Командиры белых полков и эскадронов спешно эвакуировались морем на судах союзников, а кони белых командиров, брошенные на крымском берегу, бросались в воду и плыли вслед за своими хозяевами (87).

    Япония, единственная морская держава, державшая в России значительный военный контингент численностью 70 тысяч солдат, способных нанести удар большевикам, но так и не сделавших этого (88), наконец отступила в 1922 году, успев предварительно обескровить Колчака, допустить неописуемые насилия, чинимые казачьими головорезами, и, самое главное, окончательно поставить под свой контроль Маньчжурию. В 1922 году царская империя стала называться СССР, Союзом Советских Социалистических Республик. Таким образом, «великий воображаемый враг» Запада был — на довольно дальнюю историческую перспективу — создан (89).

    Президент США Вильсон выразил глубокое удовлетворение тем, что «русским самим была предоставлена возможность решать свои внутренние дела» (90). Государственный секретарь Лэнсинг, официальный американский антикоммунист того времени, покорно вторил своему шефу в начале 1920 года: «Мы сделали всё, что было в наших силах в этой невозможной ситуации, вызванной неумением Колчака создать боеспособную армию» (91).

    Внешне лидеры морских держав были помешаны сложившейся в результате весьма своеобразной геополитической ситуацией, так как перспектива столкновения с антизападной коммунистической диктатурой, утвердившейся на территории, в шестьдесят раз превосходящей территорию германского рейха, вызывала у союзников меньшую тревогу, чем притязания немцев в Центральной Европе. Действительно, в декабре 1918 года Ллойд Джордж уверял кабинет министров в том, что большевистская Россия ни в коем случае не представляет [для Англии] такой угрозы, «как старая Российская империя с её агрессивными лидерами и многомиллионными армиями» (92), а годом позже он снова, совершенно откровенно, разбил последние надежды сопротивлявшихся белых, заявив, что воссоздание грезившейся Колчаку и Деникину «единой и неделимой России» отнюдь не соответствует «высшим интересам» Британии (98).

    Для того чтобы их не обвинили в циничном равнодушии, союзники оправдывались тем, что поставили белым тонны и тонны военного снаряжения и потратили на Белое движение миллионы и миллионы долларов, хотя общеизвестно, что сам Черчилль находил такие заявления «большим преувеличением, поскольку британская помощь состояла главным образом из излишков, оставшихся после Первой мировой войны, бесполезных для Британии и не имевших практически никакой денежной ценности» (94).

    Можно с большой долей вероятности предположить, что получателями настоящей помощи союзников, как подозревали многие, были вовсе не белые, но, вопреки всем геополитическим выкладкам, именно красные.

    Объём западной помощи большевикам точно неизвестен, хотя, например, в начале 1918 года было достаточно ясно, что Соединенные Штаты выделяли фонды для большевистской России на приобретение вооружения и военного снаряжения через дельца с Уолл-стрит Рэймонда Робинса, для которого Троцкий был «величайшим евреем после Иисуса» (95).

    Значительное количество контрактов, концессий и лицензий, выданных ленинской империей американским фирмам во время Гражданской войны и непосредственно после её окончания, служит неопровержимой уликой, свидетельствующей о финансовой поддержке большевизма западными союзниками с самого начала: 25 миллионов долларов советских комиссионных американским промышленникам за период с июля 1919-го по январь 1920-го (96), не говоря о концессии на добычу асбеста, выданную Арманду Хаммеру в 1921 году (97), и о договоре аренды, заключённом на шестидесятилетний срок (начиная с 1920 года) с Фрэнком Вандерлипом*


    * Председатель правления нью-йоркского «Нэшнл сити банк».


    и его консорциумом, предусматривавшем эксплуатацию месторождений угля и нефти, а также осуществление рыболовства в северо-сибирском регионе площадью 600 тысяч квадратных километров («Frankfurter Zeitung», 21 ноября 1920 года) (98).

    Наконец, в 1933 году советское правительство, после внимательного «прочтения американских документов», отказалось от «любых и всяких претензий… на возмещение ущерба, якобы причинённого Соединёнными Штатами Советскому Союзу их участием в [сибирской] военной интервенции» (99); по не вполне понятным причинам красным потребовалось целых тринадцать лет, чтобы официально признать, что генерал Грейвс явился в Сибирь за тем, чтобы помогать, а не мешать им.

    Никогда эти страны не показывали себя с худшей стороны, чем это сделали союзники в России в период между7 1917 и 1920 годами. Среди прочего их усилия всегда были направлены на то, чтобы скомпрометировать врагов большевизма и укрепить позиции коммунистов. Этот фактор настолько важён, что, я думаю, большевики едва ли смогли бы победить в России, если бы западные правительства не привели их к этому своим злонамеренным вмешательством… Всё военные экспедиции были не чем иным, как отвлекающим политическим шоу, имевшим сложное и тёмное происхождение… в том, что касалось их мотиваций и множества соображений, не имевших ничего общего с желанием свергнуть советскую власть по идеологическим причинам (100).

    Американский историк и дипломат Джордж Ф. Кеннан, подобно многим своим соотечественникам, оказался в некоторой степени не в состоянии осознать, что явилось заранее спланированным методом решения первого уравнения евразийской проблемы: то есть создание в России фантомного режима, враждебного Германии. Современники оказались в большинстве своём не в силах понять, что белые мастодонты были самым естественным образом обречены — этого требовало недопущение евразийского объятия, и всё пресловутые союзнические отвлекающие шоу были лишь следствием заранее обдуманной и тщательно подготовленной мировой бойни. Разыгрывая осторожную политику интервенции, правительства Британии. Франции и Соединённых Штатов вводили в заблуждение общественность своих стран, внушая ей, что они действительно навлекли на себя ненависть коммунистов, выступив на стороне врагов своих врагов (то есть на стороне белых), тогда как в действительности они занимались исключительно тем, что всё это время обманывали белых. Таким образом, упрёк в том, что союзники «показали себя с наихудшей стороны», вылился в неучтивый отказ признать великолепно исполненный манёвр, обошедшийся всего в пятьсот жизней, но позволивший избавиться в центральном регионе от мощной силы потенциальных русских союзников юнкерской Германии с восточной стороны евразийской разделительной линии. Если не считать отвратительной мясорубки братоубийственной Гражданской войны в России, стоившей около 10 миллионов душ, операция западных союзников увенчалась блестящим успехом — так что в этом отношении западные державы скорее показали себя с наилучшей стороны.


    Мирный договор, оказавшийся слишком жёстким


    «Четырнадцать пунктов» Вудро Вильсона, опубликованные в заключительном периоде войны, в январе 1918 года, были лишь предварительным наброском послевоенного устройства мира; в этом проекте рассматривалось «восстановление» подвергшихся вторжениям территорий и содержались уверения воевавших сторон в том, что не будет «аннексий, контрибуций и карательных мёр».

    5 ноября 1918 года американская позиция была более подробно разъяснена в ноте, направленной германскому правительству государственным секретарём США Лэнсингом, согласно которой Германия должна была уплатить «компенсацию за ' ущерб, причинённый гражданскому населению… союзных государств и его собственности… агрессивными действиями на суше, в море и в воздухе» (101). На этих условиях немцы подписали соглашение о перемирии.

    Тем временем 6 февраля 1919 года в Веймаре, вдали от временных берлинских неурядиц, собралась Национальная ассамблея, и пять дней спустя новорождённая республиканская Германия получила своего первого президента — социалиста Фридриха Эберта.

    Вскоре начались ожесточённые споры о «репарациях». Если под «ущербом» понимать только порчу имущества и собственности, то Франция, на территории которой имели место наиболее сильные опустошения и разрушения, имела право заявить претензии на большую часть возмещений и компенсаций. Для того чтобы хоть немного склонить чашу весов в пользу Британии, Ян Сматс, питомец милнеровского «Детского сада»*


    * См. выше.


    и представитель Южной Африки на парижских переговорах, нашёл лазейку в ноте Лэнсинга: цитируя слова статьи, согласно которой «Германия признавалась ответственной за весь ущерб, причинённый гражданским лицам», он умело склонил Вильсона к тому, чтобы включить в счёт репараций денежные пособия и выплаты семьям солдат, а также пенсии для вдов и сирот.

    Экономист Джон Мэйнард Кейнс, представлявший в Версале Британское казначейство, подсчитал, что назначение этих выплат не только нарушило переговорные пункты Вильсона, но и в два с половиной раза превосходило денежное выражение общего ущерба, причинённого на Западном фронте. Добавив к первоначальному переводу наличных средств в сумме 5 миллиардов долларов, ожидавшемуся к маю 1921 года, дополнительные выплаты (25 миллиардов долларов) и компенсации за вызванные войной разрушения (10 миллиардов долларов). Кейнс оценил репарационную нагрузку в 40 миллиардов долларов: эта сумма в три раза превосходила весь предвоенный годовой доход германского рейха и находилась за всякими пределами платежеспособности побеждённой Германии (102). Кейнс не скрывал своего негодования — представленные суммы были откровенно абсурдными.

    Но победоносная публика питала надежды совершенно иного рода: британцы оценивали свои притязания в 120 миллиардов долларов, а французы мечтали о фантастической мзде в 220 миллиардов (103). Перед такой разгорячённой аудиторией, мстительно жаждавшей карающей дани. Ллойд Джордж и французский премьер-министр Клемансо, главные представители Британии и Франции на переговорах, едва ли могли показаться дома с добычей всего» в 40 миллионов долларов без риска политического линчевания. Тогда Ллойд Джордж придумал очень мудрый выход — оставить сумму неназванной и предоставить её окончательное определение комиссии экспертов, которая должна будет выдать результат через два года, к маю 1921 года. Эту взрывчатую смесь в текст договора ловко вставил Джон Фостер Даллес — нью-йоркский адвокат, вращавшийся в высших сферах, — в форме печально известной 231-й статьи, вошедшей в историю под названием «вопроса о виновниках войны» (Kriegsschuldfrage). Согласно этой статье Германия была принуждена принять на себя всю ответственность и, таким образом, подписать «чек на предъявителя» «за причинение всех потерь и ущерба, понесённых союзными державами и их народами, вследствие войны, навязанной им агрессией со стороны Германии».

    Общая сумма добычи, которую предполагали отнять у Германии, была победителями эмпирически разделена следующим образом: 50 процентов Франции, 30 процентов Британии и 20 процентов остальным, менее пострадавшим и менее значимым союзникам (104).

    Послужив своей цели, приманка из четырнадцати пунктов была разорвана и выброшена в мусорную корзину. Глашатай и автор изложенных в них принципов Вильсон, словно дешевые часы, которые однажды слишком сильно завели, а потом выбросили, судорожно «потикал» и сломался: в Париже президент серьёзно заболел. Он клялся, что не будет никаких аннексий, однако молча согласился на оккупацию Германии союзниками; он обещал, что не будет никаких компенсаций, но согласился на односторонние репарации. Он клялся выкорчевать «тайную дипломатию» и спокойно наблюдал, как его союзники именно таким способом цементируют договор: когда германская делегация в конце апреля прибыла в Париж, чтобы 7 мая 1919 года ознакомиться с содержанием, Ллойд Джордж, спотыкаясь, зачитал текст, который ни он, ни другие полномочные представители союзников до этого ни разу не видели в законченном виде (105). Всё они яростно спорили и торговались, но рука, компактно записавшая итог этой склоки, так и осталась скрытой.

    Когда до немцев дошла суть представленного им договора, они буквально онемели. Потом, в какой-то степени собравшись с духом, они пригласили своего шефа, министра иностранных дел графа Ульриха фон Брокдорф-Ранцау — того самого, которого в 1917 году одурачил Парвус Гельфанд*,


    * См. главу 1.


    — с тем чтобы он выступил с дипломатическим официальным протестом: в своей длинной речи Брокдорф пожаловался на «нарушение договоренностей, подписанных в условиях перемирия. Желая оскорбить своих слушателей, Брокдорф говорил сидя» (106).

    В Берлине депутаты рейхстага (парламента) встретили весть о договоре рёвом страшного недовольства. В самом же Версале германские дипломатические представители выступили с контрпредложением: в мастерски составленном ответе объёмом 443 страницы, отредактированном в соответствии с первоначальным вильсоновским проектом, один за другим отвергались всё статьи договора: Германия предложила ограничить размер репарации 25 миллиардами долларов, «а большая часть территориальных изменений была отвергнута, за исключением тех, необходимость которых основана на самоопределении» (чем была подтверждена точка зрения Вильсона) (107). Германская сторона привлекла для обоснования своей позиции даже старейшину социологии Макса Вебера, так же как сделал это Ленин несколько лёт назад, заявив, что война была грехом всех держав (108).

    Но союзники были непоколебимы: Германии, как единственной виновнице всех жестокостей войны, был предъявлен пятидневный ультиматум, коим предписывалось принять условия договора под угрозой военного вторжения. Для того чтобы не ставить свою подпись под таким Schandefrieden (позорным миром), первое веймарское правительство, руководимое социалистом Шейдеманом, в полном составе подало в отставку, не просуществовав и четырёх месяцев. В отчаянном порыве оскорбленных патриотических чувств 21 июня экипажи германского флота, запертого в бухте Скапа-Флоу у Оркнейских островов, начали топить 400 тысяч тонн ценного груза и потеряли десять моряков от открытого в ответ на эти действия огня британцев (109). В Берлине основную тяжесть непопулярного решения принял на себя всё тот же Матиас Эрцбергер: в ноябре он подписал унизительное перемирие, теперь же в качестве министра финансов нового кабинета он взял на себя обязанность завернуть последнюю гайку в этой конструкции. Он с вызовом предложил своим твердолобым парламентским оппонентам — противникам ратификации договора — возглавить правительство и снова вступить в войну. Оппоненты мгновенно ретировались перед такой перспективой, а генерал Гренер уверил рейхспрезидента Эберта, что успокоит«(взбешённую) армию. Таким парламентским манёвром, призванным спасти честь патриотов и дать возможность прагматикам ратифицировать договор, этот последний 23 июня был принят, и Германия избежала оккупации союзниками (110).

    Что же касается территориальных изменений, то здесь в договоре содержались два важных указания. Первое касалось польского коридора: Франция хотела отдать Восточную Пруссию Польше, но составители договора остановились на более хитром решении, согласно которому Восточную Пруссию должён был пересекать коридор, связывающий Польшу с Северным морем через порт вольного города Данцига, а образовавшийся германский анклав предполагалось передать под международную опеку. Таким образом, коридор отделил от немецкого отечества значительный кусок территории Германии. Как хитроумное приспособление для постоянного разжигания тлеющих этнических, территориальных и политических конфликтов, это решение оказалось весьма и весьма эффективным: действительно, именно здесь был спущен курок следующей войны*.


    * См. главу 5


    Второе положение о территориях касалось положения Рейнской области: Рейнская область и пятидесятикилометровая зона вдоль правого берега реки подлежали постоянной демилитаризации, и любое нарушение этого положения могло рассматриваться как враждебный акт со стороны государства, подписавшего договор. Данным условием определялось, что всё германские войска должны быть навечно выведены из Рейнской области. А всё фортификационные сооружения демонтированы. «Это было самое важное положение Версальского договора, ибо оно подставляло становой хребет немецкой способности вести войну под неминуемый и скорый удар французов» (111). Французским войскам было дано право оккупировать зону в течение пятнадцати лет.

    Нависая, подобно двум тюремщикам, на флангах скованного по рукам и ногам гиганта (112), новоявленные «творения» Версаля — Польша и Чехословакия — внимательно надзирали над Германией, которая к тому же лишилась своих вооружённых сил, так как численность кадровой армии по условиям договора не должна была превышать ста тысяч человек. Страна была также лишена большинства своих шахт; население сократилось на 6,5 миллиона человек (10 процентов от общей численности) (113), а 2,4 миллиона погибли во время войны; Германия осталась без торгового флота и колоний; территория страны уменьшилась на 13 процентов; запасы железной руды сократились на 75 процентов, добыча угля упала на 26 процентов, производство чугуна и стали уменьшилось на 44 и 38 процентов соответственно (114); помимо этого, Германию «обязали выделять часть производственных мощностей на строительство кораблей для союзников и на добычу угля для Франции» (115).

    К тому времени, когда Германия согласилась ратифицировать договор, Кейнс уже в сильнейшем негодовании покинул конференцию, огорчённый положением о пенсионных выплатах — «одним из серьёзнейших проявлений политической глупости, — жаловался он, — за какую когда-либо несли ответственность наши государственные деятели» (116). Это было положение, источник которого Кейнс не мог разгласить, ибо то была хитрость его близкого друга Сматса (117).

    Когда наконец в мае 1921 года был определён счёт, Германию попросили уплатить в виде регулярных взносов в течение 37 лет 34 миллиарда долларов: это в два с половиной раза превышало годовой доход Германии за 1913 год и в десять раз превышало размер контрибуции, наложенной Германией на Францию в 1871 году. Кейнс осудил предположение о том. что такую сумму можно, пользуясь торговыми излишками, получить от ослабленного рейха в условиях окружения конкурентами. После тщательного подсчёта стоимости всех германских активов он предложил ограничить размер репараций 10 миллиардами долларов (то есть 75 процентами чистого годового дохода Германии за 1913 год) с рассрочкой на несколько десятилетий (118)

    Притом что союзники в ходе блокады уже убили 800 тысяч мирных жителей Германии и погубили I миллион голов скот. Британия, шантажируя Веймарскую республику возобновлённом убийств, заставила Германию подписать унизительный мирный договор. 28 июня 1919 года, ровно через пять лет после того, как Гаврило Принцип убил эрцгерцога Фердинанда, доктор Иоганнёс Бёлль, министр транспорта во втором правительстве Веймарской республики, сопровождаемый министром иностранных дел Мюллером, склонился над договором, чтобы подписать его, но чернила в ручке застыли и свернулись, словно кровь доктора Фауста. Стоявший рядом молчаливый американский представитель Эдвард Хауз протянул Бёллю свою ручку (119).

    Только после этого была снята блокада и союзники разрешили судам, везущим продовольствие, войти в германские порты.

    Хотя, вероятно, виртуозность и «доброе сердце» Кейнса пропали даром, он всё лее был исполнен решимости не лишать своих буржуазных почитателей очередного «классического труда», навеянного свежими парижскими событиями. Такой труд он торопливо написал зимой 1919 года, озаглавив его «Экономические последствия мира». Эта книга, мгновенно разошедшаяся стотысячным тиражом и переведённая на одиннадцать языков, поведала о беспощадной и самодовольной слабости к техническим и процедурным деталям, представила читателю едкие психологические портреты, попеременно рисующие то пряжку на ботинке Клемансо, то дёргающуюся шею Вильсона, то козлиную бесцельность Ллойда Джорджа. Договор, вывел своё нелицеприятное заключение Кейнс, будучи грубым, жестоким и несправедливым, непременно породит ужасные возмущения.

    Книга стала рождественским подарком, от которого ни за что не смогли бы отказаться представители образованного среднего класса в своём периодически возникающем и добросовестном рвении быть в курсе международных дел. В то же самое время это была такая книга, которая сладко нашёптывала то, что эти образованные, но вечно загоняемые в туник люди хотели услышать: то были истории о достойной сожаления близорукости, омрачённой способности к суждению и злонамеренных просчётах стареющих драчунов, вынужденных решать задачи более величественные, чем они сами; истории, мораль которых заключалась в том, что отвратительные деяния всегда совершаются и результате пагубных ошибок. Нет нужды говорить, что опус Кейнса, как, впрочем, и нёс проявления гак называемого просвещённого консерватизма, ни в коем случае не оросил вызов текущему состоянию общественных и политических дел, — лучшим выходом, по мнению Кейнса, стала бы поддержка Веймарской республики, которая, в конце концов, сама была порождением Версаля. Кейнс призвал всё стороны и партии к умеренности. Итак, он сыграл безопасную игру и выбрал «промежуточную дорогу», перечислив в заключении книги альтернативы Версальскому договор)7, каждая из которых неизменно оказывалась хуже существующего положения. Интересно, что это «умиротворяющее» напутствие предвосхитило вкус той игры, которую британцы затеяли в тридцатые годы против всёго остального мирового сообщества, подталкивая Гитлера к войне*.


    * См. главу 5


    Согласно схеме этой игры, Советскую Россию изображали как «гибельного врага на Востоке», на которого Британия неожиданно натравит ошеломлённую Германию, с одной стороны, гонимую вечным страхом перед коммунистической Россией, а с другой — непомерным презрением к своим европейским соседям.

    Нынешнее правительство Германии выступает за германское единство больше чем кто бы то ни было… Победа [коммунизма] в Германии вполне могла бы стать прелюдией к мировой революции; она… привела бы к заключению страшного союза Германии и России; она перечеркнёт всё надежды, питаемые финансовыми и экономическими статьями мирного договора… Но с другой стороны, победа реакции в Германии… возродившейся из пепла космополитического милитаризма… о\-дет рассматриваться всеми как угроза безопасности в Европе и большая опасность для плодов победы, скреплённой мирным договором… Гак давайте же поощрим Германию и поможем ей занять достойное место в Европе, чтобы страна эта могла стать созидателем и организатором процветания и богатства… (120)

    Немцам книга Кейнса в целом пришлась по вкусу.

    Внешне честное и откровенное самообвинение. прозвучавшее из уст видного представителя британского лагеря, не могло, в какой-то степени не усмирить задетую германскую гордость; большие надежды были возложены на книгу, которая своим воодушевляющим оптимизмом должна была привести в движение «силы воображения», столь необходимые для преодоления «мёртвого сезона в западных делах» (121).

    На самом-то деле «мёртвый сезон», однако, не помешал Кейнсу сразу же беззаботно заняться спекуляциями на рейхсмарке бедной «поверженной» Германии: играя на понижение, он продавал марки и скупал доллары, внося свой посильный вклад в совершавшееся убийство. Правда, в мае 1920 года падение курса немецкой валюты временно приостановилось: на этом Кейнс потерял 13 тысяч фунтов стерлингов. Авторского гонорара и аванса, выданного издательством «Макмиллан» в сумме 1500 фунтов, оказалось недостаточно для возмещения проигрыша; поставив на карту своё доброе имя и репутацию, Кейнс сумел добиться отсрочки платежа по кредитам, так как директор банка знал его как весьма известную личность (122).

    Мяч был теперь на поле Соединённых Штатов, которые выдали союзникам кредиты на общую сумму 10 миллиардов долларов, 40 процентов которых приходилось на долю британцев. Хотя Британия и сама была военным кредитором, но основная часть её ссуд, выданных Франции, России и Италии (суммарно около 90 процентов), была весьма низкого качества; само собой понятно, что на мирной конференции Кейнс предложил в качестве радикального средства исцеления финансового недуга полное списание этих межсоюзнических долгов (123). Но Америка, решив не отказываться от своих законных требований, решила вытащить ноги из европейского болота. В ходе двух последовавших друг за другом голосований в американском сенате (ноябрь 1919-го и март 1920 года) инспирированный сенатором Генри Кэботом Лоджем заговор принёс свои плоды — США саботировали мирный договор, предоставив Франции и Британии самим улаживать дела со своим немецким соседом. 25 августа 1921 года Америка заключила с Германией отдельный договор, подтвердивший гарантии выплаты Соединённым Штатам косвенных репараций.

    Торпедировав договор, Америка не только преднамеренно сбросила на плечи Британии и Франции тяжкое бремя улаживания деликатных репарационных вопросов, но и также осознанно аннулировала de facto заключённый в 1919 году трехсторонний договор между Америкой, Британией и Францией, призванный защитить последнюю «в случае неспровоцированной агрессии со стороны Германии» (124).

    Вильсон, этот старый заржавленный рупор столь многих пустых обещаний, Вильсон, который в 1916 году клялся, что не допустит вступления Америки в войну, перенёс тромбоз во время своей предвыборной поездки по штатам от Канзас-Сити до Такомы в начале 1920 года, которую он предпринял для того, чтобы собрать голоса в пользу активного участия Америки в послевоенном устройстве Европы. Президентского кресла Вильсон лишился в 1921 году. Выступая в Омахе, Вильсон, как и многие другие «умеренные», говорил о том, что парижский договор посеял семена «следующей, куда более ужасной войны» (125).

    Но «четырнадцать пунктов», которыми Германию заманили в ловушку и соблазнили на капитуляцию, не пропали даром.


    Сон про Гитлера и расшифровка версальских статей


    Торстейн Веблен (1857-1929) был не просто социологом (гениальнейшим на Западе), он был, кроме того, отважным первооткрывателем.

    Незадолго до наступления нового столетия он отправился в дальнюю экспедицию, имевшую целью познание эволюционных законов, управляющих жизнью человеческих муравейников. Своими исследованиями он занимался с холодной отчужденной тщательностью настоящего энтомолога. Но поскольку человеческие существа в некоторых критически важных аспектах отличаются от насекомых, у Веблена возникли значительные методические трудности: как сделать поправку на несколько форм человеческого стремления к объединению в агрегаты? Подобно разнообразным членистоногим, люди прибегают к обману, ведут войны, усердно трудятся на благо своего «дома» и с благоговейным трепетом служат своей «матке» — до этого момента уподобление людей муравьям представляется вполне оправданным. Но есть такие вещи, к которым это уподобление неприложимо, — люди делают то, чего никогда не делают насекомые: люди молятся и морально деградируют, а муравьи — нет. Почему?

    Веблен отчётливо осознал, что существует целый ряд проявлений человеческой деятельности, которые не имеют соответствий в животном царстве, ограниченном потребностями выживания, умения и организации. Но эти проявления суть настолько уникальные и поразительно человеческие, что их необходимо в той или иной форме принимать в расчёт. Что, например, можно сказать об охоте на ведьм, религиозном поклонении, массовом самопожертвовании и пышных имперских церемониях? Кто первым всё это придумал и зачем? Веблен рассудил, что истоки всех этих коллективных ритуалов прячутся в каких-то затерянных лагунах общественного бытия и вот эти-то лагуны и следовало открыть. И корабль Веблена, пока он сидел в тиши своего кабинета и каллиграфическим почерком описывал своё путешествие яркими фиолетовыми чернилами, упорно плыл вперед. Наконец бушприт упёрся во что-то твёрдое и основательное. Веблен добрался до рифа «оккультной деятельности». Не имея ни сил, ни возможности пройти сквозь это препятствие, он тем не менее в одиночку с какой-то одержимостью обходил его, дёржась близко к рифу, — слишком напуганный, чтобы ступить на него, но слишком зачарованный, чтобы потерять его из виду.

    Нельзя призывать к недооценке оккультной деятельности [явный рок, национальный гений или рука провидения]… но, учитывая, что оккультные и подобные им действия всегда являются скрытыми пружинами, надо также иметь в виду, что они по самой своей природе и должны быть скрытыми, а осязаемые виды деятельности, посредством которых проявляется движущая сила скрытых пружин, должны быть, следовательно, достаточными для самостоятельной активности без реальной помощи со стороны скрытых сил; действие последних проявляется только силой магического влияния (126).

    В 1915 году Веблен вернулся из виртуального путешествия в германский муравейник. Знаменитая культура фатерланда, на языке которой он бегло читал, не была ему чужда. Несмотря на то что он, как американец иностранного происхождения, был сыном трёх миров — сердце его принадлежало Норвегии, разум Америке, а дух морю, — по стилю, образованию, методу и эрудиции Веблен был «немцем», типичным солидным германским учёным.

    Но возрождение в империи Вильгельма II «феодального идеала», «надменная напыщенность» и «хищническое правление тевтонских завоевателей» вызвали у Веблена такое острое неудобство, что к концу исследования этот дискомфорт превратился в чувство полного отвращения (127). Как я уже говорил выше, Веблен был уверен, что западному сообществу следует опасаться смеси немецкой воинственной чванливости и высочайшего уровня технического развития (128). Но помимо высказанной политической озабоченности Веблен открыл в складках одежд германского общества глубоко спрятанные под тонким покровом пруссачества тайные пружины коллективного движения. Нечто, чьё независимое смещение в определённых условиях и под влиянием «одарённой личности» могло набрать достаточно сил для того, чтобы охватить весь социальный организм Германии и превратить его в нечто совершенно иное, преобразив до неузнаваемости. Возможно вспомнив о поразительном феномене анабаптизма, отважный капитан Веблен дал следующее описание уникальных категорий «отдарённых» типов, а также описание их возможных деяний под влиянием этого скрытого источника:

    В успешном уходе от действительности в царство веры… будет возможно увидеть, что любое такое новшество или аберрантная схема обычаев, привычек и стиля мышления, касающегося сверхъестественного, неизбежно начинает возвышаться как своего рода аффект небольшой группы индивидов, каковые — и это можно допустить с большой долей уверенности — оказываются в психологических рамках, благоприятствующих новому стилю мышления; к этому упомянутые индивиды принуждаются дисциплиной — физической или духовной, а скорее, и той и другой, причём дисциплина эта не укладывается в рамки ранее принятых взглядов на такие вещи. Обычно всё, кроме самих новообращённых, считают таких пионеров царства сверхъестественного исключительными или чудаковатыми людьми, особо одарёнными личностями или даже личностями, поражёнными патологическими идиосинкразиями и подверженными противоестественным влияниям… Получающийся в результате вариант культа со временем будет находить всё больше последователей, особенно в случае, если внешняя дисциплина общества такова, что предрасполагает изменение стиля мышления значительного числа людей в направлении, определённым новым религиозным представлением. И если этот новый вариант веры окажется достаточно удачливым в том смысле, что совпадёт по духу с текущими изменениями обыденной жизни, то узкая группа прозелитов разрастётся до масштабов устрашающего всенародного религиозного движения, обретёт всеобщее доверие и станет оракулом, изрекающим истинный символ веры. Quid ab omnibus, quid unique creditur, credendum est. Именно так многие встанут в ряды последователей новых религиозных представлений, это будут те, кто никогда не смог бы ни при каких обстоятельствах спрясть ту же пряжу из собственной шерсти; более того, этот новый вариант слепой веры может со временем вытеснить первых прозелитов родительского культа, из которого произойдёт народная вера (129).

    Заключая свой труд, Веблен не смог обойтись без того, чтобы набросать физиогномический портрет такого немецкого аберрантного типа, каковые периодически возвещали «из бездн» о подобных религиозных пробуждениях.

    Нравственно изуродованные личности… а в особенности те из них, кто прошёл школу особых классовых традиций и предрасположен воспитанием в духе особых классовых интересов, легко увидят достоинства и выгоды воинственных мероприятий и будут всячески оживлять традиции национальной вражды. Патриотизм, право силы и привилегированность сходятся, становясь тривиальными привычными истинами. Там, где случается, что индивид, одарённый непомерно раздутой врождённой основой такого характера, оказывается в то же время в ситуации, благоприятствующей развитию свирепой мегаломании, и, кроме того, обретает неограниченную безответственную власть и истинные привилегии, потворствующие его врождённым идиосинкразиям, то его склонности могут приобрести популярность, стать модными и при надлежащем упорстве и умелом управлении пронизать всё сферы обыденной жизни до такой степени, что всё население будет брошено в сети восторженно-агрессивных настроений (130).

    На дворе стоял 1915 год, но Веблену уже грезились Добровольческий корпус, Юнгер и многое другое, им подобное.

    Бывший до 1914 года убеждённым пацифистом, Веблен, к полному недоумению всех его коллег и друзей, резко изменил свои взгляды в 1917 году, когда Америка вступила в войну. Прикрывая своё одобрение действий администрации США завесой молчания и множества оговорок (131), он в заключительных главах вышедшего в 1917 году сочинения «The Nature of Peace and the Terms of its Perpetuation» («Природа мира и условия его длительного сохранения») выдвинул предложения, касающиеся длительного и устойчивого поддержания послевоенного мира.

    По Веблену, Великая война дала Западу возможность избавиться от своего застарелого недуга. — династического духа, каковым — из всех прочих стран, по словам Веблена, — Германия была поражена в патологической степени.

    Веблен убеждённо настаивал на том, что с германским династическим духом, вредоносность которого обусловлена его непомерным, фанатичным и непредсказуемым раздуванием, невозможен никакой компромисс. Этот дух следовало вырвать целиком — с корнями и всеми побегами. Немецкий народ, добавлял Веблен, склонён к доброте отнюдь не меньше, чем его остальные европейские соседи, но длительное и прискорбное приучение его к общепринятой схеме феодальной верности старшему, придало его коллективному разуму наклонность к звериному патриотизму, каковой «несовместим с сущностью человеческого бытия» (132). После окончания войны Германии предстоит отучиться от столь архаичных предубеждений. Средством, которое, по его мнению, могло сцементировать мирный союз западных народов, могло стать, как он сам выражался, «слияние путём нейтрализации». Это означало создание Лиги Наций, деятельность которой должны будут направлять Британия и Америка, — Веблен признавал только эти две страны на долгие времена столпами поддержания мира во всём мире, несмотря на серьёзные недостатки их несправедливо устроенных денежных систем. Допущенная в Лигу Наций «на правах равного» Германия должна сама отвергнуть монархию и воспитать из своих граждан «равных перед законом и не расставленных по ступеням жёсткой иерархии людей» (133).

    Веблен заклинал государственных деятелей Запада, в случае если они одержат победу, не подвергать Германию торговому бойкоту — не запускать традиционный механизм возбуждения национальной вражды. «Народ, подчинявшийся потерпевшим поражение правителям, — писал он, — должен рассматриваться не как побеждённый враг, но как сотоварищ, переживающий незаслуженные несчастья, обрушенные на его голову истинными виновниками — его бывшими правителями» (134). Далее следовал список директивных указаний на случай поражения Германии: (1) уничтожение имперских государственных учреждений, (2) уничтожение всего военного снаряжения и вооружений, (3) списание всех внешних долгов Германии, (4) признание Лигой Наций всех долгов и равное и справедливое их распределение среди всех членов Лиги, как победителей, так и побеждённых, и (5) выплата индивидуального единовременного возмещения ущерба всем гражданским лицам, находившимся на территориях, подвергшихся вторжению. Он надеялся, что Британия, в чьих руках «лучше всего оставить» контроль над морскими коммуникациями (135), и Америка, «около которой всё миролюбивые народы должны собраться, как вокруг пчелиной матки» (136), смогут точно соблюсти эти условия. В 1917 году Веблён, как кажется, верил в добрые намерения и миссионерское призвание морских держав.

    Однако последний отрывок, несмотря на предложенный в нём безупречный механизм реализации, был скорее плодом благих пожеланий, нежели бесстрастных размышлений.

    Англосаксонских финансовых воротил и ту несправедливость, на которой зиждилось их процветание, Веблен ненавидел не меньше, чем немецких бездельничающих юнкеров. И когда русские коммунисты штурмовали Зимний дворец в Петербурге, сердце Веблена воспламенилось — он с восторгом воспринял большевистский переворот в ноябре 1917 года.

    Казалось, что в ленинской России надежды Веблена смогут найти своё конкретное выражение, своё окончательное лицо: обетованная земля без помещиков и офицерской касты, где машины будут работать на полную мощность под грамотным наблюдением строго разграниченных «советов инженеров» (137).

    Короче, это будет рай на земле. Несмотря на то что Веблен был неутомимым путешественником, он так и не посетил Россию и не увидел воочию советскую утопию; он больше полагался на чтение легенд, рассказываемых красными энтузиастами, восхищёнными тысячами чудес мифического евразийского царства социального равенства.

    «Большевизм, — писал Веблен в 1919 году, — является революционным по своей сути. Его цель — перенесение демократии и власти большинства в область промышленности и индустрии. Следовательно, большевизм — это угроза установившемуся порядку. Поэтому его обвиняют в угрозе по отношению к частной собственности, бизнесу, промышленности, государству и Церкви, закону и нравственности, цивилизации и вообще всему человечеству» (138).

    Этого было достаточно для того, чтобы отправить еретика и иконоборца такого калибра в лагерь красных. К концу войны Веблен выбрал свою сторону баррикады и свои знамёна.

    В 1920 году журнал «Political Science Quarterly» обратился к нему с просьбой прокомментировать новую библию либералов — бестселлер Кейнса о мирной конференции.

    Едва ли кто-нибудь заметил, что этот комментарий капитана Веблена был подлинным шедевром вылепленной им политической экономии.

    Отбросив формальности, Веблен буквально стёр в порошок трактат Кейнса in toto. «Широкая популярность книги. — писал Веблен, — является в действительности коммерческим эхом превалирующего отношения мыслящих людей к тому же диапазону проблем. Отношения людей, привыкших принимать политические документы по их номинальной стой-мости… Кейнс воспринимает договор как… окончательное установление, а не как стратегический исходный пункт дальнейшего политического торга и продолжения войны~ (139).

    Совершенно непростительно, утверждал Веблен. для такого занимавшего столь высокое положение специалиста, как Кейнс, оказаться гак явно неспособным распознать до очевидности ясную природу жалкой пантомимы, разыгранной в Версале. Прикрываясь «ширмой дипломатического пустословия государственные мужи возвели весьма расчётливо сконструированное здание, упоминания об опорных точках которого Кейнс, превыше всего стремившийся, подобно другим уважаемым публицистам, отразить «банальное отношение мыслящих граждан», довольно успешно избегает.

    Главный аргумент, который Веблен теперь готов представить, состоит из трёх утверждений: (1) тезиса, (2) предсказания и (3) заключительного рассуждения.

    1. Тезис Веблена. «Центральным и основополагающим содержанием Договора является не записанная в нём статья, согласно которой правительства западных держав объединяются ради одной цели — подавления и удушения Советской России… Можно сказать, что это та главная канва, на которой был затем написан текст договора» (140). Веблен разрывает своё временное интеллектуальное перемирие с западным истеблишментом и возвращается к неизменной своей оппозиции капиталистической олигархии, решив на этот раз драться до конца. Всё ещё находясь в это время на гребне своего романтического отношения к большевизму, он вновь заявляет, что коммунистическая Россия является угрозой праздной частной собственности, то есть опасным противником, в чьи намерения входит уничтожение непропорционально высоких рент, основанных на частной собственности и финансах. Следовательно, продолжал Веблен, только скорое и полное уничтожение большевизма может гарантировать мирную жизнь деловым (плутократическим) демократиям Запада.

    2. Предсказание. Пессимизм, потрясение и моральное негодование по поводу статей и положений Версальского договора, которые, со времени выхода в свет книги Кейнса, стали нравственным долгом каждого, кто стремился сохранить «либеральную позу», составили в итоге весьма избыточную аффектацию, говорил Веблен, ибо «условия, касающиеся германских компенсационных выплат», выдавали скорее «заметную снисходительность, достигающую степени заранее обдуманной и обсуждённой небрежности». Другими словами, вся эта репарационная фальсификация была в действительности «дипломатическим блефом, рассчитанным на то, чтобы выиграть время, отвлечь внимание и заставить всех потенциально недовольных проявлять терпение на тот период, который потребуется для восстановления Германии и создания в ней реакционного режима, то есть для воздвижения бастиона против большевизма» (141). Хитроумный план не фиксировать условия германских выплат, предложенный британскими представителями на Версальской конференции, должен был, по мысли его авторов, вызвать целый водоворот «базарной торговли, взаимных контрпретензий и бесконечных переговоров по улаживанию возникших противоречий», в хаосе этого водоворота «Германия не будет ослаблена до такой степени, что не сможет помогать имперскому истеблишменту бороться с большевизмом в внешней политике и с радикализмом у себя дома» (142). Итак, Версальский договор по самой своей сути был не чем иным, как превосходно сконструированной ловушкой, которая оставляла в неприкосновенности правящий класс Германии — хранителя реакции, — не исцелив его от феодальной болезни, в то время как страдания и возмущение низших слоёв общества — непосредственной жертвы репарационного кровопускания — поставят столько «радикально настроенного» пушечного мяса, сколько потребуется оставшимся неприкосновенными юнкерам для восстановления реакционного антибольшевистского режима.

    3. Заключительное рассуждение. Что дало возможность разоблачить заговор союзников? Основываясь на своих рекомендациях 1917 года, Веблен вывел, что «условия договора умело позволили обойти любые меры, которые предусматривали бы конфискацию частной собственности». «Нет никакого разумного объяснения, за исключением интересов праздных собственников, — продолжал он, — того, почему договор не мог быть обеспечен полным отказом от возмещения германского военного долга, имперского, государственного и муниципального, с тем чтобы направить эту большую часть германских доходов на благо тех, кто действительно пострадал от немецкой агрессии. Точно так же ничто, кроме вышеупомянутых интересов, не мешало полной конфискации германской собственности, в том размере, в каком эта собственность была обеспечена гарантиями и удерживалась праздными собственниками, чья вина в развязывании войны не подлежит никакому сомнению» (143).

    Рычаги управления современными демократиями приводятся в движение не министерствами, а воротилами финансовой сети. Финансовая мощь капиталистического режима рушится ровно в тот момент, когда портфель инструментов её обеспечения — облигации, государственные ценные бумаги, дебентуры, наличные средства и всё подобные титулы собственности — переходит в иностранные руки… Такая тотальная конфискация, которая подорвала бы власть и могущество германских праздных собственников, условиями Версальского договора не предусматривалась, и это было неслучайно. Таким образом, природа версальских дипломатических ухищрений выявила, что «государственные деятели победивших держав приняли сторону германских праздных собственников и выступили против подчинённого им населения» (144).

    Отсюда следует, что всё положения договора, касавшиеся разоружения и компенсаций, будут саботироваться под прикрытием дипломатического суесловия и пустопорожних перепалок, которые должны будут стать столь длительными и невразумительными, чтобы вызвать отвращение ни о чем не подозревающей публики, каковая неизбежно должна потерять всякий интерес к этому предмету. Действительно, скоро мы увидим*,


    * См. главу 3.


    как Германия начала всерьёз перевооружаться с тайной помощью России уже в начале двадцатых годов, в то время как уже к 1932 году бремя репараций станет «очень незначительным» (145). «В действительности, — заключает Веблен, — меры, которые были до сих пор приняты во исполнение временных условий этого мирного договора, придают налёт фантастичности картине, нарисованной господином Кейнсом по этому поводу» (146).

    В целом тезис Веблена был, конечно, неверен: чего либеральные режимы Запада всегда опасались меньше всего, так это именно большевизма, который они втайне вскармливали и пестовали с его первых младенческих шагов, то есть с вёсны 1917 года. Веблен до конца твёрдо верил, что именно Германия была виновна в развязывании войны, когда в действительности, как было показано в предыдущей главе, прусский рейх был одурманенной жертвой мощнейшей осады, целиком и полностью срежессированной в Англии.

    Что же касается заключительного рассуждения, то судьба германского финансового капитала, хитроумно включённого в международную валютную систему, обернулась катастрофической гиперинфляцией 1923 года*,

    * См. главу 3.

    оказалась куда более извилистой, нежели мог предвидеть Веблен в 1920 году, хотя окончательный вывод и попал точно в цель.

    Но в том, что касалось заговорщической сути Версальского договора, Веблен оказался истинным провидцем: он высказал три мнения: (1) духовно Германия склонна к периодическим рецидивам зловещего сверхъестественного фанатизма; (2) мошеннические репарации были придуманы только лишь для того, чтобы как можно больнее ударить простых немцев; (3) династические германские бездельники, то есть истинные правители страны, были союзниками полностью избавлены от каких бы то ни было карательных санкций. Отсюда Веблен мог вывести, что Версальский договор заключал в себе сложную манипуляцию положением Германии — манипуляцию, в результате выполнения которой следовало ожидать движения, воодушевлённого «свирепой мегаломанией», движения, призванного (1) использовать народное недовольство, провоцируя и разжигая внутри страны радикализм, и (2) достигнуть под знаком военных приготовлений и развязывания войны взаимопонимания с капиталистическими и военными элитами. Остриё атаки будет очень удобно направлено против заранеё избранного врага — против большевизма. В обзоре Веблена предсказан приход нацизма как вылепленного по заранее заготовленному сценарию избавителя обездоленных и униженных немецких народных масс и как созданного Европой антикоммунистического бастиона. Версаль был неописуемой фальшивкой, жуткой фальсификацией. Таким образом, Веблён пророчил (ни больше ни меньше) (1) религиозную природу нацизма, (2) реакционное появление гитлеризма и (3) операцию «Барбаросса», германское вторжение в Россию 22 июня 1941 года (выражаясь его словами: «подавление Советской России», «Германия… как оплот против большевизма»), более чем за двадцать лет до того, как эти события произошли в действительности.

    Версальский договор отнюдь не был жалкой невнятицей или, скажем, «катастрофой наивысшего разряда» (137), во что не переставая, изо всех сил старались уверить поклонников Кейнса; Версальский договор не был случайной прелюдией Второй мировой войны, он был её осознанным планом.

    Если бы всё эти романтические истории о большевизме не затуманивали взор Веблена, то этот благородный северный Дон Кихот разглядел бы, что Версаль нацелен не на Москву, а на саму Германию; нацелен, говоря другими словами, на разжигание колоссального пожара, в огне которого Германия, снова зажатая с двух сторон фронтами, будет выжжена дотла и разделена надвое как раз по разделительной линии — что и случилось в итоге Второй мировой войны.

    Часть 3


    «Таяние» Германии и геополитическая корректность «Майн Кампф». От Капповского до пивного путча; 1920-1923 годы


    С незапамятных времён варвары становились таковыми в ещё большей степени под влиянием прилежных занятий наукой и даже усиления религиозности… Очень трудно это выговорить, но я обязан так поступить, ибо это правда. Я не могу представить себе народ, более разорванный изнутри, чем немцы. Вы видите ремесленников, но не людей; мыслителей, но не людей; священников, но не людей; хозяев и слуг, молодых и семейных, но не людей. Не напоминает ли это вам ноле битвы, на котором в полном беспорядке разбросаны отрубленные руки и ноги, а песок равнодушно впитывает живую кровь?..

    Фридрих Гёльдерлин. «Гиперион» (1)


    Но однако, я тоскую по Кавказу!.. Давным-давно мне сказали, что народ наших праотцев, — германские племена безмятежно спускались по берегам полуденного Дуная и достигли Черного моря, встретившись там с детьми Солнца, искавшими тени… Некоторое время они стояли маша, а потом в знак дружбы протянули друг другу руки.

    Фридрих Гёльдерлин. «Переселение» (2)


    Эрцбергер: в одиночку против инфляции


    Выращивание нацизма началось после ратификации Версальского договора. За бутафорским республиканским фасадом Веймара происходила медленная реорганизация правых реакционных сил: они открыто высказывались на страницах националистической прессы, устрашая левую оппозицию яростью безработных хулиганов, которым консерваторы потворствовали и покровительствовали. Приняв веймарский режим, каковой наделе был игрушечным правительством, посажённым в кресло союзниками, за вполне пригодный к делу политический эксперимент, католический политик Матиас Эрцбергер относился к дутой республике как к очень хрупкому организму, который, как он верил, можно и должно оздоровить, не подозревая, насколько тяжела и опасна эта задача. Оказавшись в кресле марионеточного министра финансов, он попытался в 1919 году обложить элиту большими налогами, надеясь таким способом уменьшить риск надвигавшегося инфляционного взрыва, обусловленного громадным государственным долгом, накопленным Германией в результате непомерных военных расходов предшествующих лет. Эрцбергера сначала оклеветали, потом предостерегли и в конце концов в 1921 году убили. Выращиванию гитлеризма на первых порах угрожали решительные сторонники старого порядка — армейские генералы и бывшие высокопоставленные правительственные чиновники рейха, — которые желали реанимировать монархический союз Центральной Европы и России (1920 год). Нацизм находился тогда в эмбриональной стадии своего развития, и такого поворота событий он бы не пережил: раздражённые роялисты в армии мечтали вернуться к былым временам; для монархистов были характерны взгляды, не имевшие ничего общего с нацистскими. Англия отрядила Игнаца Требич-Линкольна, прожжённого спеца по противодействию мятежам и дезинформации, на то, чтобы выявить, расстроить и выжечь всё монархические заговоры против Веймарской республики. В это время, в 1921 году, в политику с головой окунается влиятельный промышленник Вальтер Ратенау, обуреваемый всё той же идеей до предела обложить налогами богатых, чтобы тем самым спастись от положений Версальского договора, но его точно так же (как Эрцбергера) опорочили дома, а во внешней политике склонили к ратификации «секретного» и на пёрвый взгляд странного пакта о русско-германском сотрудничестве (1922), пакта, согласно которому два «европейских изгоя» начали серьёзно сотрудничать в военной области, и сотрудничали до тех пор, пока в 1941 году не вцепились друг другу в глотку. Ещё до того, как Матиас Эрцбергер успел всего лишь пощупать финансовые держания германских частных собственников, эти последние обналичили свои сертификаты военных займов и перевели выручку в заграничные банки, уменьшив тем самым финансовое богатство страны. Пока богачи погашали свои казначейские векселя, а правительство покупало иностранную валюту для выплаты репараций, рейхсмарка стала быстро обесцениваться, — так произошла «внешняя дискредитация» германской валюты. Исходя из этого положения, для того чтобы поддержать на плаву платёжную систему, рейх принялся в ускоренном темпе одалживаться у самого себя, продавая внутри страны разбухающую массу правительственных облигаций (1921 год). Краткосрочные государственные заимствования росли до тех пор, пока в буквальном смысле слова не взорвались в 1923 году под давлением прекращения покупки и массового погашения облигаций бывшими подписчиками. Оба эти непредвиденные правительством обстоятельства вынуждали Центральный банк превращать облигации в море ничего не стоивших банкнот. В результате 1923 год едва не ознаменовался распадом германского общества: в этих бедственных обстоятельствах новорожденная нацистская партия сделала первую попытку захвата власти в ходе пивного путча в начале ноября. Путч провалился, но нацистская тварь, хотя пока и незрелая, оказалась многообещающей: на поверхности политической жизни явилось — отмеченное бурным англофильством и охваченное фанатичной, беспредельной ненавистью к СССР, который Гитлер воспринимал как порождение еврейской подрывной деятельности, — новое движение, которое могло оказаться не чем иным, как британским кандидатом на роль поджигателя русско-германского конфликта, предсказанного Вебленом в 1920 году.

    Историю Матиаса Эрцбергера легче всего понять, если иметь в вид)7, что Версальский договор не имел цели ослабить германскую элиту, несмотря на то что дипломатическая и официальная риторика того времени убеждала общество в обратном. Как образно выразился один историк, германская Вторая империя представляла собой неразделимый одноглавый квартет. Головой была монархия, передние административные ноги были представлены бюрократией и армией, а задние ноги — аграриями и промышленниками. Всё остальное — связующие хрящи и сухожилия. «Суть германской истории с 1918-го но 1933 год можно выразить одной фразой: в 1918 году не было никакой революции… Единственным видимым изменением стало обезглавливание монархии, происшедшее в ноябре» (3). Наделе это означало следующее: любой политик, который попытался бы именем демократии и с помощью новоприобретённого парламентского инструмента провести какие бы то ни было реформы, неизбежно рисковал столкнуться с сопротивлением сил старого порядка, стоявших за спиной созданных ad hoc националистических партий, и с их (то есть сил старого порядка) буквально и в полной мере сохранившейся промышленной и финансовой мощью. Коль скоро это было действительно так, то любая атака, предпринятая на высшие классы, грозила обернуться завесой угроз и оскорблений в прессе, угрозами физической расправы со стороны головорезов, коим тайно потворствовала элита, враждебностью судебных органов и, что самое важное, полным равнодушием со стороны Британии и её союзников, которые наблюдали эти дикарские сцены с отчуждённым вниманием, словно сидящие в амфитеатре зрители.

    * * *

    С тех самых пор, как была провозглашена недееспособная с самого начала Веймарская республика, у историков возникла склонность рассматривать эпоху Веймара как эру упущенных возможностей.


    В действительности было две Германии… Германия пыталась идти по пути Бисмарка… теперь же она была готова испробовать путь Гёте… Республика родилась из поражения, жила в смятении и погибла в катастрофе. Тем не менее республиканский выбор не был донкихотской утопией, не был он и произвольным; какое-то время у республики был реальный шанс (4).


    У неё никогда не было никаких шансов.

    Республика — и это отчётливо понимал Веблен — была обречена с самого начала. Метания лихорадочной пятнадцатилетней Веймарской республики, приведшие к провозглашению Третьего рейха, были не чем иным, как родовыми муками, предшествовавшими появлению на свет нацизма. Бесконечная парламентская чехарда; появление и исчезновение тридцати двух партий, двадцать кабинетов и девять выборов; 224 900 самоубийств (5) и триста политических убийств (6); лихорадочный поиск бесконечно сменявших друг друга экономических проектов, не имевших будущего; две финансовые шоковые терапии (1923 и 1931 годов); буквальное отсутствие умения управлять парламентской республикой и откровенное манипулирование со стороны англо-американских клубов; насилие; делано бессильный цинизм союзников; свинцовый пессимизм народных масс; «мелочные и уродливые компромиссы по поводу [якобы репарационных] миллионов и миллиардов, эти склоки, которые сегодня едва ли стоят того, чтобы о них вспоминать» (7), — всё это куски хроники возвышения гитлеризма.

    Жизненный цикл бутафорской германской республики можно разделить на три периода:

    1 Период беспорядка, 1918-1923 годы.

    2 Период исполнения, 1924-1930 годы.

    3 Период разрушения, 1930-1933 год*.


    * Второй и третий периоды подробно обсуждаются в главе 4.


    Веймарская республика была лабораторией проведения социального эксперимента: статьями Версальского договора Британия готовилась возродить из руин империи Вильгельма II политическую структуру, насквозь пропитанную неким подобием прусского милитаристского консерватизма, однако «чистого» в своей враждебности, — то есть породить немецкое реакционное движение, не прикрытое царственно-аристократическими одеждами. Того, что операция закончится формированием воинственных банд со свастикой, большинство государственных мужей Запада, возможно, и не предвидели. Но надежду увидеть в послевоенной Германии возрождение народного, почвенного фронта, пылающего гневом и местью, правящие элиты Запада питали с самого начала. Вебленово пророчество является доказательством истинности существования таких предвкушений. Союзники затеяли весьма опасную игру.

    В суматохе последствий неудачной революции немцы, уже расколотые провалом начатой Бисмарком три десятилетия назад политики социальных гарантий, призванной умиротворить пролетариат, немедленно принялись пожирать друг друга. Ноябрь 1918 года показал, что Германия не способна к революции: беспорядки не привели к появлению харизматического вождя народных масс (9). После того как социалисты в 1919 году дали генералам carte blanche на подавление разрозненных и едва ли представлявших серьёзную угрозу беспорядков, очень немногие сомневались в том, что вояки не станут долго ждать и вскоре выступят против республики.

    Ещё до окончания войны силы реакции начали разжигать в Германии непримиримый антагонизм. После войны генерал Малкольм, глава британской военной миссии в Германии, нанёс визит генералу Людендорфу — доблестному солдату, фактически правившему Германией последние три года войны вместе со своим престарелым дуумвиром генералом Гинденбургом, до того, как кайзер перед самой капитуляцией отправил его в отставку*.


    * См. главу 2, стр. 83.


     Пока они пили чай, немец старался передать своему гостю, насколько глубоко обманутым и преданным чувствовал себя в 1918 году генеральный штаб слабостью внутреннего фронта и мятежами моряков; Малкольм, который хотел ясности, прямо спросил бывшего начальника генерального штаба: «Генерал, вы хотите этим сказать, что вас ударили в спину?» Выразительные синие глаза Людендорфа вспыхнули. «Именно так, — торжествующе воскликнул он.— Меня ударили в спину! Меня действительно ударили в спину!» (10)

    В ноябре 1919 года, давая показания комиссии Конституционной ассамблеи по расследованию военных событий, второй член военно-политического дуумвирата генерал Гинденбург, герой Восточного фронта, уничтоживший русские армии в Мазурских болотах*,


    * См. главу 1, стр. 55.


    отчеканил эту мысль, превратив удар в спину в лозунг политической реакции: «Из-за преднамеренного разложения флота и армии… наши военные операции неизменно заканчивались неудачами; крах был неизбежен… Английский генерал был прав, когда сказал: «Германскую армию ударили ножом в спину» (И).

    «Удар в спину»: в то время это выглядело вполне правдоподобно — в конце концов, германская армия не потерпела ни одного сокрушительного военного поражения. Красная пропаганда была реальной и весьма ощутимой; республика была идеей Вильсона, а Версальский договор стал для всех немцев отвратительным бесчестьем и унижением. Поэтому многие не без основания считали, что Веймар был не чем иным, как пародией, одиозной карикатурой, достойной презрения или, в лучшем случае, полного безразличия; Веймарская республика не могла требовать от Германии большего. Республика с самого начала превратилась в арену жульнического политиканства — серого, скучного и бесцельного. Бесконечная череда веймарских правителей являет собой апофеоз анонимности — всё эти забытые фигуры, эти brasseurs d'affaires, по очереди занимавшие на короткое время место на капитанском мостике тонущего корабля, несущегося по воле волн, силе которых они не могли сопротивляться. История, однако, запомнила два имени: Матиас Эрцбергер и Вальтер Ратенау.

    Оба эти человека, хотя и разительно непохожие друг на друга, явились воплощением искусства возможного: многогранные личности, одарённые и гибкие — в интеллектуальном и светском плане — настолько, что впали в грех тщеславия, вообразив, что могут направить мир в любое нужное им русло. Каждый из них воображал, что способен изменить трагическую судьбу Германии; если говорить более конкретно, то они думали, что смогут перехитрить Британию и обыграть её в этой игре, превратив Веймар в работоспособный инструмент политики, — именно поэтому история их и запомнила. Их самопожертвование оказалось неоправданным и ненужным, но весьма показательным в том, что касается зарождения и созревания нацизма.

    Матиас Эрцбергер, депутат рейхстага от католического центра, обладавший неукротимой энергией, начал политическую карьеру в первом десятилетии двадцатого века с расследования скандалов, связанных с имперской колониальной политикой (хищения, жестокое обращение с туземцами, раздутые счёта за правительственные заказы и т. д.); обнародованные Эрцбергером факты привели к отставке директора колониальной администрации и его молодого секретаря Карла Гельфрейха. Этот последний тем не менее впоследствии стал играть не последнюю роль в германской политической жизни, питая смертельную ненависть к Эрцбергеру (12). Подобно большинству своих современников, Эрцбергер был воплощением диссонирующей немецкой двойственности, открытой в своё время Вебленом, а именно смеси шовинизма и прогрессивных чаяний. Во имя «возможного» Эрцбергер смирился с невозможностью выиграть войну: в 1914 году он выступал в её поддержку и требовал аннексий; всего два года спустя он активно участвует в бесчислённых зарубежных миссиях, пропагандируя мирные предложения, инициированные Ватиканом. Когда всё попытки такого рода закончились неудачей, ничуть не напуганный этим Эрцбергер, всегда бывший прагматиком, добровольно согласился на роль генеральского козла отпущения и, как уже было сказано, принял непосредственное и решающее участие в заключении перемирия (ноябрь 1918 года) и Версальского мирного договора (июнь 1919 года). Пока консерваторам приходилось считаться с тщеславием Эрцбергера, чтобы пользоваться его изумительным искусством достижения паллиативных решений, однако в душе они с презрением относились к его растущим аппетитам к решению насущных практических задач, тем более что теперь эти решения покушались на «национальную честь». Так Эрцбергер, не желая видеть последствий, добровольно и не без коварного политического расчёта стал символической фигурой, воплощением всей массы так называемых ноябрьских преступников, которых немецкие реакционеры обвинили в нанесении Германии предательского удара в спину. После Версаля один из демократов предупредил его: «Сегодня мы ещё нуждаемся в вас, но через несколько месяцев… мы от вас избавимся» (13). Это было зловещее предостережение, но Эрцбергер самоуверенно его проигнорировал.

    В июне 1919 года Эрцбергер стал министром финансов во втором правительстве Веймарской республики. В своей первой речи, произнесённой им в этом качестве в следующем месяце на заседании Национальной ассамблеи, он обрисовал текущие финансовые проблемы Германии. К концу войны расходы Германии составили 160 миллиардов марок; эта сумма почти вдвое превосходила годовой доход к концу 1918 года. Эти расходы были покрыты долгосрочными долговыми обязательствами на сумму более 98 миллиардов марок — это была основная часть государственного долга, военный заём (die Kriegsanleihe), — а 47 миллиардов марок правительство получило за счёт краткосрочных государственных облигаций; ничтожный остаток собрали в виде налогов (14).

    Военный долг являет собой превосходный образчик безумия современной монетарной системы: в данном случае немецкое общество задолжало «самому себе» сумму, вдвое превышавшую его доход и растраченную на мероприятия, не дающие никакой отдачи. Частные лица стали обладателями прав собственности, уже распылённой в проигранных сражениях; люди упрямо называли это богатством, надеясь выгадать свой интерес хотя бы в течение многих следующих лет.

    Мало того, Эрцбергер детально разобрался и в том, кто кому и сколько должен. Более 90 процентов взносов по облигациям военного займа*


    * Общее число подписчиков поенного лайма составило № миллионов человек.


    поступили в казну от «маленьких людей» и были весьма скромны: они составили четверть общего объёма займа. Это означало, что на долю оставшихся 10 процентов подписчиков (четырёх миллионов из тридцати девяти), то есть на долю богатых и очень богатых людей, приходились оставшиеся 75 миллиардов марок — не говоря о квоте богачей в краткосрочных заимствованиях (15). Из этих четырёх миллионов богатых инвесторов приблизительно половина обеспечила четверть объёма Kriegsanleihe. Такое разделение инвесторов позволило

    выделить в самостоятельную группу самых богатых людей Германии, праздных собственников. Выходило, что 5 процентов подписчиков обеспечили поступление половины всей суммы займа. Таким образом, анализ военного долга подтвердил, что до и после войны в Германии существовала элита численностью около трёх миллионов человек, распоряжавшаяся более чем половиной всех ресурсов страны (16). Это был высший, невидимый глазу класс Германии, прикрытый и защищённый архитекторами Версальского договора от всяческого убытка и ущерба в надежде, что в нужное время этот класс будет финансировать и поддерживать антибольшевистское движение.

    Для защиты интересов мелких инвесторов Эрцбергер поначалу клялся объявить финансовый крестовый поход, имевший целью обеспечение регулярного возмещения доли, то есть дохода с ценных бумаг для их законных владельцев. В сумме стоимость этих ценных бумаг оценивалась в 160 миллиардов марок, а это означало, что на государственный бюджет ежегодно ложится дополнительная нагрузка в 10 миллиардов марок. Следовательно, теперь возникал следующий вопрос: кто будет оплачивать эту долю? Как это обычно случается, деньги было решено взять из зарплат рабочих и отчасти из доходов среднего класса, на которых — на рабочий и средний класс — правительство возложило основную часть налогов, из коих государственные рантье — специалисты по стрижке купонов — получали неограниченный поток незаслуженных и незаработанных доходов, их ещё называют рентой (то есть деньги, получаемые ни за что)*.


    * Эта система продолжает функционировать и по сей день.


    Тяжёлый удар, который такое обложение наносило низшим слоям немецкого общества, побудил Веблена рекомендовать безусловное списание военного долга в целом, чтобы тем самым сократить доходы германской элиты, а сэкономленные таким образом деньги направить на реконструкцию опустошённых войной областей.

    Но союзники — с заранее обдуманным намерением — даже не коснулись вопроса военных долгов, и Эрцбергер решил прибегнуть к нестандартным мерам. Он объявил о своём намерении решительно пересмотреть основы фискальной системы, централизовать её, и вместо того, чтобы заставлять низшие классы потеть ради прибылей элиты, он оставил их в покое и гарантировал представителям Mittelstand (среднего класса) бесперебойный поток ренты за счёт праздных элитарных собственников, которых он предлагал обложить высокими налогами. По сути, план был очень простым: одним ударом он смог бы резко увеличить налогообложение больших состояний и вынудить богатых оплачивать эти налоги векселями военного займа, если бы они того пожелали. Получив эти векселя и сертификаты, правительство рейха могло бы немедленно их уничтожить. Это был, конечно, кружной путь, который, по мысли автора, должен был заставить абсентеистов продать векселя за бесценок. Таким способом Эрцбергер надеялся понемногу выпустить пар раздутого долга — то есть отлить из кувшина воду, пока она не затопила рынок…

    В те дни ни такой образцовый поборник достижимого, как Эрцбергер, ни кто-либо другой не обладали достаточным воображением для изыскания способа, каким Веймарская республика могла бы обслужить долг в 160 миллиардов марок при одновременном трансферте репараций и обеспечении выплат по новым социальным обязательствам республики.

    Сидя в берлинском министерстве финансов, штаб-квартире стремительно обновлённой и максимально эффективной сети фискальных сборов, Эрцбергер обрушил на голову элиты лавину новых сборов. Абсентеисты стали мишенью финансовых взыскании пяти типов: двойной налог на военные прибыли, то есть на собственность и доход; большой налог на наследство; налог на роскошь (на потребление); и, наконец, самый главный сбор — печально известный Reichsnotopfer («пожертвования на экстренные нужды рейха»). Новые директивы были подкреплены подзаконными актами, призванными блокировать бегство капиталов, и современными инновациями налоговых платежей из этого источника при введении налоговых скидок для зарплат наёмных работников» (17). Министр финансов объявил, что «в будущем Германия будет избавлена от богатых» (18). Короче говоря, Эрцбергер совершил политическое самоубийство.

    Сбор новых налогов только начался, когда Карл Гельфрейх, один из столпов консерватизма, бывший имперский вице-канцлер и министр финансов в годы войны, — по сути, изобретатель и создатель гигантского мыльного пузыря военного долга, — начал клеветническую кампанию против своего заклятого врага Эрцбергера, обвинив последнего в коррупции, обмане и незаконном вмешательстве в политику и в дела частного бизнеса.

    Пока правые газеты пылко поддерживали эти обвинения, а левоцентристская пресса хранила подозрительное молчание. Гельфрейх издал памфлет, где суммировал всё своп тирады под броским заголовком: «Fort mit Erzberger!» («Долой'Эрцбергера!») Эрцбергер проглотил наживку и пошёл в суд, выдвинув встречное обвинение в клевете. Всеми покинутому Эрцбергеру пришлось сражаться с врагами в одиночку. Судебный процесс начался в январе 1920 года. Он едва не закончился преждевременно, так как спустя буквально неделю после начала слушаний демобилизованный вольноопределяющийся Ольтвиг фон Гиршфельд (двадцати одного года от роду) попытался убить Эрцбергера, когда тот выходил из зала судебного заседания.

    Первая пуля поразила министра в плечо, но вторая, потенциально смертельная, направленная в грудь, рикошетировала от цепочки золотых часов. Через несколько дней Эрцбергер был уже готов снова принимать участие в судебном процессе. На суде Гиршфельд заявил, «что страдания Германии становится всё тяжелее с каждым днём пребывания у власти Эрцбергера». Он не выразил ни малейшего сожаления по поводу своего преступления, но по совету адвоката заявил, что хотел только ранить, а не убить политика. Женская часть аудитории была растрогана, и «полезный идиот» был приговорён к восемнадцати месяцам тюрьмы (19). Тем временем правые продолжали, не жалея сил, раздувать клевету на Эрцбергера. Не отставали и оперившиеся нацисты, нашедшие своё место в этом реакционном хоре и визжавшие в своих пивных, что «толстяк» Эрцбергер изменник, так как он в ноябре восемнадцатого продал отечество победителям в Компьене, а потом навязал Германии и её народу Версальский договор. Однако не нашлось никого, кто осмелился бы по этому поводу заметить, что оба эти акта были инициированы военной элитой. Гугенберг, бывший директор компании Круппа, стального гиганта Германии, ставший в то время одним из вождей националистов и главой мощного газетного консорциума, тоже вмешался, пригвоздив «предателя Эрцбергера» к позорному столбу и объявив «социальные мероприятия» министра «экспроприацией» — возмущался Гугенберг — «среднего класса» (20). Обвинение не осталось незамеченным, хотя Гугенберг явно оговорился, ибо класс, на который было направлено остриё экспроприации, был отнюдь не средним, а высшим.

    Действительно, абсентеисты почувствовали, что запахло жареным, и принялись спешно вывозить свою ликвидность в марках за рубеж, где конвертировали их в иностранную валюту. В конце 1919 года газета «Neue Zurcher Zeitung» опубликовала сведения о том, что к июню из страны «сбежало» 35 миллиардов марок (21). В период между 1914-м и 1918 годом из-за массивных вливаний бумажных денег, необходимых для финансирования ведения войны и практически не облагавшихся налогами, марка потеряла половину своей покупательной способности; это означает, что инфляция началась уже давно, но к началу 1920 года она резко ускорилась. Надежда Эрцбергера погасить инфляционную вспышку оказалась «дурным пророчеством».

    Reichsnotopfer не только не помог обуздать и остановить инфляцию, но на деле только лишь усугубил её (22).

    Суд был подтасован, но обвинению так и не удалось найти никакого криминала в действиях Эрцбергера, он был кристально чист. Его оппонент, послушное орудие элит, Гельфрейх был найден «виновным в клевете и предъявлении фальшивых обвинений». Он был приговорён к уплате довольно значительных судебных издержек (23) и смехотворно низкого штрафа, малость которого судьи объяснили тем, что «Гельфрейх сумел доказать истинность своих обвинений» (24). Другими словами, клеветнические измышления Гельфрейха были признаны не беспочвенными, но лишь чрезмерными. Истец уплатил символический штраф и отправился праздновать победу. Решение суда покончило с политической карьерой ответчика: Эрцбергер бросил вызов абсентеистам и попытался, проложив плодотворную дорогу политического взаимопонимания между социалистами и прогрессивным крылом германской буржуазии, достичь возможного в условиях Веймарской республики (25). Именно поэтому, подобно самой республике, он и был обречён. После суда Эрцбергер ушёл в отставку, покинув министерский пост и пообещав вернуться, когда буря уляжется.

    Суд вынес свой вердикт 12 марта 1920 года. На следующий день республика пережила первый преторианский мятеж, так называемый путч Каппа—Лютвица.


    Миссия Требич-Линкольна и провал Капповского путча


    После того как были оговорены условия мира, высшее командование германской армии в лице Гинденбурга и Тренера сошло со сцены. Утратив звено, связывавшее армию с правительством, армия, по существу, оставалась без командования с июня по ноябрь 1919 года.

    В образовавшемся вакууме реакционные партии, проявив не характерную для них гибкость, сразу же объединили свои усилия, чтобы захватить то, что представлялось им их законной собственностью (26). Естественно, Британия предусмотрела и такое развитие событии. То, что британцы наблюдали в 1919 году, когда вместе с союзниками вели невидимую войну против русских белогвардейцев, было движением сопротивления значительных обломков германской армии, пытавшейся самостоятельно реорганизоваться, чтобы удержать захваченные в Центральной Европе территории. Это хотя и несколько сумбурное, но угрожающее шевеление немецкого воинства приобрело отчётливую форму и окраску в Восточной Пруссии и части Прибалтийских стран, где на несколько месяцев после окончании войны окопалась пёстрая смесь Добровольческого корпуса и одетых в форму дезертиров, которые упорно сражались с поляками на одном фронте и с большевиками на другом, одновременно братаясь с руководством русского Белого движения.

    Послевоенная ситуация стабилизировалась после того, как были обозначены демаркационные линии между Германией и Россией; эти линии были созданы для того, чтобы образовать кордон из новоиспечённых стран — от Чехословакии до Эстонии через Польшу. По условиям версальского эксперимента следовало надёжно разделить Германию и Россию. После этого, по настоятельному требованию союзников, самые непокорные из немецких генералов были отозваны на родину. Фон дёр Гольц, герой латвийской кампании*


    * Гл. 2 стр.116


     и яростный противник большевизма, вернулся в Германию в августе 1919 года, но его войска остались на месте, сгруппировавшись вокруг белого авантюриста Авалова-Бермондта. Получая поддержку со стороны крупных немецких промышленников, желавших опрокинуть красных, авангард Авалова стоял наготове, служа зимой 1919 года мостом.

    по которому немецкий капитал собирался проникнуть на российские рынки (27). Перейдя в наступление и сломив сопротивление красных, Авилов и немецкие дивизии рассчитывали соединиться с Колчаком, Деникиным, Врангелем и другими белыми военачальниками.

    • 0

    В декабре 1919 года британский представитель международной комиссии, учреждённой для усмирения этого мятежа, генерал Тернер, сообщал из Тильзита*


    * ныне город Советск в Калининградской области, порт российского анклава на Балтийском море


    в Восточной Пруссии:


    Создаётся впечатление, что в Восточной Пруссии до сих пор не знают, что Германия проиграла войну. Военная партия здесь всемогуща, а милитаризм цветёт во всех своих формах и проявлениях. Лично я не сомневаюсь в том, что существует заговор, имеющий целью свержение правительства, так же как и не сомневаюсь в том, что у армии достаточно сил для совершения переворота (28).


    После недолгого периода изгнания в Швеции Людендорф в феврале 1919 года вернулся в Германию. В октябре он становится во главе «Nationale Vereinigung» («Национального единства»), вобравшего в себя сливки реакционной Германии — офицеров, бюрократов и промышленников, которые после вызванных перемирием восстаний и их кровавого подавления весной 1919 года были готовы теперь низвергнуть и Веймарскую республику.

    Немцы действительно не были разгромлены: они до сих пор могли рассчитывать — присоединив к армии членов разрозненных, но многочисленных полувоенных подпольных организаций — на создание укомплектованных и полностью оснащённых ударных сил численностью около двух миллионов человек (29). Если бы переворот оказался успешным, то с учётом неопределенности обстановки в России вся стратегия морских держав, направленная на окружение Германии, потерпела бы сокрушительное поражение. Если бы мятеж увенчался успехом, а это было более чем вероятно, то консолидированный фронт белых — немцев, русских и венгров, — выгнувшись в сторону Европейской части России, неизбежно подорвал бы, если бы не уничтожил на корню власть русских большевиков, бывших предметом особой заботы союзников, и составил бы ядро евразийского партнёрства, что немедленно привело бы к выходу Германии из Версальского договора и сделало её неуязвимой по отношению к британской блокаде. Люди из «Nationale Vereinigung», прусские монархисты старой школы, бывшие не только ярыми антикоммунистами, но и не менее ярыми англофобами, представляли явную угрозу британским планам, и поэтому их надо было остановить. Пли, что ещё лучше, выжечь калёным железом.

    То, как удалось Британии расстроить грядущий мятеж немецких "белогвардейцев". — ещё одни показательный образец интриги в истории двадцатого века, — остаётся загадкой и по сей день. Однако тщательный отбор и просмотр некоторых видимых нитей, которые можно отыскать в хрониках и документах, отчасти проливают свет на механику этого дела.

    5 июля 1919 года Людендорф посылает своего бывшего адъютанта, полковника Бауэра прозондировать возможную реакцию британцев. Представляется, что Бауэр выложил карты на стол, прямо спросив начальника главного британского штаба в Кельне полковника Райана, признаёт ли Британия «более сильное» германское правительство. Это будет не диктатура, уточнил Бауэр, а последовательная республика, которая не станет терпеть социалистические беспорядки, заставит страну «работать» и, таким образом, со всем тщанием и пунктуальностью честно выполнит свои международные обязательства. Это будет такая республика, заключил он, подмигнув своему британскому коллеге, которая сможет найти своё гармоничное развитие в конституционной монархии британского типа (30).

    Райан понял, что полковник блефует; англичанин принял Бауэра за того, кем тот был в действительности, — за эмиссара непреклонных монархистов, не имевших ни малейшего намерения смириться с Версальским договором и поклявшихся отомстить британцам, заключив союз с белогвардейской Россией (31). Но Райан принял условия игры и посоветовал Бауэру продолжать усилия в выбранном направлении; он гарантировал лояльное отношение союзников при условии, что шеф Бауэра, одиозный и заметный генерал Людендорф, который в глазах англо-французской публики до сих пор оставался «военным преступником», будет держаться в тени (32).

    В тот же день «путеводный светоч» реакционного заговора, Вольфганг Капп, бывший чиновник сельскохозяйственного министерства Восточной Пруссии, а ныне один из вождей националистов (33), прощупал настроение в Armeekommando Nord (северном отделении штаба рейхсвера), высказав его начальнику, генералу фон Секту, идею разрыва Версальского договора и насильственного изгнания поляков из познанского анклава*.


    * Часть германской территории, отданная новообразованному польскому государству согласно решениям, принятым в Версале.


    Генерал Сект не был другом поляков, но не имел никакого желания затевать направленный против Британии заговор и на этот раз выставил Каппа прочь (34).

    Тем временем, в августе 1919 года, в Берлин прибыл месяц назад выпущенный из британской тюрьмы Требич-Линкольн.

    Если на небесах и иод ними, на нашей грешной земле, есть самые уродливые порождения нашей прискорбной и жалкой материалистической философии, то Игнац Требич-Линкольн, без сомнения, был одним из них. Родился в Венгрии в 1879 году, в городке Пакше на Дунае, в конце века стал свидетелем разорения своего отца — мелкого торговца (35). Украв золотые часы, он сбежал из семьи и укрылся от полиции в Барбиканской миссии для новообращённых иудеев в Лондоне. Там он украл часы у своего англиканского покровителя и вернулся в Венгрию, которую ему пришлось тотчас и навсегда покинуть, так как его продолжали разыскивать за первую кражу. Было тогда Требичу всего девятнадцать лет.

    Совершенно отощав, он добрался до Гамбурга, где принял христианство пресвитерианского толка. Не выдержав строгой дисциплины семинаристской жизни и не найдя себе достойного применения, он вместе с женой-немкой отправился в еврейскую миссию Монреаля. В Канаде он переметнулся в англиканский лагерь — оставшись равнодушным к религиозным вопросам в глубине души, он тем не менее был посвящён в духовный сан, став дьяконом. Для того чтобы англизировать свою фамилию, он добавил к ней слово «Линкольн». Через два года финансовые затруднения вынудили его вернуться в Европу — в Лондон через Гамбург. В 1903 году он нашёл место викария, совмещающего должность священника в Эпплдоре (графство Кент), но полноправным священником стать не смог. Говорят, что на нескольких его проповедях присутствовал и Ллойд Джордж (36).

    Когда тесть Требича умер, оставив небольшое состояние, он немедленно оставил духовное поприще и бросился искать путей в политику. Сначала он претендовал на место пропагандиста в одном обществе трезвости, но не прошёл собеседования. Потом он наконец наткнулся на шоколадного короля, крупного предпринимателя Бенджамина Раунтрп, который был просто очарован Требичем и предложил ему должность своего личного секретаря. С 1909-го по 1916 год, в качестве члена свиты Раунтри, он проводил эмпирические социологические исследования в сельских районах Северной Европы. Возможно, что именно в то время он и стал членом ложи (37). Поддержанный, как говорят, Ллойд Джорджем, он баллотировался от либеральной партии в Дарлингтоне, районе Иорка; Уинстон Черчилль направил ему письмо с пожеланиями успеха; то же самое сделал и Ллойд Джордж. Частые поездки Требича на Балканы привлекли к нему любопытство консулов и атташе министерства иностранных дел. Сделав главным содержанием своей предвыборной программы пункт о беспошлинной торговле, Требич сенсационно победил своего уверенного в себе консервативного соперника. Этот новоявленный, совершенно немыслимый член парламента не продержался там и пары речей, так как его тёмный бизнес оставил его без средств и без поддержки либералов.

    Так же как и Парвус Гельфанд десятилетием раньше, Требич отправился на Балканы в поисках лёгких денег, но, в отличие от своего собрата но тёмным делишкам Гельфанда, Требич не сумел нажить состояние. К началу Первой мировой войны он вернулся в Лондон и предложил свои услуги британской разведке в качестве «цензора венгерской и румынской корреспонденции в военном и почтовом ведомствах» (39). С этого момента всё письменные источники, касающиеся дальнейшей судьбы Требича, становятся туманными и невразумительными: с одной стороны, это осторожные и к тому же весьма лаконичные архивы: донесения, а с другой — волнующие повествования ослеплений, и ошеломлённых рассказчиков. Историки старой школы отметают эти измышления как «развлекательный абсурд» (40).

    С декабря 1914-го по январь 1915 года Требич находится в Роттердаме, жарком горниле военного шпионажа. Нигде не говорится ни слова о том, что он готовил там в течение двух недель своего пребывания в этом городе. Мастера преувеличений и приукрашиваний клялись, что он работал двойным агентом, передавая британцам сведения о позициях немецких войск, с одной стороны, и изучая совместно с немецкими спецслужбами возможности блокировать Суэцкий канал — английские ворога в Индию — затоплением в нём одного-двух океанских лайнеров с заполненными цементом трюмами (41). По возвращении в Лондон он передал офицерам разведки конверт с немецким планом неограниченной подводной войны и секретными кодами резидентов немецкой разведки в Соединённых Штатах (42).

    Подарок, как сказал сам Требич. Дело его было передано затем капитану Реджинальду Холлу, начальнику разведывательного отдела военно-морского флота. Холл дал Требичу три дня на то, чтобы исчезнуть. Не ясно, позволила ли британская разведка Требичу таким образом расплатиться ценными документами и избежать смертного приговора за государственную измену, или он просто получил некое следующее задание.

    В феврале Требич всплывает в Ныо-Йорке, где пробавляется публикацией статей о своей шпионской деятельности в Англии и Голландии. По настоянию британского консула его арестовали по обвинению в мошенничестве: перед войной, находясь в затруднительном финансовом положении, Требич подделал подпись Раунтри на нескольких простых векселях. Ожидая, когда в Нью-Йорк прибудут офицеры Скотланд-Ярда и отвезут его в Британию, он сумел отчасти загладить свою вину, предложив ФБР свои услуги в дешифровке сложных и запутанных немецких телеграмм. Бюро приняло это предложение. Требичу был предоставлен полусвободный режим, из-под которого он сумел ускользнуть, сбежав на какую-то ферму в Нью-Джерси, где его наконец обнаружили, задержали и препроводили в Британию, где он и предстал перед судом. В июле 1916 года он был «приговорен к трём годам каторжных работ» в исправительных учреждениях Британии (43). Другими словами, он исчез из всех официальных отчётов и донесений на целых три года — трудно поверить, что всё это время он безвыходно пробыл за решёткой (44). Есть свидетельства, что за это время он успел побывать даже в России (45).

    11 августа 1919 года он пароходом прибыл из Британии в Голландию. Из Голландии он приехал в Германию.

    «Ступивший на берлинские мостовые… безработный, одинокий и голодный… не имевший ни гроша за душой беглец» (46) «иностранец, еврей по рождению, только что отбывший срок» (47), Требич уже через пару недель сумел завести знакомство с тяготевшими к правым кругам журналистами и опубликовать в их тенденциозных листках антианглийские статьи, в жанре, в каком он сильно поднаторел ещё в Манхэттене в 1913 году.

    К середине сентября он уже чувствовал себя нас только уютно и надёжно в святая святых «Национального единства» Людендорфа, что изъявил готовность возглавить миссию в Голландию, чтобы — ни больше ни меньше — склонить и обязать бывшего кайзера к участию в грядущем заговоре и мятеже.

    Трезвые и здравомыслящие биографы Требича, стремящиеся развеять любые «заговорщические фантазии», могущие возникнуть из созерцания столь диковинных происшествий, не жалеют усилий, чтобы охарактеризовать жизненный путь Требича просто как «пустой фейерверк… маниакально-депрессивного негодяя» (48), что, очевидно, является самым забавным абсурдом из всех высказанных на этот счёт мнений.

    Не будучи ни профессиональным шпионом, ни самозванцем (49), Требич, что наиболее вероятно, был, как и Парвус, одним из тех «специалистов», набивших руку в искусстве подрывной деятельности, которые стали частью более обширной сети наемников, зачарованных в той или иной форме своей мнимой причастностью к власти.

    Представляется очевидным, что в 1919 году Требич, проведя какое-то время под замком, откупился на свободу от Британии, подписав своё последнее обязательство перед английской короной. С самого начала в германских правых кругах раздавались отдельные отчаянные голоса, прямо называвшие Требича агентом-провокатором Британии, присланным в Берлин специально для того, чтобы сорвать направленный против республики мятеж. Например, заклятый враг Эрцбергера Гельфрейх и, как говорят, адмирал Тирпиц, отец неограниченной подводной войны («топить всё, что движется»), вышли из игры, как только узнали об участии в ней Требича (50). Но к началу октября полковник Бауэр был уже в сетях Требича — этот последний стал ближайшим сотрудником полковника.

    Две поездки в Голландию, имевшие целью склонить к участию в мятеже бывшего кайзера и кронпринца, провалились. Вильгельм и его сын, возможно по рекомендации советников, отклонили всё предложения, вероятно решив не компрометировать свою и без того не вполне безупречную репутацию, увлёкшись предложениями неведомо откуда взявшегося проходимца, который предлагает возглавить монархический заговор. Вероятно, ни кайзер, ни кронпринц не желали больше никакой власти.

    Заведённая отважным Требичем интрига внезапно переместилась на восток: в неё вмешалась Советская Россия. Авантюрист из Пакша, кажется, сумел уговорить немецких заговорщиков вступить в сношения с большевиками — для страховки, имея в виду неминуемое поражение русских белогвардейцев.

    В ноябре 1919 года Советы de facto имели в Берлине двух представителей. Одним был Карл Радек, бывший польский социалист и одарённый публицист, поставивший свой талант на службу большевикам. Он был одним из немногих избранных, кто сопровождал Ленина в его, организованной Парвусом, поездке через Германию в апреле 1917 года. 8 декабря 1919 года состоялась встреча полковника Бауэра с Радеком (51).

    В беседе с Радеком Бауэр затронул возможность достижения взаимопонимания между офицерами и рабочими: он спросил Радека, не может ли Москва с помощью своего германского рупора, КПГ, успокоить трудящихся и удержать их от всеобщей забастовки, которая может нарушить ход будущего мятежа. Радек отвечал уклончиво, сказав, что решение об этом может быть принято только в Москве (52).

    Другим официальным советским чиновником, жившим в Берлине, был Вигдор Копп, бывший своего рода послом в Германии с ноября 1919 года. Этот Копп, если верить воспоминаниям Требича, встречался с Бауэром несколько раз. Бауэр и здесь настаивал на том, чтобы КПГ не препятствовало мятежу объявлением забастовки (53). Правда, пока шли эти фантастические переговоры, немецкие монархисты продолжали печатать фальшивые деньги для белой армии Авалова (54).

    В 1920 году события начали разворачиваться ускоренным темпом. 10 января 1920 года Версальский договор вступил в силу. Союзники в своей ноте потребовали от Германии выдачи «военных преступников» (согласно статьям 227-230 мирного договора). Нота была направлена германскому правительству 3 февраля 1920 года и произвела впечатление разорвавшейся бомбы. К ноте прилагался список из 900 имён, среди которых были имена кайзера Вильгельма, Людендорфа, Тирпица (пёрвым приказавшего применять отравляющие газы на Западном фронте) и Гельфрейха. Франция действовала совершенно искренне, в отличие от Британии: естественно, Британия не желала видеть повешенным кайзера Вильгельма, одного из внуков королёвы Виктории; но эта новость содержала достаточно яда для того, чтобы отравить дух общества; генералы рейхсвера были готовы возобновить войну (55). Германское правительство медлило, никто не спешил выполнять требование союзников, а «патриоты» не собирались сдаваться.

    8 марта полковник Бауэр снова встретился с британцами, но на этот раз с самим генералом Малкольмом, главой британской миссии в Германии, и на этот раз получил решительный отпор. «Антанта, — сказал генерал, — категорически отказывается поддержать какой бы то ни было контрреволюционный переворот» (56). Такой акт, добавил он, «был бы чистейшим безумием» (57).

    10 марта командующий берлинским гарнизоном рейхсвера генерал фон Лютвиц, отказавшись подчиниться приказу о сокращении армии на 200 тысяч человек к 10 апреля 1920 года, буквально атаковал кабинет, требуя его отставки, отмены приказа о расформировании армии, назначения новых выборов и создания нового кабинета из независимых технократов. Требования его были решительно отклонены; президент Эберт приказал Лютвицу уйти с дороги и немедленно подать в отставку.

    12 марта закончилась политическая карьера Эрцбергера, а 13 марта в Берлин вступила бригада Эрхардта, жемчужина Добровольческого корпуса, — путч начался. Он продлился ровно сто часов — с 13 по 17 марта 1920 года.

    Возглавили путч бывший бюрократ Вольфганг Капп и трусливый фон Лютвиц. Требич стал главой печати путчистов. Между тем по шикарным улицам столицы хлынул поток подлейших из подлых: войска Добровольческого корпуса смешались с подразделениями «балтийцев» — ветеранов сражений в Прибалтике, которых можно было отличить по белым паучьим крестам, украшавших их стальные шлемы. Они распевали песню: «Hakenkreuz am Stahlhelm, schwarz weiss rotes Band, die Brigade Ehrhardt werden wir genannt (На стальной каске свастика, на рукавах черно-красно-белые повязки — зовёмся мы бригадой Эрхардта)» (58)

    В подавляющем своём большинстве они молоды, очень молоды. Они держат себя с мрачным хладнокровием людей, которым пришлось много воевать. Они быстры в движениях, сноровисты и хорошо вымуштрованы. Отличные солдаты… Они внимательно рассматривают богатых и временами бросают на роскошные городские здания взгляды, в которых читается любопытство, смешанное с дикарской алчностью… Должно быть, так вели себя галлы, впервые увидевшие Рим (59).

    Германия была расколота: восток и север были с Каппом, в то время как юг и запад, за исключением Баварии, по видимости остались верны республике или выразили решимость сохранять нейтралитет. Армия, однако, молчала, заняв выжидательную позицию: фон Сект, назначенный в ноябре 1919 года главой армейского командования — реорганизованного и редуцированного прежнего генерального штаба, несмотря на сильное давление со стороны кабинета министров, отказывался пока выступить против Люттвица: «армия будет сидеть на высоком заборе до тех пор, пока не станет ясным исход этого противоборства, а потом спустится с забора… чтобы поддержать победителя… Каким бы ни был исход, армия сохранит за собой позицию истинного и окончательного источника суверенной власти» (60). Другими словами: успех путчистов не будет зависеть от воли и желания армии, какими бы благоприятными они ни были для исхода путча.

    В принципе, путчу для успеха нужна была поддержка со стороны трёх сил: армии, рабочего класса и банков. Судя по выжидательной тактике армейского командования, первая сила склонялась на сторону путчистов. Вторая, несмотря на то что Бауэр стремился заручиться и её поддержкой, практически не играла никакой роли.

    Часто можно слышать утверждения о том, что Капповский путч был задушен всеобщим параличом, порождённым неистовыми призывами профсоюзных лидеров к всеобщей забастовке в Берлине. Но эти утверждения не соответствуют действительности. Забастовка началась позже, в субботу, когда путч был уже подавлен. Она была объявлена не кабинетом министров, бежавшим в Штутгарт (61), но начата социал-демократическими профсоюзами, поначалу без руководящего участия КПГ, вожди которой, напротив, опубликовали 13 марта обращение, в коем призывали «не шевелить и пальцем в поддержку правительства, замешанного в позорном убийстве Карла Либкнехта и Розы Люксембург» (62). В этой риторике содержался намёк на ответственность социал-демократического министра Носке, который сторговался с Добровольческим корпусом ради подавления берлинского совета в январе 1919 года*.


    * См. главу 2, стр. 91.


    Это обстоятельство имеет важнейшее значение, так как доказывает, что русские официальные представители (Радек и Копи) сдержали слово, по крайней мере на один день, и что Коммунистическая партия Германии действительно получила из Москвы инструкции воздержаться от вмешательства в преторианский путч.

    Только на следующий день КПГ присоединилась к забастовке, принуждённая к этому рядовыми членами партии, горевшими желанием «протянуть руку помощи своим товарищам из профсоюзов» (63). Первоначальное неучастие КПГ во всеобщей забастовке тем более удивительно, что офицер, лично ответственный за убийство Либкнехта и Люксембург в 1919 году, капитан Вальдемар Пабст, сам был одним из участников Капповского путча.

    Забастовка разразилась в полную силу только после 15 марта, в понедельник, когда с путчем было уже фактически покончено. Действительно, истинные действующие лица путча, его главные герои, солдаты, ни в малейшей степени не страдали от неуверенного вмешательства государственных служб: магазины и телефон функционировали бесперебойно, но всеобщая забастовка на самом деле являла бы собой большой риск неудачи, так как недовольство в основном ощущалось именно в рабочих кварталах, а это могло бы лишить путчистов необходимых технических средств (64).

    Генерал фон дёр Гольц, участник путча, приказал стрелять в пикетчиков, но его приказ не был выполнен, так как соперник оказался равным. Теперь всё было кончено.

    Однако судьба путча решилась всё же в кабинетах рейхсбанка. В воскресенье, 14 марта, Рудольф Хафенштейн, управляющий Центральным банком, принял эмиссаров путчистов, обратившихся к нему с требованием денег, которыми они собирались оплатить действия войск. Требование было напечатано на обычном листе бумаги и подписано Каином. Хафенштейн, пунктуально придерживаясь протокола, ответил, что изъятие денег из банка может быть произведено только но специальному чеку, образцы которых имеются в канцелярии, но тут же довольно дерзко добавил, что банк не работает по воскресеньям… Доверенные лица Каппа вежливо ретировались и снова появились в банке на следующее утро с чеком, по всем правилам подписанным Каппом; банкир, сохраняя свою обычную невозмутимость, заявил, что не знает никакого Каппа. Такая же сцена повторилась и на следующий день, когда Хафенштейн отказался признать действительными чеки, подписанные на этот раз Люттвицем. Отчаявшись, заговорщики обратились к Эрхардту, умоляя того штурмом взять подвалы рейхсбанка, на что Kapitan отреагировал не лишенной остроумия отповедью, заявив, что он офицер, а не взломщик сейфов. Kapitan, должно быть, отчётливо понимал, что наличность лишь позволила бы путчистам продержаться ещё какую-нибудь неделю; банки — это не сундуки, истекающие блестящими монетками, но кредиторы, одалживающие «ключи» — ключи к своим сетям, которые в обиходе называют «кредитные линии». И именно в кредитных линиях, то есть, по сути, в деньгах, было отказано; удавка затянулась.

    К семнадцатому числу всё бежали: Капп на самолёте улетел в Швецию; Лютвиц скрылся в Венгрии; Людендорф и ещё несколько командиров Добровольческого корпуса бежали на юг, в Мюнхен; Требич был «одним из последних заговорщиков, покинувших здание имперской канцелярии» (65).

    17 марта в берлинском аэропорту приземлился старый военный самолёт, пилотируемый асом Первой мировой войны Греймом. На борту самолёта находились Дитрих Эккарт и его помощник Адольф Гитлер, присланные ,в столицу капитаном Майром, чтобы «проинформировать Каппа о положении дел в Баварии» (66). Когда Гитлер спускался по трапу, к нему якобы подбежал какой-то человек, крича: «Бегите прочь! С Лютвицем покончено, красные захватили город!» (67) Говорят, что этим человеком был Требич. Согласно другому источнику, в беспорядке и сумятице последних часов Эккарт и Гитлер добрались до имперской канцелярии, где видели, как Требич поднимается по лестнице. Говорят, что Эккарт сказал, обращаясь к Гитлеру: «Пошли отсюда, Адольф, нам здесь делать больше нечего» (68).

    С фальшивыми документами, полученными от представителя советского посольства Вигдора Копна, Требич и Бауэр покинули Берлин (69). Спровоцированные всеобщей забастовкой, по всей Германии начались беспорядки, подавленные в течение вёсны батальонами рейхсвера. При усмирении этих беспорядков были убиты около трёх тысяч человек, что послужило ещё одним доказательством того, что пролетарская революция, хотя и отличалась жестокостью, никогда не представляла реальной угрозы для Германии.

    В Баварии ход событий принял совершенно иной оборот. Командующий местными частями рейхсвера фон Мель, «прямо не поддерживая Каппа», воспользовался представившейся «возможностью и сместил социал-демократическое правительство Гофмана, поставив на его место Густава фон Кара, высокопоставленного чиновника, известного консервативными монархическими взглядами, как своего уполномоченного политического представителя» (70). Таким образом, в Мюнхене офицеры смогли избежать отчуждения партии финансистов и промышленников. Если бы Капп и его сподвижники так же поступили бы в Берлине, полагает историк Артур Розенберг, то их мятеж увенчался бы успехом (71). Представитель ведомства британской печати в Германии лорд Ридделл в марте 1920 года записал в своём дневнике, что успешный монархический путч мог «изменить всё» (72).

    И всё же, чего хотел добиться Требич своими действиями? После того как заговорщики бежали из Берлина, в печати начали циркулировать упорные слухи о том, что на самом деле «вину за попытку переворота следует возложить на некоего британского агента — Требич-Линкольна, который сначала инициировал путч, а потом привёл его к краху, «имея при этом целью завоевать доверие легковерных офицеров и политиков, информируя британское правительство — естественно, по тайным каналам — о ходе событий и получая от него подробные инструкции о следующих действиях» (78). Догадки и предположения этого «берлинского журналиста с непомерно развитым воображением», отброшенные биографами Линкольна как «абсурдная гипотеза», видимо, всё же ближе к истине, чем противоположная точка зрения, а именно, что Требич телом и душой принял участие в заговоре генералов только из-за мании величия, каковой он якобы страдал.

    Хотя мы можем с известной долей уверенности предположить, что Требич был нанят британской разведкой именно для того, чтобы провалить путч, мы всё же не знаем, как он сумел это сделать (74): документальные свидетельства слишком скудны, но есть некоторые основания полагать, что в действительности тот паралич, который сковал Центральную Германию в середине марта 1920 года, был обусловлен вовсе не забастовкой, а деятельностью импровизированной Требичем пресс-службы. Он распространял — трудно сказать, единолично или вместе с какими-то своими сподвижниками — невероятно запутанную, весьма разнообразную, фальшивую и подстрекательскую информацию. По крайней мере, из всего этого потока можно вычленить три ключевых послания, имевшие точных адресатов:


    1. Левым политическим силам. 18 апреля 1920 года печатный орган КПГ «Die rote Fahne» («Красное знамя») поведал своим читателям, что авантюрист Требич-Линкольн, «истинный политический вдохновитель заговора Людендорфа—Бауэра», заявил, «сославшись на заслуживающие доверия источники», что Капп и его люди желали спровоцировать рабочий класс на восстание, которое после этого «было бы потоплено в крови» (75).

    2. Буржуазии. Начиная с 17 марта «Frankfurter Zeitung», рупор влиятельных финансовых и промышленных кругов, которая в течение трёх предыдущих дней завуалированно призывала к открытому сопротивлению Каппу и «иностранному империализму» (76) (интересно, кто были эти иностранцы?), напечатала несколько статей, согласно которым сам фон Л ютвиц, полковник Бауэр и капитан Пабст вели переговоры с независимыми социалистами, гарантируя со стороны ветеранов Прибалтики поддержку коммунистам в установлении Советской Республики (77).

    3. «Британцам». В самом начале путча Требич заявил иностранным корреспондентам, что встречался с генералом Малкольмом, который заверил его в том, что британское правительство симпатизирует новому режиму (78). Британская миссия так горячо опровергала эту утку, что забеспокоился даже Брокдорф-Ранцау, бывший министр иностранных дел, который поспешил избавить Каппа от опасных фантазий. Дипломат буквально примчался в имперскую канцелярию и поведал путчистам Каппу и Людепдорфу, что всё эти измышления суть не что иное, как sacre mensonge (самая низкопробная ложь). «Это доконало обоих господ», клявшихся в верности британцам» (79). Вскоре последовал крах.


    Два дополнительных замечания:


    1. Когда один из двух главных представителей России в Германии, журналист Радек, вернулся в Москву в феврале 1920 года, он представил рапорт Совету народных комиссаров, в котором возражал против заключения военного союза с Германией; совет же решил пока воздержаться от каких-либо конкретных шагов. Однако 3 марта Радек выступил по радио с умиротворяющим заявлением: «Мы считаем, что в наше время капиталистические государства могут сосуществовать с государством пролетарским» (80). 14 марта, на второй день Капповского путча, тот же Радек выступил в официальном рупоре советского режима, в газете «Известия»: «Военный переворот в Германии есть событие мирового значения… Прогнав Носке, генерал Люттвиц разорвал грязную бумажку Версальского договора… Пока этот новый режим будет существовать, мы готовы жить с ним в мире, хотя и надеемся, что и его ждёт неминуемый конец…» (81)

    Такую же линию проводила и КПГ, призывая рабочих не участвовать в антиканповских забастовках.

    2. Требич рассказал корреспонденту «Дэйли ныос», «что его партия через Кёльн получила поддержку от Уинстона Черчилля». В этой связи начальник британской военной миссии генерал Малкольм 15 апреля 1920 года заметил в своём дневнике: «Если исключить отсюда заинтересованность Уинстона Черчилля, то во всём этом есть тень правды, именно на этой тени, без сомнения, и построены всё небылицы о британской поддержке» (82). «Слухи о причастности британцев упорно циркулировали в течение нескольких недель, невзирая на опровержения… Малкольма и даже самого премьер-министра Ллойд Джорджа, с которыми тот выступил в палате общин» (83).

    Таким образом, шеф британской военной миссии в Германии подтвердил, что Уинстон Черчилль действительно давал какие-то рекомендации Требичу. Это чрезвычайно важное признание. Признание, которое позволяет относительно легко разгадать суть проведённой операции

    Миссия Требича играла двоякую роль. Во-первых, это был план устранения с политической арены немецких белогвардейцев, для чего следовало воспрепятствовать консолидации их немалого влияния с не менее влиятельными промышленными и финансовыми кругами, спровоцировать на преждевременное выступление, которое неизбежно должно было закончиться провалом.

    Требич необходимо должен был представить генералам надежные рекомендации, иначе он не проник бы так легко и быстро в святая святых заговора: из этих рекомендации самая главная — «солидная связь» с британцами, то есть связь с Черчиллем, которого по имени назвал Малкольм, а это объясняет упрямое убеждение Каппа, Бауэра и Людендорфа — в этом отношении их тыл надёжно обеспечен. Официально Черчилль в то время занимал пост министра авиации, хотя он действовал, мыслил и дышал по воле британской разведки, с которой его начиная с 1909 года связывали неразрывные узы, направлявшие всё его действия до конца жизни (84).

    Другим ценнейшим козырем, как я уже упоминал, была молчаливая поддержка со стороны Советской России, которая с самого начала делала вид, что заигрывает с немецкими генералами, прекрасно зная, так же как и британцы, коих Москва информировала о каждом своём движении (85), что Людендорф и компания серьёзно намерены их свергнуть, что немецкие генералы вынашивали планы союза с русскими белыми, но отнюдь не с русскими красными. Когда начался путч, КПГ не двинулась с места. Устроенный Советской Россией грандиозный маскарад позволил Требичу создать невиданных размеров призрак, ужаснувший буржуазию и заставивший газеты всех цветов и направлении долго рассуждать на эти темы после того, как всё уже давно было кончено: этот призрак был не чем иным, как фантастическим спектаклем под названием «национал-большевистский заговор»: буржуазную публику до смерти напугали воображаемым сговором между немецкими офицерами и вождями рабочего класса — что было абсолютно невозможно (86).

    В газете КПГ «Die rote Fahne» Требича описывали как «бога из машины национал-большевизма». Полковника Бауэра, бывшего правой рукой генерала Людендорфа, и ещё нескольких офицеров видели в Берлине беседующими с профсоюзными лидерами, но ни одна из сторон так и не проявила никакого желания продолжать сотрудничество. Масштаб мистификации был так велик, что даже такая информированная газета, как «Frankfurter Zeitung», дошла до такого абсурда, что вполне серьёзно утверждала, будто такие командиры Добровольческого корпуса, как, скажем, Пабст и Эрхардт, действительно утопившие в крови в 1919 году рабочие советы Берлина и Мюнхена, участвуют в национал-большевистском заговоре с целью восстановления тех самых советов (!). Всё это было от начала до конца фальшивкой, состряпанной Требичем с помощью превосходной пьесы, мастерски разыгранной Британией и СССР.

    Требич одновременно разыграл несколько карт: (1) он одурачил генералов козырным тузом своих «британских связей»; (2) запугал социалистов и заставил их объявить забастовку, сфабриковав слух о том, что Добровольческий корпус явился для того, чтобы спровоцировать, а потом жестоко подавить выступление рабочих; (3) отпугнул от путча финансистов и промышленников фальшивкой о будущем восстановлении советов.

    Провал Капповского путча был показательной репетицией схемы, воплощённой в жизнь двадцать лет спустя, перёд нападением Гитлера на Россию*,


    * См. главу 5.


    схемы, состоявшей в мнимом расколе британской властной элиты на два лагеря (то есть Черчилль против Малкольма) и использовании какого-нибудь средства в данном случае Требича — для того, чтобы заставить противника поверить, что поддерживающая его партия сильнее.

    После того как буря улеглась, шеф берлинской полиции Рихтёр просто терялся, читая показания заговорщиков. «Либо они всё сбежали из сумасшедшего дома, — удивлялся он, — либо оказались обманутыми обманщиками» (87).

    Однако на этом европейские приключения Требича не закончились. Ничуть не устрашённые провалом, уцелевшие заговорщики собрались в Мюнхене, собираясь вдохнуть новую жизнь в план «монархических переворотов в Австрии, Венгрии, Чехословакии и Германии с последующим вторжением в Россию силами этих стран при поддержке белогвардейцев и бывших русских военнопленных» (88). К середине 1920 года разгром русских белогвардейцев был практически завершён, и такие заговоры уже устарели, не успев родиться, но всё же миссию Требича нельзя было считать выполненной — до тех пор, пока вся Центральная Европа не была очищена от Белого движения.

    В среде самих заговорщиков один только майор Франц фон Стефани, один из командиров Добровольческого корпуса, заподозрил истину и сразу предложил Бауэру и заместителю командира Добровольческого корпуса Эрхардту немедленно убрать Требича. Бауэр не обратил должного внимания на намерения Стефани и не придал им никакого значения, но Требич обо всём пронюхал. Складывалась благоприятная ситуация, позволявшая раз и навсегда уничтожить так называемый «белый интернационал».

    Изображая импульсивное действие насмерть перепуганного человека, Требич похитил толстую папку со свежими заговорщическими планами белых и в Вене продал её чехам, которые не замедлили передать её французам и британцам: в результате несколько тайных военных организаций были разоружены, большая часть белогвардейских заговоров в Центральной Европе была раскрыта и уничтожена. После этого, запасшись шестью паспортами, Требич исчез на Дальнем Востоке. «О нём ничего не было слышно до 4 сентября 1922 года, когда он позвонил в американское посольство в Токио. Согласно непроверенным данным, в тот момент он, имея на руках советский паспорт, направлялся в Тибет, чтобы помочь группе немецких офицеров спланировать и организовать поход в Индию». Требич ещё раз всплыл в Шанхае под личиной буддийского монаха Чао Гуна (Свет Нёба) (89).

    «Роялистский заговор», как окрестили его британцы, действительно «мог изменить всё». Если бы заговор генералов удался, то весь Версальский договор превратился бы в ничего не значащий клочок бумаги. Конечно, к тому моменту, когда в Берлине произошёл Капповский путч, с Колчаком было уже почти покончено, поэтому в то время едва ли можно было ожидать возникновения полноценного русско-германского белогвардейского альянса, но восстановление династической Германской империи, поддержанной сателлитами в Центральной Европе, послужило бы — и, думается, весьма успешно — делу ослабления большевистского влияния в Евразии при поддержке других белых армий — Деникина, Юденича и тех, кто уцелел после сибирского разгрома. Во-вторых, было бы большой ошибкой рассматривать Капповский путч как признак пробуждения нацистов — несмотря на свастики, украшавшие шлемы прибалтийских ветеранов, и их националистические песни; заговор Каппа — Люттвица был попыткой роялистского, а не нацистского восстания. Капп, Людендорф и их соратники не имели ничего общего с всплывавшим расистским культом подпольной Германии, культом, который позже консолидировался вокруг «одарённой личности» Гитлера — в ходе событий, душок которых Веблен уловил ещё в 1915 году. Генералы — победи они в 1920-м — восстановили бы бледную копию старого имперского порядка, и это свело бы к нулю всё труды британцев; нацизм в таком случае рисковал задохнуться в зародыше. Таким образом, в целом Требич блистательно справился со своим поручением; он способствовал уничтожению европейского Белого движения в тот критический момент, когда оно было ещё способно повлиять на исход Гражданской войны в России, упразднить Веймарскую республику с её бутафорским парламентаризмом, репарациями, хроническими социальными потрясениями и «встроенным» в неё способом взращивания «завтрашнего врага».

    Требич был повивальной бабкой нацизма.

    31 марта 1920 года, можно сказать, наутро после Капповского путча, Гитлер был официально уволен из армии и мог теперь полностью посвятить себя политической деятельности. Он занялся реорганизацией партии, которая была настолько нищей, что не имела далее печати (90), изменив в первую очередь её название. Отныне она стала именоваться Национал-социалистской немецкой рабочей партией (NSDAP)*.


    * Nationalsozalistische deutsche Arbeiterpartei.


    К февралю следующего года он затмил всех остальных действующих лиц набиравшего силу движения, став его единоличным вождём и непревзойдённым пропагандистом. В августе 1921 года, готовясь к схваткам с коммунистическими и социал-демократическими дружинами, он создаёт ядро СА (Sturm Abteilungen) — штурмовых отрядов, получивших впоследствии прозвище «коричневорубашечники». Новую военизированную организацию замаскировали под спортивное объединение.

    В то время, когда Гитлер занимался организацией штурмовых отрядов, Матиас Эрцбергер отдыхал в Бадене, в Шварцвальде, готовясь к возвращению в большую политику, о чем он объявил в июне на съезде своей — католической центристской — партии. Он искренне верил, что вскоре станет канцлером Германии.

    Во время прогулки с одним из своих друзей по горам Кнейбена Эрцбергер 26 августа 1921 года попал в засаду, устроенную двумя какими-то юнцами, которые в упор изрешетили его пулями и убили, прежде чем он смог укрыться за соснами.

    Полиция неоднократно предупреждала Эрцбергера о возможности покушения. Никто не стал лить слёзы по поводу убийства. Консервативная пресса писала: «Такой человек, как Эрцбергер, пока он был жив, всегда представлял собой угрозу» (91). Убийцы — два молодых офицера, Генрих Тиллезен и Генрих Шульц — бежали в Венгрию не без помощи покровительствовавших националистам служащих баварской полиции.

    Штурмовые отряды Гитлера получили боевое крещение в ноябре 1921 года в первой из бесчисленной череды кровавых стычек с социал-демократами и коммунистами: командир штурмовиков Рудольф Гесс на деле доказал свою доблесть.

    В мае 1921 года была наконец обнародована лондонская схема выплаты репараций и их окончательная сумма. Германия оказалась должна союзникам сумму в 132 миллиарда марок (34 миллиарда долларов). Немцы — что неудивительно — возмутились.

    В июне страна пошла на избирательные участки, и голоса безошибочно качнулись вправо — и это тоже неудивительно, так как социал-демократы, а с ними и республика не нравились никому. Теперь страну возглавила коалиция центра и демократов. Эта коалиция начала проводить в жизнь так называемую Erfullungspolitik (политику исполнения): правительство объявило, что Германия приложит всё усилия, чтобы исполнить требования союзников.


    Вальтер Ратенау — невольная жертва русско-германского пакта


    Вальтер Ратенау, невзирая на всю прогрессивную, если не сказать революционную природу своих общественных взглядов, был одним из самых твердолобых консерваторов вчерашнего мира — последний капитан промышленности, мечтавший стать владыкой утопического королевства. Именно ему было суждено стать символом разрушения Германии — страны, выбитой из привычной колеи войной и оказавшейся неспособной справиться с её последствиями. Твёрдо решив после поражения всерьёз заняться политикой, Ратенау, в качестве рейхсминистра, будет вести с союзниками переговоры, пытаясь разумно урегулировать вопросы репарации и внешней политике, то есть предметы, являвшиеся краеугольными камнями британского заговора против Германии. Будучи безусловно честным и благонамеренным человеком, Ратенау, так же как и его предшественник Эрцбергер, поступал так, объективно исходя из понятий и допущений — таких, что какие бы действия он ни предпринял ради блага (абсолютно иллюзорного) своего собственного и Германии, — которые означали для него смертный приговор со стороны правых кланов. Его личная судьба стала лишь одной из многих немецких трагедий наступившей эры: исключительно одарённая личность, отказавшаяся признать само существование дьявольской ловушки, в которую Британия заманила Германию после войны, Ратенау отказался осознать, что на деле он пытался делать политику «в клетке» и никакие, пусть даже самые блестящие дипломатические ухищрения не могли сломать прутья этой клетки. Даже человек его масштаба и положения не смог бы добиться решения ни одной из задач, поставленных им перед собой; его явное политическое бессилие достигло своего апогея в невольной уступке — в заключении в 1922 году сделки между Россией и Германией: именно тогда началось наполовину тайное военное сотрудничество, обеспечившее восстановление военного потенциала Германии, сотрудничество, которое — как это ни невероятно — продлилось два десятилетия — до самых последних дней, предшествовавших началу воплощения плана «Барбаросса» в июне 1941 года.

    К маю 1921 года Германия выплатила только 40 процентов из тех 5 миллионов долларов, которые она должна была предварительно заплатить согласно статьям Версальского договора. Когда был опубликован окончательный счёт, великий блеф репараций достиг своего пика в шумихе, поднятой массой конференций, подогреваемой мнениями многочисленных экспертов и бесчисленными криптограммами, заполнившими страницы европейских финансовых бюллетеней, настолько затемнявших существо дела, что последнее стало абсолютно недоступным какому бы то ни было пониманию: из 132 миллиардов марок 82 миллиарда следовало представить в виде выпущенных для этой цели ценных бумаг, которые следовало оплатить в обозримом будущем, — иными словами, их надо было отложить в сторону и предать забвению — вся эта цифирь была вброшена в печать только ради сенсации.

    Всё это означало, что Германии предстояло выплачивать остальные 50 миллиардов долларов со скоростью 2,5 миллиарда долларов в год для погашения процента и 0,5 миллиарда долларов в год для уменьшения суммы собственно долга (92). Ежегодный транш долга составлял приблизительно 5,8 процента ВВП Германии за 1921 год, или 40 процентов годовой стоимости размещённых за границей государственных ценных бумаг и облигаций (93): возместить всё это количество золотом или иностранной валютой представлялось абсолютно немыслимым (94).

    Могла ли Германия платить? Да, она могла, если бы (1) рейх был способен обеспечить профицит годового государственного бюджета или (2) продавала бы за границу больше, чем покупала иностранных товаров: излишки на зарубежных счётах позволили бы накапливать средства в иностранной валюте, каковые потом можно было бы направлять бывшим противникам. Такая схема явилась бы просто безвозмездным подарком загранице — бесплатным экспортом. Вследствие огромного внутреннего военного долга и непоколебимой решимости союзников покончить с конкурентоспособностью Германии на мировых рынках, оба эти условия были невыполнимы (95). Убийство Эрцбергера доказало, что праздный класс Германии решил всерьёз сопротивляться налогообложению. Что же касается французов. то. поскольку они и сами были должны Британии и Америке, они отказывались принимать репарации в единственно возможной форме, то есть в виде немецких товаров и услуг. В довершение всего Британия ввела 26-процентную пошлину на всё ввозимые из Германии товары. Таким образом, всё — в полном согласии с предсказаниями Веблена — понимали, что Германия не может, а следовательно, и не будет платить.

    Таким образом, Германия оказалась в зависимости от Франции (и Британии), Франция от Британии, а Британия от Америки, так Соединённые Штаты оказались в непривлекательной роли бездушного кровопийцы-ростовщика. Ни одна встреча в верхах по поводу репараций не обходилась без единодушного обращения к американским представителям с мольбой о списании внутрисоюзнических долгов. Но каждая такая просьба встречала «садистский» отказ США (96).

    Всё в один голос обвиняли Америку в создании безвыходного положения, американцы сваливали вину на британцев, те перебрасывали мяч французам, которым ничего не оставалось, как винить во всём немцев. И так далее, по бесконечному кругу. В этой пьесе, достойной сцены театра абсурда, Германии, по мнению министра реконструкции Вальтера Ратенау, была отведена роль «нормального человека, надолго помещённого против его воли в сумасшедший дом, в результате чего этот человек начал понемногу усваивать повадки и поведение своих сокамерников» (97). Подвергаясь глухим угрозам далёкой Америки, обузданная французскими истериками, подчиняясь гипнозу лживого лицемерия Британии и приручённого ею советского сфинкса, Германия действительно сошла с ума.

    В этой гнетущей атмосфере Вальтер Ратенау решил принести добровольную жертву своей безнадёжной объективности: он предложил американским представителям решить запутанную шараду, разрубив одним ударом гордиев узел: Германия могла взять на себя союзнические долги целиком, выплатив их Америке в размере 11 миллиардов долларов, выполнив сорок один платеж по 1,95 миллиарда долларов каждый (98). Таким образом, Германия будет должна только и исключительно Соединённым Штатам, освободит союзников от выплаты долгов и снимет с Европы бремя взаимных обид и претензий. Услышав это предложение, Вашингтон злобно зашипел, а британское министерство иностранных дел сделало Германии выговор: «Такой компромисс неприемлем ни в коем случае». Даже в одном из последних научных исследований на эту тему предложение Ратенау было названо «весьма эксцентричным»; то есть даже сейчас Вальтера Ратенау не хотят простить за такую ограниченную попытку, воспользовавшись временным затишьем, вероломно и целенаправленно нарушить условия выплаты репараций (99).

    Дипломаты… разбирались с важными, но чуждыми для них экономическими вопросами с той осмотрительностью, которая характерна для людей, боящихся обвинений в том, что они ведут себя как слоны в посудной лавке; Ратенау же обошелся с этими вопросами с непринуждённостью прирождённого оратора (100).

    Несмотря на то что он имел доступ ко всем техническим деталям сложившейся в стране ситуации и понимал их значение, Ратенау всё же пал жертвой тщеславия: подобно Эрцбергеру, этому демиургу «возможного», он недооценил шовинистическую враждебность немецкого общества и вообразил, что сможет в одиночку изменить судьбу Германии и переделать её по собственному усмотрению.

    Наконец, 31 августа 1921 года Германия выплатила первый миллиард репараций в золотых марках. Этот трансферт был поистине суровым испытанием: деньги были собраны под поручительство международной банковской сети и превращены в тысячи тонн золота и серебра, перевезённого в бронированных вагонах в Швейцарию, Данию и Голландию; флотилии пароходов увозили золото в США — поистине это было похоже на эпическое повествование о царских кладах Тёмных Веков (101). Первый платёж вызвал падение марки относительно доллара с 60 до 100 марок за один доллар (102). Германия сильно пострадала от утечки золота, которое по закону должно было покрывать стоимость каждого бумажного банкнота в соотношении один к трём, и состояние рынка предвещало падение стоимости бумажной марки. Действительно, в мае 1921 года Центральный банк Германии временно приостановил конвертирование марки в золото; другими словами, было объявлено, что банкноты отныне не «эквивалентны золоту», — над питалась гиперинфляция.

    Вальтер Ратенау был кронпринцем экономической империи, унаследованной им от отца, Эмиля, который строил её, не жалея сил. Воспользовавшись купленным у Эдисона патентом, Ратенау-старший основал AEG (Allgemeine Elektriyit'ats Gesellschaft, немецкий аналог «Дженерал электрик»), компанию, которая залила электрическим светом Берлин и всю Германию, а за счёт долевого участия и слияний с массой мелких местных компаний и зарубежными банками провела электрическое освещение и в такие города, как Мадрид, Лиссабон, Генуя, Неаполь, Христиания, Мехико, Рио-де-Жанейро, Иркутск и Москва (103). Блестящего отпрыска великой корпоративной династии, Вальтера пёстовали, учили и воспитывали как принца; он с лёгкостью оперировал сложнейшими финансовыми и техническими деталями, сверкая при этом талмудической осведомлённостью и классической эрудицией. «Он говорит о любви и экономике, химии и катании на каяках; он учёный, помещик и биржевой брокер — короче говоря, он соединил в себе те способности, какими каждый из нас обладает по отдельности» (104).

    Первый политический опыт Ратенау, как и Эрцбергер, получил в администрации имперских колоний: в 1907 году он сопровождал секретаря по делам колоний Дернбурга в инспекционной поездке в Африку. Во время войны Ратенау участвовал в организации тыла, создав механизм мобилизации ресурсов (так называемые Kriegswirtschaftsgesellschaften)*,


    * Военно-экономический консорциум.


    с помощью которого осуществляли реквизиции, импортные закупки и производство эрзацев (заменителей) для того, чтобы кормить ненасытное чудовище войны (105), — эта же традиция нашла своё продолжение в четырёхлетнем плане Геринга, разработанном для подготовки ко Второй мировой войне**.


    ** См. главу 5, стр. 332.


    Война породила новые духовные течения, и Ратенау, чутко уловив носившиеся в воздухе изменения, отчеканил своё видение будущего устройства общества в книге, сделавшей его одним из самых популярных в Германии авторов.

    Общество, нисколько не смущаясь, утверждал он, управляется «тремястами людьми», которые хорошо знакомы друг с другом. Это гнусная, «надменная и чванливая в своём богатстве» олигархия, «оказывающая тайное и явное влияние», за которой послушно следует «разлагающийся средний класс… изо всех сил стремящийся не скатиться на уровень пролетариата», и далее «собственно пролетариат, молчаливо стоящий в самом низу: это и есть нация, тёмное, бездонное море» (106). В книге «Von kommenden Dingen» («О грядущем»), написанной в 1916 году, Ратенау пророчествовал, что «воля, поднявшаяся из глубин народной души», неминуемо уничтожит капитализм; «ответственные властители», происходящие из представителей «интеллектуальных династий», должны будут очистить Германию от оков и несправедливостей наследственного права и навсегда заклеймить свободное движение капиталов, чем можно будет обеспечить благосостояние общества и его жизнеспособность. В октябре 1918 года ему и в голову не приходила даже сама возможность капитуляции рейха. Со страниц газеты «Vossische Zeitung» он призывал немецких солдат оказывать упорное сопротивление противнику, а граждан — записываться в народное ополчение. Позже, в 1921-1922 годах, он использовал плоды этих калейдоскопических опытов в создании Ei fullungspolitik он тоже был современным поборником «возможного», равно как и одиозным порождением старого порядка.

    В апреле 1922 года министр иностранных дел Веймарской республики (с октября 1921-го) Ратенау, вопреки самому себе, стал наконец невольной жертвой «тактики сумасшедшего дома», разыгранной против Германии на международной арене. Поводом стало проведение Генуэзской конференции, где впёрвые после Версаля встретились «русские и немцы — два плохих мальчика европейского семейства» (107).

    В Генуе возобновилась постановка обычной комедии: Британия подстрекала Францию, уговаривая её подписать совместный проект меморандума по репарациям, основной упор в котором надо было сделать на статье 116 Версальского договора. В статье 116 говорилось о том, что Россия, если пожелает, может претендовать на свою долю в германских репарациях (108). Этот гамбит разжёг аппетит французов, так как Франция полагала, что ей дают в руки ещё одно оружие, коим можно будет и дальше терзать Германию; России предложили экономическое партнёрство, которое будет оплачивать не Франция, а Германия, от которой отсекут ещё часть её национального достояния.

    Советы были проинструктированы соответственно: им предстояло шантажировать Германию, как огня боявшуюся 116-й статьи, и заставить её ратифицировать секретное соглашение о союзе с Россией. Эта комбинация направлялся из резиденции Ллойд Джорджа на вилле «Альберти», где за закрытыми дверями вели переговоры британские, французские и российские дипломаты, в то время как немцы, снедаемые тревогой и страхом, на эти переговоры допущены не были. Трижды за время проведения предварительных переговоров Ратенау требовал встречи с британским премьер-министром; трижды его требования были отклонены. С тех пор историки в один голос жалуются на «невежливость» Ллойд Джорджа, но в действительности эта «неучтивость» была лишь ещё одной уловкой в критически важной игре, дополнявшей коварную стратегию Версальского договора. Поздно вечером 14 апреля 1922 года русские нанесли визит немцам в их резиденции и предложили немедленно отправиться в близлежащее курортное местечко Рапалло и по-дружески там побеседовать. Немцы поначалу принимали русских посланцев в штыки, но после долгих размышлений согласились на приглашение — «дольше всех сопротивлялся Ратенау» (109). Рапалльский договор был подписан 16 апреля 1922 года. Ратенау подписал его, в общем, против своей воли (110). Сама идея большевиков была для него привлекательна, но своей свите он сказал, что желал бы совершить такой шаг с одобрения союзников: это означало, что он ни в малейшей степени не понял суть игры, окончательно оторвавшись от политической реальности.

    В заключённом с русскими договоре подтверждалось намерение обеих сторон возобновить торговые отношения, а также аннулировались взаимные финансовые претензии, существовавшие до войны; другими словами, Россия отказывалась от всяких притязаний на немецкие активы. Это движение представлялось — пусть и крошечным — шагом на пути к созданию евразийского объединения. Но было ли оно таким в действительности? Надо ли было Британии тревожиться по этому поводу? Едва ли. Естественно, Франция громко выражала своё разочарование, но Мальцан, германский дипломат, отвечавший в немецком МИДе за русские дела, на балу, данном в честь окончания конференции, танцевал с миссис Ллойд Джордж, чей супруг ни на минуту не сомневался в том, что Раналльский договор главным образом и в первую очередь был заключён как пакт военного сотрудничества России и Германии. Но британский премьер и не думал осуждать договор — напротив, он и в частных беседах, и в дипломатических заявлениях говорил, что Рапалло — это противовес упрямому желанию Франции отодвинуть свою границу к Рейну, тем самым уничтожив германское национальное единство, — следовательно, британская политика «умиротворения» Германии началась уже тогда, в 1922 году (111). Таким образом, Британия слегка изменила тактику: теперь она открыто объявила о том, что реабилитация Германии необходима для противодействия высокомерным притязаниям Франции; но за этим хитрым предлогом скрывалась истинная конечная цель Британии — постепенное вооружение Германии. Здесь мы видим ещё один стандартный британский подход в действии: Британия использовала враждебность Франции как повод защитить Германию, опираясь для достижения цели на помощь России.

    Пока разворачивались всё эти события, ожидавшие своего часа рекруты Добровольческого корпуса дважды терпели жестокое разочарование: первое случилось после ликвидации советов, а второе после дисгармоничного аккорда Капповского путча. Сидя в обшарпанных меблированных квартирах Берлина, они обсуждали политические проблемы, плели заговоры и составляли списки. Эти списки пополнялись именами исполнителей Erfiillungspolitik, поборников возможного, которые изо всех сил стремились взрастить и выпестовать Веймарскую республику и воспрепятствовать «дыханию мистических сил, кои разум, при всех его возможностях, не в состоянии постичь» (112). Объявленные вне закона «новые отверженные» Веймарской республики — кадеты, ветераны Добровольческого корпуса и демобилизованные солдаты, юная поросль немецкой консервативной революции — вышли на охоту за людьми, подобными Ратенау, — он, кстати, тоже был в списке.

    «Здесь невозможно дышать! — с душевной болью говорил бывший военно-морской офицер, двадцатичетырехлетний ветеран бригады Эрхардта Эрвин Керн своим товарищам — Эрнсту фон Саломону и Герману Фишеру.— Мы, и никто другой должны проткнуть плотную корку, чтобы впустить хоть немного воздуха в нашу затхлую немецкую атмосферу!» (113) Фон Саломон переживёт всех, чтобы рассказать легенду об этих Geachteten («отверженных») в своей одноимённой книге, ставшей одним из свящённых текстов германских «новых правых». «9 ноября, — кричал Керн, — я всё равно что пустил себе пулю в лоб! Я уже мёртв… высшая сила требует разрушения, и я разрушаю… У меня нет иного выбора — я должен пожертвовать себя моей прекрасной и беспощадной судьбе» (114). Речь шла о Ратенау?

    Ратенау начал «активную политику» исполнения; он стал «мостом»: мостом между еврейством, каковое Ратенау описывал как «тёмное, малодушное церебральное племя» своих предков (116), и светловолосыми, бесстрашными арийцами, которых он просто обожал. Он был корпоративным отпрыском, желавшим обложить налогами капитал и уничтожить страдания; экономистом, жаждавшим теократии; технократом, мечтавшим о коммуне. Ратенау, жаловался фон Саломон, был одновременно слишком велик и слишком мелок, «и тем и другим вместе», так же как и его книга «О грядущем», которую прочли всё «Отверженные» и нашли, что в ней не хватает «динамита»: на их взгляд, Ратенау пытался направить Германию по пути, не отвечавшему её внутренней сущности (116).

    Убийство было назначено на 24 июня 1922 года.

    Фон Саломон, учитывая его молодость — ему было в то время всего девятнадцать, — не был в числе непосредственных исполнителей, но на всякий случай спросил Керна, что говорить в полиции, если арестуют всю группу. «Говори что хочешь, — ответил Керн, — скажи, что Ратенау был одним из сионских мудрецов, или ещё какую-нибудь глупость… Они всё равно никогда не поймут, что движет нами» (117).

    Тем временем и на политической арене Ратенау, так же как до него Эрцбергер, был отдан на заклание гневу правых радикалов. Ярый националист Гельфрейх опять, не удовлетворившись смертью одного Эрцбергера, принялся выступать с теми же обвинениями, но на этот раз в адрес Ратенау.

    Так же как сербские националисты, немецкие «отверженные» устроили засаду и принялись поджидать в ней приближения лимузина министра. Когда показалась машина, Керн неожиданно выскочил из укрытия и выпустил точно в цель всё девять пуль обоймы. Фишер швырнул гранату. Было видно, как Ратенау взлетел на воздух. Оставшийся в живых шофёр нажал на газ и доставил патрона домой, где вызванный врач констатировал смерть (118).

    Марка начала стремительно падать: от 370 марок за один доллар в июне до 1175 в августе 1922 года.

    После бешеной погони двое молодых убийц забаррикадировались на верхнем этаже старого замка Заалек и оказали упорное сопротивление осаждавшим их полицейским. В завязавшейся перестрелке Керн был убит — пуля попала ему в висок, а Фишер, положив тело товарища на носилки, высунулся в окно, выкрикнул последнее «Hoch!» вождю Эрхардту и выстрелил себе в голову (119). На суде сообщники Керна механически называли в качестве причины убийства ту самую «глупость» о том, что Ратенау действительно был одним из трёхсот сионских мудрецов, готовивших заговор с целью захвата мирового господства.

    Всё эти смертельно опасные юнцы были вооружены и неплохо финансировались, а нити от всех политических убийств того времени, включая покушения на Эрцбергера и Ратенау, тянулись к тщательно законспирированному руководству тайной ОС (Organisation Consul, неформальной группе телохранителей Эрхардта). На эту тему была масса спекуляций, но доказательства оказались весьма скудными. К примеру, командир Добровольческого корпуса Эрхардт отрицал причастность своих людей к убийству Эрцбергера, хотя и не отмежевался полностью от мальчиков, расстрелявших Ратенау.

    Впрочем, судебные решения в данном случае не имели никакого значения; всё интуитивно чувствовали, что «мальчики» были manus longus немецкой праворадикальной реакции: Эрцбергер, Ратенау и многие другие были всего лишь побочными жертвами ужасающей братоубийственной вражды,.устроенной британцами, загнавшими династический рейх в прокрустово ложе бутафорской республики. Именно Британия заставила Германию играть в парламентскую игру, ожидая, когда реакция попытается в надлежащее время взять реванш. Эти смерти, как и другие бесчисленные катастрофы, поражавшие Германию в период между двумя войнами, были следствием этого извращённого плана.

    Писатель Эрнст Юнгер, растягивая на свой нижнесаксонский манер гласные, спросил фон Саломона: «Почему у вас не хватило мужества признаться в том, что вы убили Ратенау только за то, что он еврей?» Фон Саломон ответил: «Потому что его убили не за это» (120).

    Гитлер, однако, не одобрял террористическую тактику «отверженных». «Смехотворно и нелогично убивать какого-то отдельно взятого человека, — говорил он о политических убийствах, — когда рядом сидит и спокойно облизывается собака, на совести которой два миллиона убитых. [Нам же нужно] сто тысяч борцов за наш образ жизни» (121).

    Рапалльский договор стал лишь формальной ратификацией союза, зарождение которого можно отнести к концу двадцатого года, когда представители главы Truppenamt*


    * «Военное ведомство» — эвфемизм, обозначавший генеральный штаб, иметь который Германии было запрещено соответствующими статьями Версальского договора.


    генерала фон Секта завязали контакты с Троцким, Радеком и командирами Красной Армии, закладывая основы перевооружения обеих стран (122). Ещё в январе 1920 года, то есть до Капповского путча, Сект «считал будущее политическое и экономическое соглашение с Советской Россией «стратегической целью» нашей политики», хотя в то же время неоднократно заявлял: «Мы готовы стать неприступным валом на пути распространения большевизма» (123). Надуманным предлогом учреждения нового альянса служило стремление уничтожить Польшу, общего врага России и Германии, но в действительности в тот момент Польшу оставили в покое, а военное сотрудничество неуклонно набирало силу. Поддержанные с 1921 года русским поверенным в Берлине Вигдором Коппом, одобренные Троцким и разведками Британии, Франции и Польши организация на российской территории центров подготовки офицеров, строительство заводов по производству боевых отравляющих веществ, самолётов и танков и обмен офицерскими делегациями в обоих направлениях протекали в целом весьма гладко (124). С этой же целью генерал Курт фон Шлейхер создал в министерстве обороны «особый отдел R», который в 1922 году отправил в Россию на переподготовку первую группу офицеров… Группа русских офицеров — среди которых был и будущий начальник генерального штаба Красной Армии Тухачевский приехала в Берлин, чтобы познакомиться с методами, которыми пользовался «Труппенамт» для подготовки будущих офицеров (125). Другие военные заводы строились в Турции, Швеции, Нидерландах и Швейцарии (126).

    Телеграфные провода раскалялись от сообщений о продаже немецкого оружия России и о германских офицерах, служивших в российской армии… Форин Офис обратил внимание на нарушение 170-й и 179-й статей Версальского договора*,


    * Статья 170 запрещала Германии производство, импорт и экспорт «военных материалов», а статья 179 запрещала создание в Германии зарубежных военных миссии и обмен военными представителями и делегациями.


    но ничего не произошло. Британское внешнеполитическое ведомство никак не отреагировало на поступавшую информацию. В ответе на парламентский запрос по поводу русско-германских переговоров Керзон уклонился от ответа, заявив, что правительство Его Величества не получало официальной информации о таких переговорах (127).

    Значит, если Германия должна была вооружиться, то она с необходимостью должна была сделать это в «приличной» манере, а именно прикрыв этот процесс пактом изгоев, то есть заключив договор с Советами, которые, в свою очередь, с самого начала выступали в двух ложных ролях — врагов капиталистического Запада и друзей Германии. Что же касается Франции, то Британия не позволяла ей играть какие-либо роли, кроме роли вечной колючки в боку Германии.

    С генералом Сектом (он ушёл в отставку в 1926 году) и без него, так же как и без Ратенау, так называемые Abmachungen «специальные операции» рейхсвера в России — продолжались до марта 1935 года, когда Гитлер объявил недействительным Версальский договор (128).

    Действительно, единственным стабильным учреждением Веймарской республики было ведомое Гесслером министерство обороны, связующее звено между правительством и армией. В своём министерском седле Гесслер пережил 13 правительственных кабинетов — с 1920-го по 1928 год. Такая устойчивость говорит о стабильном положении рейхсвера как «государства в государстве», положении, обеспеченном специальным бюджетом, неподконтрольном рейхстагу. Этот бюджет был распылён по тысячам секретных фондов, проследить движение средств в которых было не под силу даже самым искушённым парламентариям.

    С 1920 года Германская республика постоянно имела два кабинета: правительство, состоявшее из рейхсканцлера и его министров, и правительство генералов. Когда возникали конфликты и противоречия, выигрывала всегда армия. Всё это называлось «германской демократией» (129).


    Чистилище 1923 года: гиперинфляция


    Коллапс германской валюты зимой 1923 года — самая впечатляющая экономическая катастрофа двадцатого века. Великая германская инфляция знаменовала конец первого периода существования Веймарской республики — период хаоса. Значение инфляции огромно, ибо именно она выдвинула нацистов на первые строки в международных политических новостях. Этот эпизод в экономической истории Германии наглядно иллюстрирует тот факт, что финансовые потрясения могут порождать курс политического развития. Нет никакого основания утверждать, что творцы Версальского договора имели целью спровоцировать нацистский переворот, организовав невиданный финансовый оползень. Но остаётся обвинение в том, что британцы сознательно и преднамеренно воздержались на переговорах в Версале от секвестрации сертификатов военного займа у богатых подписчиков, в руках которых находилась основная масса облигаций. Теперь же, когда победители Первой мировой войны обязали Германию к выплате огромных сумм в иностранной валюте, сумм, чей мыльный пузырь вдвое превышал доходы страны, как-то трудно было поверить, что державы-победительницы не отдавали себе отчёт в том, что у такого решения будет очень сильная отдача. Следовательно, особенно если мы учтём глубочайшую компетенцию британских "правителей в финансовых вопросах, мы можем уверенно допустить, что Лондон прекрасно представлял себе, какое экономическое потрясение ожидало Германию в самом ближайшем будущем. Чего Британия, скорее всего, ожидала получить,— это «очищения» германских счётов: поскольку такая безудержная инфляция неизбежно приводила к аннулированию всякого государственного долга, союзники, вероятно, своей политикой рассчитывали превратить Германию в tabula rasa для массивных иностранных финансовых вливаний, каковые действительно были организованы в Лондоне на американские деньги в 1924 году (см. главу 4). В дополнение к этим немедленным и решающим результатам и последствиям можно было также ожидать, что уничтожение государственной валюты приведёт к великой дестабилизации нации, и в пароксизме растворения немецкой валюты (ноябрь 1923 года) нацистское движение наконец прорывается на авансцену. Нацисты попытались, правда неудачно, устроить скорый переворот в Мюнхене, в котором даже участвовали бывшие капповцы. Но самое главное, что происшедшее экономическое потрясение представило широкой публике «одарённого», «сумасбродного», «бесноватого» барабанщика движения — тридцатичетырехлетнего фюрера (вождя) Адольфа Гитлера.

    Вот как изменялся курс бумажной марки по отношению к американскому доллару, согласно официальной статистике Рейхсбанка и данным Берлинской биржи, с 1918-го по 1923 год (табл. 3.1) (130)



    За этот период времени состояние германской валюты претерпело четыре фазы изменений (131). В 1919 году, на фоне снятия блокады, когда импорт товаров первой необходимости намного превосходил экспорт, правительство, опираясь на девальвацию валюты, стимулировало международную торговлю. Благоприятную роль сыграли также инвестиции иностранных банков, и с июля по ноябрь 1920 года марка короткое время пребывала в «добром здравии»: безработица сократилась практически до нуля, а внутренняя и внешняя торговля оживилась (вторая фаза). Затем, с мая по ноябрь 1921 года (третья фаза), когда лондонская схема выплаты репараций больно ударила по веймарским запасам иностранной валюты, выявился искусственный характёр подъёма экономики 1920 года. Люди стали избавляться от марок: иными словами, обыватели начали сбывать с рук марку либо продавая её на обменных биржах, либо вкладывая в покупку долговременных ценностей (Sachwerte). С конца 1921 года и особенно после убийства Ратенау (июнь 1922 года) и до конца 1923 года Германия находилась в тисках гиперинфляции — в режиме постоянного и неуклонного обесценивания денег, причём ежемесячный рост цен превышал 50 процентов (132).

    Отчаявшись дождаться отказа Америки от «вето» на списание межсоюзнических долгов, Франция, в приступе ярости намного превзошедшей всякие ожидания британцев, решилась на импровизацию: 9 января 1923 года она обвинила Германию в нарушении обязательств. Два дня спустя 17 000 французских и бельгийских солдат в сопровождении группы горных инженеров вступили в Рур — угольный бассейн и индустриальное сердце Западной Германии, — для того чтобы взять под контроль добычу и отгрузку угля, что, согласно букве Версальского договора, входило в компетенцию Франции и Бельгии. Намекая на непримиримость некоторых конгрессменов со Среднего Запада, стоявших за американским вето на прощение долгов, один британский журналист едко заметил: «Разгадку тайны Рура следует искать в долине Миссисипи» (133).

    Публично Британия осудила вторжение, но не шевельнула и пальцем, чтобы ему воспрепятствовать. Оккупированная область не превышала 60 миль в длину и 30 — в ширину, но на этой территории проживали 10 процентов населения Германии и производилось 80 процентов немецкого угля, чугуна и стали; в этом районе была самая густая железнодорожная сеть в мире (134).

    Политика «исполнения» умерла вместе с Ратенау; кабинет Вирта пал в ноябре 1922 года, и ему на смену пришло первое однородное «капиталистическое правительство» (135), возглавляемое директором крупной судовой компании Вильгельмом Куно. Когда французы вторглись в Рур, Куно провозгласил новый курс Веймарской республики, названный им «пассивным сопротивлением»: прозвучал призыв не подчиняться незаконным требованиям союзников. Французы применяли силу, провоцировали и принуждали. Для помощи бастующим шахтёрам правительство начало выпуск специальных денег. В 1923 году одно яйцо стоило уже 8 миллионов марок, а людей стали хоронить не в деревянных гробах, а в картонных мешках (136). Безработица утроилась, свирепствовал разгул проституции, плохое питание в трущобах приводило к врождённым уродствам; согласно скрупулёзной государственной статистике дети рабочего класса находились в жалком и плачевном состоянии. Националисты возгорались. Впервые с 1919 года народ сплотился вокруг республики, несмотря на то что Гитлер и его нацисты призывали бойкотировать всеобщую забастовку. «Наш главный враг сейчас — Веймар, — кипятился Гитлер, — а не Франция!» Как бы то ни было, бесчисленные акты саботажа, осуществляемого разрозненными группками отчаявшихся патриотов — 400 из них были казнены, 300 человек самими немцами, — едва ли нанесли ущерб французским реквизициям: сами рурские промышленники, боясь потерять контроль над рынком, гарантировали поставки угля. На рассвете рабочие поднимались и шли в шахты добывать уголь; добычу сваливали в огромные курганы, которые в сумерках увозили во Францию.

    Такая вот политика «пассивного сопротивления», которая наряду с полным коллапсом марки в конце 1923 года ознаменовалась катастрофическим крахом кабинета Куно и окончанием судорожной преамбулы Веймарской республики (137).

    Как могло случиться, что доллар к ноябрю 1923 года стал стоить 4,2 триллиона марок? С тех пор были выдвинуты два объяснения этому факту: обвинительное и оправдательное. Англо-американский обвинительный тезис вкратце сводился к тому, что немцы решили мошенническим путём уклониться от репараций, безудержно печатая бумажные деньги; согласно же немецкому оправдательному тезису, репарационный гнёт, наложенный Версальским договором, вынудил власти рейха всеми доступными способами изыскивать иностранную валюту, купить которую можно было только за счёт истощения запасов драгоценных металлов и прогрессирующего удешевления марки. Утечка рейхсмарки за границу, утверждали немцы, удорожает импорт и, следовательно, приводит к повышению цен: повсеместный рост цен давит на заработную плату и оклады и вынуждает правительство приспосабливаться к ситуации, стимулируя краткосрочные кредиты под высокие проценты, что требовало ещё большего увеличения массы платёжных средств. Выражаясь словами управляющего Рейхсбанком Хафенштейна:

    Фундаментальная причина заключается в безудержном росте текущего (краткосрочного) долга и его превращение в средство платежа за счёт дисконтирования казначейских и банковских билетов. Причина такого роста коренится, с одной стороны, в непомерном бремени репараций и в отсутствии достаточных источников дохода для формирования сбалансированного государственного бюджета — с другой… Рейх должен каким-то образом существовать, и реальный отказ от дисконтирования и удешевления валюты перед лицом задач, поставленных бюджетом… неизбежно привёл бы к хаосу (138).

    Британский тезис, если рассмотреть его более подробно, приписывал каждый взлёт внутренних цен и падение марки на мировых рынках раздутым краткосрочным заимствованиям государства, которые, согласно опубликованным отчётам, действительно стремительно росли за трёхлетний период с 1920-го но 1923 год. То, что общество не желало одалживать государству, последнее получало из Центрального банка, который «дисконтировал», то есть авансировал наличность, обеспеченную казначейскими билетами: каждое такое авансирование соответствовало впрыскиванию ликвидности в экономику. Каждый раз, когда банк покупал правительственные облигации, он «трансформировал» эти облигации в «деньги»: отчасти в виде чеков, отчасти же в виде наличности — банковских билетов и звонкой монеты, которые государство же печатало и чеканило по заказу всё того же Центрального банка. До середины 1922 года общество и рейхсбанк покрывали по половине расходов рейха.

    Вот как британский посол в Берлине лорд д'Эбернон описывал политику рейхсбанка:

    [Управляющий Рейхсбанком] Хафенштейн… хотя он честен и прям, отличается невежеством и упрямством… Хафенштейн, очевидно, считает, что падение германской валюты никак не связано с гигантским ростом массы бумажных денег, и приводит в действие печатный станок, не сознавая катастрофические последствия таких действий (139).

    Несмотря на то состояние неопределённости, какое до сих пор характеризует дебаты по вопросу германской гиперинфляции, представляется, что верх одержал британский тезис, который со временем стал общепризнанной догмой: действительно, он прост, правдоподобен, самоуверен и, вопреки мнению д'Эбернона, насквозь фальшив, в то время как аргументы немцев постыдно уклончивы и правдивы лишь наполовину.

    Достояние Германии в 1913 году оценивалось в 300 миллиардов марок (140). Приблизительно треть этого достояния было впустую растрачено во время войны, что в 1919 году поставило Эрцбергера перёд невероятно тяжёлой задачей сбора налогов, особенно путём обложения капитала, для того чтобы возместить принадлежавшие государству 98 миллиардов марок военного займа, — Эрцбергер потерпел неудачу и заплатил за эту попытку жизнью.

    Однако этаже попытка породила фундаментальную реакцию, которая вопиющим образом осталась не замеченной германской статистикой и обширной литературой, посвящённой этому вопросу, — бегство капитала. В отсутствие надёжных цифр многие «учёные» (141) поспешили преуменьшить значение этой эскапады капитала сквозь «западную дыру» (das Loch im Westen), то есть через услужливые банки, предоставившие каналы для экспорта капитала из Германии на западные рынки. Нет, однако, никаких оснований считать ложным предположение о том, что после 1919 года перевод германского богатства за границу был огромным. В 1923 году газета «Нью-Йорк тайме» попыталась оценить размер германских вкладов в банках США и пришла к цифре приблизительно в 2 миллиарда долларов (142), что соответствует приблизительно четверти ВВП Германии в 1923 году, — и это касается только Соединённых Штатов (143). Однако самым крупным реципиентом германских капиталов всё это время была Голландия, хотя дополнительными хранилищами сбежавших из Германии денег были также банки Швейцарии, Норвегии, Швеции, Дании и Испании. Крупнейшие стальные и прочие промышленные магнаты буквально демонтировали свои предприятия на родине и перевозили их за границу. Из Голландии восстановленные там корпорации путём слияния приобретали в Германии обанкротившиеся концерны, которые использовались для сокрытия доходных зарубежных предприятий, — эти дочерние германские предприятия обеспечивали владевшие ими компании с штаб-квартирами в Голландии необходимыми суммами в германских бумажных марках, что позволяло занижать истинную стоимость товаров и обманывать германские фискальные органы, а в это же время материнская фирма накапливала дорогую иностранную валюту, полученную от продажи продукции на мировом рынке (144).

    После 1923 года голландская экономика пережила невиданно бурный рост. Исчез хронический дефицит торгового баланса… С 1920-го но 1929 год перевалка товаров через голландские порты, то есть транзитная торговля с удалёнными от моря германскими предприятиями, росла головокружительными темпами — 16 процентов в год… Голландская экономика никогда прежде не знала такого бурного процветания, такие темпы роста остались непревзойдёнными даже во время бума пятидесятых и шестидесятых годов (145).

    Долг платежом красен. Голландия выразила свою благодарность двадцать лет спустя: в первые месяцы Второй мировой войны, когда ещё продолжалась битва за Францию, голландские военные заводы уже начали размещать немецкие заказы, а железные дороги были переданы в распоряжение германских властей — теперь эшелоны из Германии могли доходить до самой французской границы (146).

    Крупные вотчины промышленных магнатов Германии редко попадали в сети германских фискальных органов, каждый раз всё заканчивалось сбором (обесцененных) денег, по большей части со среднего класса: финансовый крестовый поход Эрцбергера, рухнувший под бременем инфляции, сыграл роль бумеранга, больнее всего ударив тех, кого был призван защитить. К 1921 году правые заблокировали в рейхстаге всё законопроекты, направленные на конфискацию денег у крупных инвесторов (147).

    Итак, бегство капиталов, как было упомянуто выше, было в полном разгаре уже в конце 1919 года; какую именно долю германского достояния праздный класс сумел отложить в иностранных банках, неизвестно. Трансферт таких крупных платежей в марках и их последующий обмен на другие валюты оказывал огромное давление на обменную стоимость марки и на государственный бюджет Германии, которая таким образом лишалась своей налоговой базы.

    Опровергая британский тезис, защитники немецкого объяснения неоднократно и вполне оправданно указывали на данные государственной немецкой статистики, которая обнаруживала, что (1) государственный долг возрастал по мере регресса инфляции, и наоборот (при отсутствии, правда, отчётливой систематической корреляции); (2) что падение обменной стоимости марки всегда было круче скорости увеличения объёма массы обращающихся бумажных денег (148) и (3) что так называемое внешнее ухудшение положения марки всегда предшествовало росту цен на внутреннем рынке, то есть «внутреннему» ухудшению положения марки (149); то есть только после того, как марка теряла стоимость за границей, происходил рост цен в самой Германии, что и дало повод Хафенштейну обвинить репарационные платежи в таком обесценивании германской валюты и в его катастрофических последствиях. Однако внешнее обесценивание было в действительности обусловлено бегством капитала и только во вторую очередь — требованиями Версальского договора.

    Тот факт, что в 1920 году падение марки было не столь драматичным, каким оно должно было быть благодаря бегству капитала, обусловлен противодействием иностранного капитала, который всерьёз начал поступать в Германию в 1920 году. В период между 1919 и 1921 годом иностранцы приобрели более 40 процентов немецкой ликвидности (то есть средств в виде наличности и банковских чеков). Интерес иностранцев был чисто спекулятивным: стоило только Германии разочаровать прожорливые устремления и предвкушения инвесторов, как началась бы свалка за реализацию ликвидности (150). Таким образом, то, что германский праздный класс выкачивал из страны, отчасти и временно возвращалось с деньгами богатых «туристов» — британских, американских и французских — во время их беспорядочных набегов, причём эти туристы, платя свои «сильные» валюты, охотились за «дешёвыми, как грязь» немецкими собственностью, товарами и услугами.

    Немецкий тезис давал половинчатое и неполное объяснение происшедшего феномена: помимо оправдания бегства капитала, оно ни словом не обмолвилось о той сердцевине, вокруг которой образовался нараставший снежный ком гиперинфляции.

    Вполне естественно утверждать, что первопричина краха и расплавления германской экономики заключалась в военном займе (151). Вот какую запись сделал в своём дневнике британский пресс-атташе лорд Ридделл во время своего пребывания в Версале:

    Мы говорили о компенсациях и контрибуциях. [Ллойд Джордж] зачитал мне меморандум с предложением конфискации германского военного займа, что принесло бы союзникам восемь миллионов фунтов. Я сказал: «Это смехотворная схема. Она порождает целую проблему». Ллойд Джордж: «Да, это очень претенциозное и глупое предложение» (152).

    Совсем непонятно, почему Ллойд Джордж должен был считать конфискацию германского военного займа «претенциозным и глупым предложением». Верной была бы абсолютно противоположная оценка: такая конфискация не «порождала бы проблему», но позволила бы её решить при условии, что «проблема» состояла бы в том, как взыскать с Германии средства, на которые можно было бы восстановить опустошённые области*.

    * Это можно было сделать, конфисковав военный заём, заморозив основной капитал, уменьшив ежегодные платежи по процентам и растянув уменьшённую таким образом выплату на два-три десятилетия разрешив при этом Германии в любой момент равной выплатой освободиться от долга. Но в свете той игры, которую начала Британия, игры, целью которой было обнищание простых людей и усиление прогерманской элиты, такие соображения были лишь побочными.


    Следовательно, единственным объяснением такой поразительной «небрежности» со стороны британцев можно считать их намерение заложить в этом вопросе бомбу замедленного действия. Конечной целью, как уже было сказано выше, было очищение рейха от военного долга и помочь Германии иностранными инвестициями во второй половине двадцатых годов (ей. следующую главу).

    Простые соотношения позволяют сделать интересное наблюдение: между 1919 и 1920 годом деньги, выделенные для выплаты процентов по военному займу и по обеспечению (наличностью) сертификатов, не возобновлённых подписчиками, достигли в сумме 30 процентов от общих расходов рейха: то есть, иными словами, эта сумма эквивалентна 60 процентам всех денег (наличными и в чеках), созданных в Германии за указанный двухлетний период (153).

    Действительно, помимо того, что богатые немцы переводили богатства страны за рубеж, они — за период с 1920-го по начало 1922 года — также получили наличные деньги за свои сертификаты военного займа, то есть 50 процентов суммы займа было возмещено государством. Другая половина оставалась на руках мелких инвесторов, которые держались за свои сертификаты до конца, до того момента, когда они вконец обесценились.

    Выплата процентов по краткосрочным и долгосрочным государственным облигациям плюс погашение наличными деньгами сертификатов военного займа привели к выбросу на рынок большого объёма денежных знаков, не имевших физического обеспечения: это был чистый «воздух», чистая инфляция.


    Общество распоряжалось этой вброшенной на рынок ликвидностью двумя способами. Либо эти деньги превращали в твёрдую иностранную валюту и ценные товары, что ещё больше обесценивало марку. Либо — альтернативно или одновременно с первым способом — эти средства вкладывали в краткосрочные государственные ценные бумаги, которые до конца 1921 года считались «надёжными», — нет нужды повторять, что такой оборот приводил лишь к накоплению процентов на счетах государства.

    Именно по этому второму каналу произошло массовое смещение ликвидности в конце 1922 года. В 1920 году иностранцы ещё покупали краткосрочные казначейские облигации рейха, что на короткий срок отодвинуло окончательный крах. Однако падение марки стало уже необратимым: после убийства Ратенау и французского вторжения в Рур началось массовое обналичивание ценных бумаг, что, в свою очередь, привело к лихорадочному выпуску банкнот к концу 1923 года, когда государство, бессильное устоять перед необходимостью массового погашения облигаций, на полную мощность включило даже провинциальные печатные станки. Такова была суть расплавления и краха: повсеместное и полное превращение правительственных облигаций в бумажные деньги.

    Хафенштейн отнюдь не «разыгрывал из себя невинную жертву», когда публично жаловался, что у него «связаны руки». «Количество ежегодно выпускаемых банкнот… зависело исключительно (впрочем, так же как и сегодня) от количества казначейских билетов, которое общество было готово обновить, приобрести или, наоборот, не приобрести» (154). В 1941 году в частной беседе Гитлер так подытожил оборотную сторону инфляционной динамики — которой, невзирая ни на что, он и был обязан своим великолепным дебютом на политической сцене:

    Инфляцию можно было преодолеть. Решающим здесь был вопрос о военном займе: другими словами, выплата ежегодно 10 миллиардов по процентам при долге 166 миллиардов… Для того чтобы выплачивать проценты, людей вынуждали с завязанными глазами идти по брёвнышку с бумажными деньгами в руках — отсюда и произошло падение курса валюты. Справедливо было бы отложить выплату процентов по долгам… Я бы вынудил лиц, нажившихся на войне, заплатить звонкой государственной монетой за различные ценные бумаги, которые я бы заморозил на двадцать, тридцать или сорок лёт… Инфляция возникла не из-за обращения не обеспеченных золотом денег. Инфляция начинается тогда, когда покупателя вынуждают платить за какую-то вещь больше, чем он платил за неё вчера (155).

    Итак, логическая последовательность событий такова: (1) для того чтобы выплачивать проценты по огромному военному займу, государство приказало рейхсбанку выбросить в обращение огромное количество наличных и безналичных денег, что вызвало неуклонный рост цен; (2) когда богачи поняли, что инфляция начинает подтачивать их состояния, и испугались драконовских налогов, введённых Эрцбергером, они начали продавать свои военные сертификаты и переводить капиталы за границу; (3) переведённый в марках за границу капитал превращали там в доллары, гульдены, фунты и франки: это привело к резкому падению марки относительно перечисленных валют («внешнее обесценивание»); (4) недостаточный сбор налогов внутри страны вынудил рейх прибегнуть к краткосрочным заимствованиям: правительство напечатало множество облигаций, половина которых до 1922 года была превращена в наличные деньги Рейхсбанком, а половина приобретена частными лицами в качестве сбережений; (5) для того чтобы выплачивать репарации, Германия покупала иностранную валюту, расходуя марки под залог золота, что ещё больше ослабляло марку по отношению к другим валютам; (6) это усиление внешнего обесценивания повысило импортные цены что, в свою очередь, привело к удорожанию жизни, цены по-прежнему продолжали лететь вверх; (7) рейх всё больше и больше погружался в трясину долга, но в течение приблизительно двух лет (1920-1922 годы) покупка иностранцами и немецкими гражданами правительственных ценных бумаг и облигаций препятствовала переходу инфляции в тотальный финансовый крах и расплавление всей финансовой системы; (8) после французского вторжения в Рур в начале 1923 года окончательный отказ от плавающего долга не оставил государству и рейхсбанку иного выбора — пришлось полностью, марка в марку, оплатить наличными всё сертификаты, которые инвесторы — внутренние и зарубежные — не желали больше возобновлять; с этого момента начинается выпуск новых ценных бумаг, эмиссию которых рейх был вынужден произвести, чтобы оплачивать государственные расходы. Эти ценные бумаги обеспечивались исключительно Центральным банком: он принял всё облигации и превратил их в (ничего не стоящие) банкноты — соответственно, марка окончательно рухнула.

    В ходе этого обвала рейхсбанк потерял половину своего золотого запаса, а управляющий банком Хафенштейн в ноябре 1923 года умер от сердечного приступа. Крестьяне придерживали зерно, дожидаясь повышения цен, а люди в городах голодали; пролетариям терять было нечего, а праздные собственники, состояния которых находились в надёжных местах за границей, чувствовали себя лучше, чем в конце войны. Однако мелкая буржуазия (das Kleinblirgertum), представители которой жили на некий фиксированный доход, была практически сметена с лица земли. Гиперинфляция уничтожила накопления среднего класса: в середине двадцатых годов этот обнищавший слой населения начал массами вливаться в ряды нацистов.

    Веймарская гиперинфляция — это история иностранного заговора и внутреннего предательства; отсюда нечестность британского тезиса и прискорбная неполнота германской апологии: в противоположность основному тезису германской защиты мы можем утверждать, что не репарации обусловили германский финансовый крах, они лишь ускорили его наступление. За период с 1919-го по 1922 год Германия уплатила в качестве репараций около 10 процентов своего дохода (156), это было единственное, что Германия вообще уплатила союзникам вплоть до прихода к власти Гитлера (157).

    В «клетке» Веймарской республики германская элита истерзала марку, экспортировав в надёжно защищённые от немецкого фискального ведомства места неучтённую, но весьма значимую часть германского государственного достояния. Рейх был вынужден, в качестве паллиативной меры осуществить массивный «плавающий» заём, который к 1923 году был погашен морем ничего не стоящих бумажек. Именно представители германского паразитирующего класса, которые нанёсли Германии удар в спину и буквально подтолкнули возмущённый средний класс в силки, расставленные нацистами, любили рассуждать о достоинствах радикализации. Всё это в точности соответствовало предвидениям Веблена, который зловеще предсказывал, что репарации «спровоцируют радикализм в Германии».

    В конце, когда рейх был «очищен» от военного займа, весь военный долг Германии, составлявший треть всего богатства страны в её лучшие имперские времена, в ноябре 1923 года номинально стоил один доллар двадцать три цента.

    Теперь, когда Германия оказалась очищенной от своих имперских долгов, Америка внезапно изъявила желание вновь появиться на европейских берегах, чтобы непосредственно вмешаться в реконструкцию и восстановление денежной системы своего вчерашнего врага: Веймар стоял на пороге своей «золотой» пятилетки (1924-1929 годы).


    Первый натиск нацистских фундаменталистов


    Именно в тот момент, когда марка почти достигла дна своего падения, они наконец явились — нацисты. Вначале никто, кроме горстки баварцев, не проявлял интереса или осведомленности об этой группке раскольников. Казалось, что это ещё одна команда буйных юнцов, желавших вернуть славные довоенные времена. Но нацисты — со временем немцам предстояло это узнать — образовали движение, полностью чуждое всеобщей патриотической ностальгии. Движение это с самого начала оказывало беспощадное сопротивление Веймарской республике. В то время как большинство ветеранских и националистических ассоциаций трепетно преклонялись перед эмблемами, заимствованными из недавнего имперского прошлого — орлами, крестами и черно-бело-красными прусскими знамёнами, — эмблемой нацистов была одна только свастика; было такое впечатление, что гитлеровцы оседлали германский национализм как своего рода троянского коня, чтобы втащить чуждое мировоззрение, переведённое на общепринятый язык — на реакционные идиомы, доступные отчаявшемуся простому народу. Особая космология, символизируемая правовращающей свастикой, — тайное знание, скрываемое за плотно закрытыми дверями ложи Туле*,


    * Глава 2, стр. 100-101


    — никогда не упоминалась, даже косвенно, в речах Гитлера и его последователей, оставаясь исключительной привилегией посвящённых. В отличие от националистов старой гвардии, нацисты были религиозной сектой, закамуфлированной в наряд политической партии, НСДАП, и защищённой собственной милицией — штурмовыми отрядами (СА), позже усиленными преторианской когортой СС. С течением времени, однако, если не считать бросающегося в глаза сохранения эмблемы, нацисты стали вести себя подобно подавляющему большинству правых реакционеров: они вели свою политическую баталию с Веймарской республикой яростными инвективами, обструкционизмом, дёмагогическим подстрекательством и постоянными стычками с «пролетарскими батальонами», организованными и спаянными железной дисциплиной отрядами левых.

    Что же касается СССР, каждое движение которого в отношении Германии вполне соответствовало британским планам и намерениям, то инфляционная катастрофа представила ему уникальную возможность политического подрыва влияния немецких правых: с одной стороны, ведь Советы помогали рейхсверу вооружаться (что было официально санкционировано Рапалльским договором); а с другой стороны, целенаправленно провоцировали националистов. Как выяснилось позже из воспоминаний Кривицкого, одного из руководителей советской разведки, который отвечал за дестабилизацию положения в Германии, большевистские агенты, организованные в тайные ячейки, так называемые тройки, совершали акты террора, саботажа и насилия, призванные посеять страх в немецком обществе. Эти ячейки финансировались и готовились в Москве для того, чтобы «деморализовать рейхсвер и полицию [особенно] с помощью убийств и террористических актов» (158). Красный террор не должен был оказывать долговременного эффекта, он был направлен лишь на кратковременные потрясения и мелкие беспорядки, провоцируемые одураченными простофилями, — по большей части молодыми немецкими коммунистами — бессистемные и бесцельные насильственные действия: кабацкие и уличные потасовки, забастовки, акции устрашения и так далее. Именно эти, инспирированные Советами «восстания» служили питательной средой для активистов правого крыла и нацистов. Казалось, что всё соединились в своих усилиях помочь гитлеровцам: они могли рассчитывать на Лондон в его политическом и финансовом удушении германского народа и благодарить Москву за весь тот коммунистический ужас, который позволил им во весь рост выступить в качестве защитников фатерланда.

    Поэтому едва ли кого-то могло потрясти зрелище возмужания и созревания гитлеризма, вступление его в пору политического юношества осенью 1923 года, когда Германию терзали забастовки, уличные столкновения и галопирующая инфляция. Во время франко-бельгийского вторжения в Рур Гитлер кричал со страниц нацистской газеты «Volkischer Beobachter»: «Пусть на нас обрушатся несчастья!» (159)

    Дискредитированный гиперинфляцией кабинет Куно пал в августе 1923 года и был заменён буржуазным правительством Штреземана, в которое против желания многих снова вошли социал-демократические министры.

    Благодаря возрастающей популярности нацистов 25 сентября Гитлер был провозглашён политическим главой Kampfbund, «Боевого союза», объединившего под своей эгидой всё правые силы Южной Германии. Но уже 26 сентября 1923 года баварское правительство, вставшее перед необходимостью противостоять возрождению социалистической политики и возвышению Гитлера в качестве реакционного популистского лидера, ввело чрезвычайное положение и передало диктаторские полномочия бывшему баварскому премьер-министру фон Кару*.


    * Фон Кар, который пришёл к власти и связи с Капповским путчем, ушёл в отставку в 1921 году.


    В Берлине, в качестве сенсационной контрмеры, новый рейхсканцлер Штреземан передал всю полноту власти командующему армией генералу фон Секту. Командующий баварского рейхсвера генерал фон Лоссов решил не подчиниться своему прямому начальнику в Берлине фон Сект)' и предоставил свои армии в распоряжение мятежного фон Кара. Между Берлином и Мюнхеном возникла конфронтация, чреватая гражданской войной.

    В октябре в двух землях (Саксонии и Тюрингии) к власти пришли коалиционные правительства, состоявшие из коммунистов и социал-демократов. Германские правые содрогнулись от ужаса.

    Гитлер внимательно следил за трещиной, возникшей между баварскими националистами и берлинским центром. Гитлер понимал, что сконцентрированные в Мюнхене силы реакции готовы снова разыграть роялистский путч а-ля Капп: эта хунта армейских генералов и примкнувших к ним чиновников была готова захватить Мюнхен, восстановить на троне баварского короля, совершить марш против только что избранных в Саксонии и Тюрингии красных правительств, свергнуть их, а потом, собравшись с силами, отправиться на штурм Берлина. Если бы этот план был приведён в действие и осуществлён, то роялисты набрали бы такую силу, что сплотили бы под своими знамёнами всех недовольных реакционеров, заглушив несколько самобытный голос нацистов.

    Гитлеровцам надо было действовать немедля, примкнуть к монархистским победителям и помешать им стать лидерами и организаторами грядущей «национальной революции». Для выступления Гитлер выбрал 9 ноября, годовщину революции, но, узнав, что фон Кар планирует собрать в большой пивной «Бюргербройкеллер» митинг 8 ноября, он перенёс на этот день и своё выступление. Чтобы перехватить инициативу у роялистов, нацисты ворвались в пивной зал. Гитлер, перебив выступавшего фон Кара, вскочил на стол, выхватил из кобуры пистолет и выстрелил в потолок. Он провозгласил начало национальной революции и был встречен овацией. Оказавшийся в безвыходном положении монархистский триумвират — Кар, Лоссов и начальник баварской полиции Зейсснер — выразили свою полную поддержку Гитлеру.

    Но как только Гитлер и его недозрелые «неоязычники» повернулись спиной к фон Кару, позволив тому уйти, он немедленно положил конец притязаниям нацистов, подписав с согласия армии, декрет о роспуске НСДАП. На следующее утро, узнав об этом предательстве, Гитлер и его бойцы, в сопровождении генерала Людендорфа, строем отважно направились в центр города. На Одеон плац их уже ждали полицейские, взявшие винтовки на прицел. Нацисты не остановились. Четырнадцать человек были убиты — первые мученики нацизма. Раненый спутник Гитлера, падая, сбил последнего с ног, и Гитлер ушиб плеча о мостовую.

    Действительно, прошедшей ночью Бавария и Берлин подписали мир за спиной нацистов: для тот чтобы умиротворить мюнхенских роялистов, армия фон Секта отправилась из Берлина свергать левые правительства Саксонии и Тюрингии, в ответ на что баварцы отказались от планов мятежа. Пивной путч был подавлен до того, как начался. Вновь преимущество оказалось на стороне армии фон Секта: генерал был готов скорее видеть Германию пленницей Веймарской республики, нежели отдать её «злым силам, порождённым сбитыми с толку массами и имеющим целью захват власти» (160).

    Рецидивист генерал Людендорф, тоже принявший участие в путче, с ледяным спокойствием прошёл сквозь пули, был задержан полицией, но вскоре отпущен. Гитлер был арестован: обвинённый в государственной измене, он превратил свою защитительную речь в завораживающий чревовещательный сёанс плача по судьбе нации. В своей защитительной речи Гитлер заявил: «Вы можете тысячу раз объявить нас виновными, но богиня, которая восседает на троне вечного суда истории… нас оправдает» (161). Он был приговорён к пятилетнему заключению в земельной тюрьме Ландсберг. Затем срок был сокращён до девяти месяцев. Наставник Гитлера Дитрих Эккарт, гуру ложи Туле, бывший одним из кукловодов путча, также был заключён под стражу: потрясение от ареста было слишком сильным. Спустя короткое время после освобождения он умер.

    В Ландсберге, в соавторстве с верным Гессом. Гитлер сочинил «Mein Kampf» («Моя борьба»). Свой опус автор посвятил памяти своего хозяина, отошедшего в мир иной Дитриха Эккарта, «который отдач жизнь за пробуждение своего… народа (162). Первый том был опубликован в июле 1925 года, второй в декабре 1926-го.

    «Майн Кампф» содержала взрывоопасную схему создания некоего подобия ацтекской империи на равнинах Центральной Азии. Как политическая программа, предписания которой Третий рейх должен был выполнять неукоснительно, представляла собой смесь гностицизма с соответствующим стратегическим приложением. Как можно понять на начальных разделов, религиозное рвение движения было искормлено тайными знаниями общества Туле. Согласно этой прнчудливой космологии, - «тело света», то есть германский народ как коллективный «народный дух», низвергнут во мрак материального, провозвестники коего, как полагал автор, происходят из враждебного племени евреев. Спасением для немцев может быть только отделение — отделение от цепей материализма. Для немцев существование по необходимости означает борьбу — эти два понятия для них неразделимы (163). Миссионерский порыв сочетается с политическим императивом, так как большевизм и иудаизм слились в неразрывное целое. Враг — советский интернационал, подчиненный еврейским лидерам, — окопался в России.

    «Германия, проснись!» — таков был последний стих строфы, переработанной Дитрихом Эккартом в 1922 году. Эту строку ученик Эккарта Альфред Розенберг, будущий расовый идеолог Третьего рейха, сделал девизом, начертанным под изображением свастики на красных штандартах нацизма (164):

    Sturm, Sturm, Sturm! Lautet die Glocken von Turm zu Turm!… Judas erscheint, das Reich zu gewinnen, Lautet, da(3 blutig die Seile sich roten… Wehe dem Volk, das heute noch traumt, Deutschland erwache!


    [Штурм, штурм, штурм!

    Пусть звонят колокола от башни к башне!..

    Иуда явился, чтобы покорить рейх.

    Так пусть верёвки колоколом обагрятся кровью…

    Горе народу, что до сих пор спит,

    Германия, проснись!]


    В главах IV, XIII и XIV «Майн Кампф» Гитлер подробно рассматривает геополитические воззрения нацистов. Перенаселение, излюбленное олигархическое словечко, которое вуалирует стремление к геноциду, является отправным пунктом гитлеровских рассуждений. Есть четыре способа, писал он, обуздать гипотетическое превышение размножения людей сверх пределов, за которыми становится невозможным поддержание их естественного существования: (1) искусственное снижение рождаемости, (2) внутренняя колонизация, то есть увеличение урожайности отечественных земельных угодий, (3) приобретение новых плодородных земель, (4) включение в мировую торговлю, с тем чтобы импортировать жизненно необходимые продовольствие и товары.

    Ограничивать рождаемость, полемизировал Гитлер, означало всеми силами воспитывать тех, кто родился, а значит, всех тех больных и нездоровых детей, которые только ослабят «становой хребет» расы. Внутренняя колонизация представляла собой, по сути, отсрочку в решении проблемы, причём отсрочка катастрофическая, так как предоставляет соперничающим расам решающее территориальное преимущество в борьбе за выживание. Приобретение протекторатов и колониальные игры с Британией, которыми по глупости занимался Второй рейх, явило всему миру свои разрушительные последствия. Следовательно, заключает фюрер, единственная возможная альтернатива — это завоевание территории.

    Где?

    Если мы желаем осуществить территориальные приобретения в Европе, то сможем сделать это только за счёт России… При проведении такой политики у нас может быть только один союзник — Англия… Нет таких жертв, которые не стоило бы принести ради желания Англии заключить такой союз… Абсолютно ясно, что существует только одна ориентация, способная привести к поставленной цели, — отказ от мировой торговли и колоний… Всё инструменты власти государства должны быть сосредоточены на создании сухопутной армии (165).

    Таков был синтез и квинтэссенция внешней политики нацизма: не больше и не меньше, чем изъявление страстного восхищения Британией, перед фольклором и традициями которой Гитлер преклонялся (166) и союза с которой он желал больше всёго на свете; страсть к Британии и обещанная кровавая бойня на Востоке ради создания нацистской империи Herrenvolk — расы господ.

    Невнимательное отношение к откровениям Макиндера тем более удивительно, что Гитлера, за период его заключения в Ландсберге, несколько раз посещал очень опытный стратег, сам основатель немецкой школы Geopolitik, генерал Карл Хаусхофер, очень хорошо знакомый с данной темой. Если истоки гитлеровского антисемитизма, как легко установить, навеяны Эккартом, то источник формирования геополитических взглядов Гитлера представляется более туманным. Речи Гитлера в 1920 году оставляли мало место для пассажей, характерных для его более поздней зрелой риторики, в которой он уделял основное место перенаселению и выпячивал идею Lebensraum «жизненного пространства». На самом деле в августе 1920 года в «наброске одной из своих речей он писал о "братстве с Востоком (Verbrtiderung nach Osten)"» (167), что говорит о расплывчатости политических взглядов Адольфа Гитлера в начале его карьеры. Однако уже к 1922 году Гитлер становится глух ко всяким расчётам на евразийскую гармонию; консервативный идеолог Мёллер ван ден Брук, страстно желавший стать свидетелем слияния Запада с «великой гуманистической поэзией Востока» (168), встретился с нацистским вождём и вовлёк его в долгую дискуссию, в конце которой он признался одному своему другу: «Этот парень ничего не понимает» (169). Эрнст Ганфштенгль, изощрённый торговец произведениями искусства и один из первых крупных меценатов неотёсанного ефрейтора, вспоминал, как в начале 1923 года Гитлер повторял свой излюбленный это тезис: «Главное, чего следует добиться в будущей войне, полного контроля над зерновыми и продовольственными поставками из Западной России» (170). Ганфштенгль приписал эту антиславянскую направленность Гитлера влиянию Альфреда Розенберга, который действительно воображал полную перекройку карты Евразии и её подчинение совместному управлению Германии и её нордических компаньонов — прибалтийцев, скандинавов и британцев (171).

    Эту точку зрения оспаривали (172), но нет никаких причин сомневаться в том, что Гитлер оттачивал свои геополитические взгляды под влиянием таинственного Хаусхофера, который, между прочим, преподавал геополитику Рудольфу Гессу в бытность того в Мюнхенском университете. Помимо этого, Хаусхофер был посвящён во многие тайны Востока. Хотя верно то, что Хаусхофер в своих объёмистых научных сочинениях не высказывался за радикальное противостояние с Советской Россией, он тем не менее оставлял открытой альтернативу между «паназиатским движением Советов» и «пантикоокеанским альянсом англоамериканцев», с одной стороны (173), и одобрением активного геополитического партнёрства с Британией — с другой (174). Такая позиция в действительности не оставляла выбора; она слишком хорошо совпадала с действиями более поздней нацистской дипломатии, собиравшейся подписать перемирие с Россией только затем, чтобы позднее уничтожить её с помощью (как надеялись нацисты) Британии*.


    * См. главу 5.


    В заключительной части книги геополитические цели Третьего рейха раскрываются со всей возможной полнотой. «Цель немецкой внешней политики, — вещал Гитлер, — заключается в подготовке повторного завоевания свободы на будущее» (175). Британия действительно претендует на роль мирового гегемона, но у неё нет никакого интереса в том, добавлял Гитлер, чтобы «полностью стереть Германию с лица земли», что привело к «господству Франции на континенте». Следовательно, делает вывод Гитлер, поскольку (1) «стремлением Британии было и остаётся недопущение усиления могущества континентальной державы», (2) «французская дипломатия всегда будет противодействовать искусству британского правящего класса» и (3) «неумолимым смертельным врагом германского народа была и остаётся Франция», постольку верно самое первое утверждение: приоритетом Германии является союз с Британией (176). Первое из этих утверждений не учитывает, что оно в пёрвую очередь может быть приложено к самой Германии и является повторением ложной надежды на то, что Британию удастся привлечь такой дешёвой приманкой, как гипотетическая враждебность Франции, тогда как на деле Британской империи самой судьбой было предписано всеми силами противиться евразийскому объятию. Никакие задабривания не смогли бы заставить Британию изменить такое понимание условия сохранения своего господства.

    Во время Первой мировой войны, признавал Гитлер, «нам следовало опереться на Россию и обратиться против Британии». Но «сегодня условия изменились» (172). Сегодня «сама судьба, — настаивал фюрер, — подаёт нам желанный сигнал». Судьба отдала Россию во власть большевиков. Германия начнет наступление на Восток, так как именно с Востока нависает истинный, исконный враг. Для того чтобы рассеять возможные сомнения своих британских читателей, Гитлер на минуту допускает последствия германского альянса с Россией: если бы такой альянс состоялся, утверждал Гитлер, «Франция и Британия обрушились бы на Германию со скоростью света». Война на германской территории привела бы к опустошительным последствиям, ликвидировать которые, опираясь на ничтожную промышленную базу России, было бы абсолютно немыслимо. Представленная Гитлером имитация союза с Россией была чистой абстракцией, так как никакое объединение не было возможно с большевиками, «этими отбросами человечества», для которых Германия являлась «следующей крупной мишенью» (178). Таким образом, вероятное евразийское объятие было представлено, проанализировано и безусловно отвергнуто.

    Последнее предостережение из «Политического кредо немецкой нации» вошло и в манифест нацистов:

    Ни в коем случае не допускать возникновения двух мощных континентальных держав в Европе. Никогда не забывать о том, что самое священное право на Земле — это право человека возделывать её собственными руками, а самая свящённая жертва — это кровь, которую человек проливает за эту землю (179).

    Итак, на горизонте появился немецкий «барабанщик», ненавистник Веймарской республики, провозвестник кровавого похода на Восток, влюблённый в Британию и преследуемый кошмаром размножения расово неполноценных племён свыше «естественных пределов»; ветеран Великой войны, ставший во главе культа, замаскированного под политическую партию; человек, очаровавший и околдовавший немецкую патриотическую элиту, готовый к тому же сокрушить Францию.

    Надо сказать, что Британия была той самой тёмной лошадкой, которая действительно стоила того, чтобы её использовать.

    Часть 4


    «Надоедливый план платежей». Каким образом управляющий Норман обрёк Европу на проклятие; 1924-1933 годы


    Выходит, что я никогда прежде не понимал людей. Никогда больше не буду я верить в то, что они говорят, в то, что они думают. Именно людей, и только их одних следует бояться, бояться всегда.

    Сколько потребуется времени на то, чтобы закончился их бред, когда, истощившись, они, наконец остановятся, эти чудовища?

    Луи-Фердинанд Селин. «Путешествие на исходе ночи» (1)


    Они жиреют и за счёт Бога, и за счёт мира. Они не сеют, они лишь срывают плоды. Они колдуны во плоти, делающие золото по телефону…

    Эрих Кестнер. «Гимн банкиру» (2)


    «Я сидел в большом зале ожидания, и зал этот назывался Европа. Мой поезд должен был отправиться через неделю. Я знал это. Но никто не мог сказать, куда он отправиться, и что будет со мной. Теперь мы снова сидим в том же зале ожидания, и он снова называется Европа! И опять мы не знаем, что с нами произойдёт! Наша жизнь временна, а кризис нескончаем!»

    Эрих Кестнер. «Фабиан» (3)


    Банковская «сеть» и правила золотой игры


    Германию следовало возродить из пепла — то есть перевооружить и обновить; всё это вполне соответствовало пророчествам Веблена. Как было показано в предыдущей главе, датой, отметившей начало военного пробуждения Германии, можно считать апрель 1922 года, когда Рапалльским договором был заключен по видимости весьма своеобразный союз между веймарскими генералами и генералами Красной Армии. Кроме того, надо было позаботиться и о восстановлении основы германской промышленности. Прежде чем реконструировать германскую экономику, авторы Версальского договора решили дождаться, когда гиперинфляция уничтожит старую марку. Этот крах был с лёгкостью устроен британскими экспертами: принуждение германского правительства, увязшего в (военном) долге, вдвое превышавшем доходы страны, платить репарации (в иностранной валюте и золотом) без конфискации этого долга, загнало рейх в угол. В тесноте этого угла — бегство капиталов, падение марки, уклонение от уплаты налогов — стандартные действия дуэта «государство — рейхсбанк» могли привести только к инфляционному распылению и краху; в этом нет никакой мистики, никакой роковой ошибки. Единственная неопределённость касалась того срока, который потребуется для полного завершения этого финансового всесожжения. Потребовалось три года на то, чтобы полностью очистить Веймар от старого долга, сделанного ради ведения Великой войны, то есть период с 1920 по 1923 год.

    В это время Банк Англии подыскал подходящего управляющего, способного организовать спасение Германии из Лондона на американские деньги. Хранителем банка была выбрана странная и интригующая фигура Монтегю Нормана: Норман продержался на этом посту необычайно долго — двадцать четыре года — с 1920 по 1944 год; случай уникальный за всю историю банка. Когда инфляция в Германии перешла в свою последнюю стадию, Норман инициировал процесс, в ходе которого Британия и большинство промышленно развитых стран снова оказались привязанными к так называемому золотому обменному стандарту. Эта операция — смысл которой так и не дошёл до учёных того времени — ни в коем случае не была жалкой дилетантской попыткой горстки ностальгирующих джентльменов оживить древнюю денежную систему, существовавшую до Пёрвой мировой войны. Отнюдь — это было весьма своеобразное творение управляющего, выходе воплощения коего он, если можно так выразиться, на целых шесть лет (1925-1931 годы) окутал банковскую сеть Запада одной-единственной, легко управляемой и ощутимо нестабильной паутиной платежей — и паутина эта уже несла в себе зародыш саморазрушения. Это тоже была игра, в которой каждый участвующий в ней центральный банк получал свою долю в определённой квоте золота. Для того чтобы накопить и защитить золотой запас своего банка, Монтегю Норман в 1920 году испытал две фундаментальные методики, кои он использовал десять лет спустя ради достижения имперских целей: (1) пауперизация Индии путём ограничения денежной массы (то есть путём преднамеренной дефляции), с тем чтобы привлечь индийское золото в Лондон, и (2) поощрение увеличения денежной массы (то есть инфляции) в Америке, как средство увода золота из Нью-Йорка, и обеспечения устойчивого потока американских инвестиций в Европе. К середине двадцатых годов Австрия (1922 год) и Германия (1924 год) стали первыми странами, которым помогли таким способом, и инфраструктура Германии превратилась в сияющий технологический бриллиант. Модернизация Германии была доведена до совершенства за счёт необузданной спекулятивной лихорадки в Америке, где с 1924 по 1929 год публика массово бросилась подписываться на немецкие ценные бумаги. Норман остановил эту лихорадку великим крахом октября 1929 года, чтобы сохранить контроль над последней стадией взращивания Германии и над предполагавшейся агонией Веймарской республики. Когда в марте 1931 года Австрия и Германии объявили о намерении создать таможенный союз, то есть некое политическое объединение, каковым de facto попытались преодолеть состояние временной раздроблённости, навязанной Версальским договором, новый золотой стандарт Нормана внезапно лопнул. Подготовив в конце двадцатых годов создание так называемой фунтовой зоны, с помощью которой Лондон привязал к себе колонии, с которыми образовал плотное самодостаточное экономическое ядро, управляющий подготовил Британию и её доминионы к финансовому отделению от всего остального мира, каковое произошло летом 1931 года. Следуя монументальной шараде. Банк Англии представил себя жертвой всемирной финансовой неустойчивости, и Британия в сентябре 1931 года отказалась от золотого стандарта; таким образом, она сознательно разрушила международную систему платежей, полностью перекрыв финансовый кислород для Веймарской республики. После этого, пока республику рвали на части растущая безработица, уличные беспорядки и социальная деградация, британские клубы ждали бурного подъёма немецких реакционных и радикальных движений: таким движением оказался национал-социализм, лидеры которого, начиная с осени 1931 года осаждали президента Гинденбурга, домогаясь власти. Гражданские и гуманистические силы Германии, однако, оказали сопротивление, и Гитлер не смог получить электорального большинства ещё в течение двух лет за счёт невыносимых народных страданий. Так продолжалось до 4 января 1933 года, когда финансовая ось Лондон-Нью-Йорк, воспользовавшись (1) двуличной, хотя в основе пробританской позицией СССР, (2) постыдной паникой Ватикана и (3) слепотой и глухотой германской социал-демократии, перешла к решительным действиям, практически открыто оплатив назначения Гитлера рейхсканцлером.

    За период с 1924 по 1933 год с прозябанием нацизма было покончено — из малозаметной группки нацисты превратились в главных поборников давно ожидавшегося германского возрождения. До 1929 года многим представлялось, что пророчества Веблена оказались лживыми, но потом, совершенно, казалось бы, неожиданно, тёмная лошадка из «Майн Кампф» была выброшена на авансцену — благодаря социальному кризису и смуте.

    Здесь-то и кроется главная трудность. В стандартных учебниках экономическую подоплёку возвышения нацизма либо рассматривают небрежно, либо не рассматривают вообще, а читателю привычно морочат голову, мимоходом, уверяя его в том, что Гитлер пришёл к власти «из-за кризиса», не вдаваясь в дальнейшие более подробные объяснения. Что это был за кризис? Если не приложить усилий, чтобы разобраться в механизмах этого призрачного краха, Гитлер останется результатом случайных событий, социальным побочным продуктом глупо сложившейся финансовой конъюнктуры. Но такой взгляд абсурден.

    Для всякого изучающего данный предмет это очень трудные годы, поскольку феноменология этой очень своеобразной фазы, в которой очень сложным образом сплетаются воедино (1) крах Уолл-стрит, (2) банковский кризис в Австрии, Германии и Британии, (3) отмена золотого эквивалента британского фунта или (4) открытое участие англо-американских финансовых кругов в приходе Гитлера к власти 4 января 1933 года, очень скудно документирована, да и в наши дни цепь взаимозависимости между политическими и экономическими составляющими событий относится к числу самых тщательно охраняемых тайн. Тем не менее известных самих по себе фактов больше чем достаточно для того, чтобы очень точно вставить их в основное повествование о взращивании нацизма и заново интерпретировать тревожные события 1930-1932 годов. Новая интерпретация неопровержимо указывает на прямую и сознательную манипуляцию сложными финансовыми структурами со стороны Британии, осуществлённую с целью добиться желаемых результатов в Германии, в особенности же в Германии.

    На период с 1924 по 1933 год британские финансисты, ведомые Банком Англии, стали главными и практически единственными главными героями вскармливания и взращивания гитлеризма. Дипломатия была оттеснена на задний план; в игру вступил банкирский артистизм, при решающем участии которого была разыграна пьеса, начавшаяся в атмосфере обманчивых надежд (1924-1925 годы) и закончившаяся полной катастрофой (1930-1933 годы). Солистом в оркестре, исполнившем эту сложную и решающую интерлюдию, и стал Монтегю Норман.

    Никому и никогда не удастся подобрать ключ к пониманию того, как возвысился и пришёл к власти Гитлер, если не разобраться в функционировании традиционной банковской системы и в природе денег. Именно недостаток такого понимания и приводит к тому, что самые решающие события, приведшие к возвышению и приходу к власти нацизма, списывают на неудачное стечение случайных обстоятельств в обстановке кризиса. Но в истории не бывает таких вещей, как случайность плохая или хорошая, — да и «кризис» никогда не принадлежит к числу природных катаклизмов, но всегда отражает нижнюю

    точку экономической ситуации в циклических процессах, обусловленных относительно простой динамикой денежного обращения. К этой самой главной проблеме мы теперь и обратимся. Следующий раздел является необходимым введением к политическим и монетарным пертурбациям, послужившим фоном и основанием для восхождения Гитлера к вершинам власти.



    Мир поделён на тех, кто создаёт деньги, и на тех, кто их не создает.


    Всё началось с золота. Благородные металлы обладают одним достоинством, одним свойством, которое выделяет их среди всех прочих материалов, это свойство заключается в их вечной сохранности (4). Так, светло-жёлтый металл сделался общепризнанным средством обмена — жетоном, знаком торговых сделок, причём эти жетоны молено было прятать и сохранять в неспокойные времена и быстро выходить с ними на рынок, как только нёбо очищалось от туч. Металлический диск был меновой единицей и одновременно был средством накопления. Так как люди никогда не полагались друг на друга, то они решили именно золото назвать деньгами: это позволило им овеществить богатство и превратить его в товар, более прочный, чем узы человеческого сообщества, каковые, как всем стало давно известно, могут порваться в любой момент. Золотые же монеты можно было закопать во дворе.

    Потом появилась группа людей, которым со временем стали доверять хранение золотых запасов; так на свет родились банкиры; эти последние быстро сообразили, что владельцам доверенных им золотых запасов на еженедельное проживание требуется лишь малая толика золотых монет и слитков; этот факт вдохновил банкиров на то, чтобы одалживать золото третьим лицам, в то время как законные владельцы этого одолженного золота пребывали в полной уверенности, что их ценности надёжно спрятаны под сводами банковских подвалов. Вскоре настало время, когда банкиры начали распределять бумажные знаки, вместо того чтобы перемещать громоздкие слитки; возникло понятие гарантийного покрытия: столько-то золота столько же и ещё какое-то количество бумажных купюр; другими словами, золото на депозитах банка всегда составляет какую-то долю от распространённых бумажных банкнотов — чем меньше доля золота в этом соотношении, тем более рискованной становится политика банка. В залог золота банк выдаёт своим клиентам счета и чековые книжки, на которые можно приобретать товары и услуги. Банк, непредусмотрительно ссудивший слишком много клиентов, пострадает, так как среди его вкладчиков пойдут слухи о банкротстве: в этом случае депозиторы бросятся в банк, чтобы получить свои деньги в золоте, так как всегда существует обоснованное подозрение, что в каждый данный момент в банке нет достаточной наличности, чтобы заплатить всем. Всё это хорошо известно теперь и было известно всегда: известно, что банковское дело зиждется на грандиозном мошенничестве. Для банкиров весь трюк заключался в том, чтобы (1) заставить людей принимать банкноты так, словно это было золото, (2) самим обладать драгоценными металлами, (3) прятать их в подвалах и (4) постепенно выкачивать золото из обращения.

    Но несмотря на то что всё это было хорошо известно, банки так и не были реформированы, и никогда не переставали существовать традиционные банки; вместо этого они ветвились, причём очень быстро. Собственно, по-иному и не могло быть, так как деньги однажды превращённые в товар, то есть в золото, и присвоенные, давали в руки исконную силу, отличную от всех прочих — непосредственное проявление этой силы есть процентная ставка.

    Этот простой процент, который стал управлять жизнью империй, — что это? Страховой взнос, комиссионные? Это и ни то и ни другое — так как и то и другое банки собирают с клиентов отдельно. Процентная ставка — это совсем другая история. Это цена золотых денег, это выражение того особого свойства, каким обладает золото и какое его владелец обыкновенно использует для того, чтобы поставить ближнего в затруднительное положение. Власть банкиров заключается в том, что они «продают» в кавычках средство, которое не погибает (деньги) для того, чтобы к своей выгоде воспользоваться остальной частью экономики, состоящей из производителей, которых заставляют наперегонки предлагать на продажу те товары, которые портятся, — от овощей до домов и машин.

    После этого суть дела свелась к тому, чтобы скупить золото и монополизировать денежное обращение. Тот, кто контролирует деньги, контролирует всю государственную систему: её деятельность, её политику, её искусство и её науку. Короче говоря, всё. И тут начинается бешеная гонка, которая происходит одновременно с построением «решётки», банковской сети. Решетка обладает набором узлов, расположенных в сердце экономической активности. В этих узлах — скрытными сторожами, банкирами — производятся расчёты, результаты которых рассылаются по ветвям сети с нарочными.

    Золото по большей части исчезает из обращения; теперь его прячут в подвалы резервных банков, которые вместо него выдают экономически активным субъектам бумажные купюры. Великий круговорот свершился: золото вернулось туда, откуда вышло, — под землю, а деньги приняли ту форму, какую они должны были иметь всегда, форму, обусловленную самой их природой: они стали неосязаемым символом. Деньги стали перемещаться в форме рядов чисел на номерных счётах, в то время как золото, плотное, тяжёлое и громоздкое, надлежащим образом хранилось в глубоких подземельях. Но эти деньги, эти балансы на номерных банковских счётах никогда не были общественными или государственными деньгами. Деньги были присвоены с самого начала. Их можно видеть только за экраном: но для того, чтобы завладеть наличностью, необходимо разрешение банкира. Если такое разрешение человеку дано, то этот счастливец получает возможность пользоваться красивой чековой книжкой, служившей пропуском для путешествия по тому лабиринту, в который в девятнадцатом веке превратились коммерческие взаимоотношения. Следовательно, процентная ставка представляла (и представляет до сих пор) собой цену, которую платят (1) за пользование неуничтожимыми средствами, в то время как деньги, как и всё материальное, имеют вполне определённый и ограниченный срок годности, и (2) за доступ к принадлежащей банкирам «решётке».

    Но это было только начало. Затем банкиры принялись накапливать золото, печатать и распространять банкноты — в названиях которых отражались весовые части банковского золотого запаса — под ростовщический процент, навязывая тем самым свою частную, корпоративную монополию гражданам своих стран.

    Каким образом банкирская решётка взаимодействует с экономическим организмом? Основополагающий принцип прост: тот, кто хочет получить доступ к решётке, — то есть тот, кто нуждаётся в наличных деньгах, — в письменной форме представляет банкиру обещание, лист бумаги, то есть долговое обязательство, в котором он отказывается от своей свободы в степени, зависящей от количества взятых у банка долларов плюс процентная ставка. Таковыми были коммерческие векселя производителей, долги, обеспеченные капиталом производителей (помещение, орудия труда, земля, будущие доходы и т. д.), и даже векселя государственного казначейства, долговые обязательства, обеспеченные правом государства собирать налоги с граждан — если всё сообщество в целом становилось клиентом банкирской решётки; граждане и государство должны были платить, если хотели получать деньги на своё ежедневное пропитание. Банкиры вкладывали деньги в экономику, беря в залог саму жизнь и достояние экономики — дело обстояло таким образом, что банки, захватив в свои руки редкое, неуничтожимое средство обмена, стали ростовщиками граждан и государства.

    Долговые обязательства и векселя сторон, государственных, общественных и частных, признанные надёжными и достойными доверия, аккуратно складывали в портфель, называемый активами банка. Выполняемую банкиром операцию назвали дисконтом; например, банкир принимает вексель или долговое обязательство на 100 каких-то денежных единиц, дисконтирует их на 10 процентов и выдаёт клиенту 90 денежных единиц (удерживая себе 10 процентов). Денежный рынок есть нечто иное, как общая сумма потребности банкирской решётки в ценных бумагах экономических субъектов: частных или государственных акциях, краткосрочных или долгосрочных долговых обязательствах, облигациях государственных и частных компаний самого разнообразного типа. Чем больше бумажных обязательств покупал банк у частных лиц и муниципалитетов через дисконт, тем более оптимистичными становились ожидания банкира на экономический подъём и тем дешевле начинал банк продавать деньги: происходило снижение процентной ставки.

    Снижение ставки в сочетании с устойчивыми вливаниями банковских наличных денег запускало экономический бум, бум же сопровождался ростом цен: происходило то, что называют кредитной инфляцией. Если бум был значительным, то текущая процентная ставка начинала расти, чтобы соответствовать повышению цен; всё это называлось французским словом hausse, повышением курса: это автоматический механизм, изобретённый банками для того, чтобы получать свою долю прибыли от разбухающего водопада денег, а также для того, чтобы удерживать цены под разумным контролем. Кроме того, повышение курса приостанавливалось из-за отказа от кредитования наименеё прибыльных концернов (5). Бум продолжался до тех пор, пока труд заёмщика покрывал процентную ставку; но когда благодаря избытку предложения цены, в конце концов, начинали падать, эта разница (норма прибыли минус процентная ставка) быстро съёживалась. Экономическим субъектам живо напоминали о том, что деньги, которыми они распоряжаются, были даны им в долг.

    Когда производители теряют способность оплачивать процентную ставку, наступает конец: банки говорят «хватит!» и требуют возвращения займа, концерны становятся банкротами, рабочих увольняют, а наличность по соответствующим каналам возвращается в банкирскую решётку. Кризис, нищета, удушение общества.

    Такой тип повсеместного рецидивирующего паралича стал определяющей чертой современной финансовой системы после того, как несколько банкирских олигархий, контролировавших каждая свой собственный узел в решётке, пришли к выводу о необходимости создания представительного учреждения — центрального банка — призванного следить за золотом и фиксировать процентную ставку (то есть контролировать цену денег); в деятельности такого банка частные концерны принимали участие в форме держания акций; в совет директоров банка концерны направляли консультантов для совместного решения деликатных вопросов взаимодействия между решёткой, государством и экономикой.

    В результате великие общества Запада начали — одно за другим — падать жертвами этой системы: к концу девятнадцатого века каждая страна страдала от гнёта своей решётки, которая выросла в центральный орган, управляющий кредитными структурами, устроенными в виде перевёрнутой пирамиды. В находившейся внизу вершине пирамиды помещался золотой запас. Над золотым запасом (то есть над «золотым покрытием») наряду с заложенной собственностью мира громоздились резервы дочерних банков, державшихся на депозитах материнского учреждения, а выше этой оболочки дочерние банки занимались своим грабительским промыслом. Деньги крупных банков обеспечивали потребности меньших банков, и такое ступенчатое использование кредита с увеличением массы чековых денег достигало, в конце концов, периферических филиалов, которые и определяли границы основания пирамиды, на краешке основания которой в весьма неудобной позе сидела экономика страны.

    Так тонкая жила жёлтого металла привела к созданию монументальной конструкции.

    Ко второй половине девятнадцатого века, в условиях пресловутого золотого стандарта, во всех промышленно развитых странах валютный курс стали выражать в золоте — было объявлено, что марка, франк или фунт стоят столько-то граммов золота, а банкноты были законодательно объявлены конвертируемыми в золото в каком-то данном соотношении, названном паритетом. Национальные валюты были привязаны к золоту, а паритеты нескольких валют были связаны перекрёстными соотношениями. Например, в Британии, по условиям золотого стандарта, который был установлен до Великой войны, 77 шиллингов и 10,5 пенсов были эквивалентны стандартной унции (1111/12 грамм чистого золота)*,


    * То есть 77 шиллингов 10,5 пенсов были эквивалентны 3 фунтам (20 шиллингов в фунте) и 17 шиллингам 10,5 пенсов.


     а в Соединённых Штатах 20 долларов 67 центов были эквивалентны большой унции (12 12/12 грамм чистого золота), поэтому курс обмена двух валют, приведённых к золотому стандарту составлял один фунт за 4 доллара 86 центов. Нам следует хорошенько запомнить этот «паритет».

    Для того чтобы конкурировать в этой игре, правительства, поддерживаемые своими центральными банками, были вынуждены направлять всё свои усилия в коммерческой и финансовой отраслях на то, чтобы защитить, а при возможности и увеличить свой золотой запас, каковой в большой степени был хорошим показателем торговых достижений державы. Клапаном, регулирующим приток и отток золота из страны, был её платёжный баланс.

    Платёжный баланс имеет сложную составную природу и включает в себя текущий счёт и баланс движения капитала. Текущий счёт — это опись всех торговых достижений государства; задача текущего счёта — наблюдение за несоответствием между импортом и экспортом осязаемых товаров (то есть за торговым балансом) и за так называемыми невидимками: аренда кораблей, страховые премии и выплаты по процентам. Игра на таких невидимках всегда была сильной стороной, настоящим форте Британской империи. Баланс движения капитала, напротив, отражал разницу между притоком и оттоком фондов относительно национального финансового центра. Главным инструментом регулирования этих денежных потоков была процентная ставка. Банк мог значительно поднять её и тем самым привлечь иностранные деньги в свои банки; как говорили в то время, ставка в 7-10 процентов способна притянуть деньги даже с луны. Напротив, низкие процентные ставки у себя дома неизбежно заставят отечественных держателей золота искать более высокой прибыли на свои праздные фонды за границей.

    Очевидный недостаток политики «высокой ставки» у себя дома, заключался, однако, в удушении собственной экономики; такая политика приносила выгодные барыши финансовым компаниям, банковской решётке и праздным собственникам, но вредила всем остальным. Таким образом, применять этот инструмент регуляции надо было осторожно и дозировано и никогда слишком долго. Если деньги дорожают, то удорожаются и инвестиции, и работа тормозится и останавливается.

    В том, что касается движения золота, на эффекте изменений банковской ставки зиждется возможность достижения желаемого результата максимально быстрым способом. Этот способ безошибочно применяли как основной принцип «оздоровления финансов» во времена кризисов, то есть когда опасность грозила надёжности покрытия центрального банка, так как орды спекулянтов стремились избавиться от отечественной валюты и обменять её на золото; происходила «утечка» банковского резерва.

    Если валюта падала, а казначейство оставалось пассивным наблюдателем, то спекулянты занимали ещё большие количества местной валюты, меняли её на золото, а потом, дождавшись дальнейшего падения, снова конвертировали в неё золото, играя на снижении курса. Этот процесс мог повторяться до бесконечности. Можно было рассчитывать на то, что значительное повышение банковской процентной ставки (например, с трёх до восьми процентов) сможет привести к усмирению спекулянтов (так как для последних заимствования становятся слишком дорогими), и, что ещё более важно, эта мера мгновенно привлекает зарубежных инвесторов с их фондами, которыми пополняются банковские резервы и за которые банк готов платить «сверх», то есть разницу в ставке (в нашем случае это 5 процентов).

    Когда страна испытывает дефицит платёжного баланса в отношениях с другой страной либо из-за того, что покупает за границей больше, чем продаёт, либо вследствие оттока капитала, либо из-за того и другого вместе, то ей приходится устанавливать рассчитываться с партнёром в золоте. Если страна теряет золото, соответственно уменьшается «покрытие» центрального банка: государству приходится ограничивать количество кредитных денег в обращении для того, чтобы поддерживать данное и работоспособное соотношение (золота и банкноты). И что делало такое государство? Оно поднимало процентную ставку, подавая этим сигнал, что снижает доступность к наличным деньгам из-за золотого кровопускания. В результате экспортеры капитала — всё эти паразитирующие собственники, вкладывавшие в отечественную валюту, превращавшие её в золото и переправлявшие золото туда, где оно приносило большую прибыль, — оказывались в неудобном положении, а у иностранных инвесторов возобновлялся интерес на внутреннем рынке капиталов данной страны из-за возрастания процентной ставки. Таким образом, можно было рассчитывать на то, что золото снова потечёт домой и равновесие, то есть паритет, будет восстановлено (6). Напротив, страна, обогатившаяся за счёт мощного притока золота, которое устремляется в неё на волне устойчиво положительного платёжного баланса (благодаря успешному экспорту товаров и (или) за счёт предоставления инвесторам привлекательных выгод), может позволить себе снижение процентной ставки, что приведёт к увеличению объёма ликвидности на её рынках, что несколько раздует денежный эквивалент золота. Именно это сделает Америка в двадцатые годы. Давайте обратим особое внимание и на это обстоятельство.


    Таковы были «правила игры» довоенного золотого стандарта.


    С началом Первой мировой войны всё игроки, за исключением Соединённых Штатов, снялись с золотого якоря. Решившись начать и вести войну, европейские правительства надавили на банкирскую решётку, добившись разрешения печатать много бумажных денег, с помощью которых, платя более высокую цену, можно было заставить людей отвлечься от прежних мирных занятий и полностью направить энергию на достижение победы. Ввиду столь массивной инфляции, которая неизбежно должна была сделать невозможной конвертируемость золота, золотая фикция была оставлена, но, естественно, осталась привилегия решётки продавать наличные деньги и чеки военным министерствам. Таким образом, патриотически настроенные страны мира вступили в следующий исторический этап того чудовищного надувательства, известного под названием «государственные финансы»: казначейство каждой воюющей нации во множестве печатало ценные бумаги, решётка по своим кредитным линиям дисконтировала их на приобретение вооружений, государственный долг рос как на дрожжах, а простые граждане платили налоги воюющему государству, которое использовало их на оплату интересов паразитирующих клиентов и владельцев решётки, которые — в первую очередь — одалживали им банковские деньги.

    На руинах этого устрашающе дикарского культа Британия завершила инкубацию нацизма.


    Монтегю Норман и «национализация банка»


    Монтегю Коллет Норман родился в 1871 году в банкирской сёмье. Его отец Фредерик был юристом банкирского дома Сити. Его дед по отцу долгое время заседал в совете директоров Банка Англии и из своей аристократической флегматичности умело уклонялся от избрания управляющим, в то время как дед по материнской линии, сэр Марк Коллет этот пост получил, хотя и не снискал на нём лавров, пробыв в должности с 1887 по 1889 год. Учиться Монтегю послали в Итон, строгий распорядок которого пришёлся юному Норману не по вкусу. Он перевёлся в Кембридж, но и здесь оказался не на своём месте. Он бросил университет, не зная, чем заниматься дальше. Молодой человек явно нуждался в мудром наставлении. Дедушка Коллет был счастлив оказать такую услугу и отправил внука в свою епархию — в респектабельный акцептный банк «Браун Шинли». «Браун Шипли» был лондонским филиалом престижного американского банка «Братья Браун и К° который на своих кораблях перевозил до «75 процентов рабского хлопка из Южных Штатов британским владельцам текстильных фабрик» (7).

    Так, в 1895 году Монтегю Норман вступил в банкирское братство решётки. Остальное последовало само собой: он был воспитан в любви к имперской Британии и её барду Киплингу, стихотворение которого «Три солдата» он помнил как «Отче наш». Но члены семьи вскоре начали замечать, что с ним что-то не в порядке. У Монтегю оказались какие-то проблемы с нервами. Норман оказался подвержен частым приступам мучительной меланхолии и припадкам уныния — столь невыносимого, что его нервы не выдерживали и хрупкое тело валилось на пол, словно содержимое изрезанного на куски мешка. В полутьме бесконечных выздоровлений он баюкал свои нервы и «неистовую голову» (8), медленно возвращаясь к нормальной жизни. Очень часто беспомощные доктора отправляли его в экзотические круизы на солнечные острова. Эти беспрестанно повторявшиеся путешествия из глубин безумия в отдалённые морские гавани, видимо, и предопределили его пребывание на высоком посту в течение без малого полувека.

    В банке «Браун Шипли» он снискал репутацию «одинокого странного человека»; в банке он был несчастлив (9). Атмосфера была душной и затхлой, а несогласие с партнёрами и коллегами часто приводили к безобразным перебранкам и ссорам, за которые Нормана вскоре перестали прощать. Иногда его, правда, посещали какие-то предвидения, но в чем они заключались, правление банка никому не рассказывало, В 1913 году, придя, наконец, в отчаяние от того, что никто не может поставить ему чёткий диагноз, Норман нанёс визит Карлу Густаву Юнгу и предоставил в распоряжение великого психиатра свою «буйную голову». Диагноз был поставлен, но оказался таким страшным, что Норман так до конца своих дней никому его не открыл. Как он говорил своим знакомым, «было обнаружено, что нарушена механика работы его головного мозга», «в котором имеется один участок, который и создаёт всю проблему» (10).

    К 1915 году он проработал в «Браун Шипли» 20 лет, съел в делах компании собаку и узнал о решётке — её запутанных дорожках, ключах и множестве потайных ходов и ловушек — всё, что можно было узнать, и в возрасте сорока четырёх лет понял, что давно созрел для ухода с этого насиженного места. Его партнеры, которые уже не могли его дальше терпеть, ускорили его уход и облегчённо вздохнули. Всё «если» разрешились. Война уже шла всерьёз.

    К этому времени некоторые выдающиеся черты Нормана были уже по достоинству оценены сторонними наблюдателями: «неукротимая энергия» (11), «скрытность, временами доходящая до абсурда» (12), «поразительная память на места, числа и факты» (13), «мастерское умение притворяться и лицедействовать» (14), «склонность излишне драматизировать ситуацию… вводить в заблуждение и мистифицировать всех и вся» (15); к этому надо добавить его необыкновенное обаяние, перед которым мало кто мог устоять; и откровенное, пусть даже и перемежающееся безумие.

    Какое-то время он брался за любую работу, которую ему предлагали; он консультировал по вопросам, относящимся к цензуре почты и к страхованию самолётов, до тех пор, пока Брайан Кокейн, заместитель управляющего Банком Англии не сжалился над ним и не ввёл его в совет директоров как превосходного сёкретаря, правда, без всякого официального статуса. Кокейн не стал попусту тратить время и сразу же избавил Нормана от всяких иллюзий, какие тот мог связывать с этим приглашением, каковое «ни в коем случае не означало, что он в ближайшем будущем займёт место заместителя управляющего» (16).

    Каким образом большинство директоров Банка Англии действительно заняли свои места в совете… должно было, за редким исключением, оставаться тайной… Существует внутренний кабинет, называемый комитетом казначейства, именно этот комитет занимается выработкой общей политики и отношениями банка с правительством. Именно этот кабинет на самом деле управляет банком. Комитет состоит из управляющего, заместителя управляющего и ещё семи директоров. Имена этих директоров никогда не разглашаются. Так что в действительности банк управляется неким тайным советом (17).

    Но потом, хотя и не известно доподлинно, как именно, — вероятно, благодаря доскональному знанию американской финансовой политики, тропы которой вследствие войны сблизились с британскими интересами, — Норман сумел в таком выгодном свете представить свои знания и опыт, что сделался «незаменимым». В банке было принято следующее негласное правило: из директоров совета избирали заместителя управляющего сроком на два года, а затем его выдвигали на должность управляющего на следующие два года. Война заставила сделать исключение, и Уолтер Канлифф, бывший управляющим, когда началась война, оставался на своём посту в течение пяти лет — с 1913 по 1918 год. После отставки Канлиффа его место занял Кокейн, а Норман в 1918 году стал его заместителем. Канлифф был трудным человеком, оставившим у сотрудников недобрую память, но тем не менее он употребил всё своё влияние, чтобы внушить своему ближайшему окружению обоснованность своёго страха, доходящего до степени одержимости:

    «Монтегю Норман, — говорил Канлифф, — в настоящее время — самый блестящий человек в банке. Он наверняка станет следующим управляющим. Я не вижу никакого другого кандидата. Но его блистательная невротическая личность может создать массу неприятностей. Я чувствую свою личную ответственность за то, что поставил его и банк в очень опасное положение…» «Он нуждается во власти просто для того, чтобы не упасть, и он не сдастся и достигнет своего, но тогда будет уже поздно… Чего я действительно боюсь, так это того, что Банк Англии будет национализирован при жизни Нормана, и моим единственным утешением является то, что я сам этого не увижу» (19).

    Практически ничего не известно о тех интенсивных переговорах, которые наверняка велись в конце войны между банком, клубами и министерством иностранных дел по вопросу о финансовых операциях, которые было необходимо провести в послевоенной Европе. Учитывая те денежные сложности и хитросплетения, которые были приведены в движение Версальским договором, для империи было уже не совсем безразлично, какого профессионала из банкирских лондонских династий увенчают короной управляющего Банком Англии. Канлифф произносил массу многозначительных интригующих слов. Он безотчётно чувствовал, что то, что он сам и большинство его предшественников всегда считали представительной коллегией привилегированной гильдии, могло в умелых руках другого банковского жреца, имевшего более развитое воображение, чем у них, незаметно измениться таким образом, чтобы работать на цели и задачи, которые не должны и не могут избирательно диктоваться одним только внутренним кругом такой гильдии. Империя не только — благодаря войне — присоединилась к банку, прочно утвердившись в его тылах, она также благосклонно взирала на избрание такого управляющего, который смог бы успешно обуздать банковскую сеть и перестроить её в соответствии с новыми директивами Британского государства, но при этом не нарушил бы в значительной степени рутинную деловую активность банковского сообщества. Вероятно, именно это Канлифф имел в виду, говоря о «национализации».

    31 марта 1920 года случилось то, чего он больше всего опасался: Монтегю Норман был избран управляющим Банком Англии. «Не более чем на два года, — говорилось в решении, — как предписано старым статутом». Не без оснований дожи совета директоров впустили его к себе с черного хода. И он остался. Через пять лет его посвятили в понтифики банка. И так, согласно последующим утверждениям, от двухлетия к двухлетию, он исполнял обязанности управляющего на протяжении двадцати четырёх лет. Дуб нашёл своего друида — и наоборот.

    И хотя поначалу его кандидатуре противились — в кварталах Сити жаловались, «что не знают этого человека» (20) — он не стал терять время и очень быстро переоборудовал свой корабль для плавания по бурным финансовым водам послевоенной эры.

    Надо сказать и о союзниках: прежде всего Норман позаботился о том, чтобы сохранить и укрепить связи с мандаринами американской банкирской решётки: Дж.П. Морганом и компанией. Из этого клана первым и основным тузом был управляющий Федеральным резервным банком Нью-Йорка (ФРВНИ) Бенджамин Стронг, с которым Норман познакомился и подружился в последние два года войны (21). Стронг, который стал управляющим в 1914 году, «как объединённый кандидат банков «Дж. П. Морган» и «Кун, Леб и К°» (22), как говорят стал, первым из череды деятелей, подпавших под обаяние Нормана, причём настолько явно, что президент США Герберт Гувер обвинил его в том, что он стал «ментальным довеском» Европы и Нормана.


    Стильно и таинственно:

    Репутация таинственной богоподобной отчуждённости и дразнящего всезнания, которая превратила имя Монтегю Нормана в легенду задолго до конца двадцатых годов, была как раз той репутацией, какой он осознанно и тщательно добивался… Открытые конфликты… и даже частные раздоры, были слишком грубыми методами, к которым он питал отвращение… Норман разработал собственную отточенную технику общения с лондонским Сити, который как целое очень быстро подпал под почти сверхъестественную ауру благоговения, которое он внушал своей зловещей репутацией человека, способного одновременно знать, чего он хочет, и точно угадывать намерения других. Его первым и величайшим талантом было умение склонять на свою сторону и заражать своими идеями тех друзей, которые успели подпасть под непреодолимое обаяние его личности… Как паук, плёл он тончайшую паутину личных связей и контактов, которую раскидывал из своего кабинета в самые отдалённые и укромные уголки лондонского Сити… Ничто из того, что там происходило, не могло укрыться от слуха Нормана — он моментально узнавал обо всём… После этого он… одобрял или не одобрял… поддерживал или препятствовал. Его источники были безупречны и, как правило, точны. Он был… поразительно хорошо информирован.

    Выказывая замечательную снисходительность в своих апологиях, биографы Нормана дополнили этот эскиз «человека-паука» весьма смелым соображением, являющим собой превосходный пример давней «учёной» традиции пропускать и запутывать сведения, касающиеся деятельности Нормана и Банка Англии в период между двумя мировыми войнами:

    Но кем был Норман, если не невезучим дублёром, которому выпало сыграть, наконец, главную роль в этой общественной драме? Он конечно же хорошо знал текст своей роли, но абсолютно не знал сюжета (23).

    Здесь, однако, можно удивиться: как мог виртуозный верховный жрец банкирской решётки в течение двадцати четырёх лет удерживать понтификат в должности главного казначея империи в период, совпавший с самой критической эпохой западной истории, если он «не знал сюжета»?

    Сюжет на самом деле начал развёртываться в Версале, и пёрвый акт драмы завершился пророчеством Веблена. Второй акт был поставлен на германской сцене — то было крещендо живописных путчей, апофеозом которых стало национальное банкротство, совпавшее с выступлением Гитлера в мюнхенском пивном зале. Теперь, наконец, действие смещается на мировые рынки, в то время как бурный немецкий эксперимент оставили докипать в безвестности. Всё это время Банк Англии отнюдь не пребывал в праздности. Норман весьма внимательно следил за происходившими событиями, обращая особое внимания на действия, которые в то время совершал его друг Бен Стронг по ту сторону Атлантики.

    Как раз в то время, когда заключался Версальский договор, то есть, в июне 1919 года, Соединённые Штаты переживали свой первый послевоенный бум, необычайную кредитную инфляцию, запущенную мировой войной, потребовавшей массовых закупок продовольствия и товаров со стороны союзников. При обилии золота в хранилищах, распухшей кредитной базе, взлёте цен и низкой безработице дополнительные, лишние американские кредитные деньги породили взлёт на фондовой бирже и стимулировали спекуляцию недвижимостью, достигшей своего апогея в ноябре 1919 года (24). Эта игровая мания достигла таких масштабов, что проценты по займам до востребования*


    * Займы, которые выплачивались в срок по выбору заёмщика или кредитора с оповещением за 24 часа.


    достигли астрономической высоты — 20 процентов. В Лондоне, как и в других финансовых центрах, такие квоты достигались, как только извлечённые в Сити банковские сальдо доставлялись по банковским сетям на Уолл-стрит, чтобы поддерживать такие высокие ставки. Другими словами, тем самым осуществлялся экспорт капитала, и, пока трансферт был устойчив (британские инвесторы продавали фунты и приобретали доллары), фунт стерлингов ослаблялся по отношению к доллару, который в 1919 году был единственной валютой, привязанной к золоту; ослабление по отношению к доллару автоматически означало ослабление по отношению к золоту.

    Если принять, что главной целью Британии после «возвращения в нормальное состояние» действительно было возвращение золотого стандарта её валюты, то такое бегство капитала и падение обменного курса представляло серьёзную проблему и препятствие. Но почему так важно было снова привязать валюту к золоту? «Ради престижа!» — в один голос отвечали хранители британских сокровищ. Но это была ложь, и немалая.

    В действительности банк готовился к планированию великой стратегической игры, на столько сложной и потенциально настолько опасной, что она требовала величайшей осмотрительности со стороны клубов, посвящённых в её суть. А уж они-то знали, как себя держать и какую мину строить, когда дело дошло до дерзких расспросов со стороны общества относительно их деятельности: они просто не стали «ни объясняться, ни оправдываться». Эту максиму, как говорят, «чрезвычайно любил Норман» (25).

    Для того чтобы вернуться к золотому стандарту, Британия отвела себе пять лет — до 1925 года (26). Но сначала ей следовало урегулировать некоторые проблемы в колониях.

    Индия, обладавшая весьма рудиментарной банкирской решеткой, испытывала всем известный голод в благородном металле, который там, по старому порядку, был обычным платёжным средством по долгам. Вклад Индии в военные расходы Британии был таким большим, что Индия с сентября 1919 по февраль 1920 года непрерывно требовала удовлетворить её потребность в золоте, чтобы добиться явного положительного сальдо в торговле с имперским центром, что оказывало огромное давление на Лондон. Именно это и отсасывание средств из-за спекулятивной лихорадки на Уолл-стрит приводило к дальнейшему ослаблению фунта стерлингов. Индия отчаянно пыталась сохранить свой золотой запас во время войны, но всё попытки были жёстко пресечены. Индии пришлось удовлетвориться либо серебром, либо фунтами стерлингов (27). Принимать последние Индия не желала, но поскольку получить золото от Лондона было невозможно, то Индия получала из Британии фунты стерлингов и покупала на них серебро в Америке. Но и это, жаловались в казначействе, ослабляло фунт (по отношению к доллару).

    Для финансовых капитанов Британской империи настало время вмешаться; и вот что они сделали.

    Против Индии был проведён двойной манёвр. Сначала был нанесён удар по рынку серебра. В одностороннем порядке содержание этого металла в британских монетах было уменьшено с 0,925 до 0,500 граммов, то есть, другими словами, доля примеси в серебряных монетах была удвоена по сравнению с исходной. «Этому примеру последовали Австралия, Новая Зеландия, а позже и большинство ведущих государств Европы и Южной Америки» (28). Так Британия изъяла из обращения полновесные серебряные монеты, которые в 1920 году по сумасшедшим ценам были проданы на рынке. Этот манёвр привёл к катастрофическому падению цен на серебро. Таким образом, крутое обесценивание белого металла облегчило бремя фунта стерлингов*,


    * Так как теперь надо было платить меньше фунтов для того, чтобы на доллары покупать серебро в Америке; таким образом и была снята нагрузка на фунт.


    что в долгосрочной перспективе перекрыло канал, по которому Индия угрожала восстановлению британского золотого запаса.

    Одновременно финансовые воротилы развернули наступление и на золотом фронте. В феврале 1920 года было, опять-таки в одностороннем порядке, объявлено, что рупия приравнивается к двум золотым шиллингам. Другими словами, британские финансисты вполне осознанно сделали рупию чрезмерно дорогой в золотом эквиваленте. Эта полупринудительная мера была проведена под аккомпанемент задабривания Индии дутыми перспективами покупки ею серебра или чего бы то ни было ещё в мире по договорным ценам. И индийский импорт, подхлестнутый искусственно усиленной валютой, действительно пережил бум, в то время как экспорт — что вполне естественно — пережил катастрофический крах, каковой мгновенно изменил в пользу Британии торговый баланс между нею и Индией (29). Фермеры, зависимые от экспорта, сильно пострадали, видя, как их экспортные цены взлетают до мирового уровня, а доходы вследствие этого сильно снижаются. Последний удар был нанесен с помощью перемещения капиталов: те паразитирующие индийские богачи, которые могли себе это позволить, осознав чудовищно завышенную цену рупии, как и неминуемое скорое падение её стоимости, сразу же стали превращать рупии в фунты, а затем превращать фунты в золото. Такое бегство капитала (в Британию для покупки золота) автоматически уменьшило резервы золотого стандарта, который индийское правительство поддерживало в Лондоне. Для того чтобы восстановить этот резерв, ценные фунтовые бумаги (стандартная форма банковского поручительства), служившие «покрытием» обращавшихся в Индии бумажных денег, были переведены из Бомбея в Лондон, и таким образом, для того чтобы компенсировать трансферт, был ограничен индийский кредит (30).

    Один раз битые завышенной оценкой валюты, что при снижении цен больно ударило по жизненному уровню, и битые повторно удушением кредита, индийцы лишились последнего средства требовать золота. Но и этого мало: капитаны империи не без удовольствия наблюдали, как их схема заставила значительную часть населения колонии выкопать из земли серебро и золото, чтобы расплатиться с долгами, тяжесть которых увеличилась вследствие удорожания рупии. Действительно, какая-то часть индийского золота, извлечённая из земли, попала в правительственные учреждения и немедленно отправилась в Лондон для возмещения дефицита торгового баланса (31). К октябрю 1920 года Индия превратилась в одного из экспортёров золота и оставалась таковым до последней четверти 1921 года. Там жаловались, что правительство Индии «стало в лучшем случае немым свидетелем этой грязной аферы» (32).

    Эта тактика, скорее дьявольская, нежели грязная, с блеском себя оправдала. Решение это, однако, было временным, и Норман не играл в нём значительной роли, хотя, должно быть, знал обо всех деталях этой операции, которая началась незадолго до его вступления в должность управляющего, и всё мельчайшие подробности которой он, учитывая, что Индия представляла для него «важнейший финансовый интерес», запечатлел в своей бездонной памяти. Но Норман несомненно играл роль, причем главную, в создании первого американского послевоенного бума, каковой отметил начало его финансового правления и явил собой первый пример игры, которую он затеет десятилетием позже для достижения далёко идущих целей Британской империи.

    Из рисунка 4.1, на котором отражена эволюция цены денег в Британии и Соединённых Штатах, видно, что как только Норман был избран управляющим, процентная ставка в Лондоне поднялась с высоких 6 процентов до головокружительных 7 процентов — на целый пункт выше, чем в Нью-Йорке. Это был гамбит скоординированной тандемной политики, выработанной совместно с Федеральным резервным банком Нью-Йорка, и этот гамбит будет повторён в 1929 году.



    Когда Норман душил Британию семипроцентной ставкой, «доведя численность безработных более чем до одного миллиона человек» (34), Стронг следовал его примеру, и уровень процентных ставок поддерживался на этом уровне в течение целого года, вследствие чего обе страны к весне 1921 года переживали тяжелейшую депрессию в своей истории: за двухлетний период (1920-1921 годы) безработица в Соединённых Штатах возросла на 6,5 процента; промышленное производство, продуктивность сельского хозяйства и ВВП снизились на 19,3, 6,1 и 2,3 процента соответственно (35), в то время как головокружительное падение цен на 44 процента стало самым крутым падением за всю историю страны.

    Норман в своей первой официальной речи, произнесённой 15 июня 1920 года, так оправдывал свои действия: «Мы изо всех сил стараемся вернуться к… золотому стандарту. Страна-должник не может позволить себе более низкую процентную ставку, чем страна-кредитор, а наша процентная ставка сейчас ниже, чем в Америке» (36). Поэтому скорейшим средством возвращения и сохранения золота было взвинчивание банковского процента, который и без того был уже выше ставки, превалировавшей на «конкурирующем» рынке Ныо-Йорка. «Безработные, отстаивал свою точку зрения Норман, — в настоящий момент просто не могут быть обеспечены работой» (37). В Британии во время руководства Норманом Банка Англии в течение всего периода между двумя мировыми войнами каждый десятый рабочий не мог найти работу (38).

    Норман постоянно и совершенно справедливо твердил, что безработица — дело не его, а правительства; его, Нормана, задачей было следить за финансовым благополучием империи, что он и делал: в сговоре со Стронгом он задавил бум на Нью-Йоркской фондовой бирже, сбросил вниз американские цены на недвижимость и обанкротил фермерство Америки, и всё это он, по совести говоря, сделал ради проникновения британских денег на Уолл-стрит. Остаётся без ответа очень важный вопрос: зачем американской банковской элите потребовалось сотрудничество с британцами во имя удушения собственной экономики: Когда оба управляющих встретились в декабре 1920 года, они были очень рады согласиться в том, что политика удорожания денег, хотя и несколько поспешная, в целом оказалась «на удивление успешной» (39). То, что они именовали «успешным», можно легко разглядеть на рис. 4.2, на котором показана динамика обменного курса фунта стерлингов и доллара.



    Ясно видно, что с момента вступления Нормана в должность управляющего Банком Англии (март 1920 года) Британия упорно стремится зафиксировать золотой стандарт на уровне старого довоенного паритета, равного 4,86 доллара за один фунт стерлингов. Американский банкир Стронг. сидя в своём Федеральном резервном банке, не только с нетерпением ожидал этого события, но и был очень удовлетворён тем, что ему удалось обрубить аномальный рост американской денежной массы, которая, начав расти в июне 1919 года, к 1920 году достигла беспрецедентного уровня (40). Многие недоумевали, почему Федеральный резервный банк, который в 1913 году задался общепризнанной целью покончить с дикими циклическими флюктуациями, дабы предотвращать полное банкротство национальной экономики, потерпел такую жалкую неудачу при первом же серьёзном испытании, не справившись после воины с ролью сторожевого пса американских финансов: спад 1920-1921 годов оказался внезапным, жестоким, необъяснимым. Опять-таки почему процентные ставки так долго удерживались на столь высоком уровне? Американская монетарная политика в 1920 и в 1929 годах, так же, впрочем, как и во весь период между войнами, кажется непостижимой, если исключить из контекста европейскую политику и в особенности британский план этой политики.

    Правда заключалась в том, что после 1920 года Стронг, управляющий американским банком, сознательно ограничил кредит у себя дома только для того, чтобы значительно сократить объем дешёвого кредита в Европе. Действительно, руководители Федерального банка в координации с Лондоном совместно повысили процентную ставку до 7 процентов, что позволило обеим странам накапливать золото: действительно, за период с 1921 по 1924 год Америка пережила пик накопления золота; а из всех европейских стран Британия была единственной дёржавой, накапливавшей золото после 1920 года (41). Но почему же резервный банк решил накапливать золото именно в это время? Что ожидалось и что планировалось?

    В течение многих лет общим местом всех монетаристских дискуссий в Соединённых Штатах было утверждение о том, что золото, которое пришло в страну после войны, вернётся в Европу, когда снова возникнет надобность в поддержании золотого стандарта европейских валют… (42)

    Повышение банковской процентной ставки в США ясно указывало на то, что время для инвестиций в Германию и соседние с ней страны ещё не пришло — инвестиции было решено, таким образом, отложить. Норман и Стронг готовили почву для великого плана помощи Германии и одновременного возвращения Британии к золотому стандарту, на осуществление этого плана было отведено несколько лёт. Рисунок 4.1 иллюстрирует бутафорскую скачку процентных ставок, в ходе которой каждый из управляющих морочил публике голову, возлагая на партнёра ответственность за ухудшение ситуации. Публика вообще не понимала ничего из того, что делали банкиры, а они скрупулезно оправдывали свои действия, обвиняя во всём «страх перед инфляцией»: загадочный оракульский вздор, который практичёски никогда и никем не оспаривался. Так оно и шло: Норман поднял ставку в апреле 1920 года, Стронг последовал его примеру в мае, а спустя год «поразительных успехов», с которыми в течение этого времени оба управляющих привлекали золото в свои подвалы, Норман снова взял в свои руки инициативу в «разгрузке рынков», снизив цену денег. Его примеру тотчас последовал Нью-Йорк.

    До сих пор опыт Нормана являл собой живое воплощение старого учения о золотом стандарте, а именно, что Британии, для того чтобы усилиться, приходилось лавировать между Индией и Соединёнными Штатами (43), двумя своими жадными до золота «колониями»; кроме того, было ясно продемонстрировано, что, когда речь идёт о сохранении и приумножении золотого запаса Банка Англии, наиболее решительного успеха молено добиться, устроив «денежный голод» (дефляцию) в Индии и денежное изобилие (инфляцию) в Соединённых Штатах (44): то есть принуждая земледельцев отдавать накопленное в чулках золото и поощряя бум в Америке, удерживая процентную ставку в Лондоне выше нью-йоркской.

    После того как Германия была очищена от военного долга, такая политика проводилась в полном объёме, и Лондону удавалось удерживать процентную ставку выше американской в течение длительного периода времени (то есть на протяжении пятилетнего периода оказания помощи Германии, см. рис. 4.1).

    Так, за период с 1919 по 1920 год Банк Англии сумел защитить обменный курс фунта стерлингов и увеличить свой золотой запас на 50 миллионов фунтов, достигнув общей суммы 128 миллионов фунтов (около 865 метрических тонн) (45). Это количество ненамного меньше того, какое впоследствии, после возвращения к золотому стандарту в апреле 1925 года, стало установленным покрытием денежной массы: 150 миллионов фунтов (8 процентов мирового резерва золота) (46). Короче говоря, британский золотой запас был восстановлен к концу 1920 года. Откуда эти слитки поступили в подвалы, которыми теперь распоряжался Норман? Стенографические отчёты упоминают такие источники, как Южная Африка и Россия (47). Не была ли это часть царского золота, находившегося у Колчака?

    Начиная с этого времени рынки ожидали, что фунт стерлингов станет конвертируемым в золото. Это ожидание заметно в повышении обменного курса фунта по отношению к доллару, начальная точка какового повышения (первый квартал 1920 года) совпадает с моментом назначения Нормана на пост управляющего Банком Англии (см. рис. 4.2). Повышение курса фунта прерывалось трижды: во второй половине 1920 года, в середине 1921 и во время споров по поводу репараций и рурского кризиса, то есть с лёта 1922 по конец 1923 года. Война между Россией и Польшей и значительные репарационные платежи, поступавшие в долларах через Лондон, соответствуют двум пёрвым снижениям кривой (48), после чего судьба фунта, кажется, зависит от судьбы Германии; до тех пор пока последняя не очистилась от военного долга, Британия не могла привести в действие свой план.

    Именно по этой причине в период с 1922 по 1924 год Банк Англии занял «выжидательную позицию» (49): в торговле воцарился застой, спрятавшись за ставкой 3 процента — почти на 1,5 процента ниже, чем в Нью-Йорке (см. рис. 4.1) — что не раскачивало британскую экономику, Норман продолжал внимательно следить за рейхом. Он позволял Америке поглощать золото, уверенный, что со временем сумеет соблазнить американцев на раздачу кредитов, снижение ставок, и, таким образом, заставит их расстаться с частью их золотого избытка. Дело было в том, что, хотя Норман крепко держал Стронга в руках, последний, действуя как англофильский посредник между британскими распоряжениями и интересами банкиров Уолл-стрит, был неспособен подтолкнуть американских банкиров к следующему инфляционному буму во имя «международного сотрудничества» (50): в то время американские финансисты не сумели увидеть, что они получат от закачивания инвестиционных денег в шаткую европейскую неопределённость.

    Норман хорошо понимал, что ключом, которым он сможет разрешить патовую ситуацию, была Германия.

    Однако в это время, в 1922 году, то есть когда американская банкирская решётка временно отступила в тень, Норман, этот «человек-паук», решил провести побочный эксперимент с германской неизвестной: используя всё своё влияние на голландские, швейцарские и американские банки, он организовал беспрецедентный заём для Австрии. Благодаря этому займу инфляция была остановлена, валюта стабилизировалась, а экономика бывшей вражеской страны была восстановлена с образцовой быстротой.

    Австрийский канцлер обронил слова, немедленно дошедшие до управляющего Банком Англии: «Я бы с радостью воздвигнул золотой памятник этому замечательному мистеру Норману» (51).

    Так Норман создал прецедент, опыт которого применит позже для приготовления основного piece de resistance: Германии.

    К концу 1923 года под руководством Нормана были с успехом опробованы три основные стратегические финансовые игры: (1) согласованное (с Федеральным резервным банком Нью-Йорка) закручивание процентной ставки, сдувание спекулятивного пузыря и приобретение золота с последующей обвальной депрессией, (2) завышение стоимости рупии в сочетании с массовой продажей серебра, с помощью каковых мёр заставили индийских крестьян расстаться с накоплениями в золоте, которое затем было переведено в Лондон, (3) мёлкомасштабная финансовая помощь, в ходе оказания которой иностранными кредитами поддержали экономику бывшей враждебной страны Австрии, которую ожидал теперь неминуемый коллапс в случае прекращения помощи со стороны союзников.

    В ноябре 1923 года произошло окончательное очищение рейха от военного долга: Веймарская республика — дипломатический пленник, космополитический бордель, финансовый заложник, оранжерея нацизма — была целенаправленно подготовлена к великому празднеству пятилетнего процветания у американской кормушки, пополняемой управляющим Английского банка. Это будет самая живописная экономическая помощь за всю историю двадцатого века, за которой последует самая горькая жатва в мировой истории: план Дауэса 1924 года — общепризнанный «шедевр» Монтегю Нормана (52).

    Кредитные линии протянутся от банковской решётки союзников и, словно железными клещами, захватят заново созданную денежную систему Германии. Но прежде чем начать это прямое переливание, надо было найти местного, германского адъютанта, принадлежавшего к великому банкирскому братству и должным образом воспитанного, чтобы наблюдать за исполнением плана.


    План Дауэса и гиеродул Шахт


    Ялмар Горас Грили Шахт родился в 1877 году в Шлезвиг-Гольштейне. Его отец Вильям питал настоящую страсть к Америке. За один год до рождения Ялмара Вильям Шахт вернулся с Манхэттена в Шлезвиг-Гольштейн, имея за плечами массу неудач, членство в масонской ложе и знакомство с влиятельным издателем «Нью-Йорк трибюн» Горасом Грили, перед которым Вильям просто благоговел. Грили в эру Линкольна слыл ярым обличителем рабства. Из этих трёх весьма скромных приобретений Ялмар нёс отметину третьего (в имени), унаследованные семена второго (франкмасонство) и не желал иметь ничего общего с первым (неудачи).

    Ещё юношей Ялмар ощутил в себе призвание к «великим делам», и его тяга к тайнам решётки, которая в Германии конца девятнадцатого века приобрела форму сладострастного объятия между магнатами тяжёлой промышленности и представителями космополитического торгово-банковского братства, была непосредственной и сильной. Пора ученичества, продолжавшегося 13 лет (1903-1915), закончилась в, стенах «Дрезднер-банка», одного из ведущих берлинских банков, где — как Норман в «Браун Шипли» — он познакомился со всеми аспектами банковского дела. Когда началась война, он короткое время (с октября 1914 но июль 1915 года) работал руководителем банковской администрации в оккупированной Бельгии (53).

    Проблема, которую ему было поручено решить, заключалась в том, как заставить бельгийцев возмещать наличными деньгами оккупационные издержки (54). В Бельгии Шахт применил рутинную банковскую методику, которой он будет систематически пользоваться всю свою профессиональную карьеру как в Веймарской республике, так и в Третьем рейхе, и с помощью которой он выжимал деньги из банкирской решётки.

    Шахт предложил заём. То есть предложил бельгийским муниципалитетам выпустить облигации. Эти облигации должны были, по мысли Шахта, приобрести состоятельные бельгийцы. Собранные таким образом деньги через оккупированные муниципалитеты пойдут на нужды немецких солдат, а бельгийскому народу оставалось рассчитывать на «продажу» товаров немецкой армии и уплату налогов, а эти последние бельгийские власти могли использовать на возмещение убытка состоятельных граждан. Это была умная схема, но, однако, она не сработала, так как прусские генералы, проявив свою обычную алчность, не стали проявлять мудрое терпение, а принялись тупо печатать деньги. Бельгийский опыт оказался не слишком благоприятным для Шахта: по возвращении в Берлин он был обвинен в фаворитизме и хищениях, имевших целью обеспечение своего работодателя — «Дрезднер-банка» — большим количеством «бельгийских оккупационных банкнотов» со значительной скидкой. Шахт защищался и сумел выбраться из неприятного положения, воспользовавшись соучастием в махинациях множества высокопоставленных лиц. Дело было закрыто: «А 1а guerre comme a la guerre».

    В конце войны он вместе с Ратенау стал одним из основателей Германской демократической партии, но в отличие от Ратенау Шахт был не слишком разборчив в выборе подходящего средства удовлетворения своей нечеловеческой гордыни — главное, чтобы это были победители. Сгодилось всё — Веймарская республика, союзники, а потом и нацисты.

    Итак, при Веймарской республике он рассудительно добавил к своим «интересам» таковой «мелкого чиновника, созданного союзниками немецкого банковского аппарата» (55). 22 марта 1922 года он подчинился меморандуму Джона Фостера Даллеса, влиятельного адвоката из уолл-стритской фирмы Салливена и Кромвеля. Именно он выступил в Версале с мелочными придирками, благодаря которым бремя расходов на военные пенсии союзникам было бесчестно добавлено к окончательному итогу суммы репараций. Будучи всё время повитухой немецкого «про-буждения», находился теперь в Берлине и наблюдал — среди всёго прочего — за деятельностью немецкой банкирской решётки.

    По его предложению Шахт представил «решение проблемы репараций» — утопический проект, согласно которому союзники, вместо того чтобы одалживать деньги расточительным веймарским министерствам, будут отдавать средства нескольким огромным конгломератам, специально созданным для этой цели. Шахт предлагал образование гигантских промышленных картелей, которые должны были стать реципиентами кредитованной американцами наличности, а также обладателями специальных экспортных лицензий, предоставленных им веймарскими властями. Эти лицензии должны были позволить картелям в течение, скажем, десяти лет расплатиться с долгами и приступить к восстановлению германской экономики.

    Это было из области научной фантастики: правдоподобный сценарий (картели), сконструированный на незрелых фантазиях (конкретность репараций). Эта фантастика привела Даллеса в полный восторг: казалось, англо-американские клубы, наконец, нашли «своего человека». Даллес незамедлительно отправил памятную записку Томасу Лэймонту, главному доверенному лицу «Дж. П. Морган и К°», в которой и выразил свой восторг: «Доктор Шахт является одним из самых способных и наиболее прогрессивных молодых немецких банкиров, и мне думается, что его план, возможно, содержит некоторые мысли, обладающие определёнными достоинствами». Две недели спустя Даллес с большим энтузиазмом отвечает на предложения Шахта: «Если окажется возможным поддержать политическую стабильность, то я не сомневаюсь, что облигации и ценные бумаги, выпущенные теми монопольными корпорациями, о которых вы упоминаете, смогут заслужить доверие инвесторов» (56).

    Теперь, когда Германия была «избавлена» от своей валюты, Шахт мог приступить к делу и заняться «реконструкцией». Буквально ниоткуда, спустя всего пять дней после гитлеровского путча, 13 ноября 1923 года, Шахт, словно «бог из машины» появился на политической сцене в роли уполномоченного по национальной валюте. В его задачу входило провести Веймарскую республику по шаткому мосту от убитого старого рейхсбанка к новому, обречённому на плен германскому банку.

    Сидя за пустым столом, на котором стоял только телефон, Шахт в течение недели день и ночь обзванивал своих братьев по решётке. Наконец, отказавшись давать кредиты спекулянтам во временной валюте, выпускаемой в течение переходного периода, он подписал смертный приговор старой марке, зафиксировав окончательную покупную цену на уровне 4,2 триллиона марок за один доллар. Таким образом, марка была стабилизирована на фатальном золотом стержне, один доллар равен 4,2 золотой марки, при этом двенадцать нулей были стёрты. «20 ноября, — говорил Шахт, — можно считать вехой в истории стабилизации марки…» (57)

    В этот же день президент рейхсбанка Рудольф Хафенштейн, управляющий, фактически растоптавший Капповский путч, потерявший на инфляции половину золотого запаса банка и жалко смирившийся с крахом своей валюты, умер от сердечного приступа. В начале того года с ним встречался Норман. Это случилось, когда немецкий банкир приполз к нему на коленях, ища сочувствия, и «человек-паук» нашёл его «весьма симпатичным, но очень грустным человеком» (58).

    Однако директора рейхсбанка, эти прирождённые фрондеры и «злонамеренные, изъеденные молью паши» (59) едва ли дали ослепить себя дешёвыми финансовыми проделками Шахта, и отнеслись к Шахту неприязненно. Они хотели старого доброго Гельфрейха, твердолобого националиста, бывшего имперского вице-канцлера и министра финансов, и главного парламентского убийцу Эрцбергера и Ратенау: истинную, не подверженную предательству опору старого порядка. Однако теперь в Веймаре всё решали не немцы, а англо-американские клубы. Даллес рекомендовал Шахта Моргану и компании, Морган и компания Норману, а Норман правительствующим веймарским марионеткам. «В течение лёта и осени [1923 года Норман] впервые услышал о докторе Ялмаре Шахте как о восходящей звезде германского финансового мира, человеке с парадоксальным умом и незаурядной самостоятельной волей» (60).

    22 декабря 1923 года Ялмар Шахт был избран управляющим Центральным Банком Германии. Гельфрейху, свободному теперь от всяких хлопот, оставалось наслаждаться жизнью всего несколько лун: в апреле следующего года он погиб в железнодорожной катастрофе. Решительно, даже боги были на стороне доктора Шахта. Норман сгорал от нетерпения скорее встретиться с Шахтом; своим сотрудникам он признался: «Я хочу с ним подружиться» (61). Он хотел этого так сильно, что в канун нового, 1924 года позвонил немцу и пригласил его в свой кабинет в банке на следующий день в одиннадцать часов утра; «Надеюсь, мы станем друзьями» — сказал он Шахту, прежде чем повесить трубку (62). Они встретились и стали больше чем друзьями; со времени их первой встречи всё называли их не иначе как «близнецами».

    Шахт был всего лишь полезным орудием, в лучшем случае средством, но настолько необходимым, что Норман изменил своим привычкам и принялся культивировать Шахта, надеясь заработать на нём много очков (63).

    Ноябрьская стабилизация марки на уровне 4,2 стала в 1923 году лишь предисловием к великой веймарской помощи, которой было суждено даровать немцам пять лет «синтетического процветания» (64), обеспечить так называемые золотые годы Веймарской республики (1924-1929 годы). Джон Фостер Даллес ещё в 1922 году упоминал о «политической стабильности». Это отношение положило конец «французскому сумасшествию» — именно так Норман рассматривал французскую оккупацию Рура (65).

    8 марте 1924 года клубы, через «Морган и К°», начали массированное спекулятивное наступление на французскую валюту. Агенты клубов, заняв позиции в узлах банкирской решётки, стали накапливать франки, а затем, согласовав время, обрушили его курс на валютных биржах (66). Франк обвалился; французский банк оказался бессильным перед этой атакой: у него не оказалось достаточных средств (иностранной валюты), с помощью которых можно было собрать упавшие в цене франки и повысить затем его стоимость. Нанеся этот калечащий удар, «Морган и К°» позаботились и о лекарстве: они предложили Франции кредит в 100 миллионов долларов на шесть месяцев под залог французского золота. В конце апреля посол США в Берлине Алансон Хьютон записал в своём дневнике: «Англия и Америка взяли франк под контроль и, видимо, могут теперь делать с ним всё, что захотят» (67).

    8 апреля был обнародован план Дауэса. План носил имя ещё одного из тех американских «великих никто» моргановской эры: заменяемых сереньких душ со средненькими дарованиями, но в жёсткой упаковке, горевших желанием оставить на теле истории мелкие следы своего нервического укуса. Чарльз Г. Дауэс, банкир, валютный инспектор при президенте Мак-Кинли и бывший главный интендант американского экспедиционного корпуса в Европе во время Первой мировой войны (этот пост он получил благодаря старой дружбе с командующим корпусом генералом Джоном Дж. Першингом), предложил, будучи американским представителем в Комиссии по репарациям, проект того, что было окончательно оформлено на Парижской конференции 15 января 1924 года.

    Мне представляется, что первый шаг, который мы должны сделать, — это разработать систему стабилизации германской валюты, чтобы получить воду, которую можно было бы лить на бюджетную мельницу. Давайте же строить мельницу после того, как поток станет настолько сильным, что сможет вращать её жёрнова (68).

    Это предложение носит имя Дауэса, но это был не его план — хотя он, забыв всякую скромность, буквально лопался от гордости, когда впоследствии слышал лестные слова о том, что именно он — один — придумал и осуществил этот план (69). Но нет, в действительности план Дауэса родился в недрах «Дж. П. Морган и К°» (70) согласно указаниям Нормана, который в этот критический момент — с помощью своих доверенных американских коллёг — занимался тем, что шантажировал французов. Если французы хотят возобновления своего стомиллионного займа, угрожала «Морган и К°», то им безусловно стоит придерживаться «миролюбивой внешней политики». Это означало, что Франции придётся согласиться на: (1) отказ от полноценного участия в работе Комиссии по репарациям; (2) передачу всех своих полномочий особому Агенту по репарациям, роль какового вскоре получил С. Паркер Гилберт, старый бюрократ из американского казначейства, нашедший впоследствии свою лучшую долю под крылышком «Морган и К°»; и (3) немедленный вывод войск из Рура (71).

    Несмотря на свою неуместную жестокость, эта французская импровизация была последним полубессознательным европейским бунтом против окружения старого континента морскими державами. Когда в 1924 году Франция сдалась, с Европой было покончено: Британия мёртвой хваткой держала континент за горло (72).

    Что же касается «строительства мельницы», то управление «новым» Рейхсбанком было доверено совету из четырнадцати человек, половину которых представляли специалисты союзных держав. Был установлен верхний предел авансирования рейха — сто миллионов марок*


    * В 1926 году этот предел был повышен до 400 миллионов марок.


    — чем был разрушен механизм превращения немецких денежных знаков в ничего не стоящие бумажки (73). В следующий раз, если начнётся обвал валюты, Германию ожидала нищета, а не обесценивание марки, а это было ещё худшее зло.

    Золотой запас. Норман лелеял надежду заполнить германский валютный сейф фунтами стерлингов, что позволило бы ему взять страну под безраздельный и полный контроль, но американцы воспротивились: ведь это была их сделка. Норман великодушно согласился; в письме к матери он так объяснил свои действия:

    Машина плана Дауэса, хотя она номинально является международной, на деле контролируется американцами. Это вполне меня устраивает… Для Америки Европа — «земля обетованная»; они хотят владеть ею без конкурентов! (74)

    В конце концов согласились на том, что денежный запас Шахта будет состоять из займа в 190 миллионов долларов; половина этого займа будет размещена в Нью-Йорке, вторая половина — по большей части в Лондоне. За это Германия согласилась платить 7,75 процента, на два пункта больше общепринятого. Из синдикатов Уолл-стрит, назначенных размещать американский транш займа Дауэса, «Морган и К°» реализовали 865 тысяч долларов в виде обычных комиссионных (53 процента от общей суммы) (75). Четверть добытых таким образом денег была превращена в фунты стерлингов, а остальные три четверти в золото, то есть в доллары, что отражало соотношение сил двух дёржав, ухвативших германскую добычу. Эти одолженные деньги должны были служить «покрытием» для будущей эмиссии новой, постинфляционной марки. Такое обеспечение должно было составить 40 процентов. В августе 1924 года старая марка была заменена новой рейхсмаркой. На 2970 новых марок можно было купить один килограмм чистого золота — таким был и старый паритет — и контроль над капиталами был вместе с этим отменён (76).

    Соединённые Штаты, которые даже не подписали Версальский договор, прежде чем взять в залог всю Германию, отправили туда орду счетоводов, которые принялись оценивать стоймость немецких речушек, промышленных предприятии, лесов и лугов: всё достояние Германии, всё, чем она была богата, стало косвенной финансовой гарантией громадного моргановского займа (77).

    Репарации. Ключёвым пунктом финансовой помощи по плану Дауэса, ратифицированному 30 августа 1924 года, стали новые соглашения, касающиеся репарационных платежей. План значительно облегчал бремя долговых обязательств Германии. Вначале они были установлены без определения конкретной величины на умеренно низком уровне и должны были стать фиксированными в 1928-1929 годах на величине, которую предстояло впоследствии несколько увеличить в зависимости от уровня процветания (78). Выплаты по плану не превосходили величины германских репараций, установленной в 1921 году, но разница между выплатами, согласно плану Дауэса и выплатами по лондонской схеме, была просто добавлена к общему суммарном)' германскому долгу. Таким образом, Германии предстояло выплачивать репарации в течение пяти лет (1924-1929 годы), причём в конце этого периода долг становился большим, чем был в его начале (79).

    Главную роль во всей этой хитроумной комбинации отвели генеральному Агенту, который в любой момент мог отменить действие статьи о трансферте, то есть ежегодный репарационный взнос Берлина мог быть приостановлен, если марка начинала испытывать чрезмерное затруднение. Этот пункт был своего рода «тормозом» (80), придуманным для того, чтобы гарантировать устойчивое поступление иностранных вложений в Германию и защитить их от всяких случайностей, обусловленных денежными переводами репараций в виде наличной валюты. Если бы агенту показалось, что такие трансферты ослабляют марку, то он мог немедленно отменить платёж: ясно, что клубы создали систему, которая внутренне препятствовала оттоку капиталов из страны, гарантировав, таким образом, что в течение нескольких последующих лет американские деньги будут надёжно работать на предварительное вооружение Германии и модернизацию её экономики.

    Последний штрих. В довершение всего в 1924 году были уволены 25 процентов государственных служащих (число безработных к 1926 году достигло двух миллионов человек). Паразитирующим собственником предложили — без особого успеха — вернуть капитал домой, и остальная часть экономики в результате всех этих действий неизбежно оказалась подавленной прекращением кредита (Kreditstopp).

    Правда заключалась в том, что 190 миллионов долларов едва ли могло хватить на стартовый рывок немецкой экономики; десятью годами раньше, в 1913 году золотой запас рейхсбанка оценивался в 280 миллионов долларов. 7 апреля 1924 года, чтобы не подвергать опасности денежный запас и «покрытие», Шахт, у которого, по существу, не оставалось иного выбора, завернул всё краны. Он с удовольствием поднял бы дисконтную ставку, но поскольку последняя и без того превысила всё мыслимые отмётки из-за гиперинфляции — в тот момент она стояла на уровне 100 процентов, — ему оставалось только одно — распределять новые банкноты, оценивая их по собственному усмотрению. Он раздавал их благополучным концернам, предоставив неблагополучным обанкротиться — вместе с изрядной долей занятого на них населения: весной 1924 года число банкротств возросло на 450 процентов (81). Но эти строгости были вызваны не природной жестокостью: просто одолженных денег явно не хватало на восстановление и оздоровление экономики. Но откуда же могли прийти эти недостающие средства? Прекращение кредита, Kreditstopp, стал решающим фактором, открывшим «дверь интернационализации немецкой денежной системы»: то, чего недоставало в первых платежах, должно было поступить в виде дополнительных иностранных заимствований (82). В системе денежного обращения Германии не было ни единой капли её собственных денег; в течение всего срока «золотой помощи» она дышала на одолженной крови. Теперь, когда мельница была запущена, Германии предстояло жить за счёт «потока», как образно выразился Дауэс в своей парижской речи.


    В 1925 год)7, в знак благодарности за его финансовое посредничество, клубы назначили Чарльза Гэйтса Дауэса вице-президентом Соединённых Штатов.


    «И. Г. Фарбен» и первая немецкая пятилетка


    В финансовые жилы Германии неудержимым потоком хлынула американская кровь.


    Эксперты обнаружили, что сам по себе корабль находится во вполне приличном состоянии, о чем и доложили руководству. На корабле было всё необходимое, чтобы удержаться на воде, в этом можно было быть совершенно уверенным. Оказавшись на плаву, этот корабль сможет вынести бремя репараций в 625 миллионов долларов в год… В этом заключался, по сути, план Дауэса, и для того, чтобы заставить его работать, германское правительство заняло 200 миллионов золотых долларов у Великобритании, Франции и Соединённых Штатов, чтобы начать проведение политики исполнения (83).


    Своры брокеров, выступавших от имени американских банков, буквально наводнили коридоры германских правительственных и деловых учреждений. Банковские ставки в Берлине были очень высоки — в среднем в течение «золотых лет» они равнялись девяти процентам; компания Моргана, истекая слюной, приобретала толстые пачки германских облигаций, намереваясь продать их «американской публике». И когорты простофиль из среднего класса, обуянные жадным желанием увидеть, как их деньги начнут «работать на них», поделились частью своих сбережений, чтобы купить многообещающие немецкие ценные бумаги.

    Именно американской публике следовало продать основную часть германских репараций, и чтобы достичь этой цели, понадобилась систематическая фальсификация исторических, финансовых и экономических фактов. Это было необходимо, чтобы создать в Америке такое настроение, которое сделало бы успешным продажу немецких облигаций (84).

    До 1930 года в Германию поступили приблизительно 28 миллиардов долларов; 50 процентов этой суммы в виде краткосрочных кредитов; половина всей суммы поступила из Соединённых Штатов. Только 10,3 миллиарда долларов пошли на выплату репараций; остальное растеклось по множеству весьма интересных направлений. Другими словами, начиная с 1923 года Германия не заплатила из своего кармана ни одного цента репараций (85).

    Наконец, когда Германия возобновила выплаты репараций Франции, умиротворив её вкупе с американцами, бросившими Франции свою кость, франко-бельгийские войска были выведены из Рура*.


    * Последние подразделения были выведены в июле 1925 года.


    Так был инициирован абсурдный веймарский цикл «золотых годов»: золото, которое Германия платила в виде военных репараций, продавалось, закладывалось и во время инфляции исчезало в США, откуда в виде помощи по плану Дауэса, возвращалось в Германию, которая затем, отдавала его Франции и Британии, которые в свою очередь оплачивали им военный долг Америке, а последняя, обложив его дополнительными процентами, снова направляла его в Германию, и так далее по кругу (86).

    В Германии одалживали всё и всё: рейх, банки, муниципалитеты, земли, предприятия и частные домашние хозяйства. Деньги тратили на строительство домов, оборудование и организацию общественных работ. Веймарская республика воздвигала храмы из стёкла и стали, планетарии, стадионы, велотреки, фешенебельные аэродромы, развлекательные парки, современнейшие морги, небоскрёбы, титанические плавательные бассейны и подвесные мосты. Однако мир и даже американские кредиторы всё чаще спрашивали своих политиков: «Во имя чего мы так рьяно помогаем Германии?» «Она наш союзник в борьбе с коммунизмом», — отвечали политики, и их веймарские клерки спешили истово поддакнуть, держа строй (87). Трудно сказать, кто вызывает большую тошноту своей ложью — союзники или сами немцы. Если бы всё обстояло именно так, то деньги продолжали бы литься рекой, и если бы никто не остановил этот поток, то Германия в скором времени превратилась бы в настоящую колонию Уолл-стрит (88).

    Однако не потребовалось много времени, чтобы понять, что вся сооружаемая конструкция есть нечто иное, как карточный домик: стоит только Уолл-стрит отозвать свои займы, как Германия потерпит полное и необратимое банкротство. Что дальше? Никто не желал дать себе труд внимательно разобраться в такой перспективе. Предопределённым оставалось только падение. Оно должно было произойти наверняка. Это был лишь вопрос времени.

    Вся страна политически и экономически всё больше и больше попадает в руки иностранцев… Один булавочный укол, и весь этот мыльный пузырь немедленно лопнет. Если одолженные деньги будут истребованы назад в большом количестве, то мы разоримся — всё мы — банки, муниципалитеты, совместные компании, а с ними и весь рейх (89).

    Но мало кто думал о завтрашнем дне в те «золотые годы»: были хлеб и работа, за работу платили хорошие деньги, и было не важно, откуда они берутся; СДПГ и профсоюзы, ведомые солидными марксистами, были восторженными приверженцами займов Дауэса (90).

    Что же касается «интересных» способов использования иностранных денег, то значительная их часть продавалась Рейхсбанком в обмен на золото для русских коммунистов, совместно с которыми Германия проводила программу быстрого перевооружения, что позволяло Советам косвенно выходить на западные рынки, делая там необходимые приобретения (91).

    Но куда более значимой была в то время реорганизация концерна «И. Г. Фарбен» в один из тех гигантских конгломератов, которые грезились Шахту в записке, направленной им Джону Фостеру Даллесу в 1922 году.

    История «И. Г Фарбен» началась в начале девятисотых годов с производства красок (краска по-немецки Farben). Промышленность, производящая лакокрасочные материалы, состояла тогда из ядра основных, отважно рисковавших компаний, которые вкладывали большие деньги в изыскания но созданию новых цветов и красителей. BASF, самая отважная из этих компаний, «символ, перед которым благоговели другие корпорации, очень рано овладел секретом производства красных и жёлтых красителей. Но раскрытие секрета синей краски оказалось более сложным» (92). Со временем, когда удалось решить проблему создания синтетического индиго, и это достижение было внесено в список основополагающих открытий, несколько компаний великой немецкой химической оси, так называемое большое трио — BASF, «Байер» и «Хехст», вместе с другими более мелкими сателлитами слились, образовав в 1916 году картель. Таким образом, из этих компаний получилось рыхлое, но весьма крупное соединение, интересы которого совпали с таковыми руководимого Ратенау ведомства военных ресурсов, где картель находил своих самых деятельных помощников (93). «Всю эту структуру начали называть просто I. G. (Interessen Gemeinschaft Объединение Интересов) (94). «Объединение стояло как индустриальный колосс… возвышавшийся над всей мировой химической промышленностью… Немного нашлось бы университетов, которые могли бы поспорить с этим гигантом по числу лауреатов Нобелевской премии» (95).

    В конце войны авторы Версальского договора приказали союзническим инспекторам оставить в покое «И. Г.».

    В отличие от французов, американцы и британцы проявляли большую деликатность и не тревожили руководителей «И. Г.». Со стороны англо-американцев были даны уверения в том, что инспекторы не будут «проявлять любопытство к коммерческим тайнам, когда будет установлен мир». Концерну не придётся раскрывать секреты технологии или отвечать на соответствующие вопросы, если они не касаются производства оружия или военного применения имеющихся технологий. «Эти уверения, —докладывал начальству офицер из Службы ведения химической войны американской армии, — позволили нам установить с ними более или менее сердечные отношения» (96).

    Благодаря зарубежной помощи и «либерализации капиталов» во время организованной согласно плану Дауэса передышки, шесть концернов картеля «И. Г.» горевшие желанием усилить своё присутствие на мировых рынках, решили, наконец, объединить свои научные разработки и финансовую мощь. «Слияние произошло 9 декабря 1925 года. Компании, объединившись, стали называться Internationale Gesellschaft Farbenindustrie A. С, или коротко «И. Г. Фарбен» (97). Этот чудовищный конгломерат, по мысли своего руководителя, Карла Боша, должен был вывести Германию из зависимости от зарубежных источников нефти.

    Разве это не были те дни, когда великий пушечный король Крупп, чьи сборочные конвейеры день и ночь громыхали на Урале и близ Ленинграда, скромно снимал в Берлине помещения, находившиеся рядом с министерством обороны? Разве не могли в этих помещениях лучшие крупповские инженеры в тишине и без помех разрабатывать оружие массового уничтожения будущего, в то время как высшие армейские чины по соседству набрасывали мобилизационные планы, согласно которым Германия могла быстро создать армию в составе 63 дивизий? (98) Никто не сомневался в следующей аксиоме: «В механизированной войне будущего потребность в жидком топливе будет астрономической» (99).

    Ради этой цели алхимики из «И. Г.» состряпали изумительный процесс, названный ими гидрогенизацией, с помощью которого уголь, которым Германия была очень богата, можно было превращать в нефть. В то время BASF представила способ, которым в жидкое топливо можно было перевести половину веса угля. За это достижение Бош, «первый из инженеров» (100), был удостоен Нобелевской премии.

    Бош понимал, что единственный способ претворить мечту в реальность, состоял в том, чтобы создать — в том или ином виде — союз с ведущим нефтяным трестом Америки «Стандард Ойл», при этом могучая корпорация из Нью-Джерси могла финансово поддержать исследования «Фарбен» и широкомасштабное производство синтетического топлива. После нескольких лет взаимно приятного сотрудничества, каковое было особенно приятным для американцев, в 1929 году было заключено соглашение со «Стандард Ойл». В обмен на право применять промышленные способы гидрогенизации во всём мире, за исключением Германии, «Стандард» передал концерну «И. Г. Фарбен» акции «Стандард Ойл» на сумму 35 миллиардов долларов. В декабре 1929 года было создано совместное предприятие «И. Г» и «Стандард Ойл», в прерогативы которого входило взаимовыгодное использование дорогих патентов и производство синтетического горючего. Новое учреждение было названо «Америкэн И. Г. компани», места в совете директоров которой заняли ведущие капитаны промышленности и бизнеса: Эдсел Форд из «Форд Мотор компани»; Уолтер Тигл, глава «Стандард Ойл» и один из директоров Федерального резервного банка Нью-Йорка; К. Ю. Митчелл, шеф национального «Сити-банка» и директор ФРБНИ; и Пол Варбург, первый член и создатель Федерального резервного Комитета и председатель банка «Манхэттен» (101).

    «Полную историю «И. Г. Фарбен» и её деятельности на мировой арене перед Второй мировой войной узнать невозможно, так как всё немецкие документы на этот счёт были уничтожены перед победой союзников» (102), но есть достаточные основания полагать, что германо-американское техническое и военное сотрудничество, прикрытое сложными и запутанными корпоративными контрактами, опиравшееся на «нейтральные» узлы решётки (например, в Голландии и Швейцарии), продолжалось в течение всех тридцатых годов, а вероятно, что и во время Второй мировой войны:

    «Стандард Ойл» [будет поддерживать] картельные отношения с «И. Г. Фарбен», независимо от того, будет война или нет… Официальный представитель «Стандард Ойл» сказал: «Технология должна развиваться…» (103)

    Во время Второй мировой войны «И. Г.» производила и обеспечивала нацистский режим большей частью, если не всем количеством следующих материалов: синтетический каучук (100 процентов), лакокрасочные материалы (100 процентов), отравляющий газ (95 процентов), пластмассы (90 процентов), взрывчатые вещества (84 процента), оружейный порох (70 процентов), авиационный бензин (46 процентов), синтетический бензин (33 процента); мы не упомянули ещё «Циклон Б», упакованный в банки цианид, которым убивали заключённых концентрационных лагерей. Это соединение производило предприятие «И. Г.» в Леверкузене и продавало его государству из Баварии под невинным названием «Дегеш» (104).

    Созданный после войны в Америке сенатский комитет, возглавляемый Харли М. Килгором, демократом из Западной Виргинии, добросовестно разобравшись в разветвлениях тайного сговора американцев с врагом и не удержавшись от некоторой подчистки обнаруженных при этом непристойных фактов, оформил своё заключение вполне в духе известной ещё с версальских времён союзнической апологетики:

    Соединённые Штаты случайно сыграли важную роль в техническом вооружении Германии… Ни военные экономисты, ни корпорации, как представляется, не понимали в полном объёме, что всё это означало… немцы приезжали в Детройт изучать технологию специализированного производства компонентов… Технологии, усвоенные немцами в Детройте, впоследствии с успехом были применены при создании пикирующего бомбардировщика «Ю-87» («Штука») (105).

    Таким образом, даже по доступным скудным свидетельствам, можно резонно предположить, что американское сотрудничество с немецким военно-промышленным комплексом во времена Веймарской республики и нацизма было действительно интенсивным и всепроникающим. «Машина Дауэса» возвестила решающую фазу инкубации нацизма в 1924 году, когда властители американской банкирской решётки, высиженные Норманом, принялись со знанием дела делить между собой квоты продаж облигаций гигантской германской индустриальной оси.

    «Морган и К°» и Рокфеллер через «Чейз Нэшнл» продвигали акции «И. Г Фарбен» и немецких химических заводов на Уоллстрит. «Диллон и Рид» разместили долговые обязательства (на сумму 70 миллионов долларов) от лица угольных и стальных концернов, таких как Vereinigte Stahlwerke Альфреда Тиссена. Эти деньги послужили тайным фондом нацистской партии*,


    * См. стр. 233


    а также источником создания чугуна и тяжёлого проката для Третьего рейха. «В. А. Гарриман и К°», слившаяся в 1931 году с «Браун-бразерс» спонсировала германские электротехнические конгломераты (106). Как мы увидим в дальнейшем, пересмотренный план Дауэса, так называемый план Янга 1929 года, был назван по имени сотрудника компании «Дженерал электрик» Оуэна Янга. Янг после этого был назначен одним из зарубежных директоров АЭГ. АЭГ, германский аналог «Дженерал Электрик», крупный, созданный ещё старшим Ратенау, получил но плану Дауэса только в виде заимствований не меньше 35 миллионов долларов. К 1933 году, когда с неопровержимой ясностью стало понятно, что компания финансировала Гитлера, 30 процентов акций АЭГ принадлежали её американскому партнеру — «Дженерал электрик» (107).

    Это отнюдь не случайность: Германия постепенно, но неуклонно вооружалась в полном соответствии с диктатами Версаля. С 1924 года англо-американцы оснастили и снарядили то, что впоследствии стало германской военной машиной, потратив на это более 150 долгосрочных займов, заключённых в течение менее семи лет (108): чем лучше и совершеннее оснащение, тем более мощной станет германская армия, тем более кровавой будет война, тем более громкой будет неизбежная победа союзников (и поражение Германии, умело направленной на конфликт), тем более полными и окончательными будут завоевания англо-американцев. За планом Дауэса не было ни алчности, ни коварства, преследовалась единственная долговременная цель — подготовить вечного врага к смертельной конфронтации, конфронтации, план которой будет отработан несколько позже.

    На эти американские заимствования Германия оказалась способной восстановить свой промышленный потенциал, сделав его в целом вторым в мире… и платить репарации, не имея ни сбалансированного государственного бюджета, ни положительного торгового баланса (109).

    Великая немецкая машина, построенная за счёт одолженного капитала и ставшая самой мощной и эффективной в Европе, работала на заимствованном топливе… Почему немцы отдали своё собственное топливо на хранение в банки иностранных дёржав? (110)

    В действительности план Дауэса оказался первой немецкой пятилеткой (1924-1929 год) в преддверии грядущей мировой войны.

    В течение этого критически важного пятилетия Норман трудился как пчела: для того чтобы поддерживать на столь высоком уровне непрерывный поток американских денег в Веймарскую Германию, от Английского банка требовалась виртуозность, на какую — единственный во всём мире — был способен только Монтегю Норман. Ибо только он умёл накапливать в своих подвалах иностранные деньги и, когда наступало время, подходящее для следующего изменения политической физиономии Германии, — отдавать их.


    Великая британская шарада: крах нового золотого стандарта


    Мощные лопасти подводных турбин открыли шлюзы американского снабжения Германии, и большую его часть задумал, организовал и осуществил именно Монтегю Норман. Последовательность его гениальных манёвров видна по цепи самых значительных событий предвоенного периода: он стал неподражаемым и непревзойдённым архитектором крушения Европы; жрецом банковского культа, ускорившим и обратившим в свою пользу отвратительное вырождение европейской цивилизации. Во время Второй мировой войны англо-американцы пришли, увидели и победили, но прежде чем они сделали это, Монтегю Норман построил план — и его деяния, несправедливо забытые, остаются пока самым удивительным подвигом в истории англо-американской осады Евразии, осады, начавшейся в Первую мировую войну.

    Согласившись на предложенное Дауэсом переливание крови, Германия открыла дорогу союзникам: марка стала свободно конвертироваться в золото, а фунт стерлингов смог подняться до своего прежнего паритета в 4 доллара 86 центов.

    Итак, в апреле 1924 года было объявлено о плане Дауэса, который по сути отсрочил на несколько лёт недовольство репарациями, и с этого момента фунт начал безостановочно расти (см. рис. 4.2). В мае «Морган и К°» совместно с ФРБНИ сообщили Норману и его сотрудникам, что они готовы открыть своим британским партнёрам щедрые кредитные линии, чтобы защитить конвертируемость фунта в золото, когда наступит этот момент, то есть, как они предполагали, в начале 1925 года. Британское казначейство немного поторговалось, но потом стороны всё же счастливо пришли к согласию, ободрённые и уверенные в успехе, после чего тандем Нормана и Стронга возобновил свою любимую игру на ставках банковского процента.

    В июле 1923 года Норман поднял ставку с трёх до четырёх процентов, послав в Нью-Йорк сигнал о том, что Лондон готов — готов тянуть на себя золото (см. рис. 4.1). Какое-то время ушло на то, чтобы германский хаос спонтанно дошёл до своего завершения и Шахт смог заняться приёмом и распределением помощи, но в конце концов Нью-Йорк отреагировал и снизил ставку на полтора пункта, с 4,5 процента в мае 1924года до 3 процентов в августе. Положение изменилось на противоположное — теперь Нью-Йорк был ниже Лондона. План, конечно, заключался в том, чтобы привлечь в Лондон, на рынок дорогих денег, новых кредиторов, а заёмщиков — в Нью-Йорк, на рынок денег доступных. Это переключение имело решающее значение. Таким образом в Ныо-Йорке была инициирована политика «лёгких денег»: Нью-Йорк поглотил большое количество частных и государственных ценных бумаг и впрыснул в экономику наличные деньги, что облегчалось вольной и небрежной кредитной политикой коммерческих банков (111). Америка распухала от наличности, а Лондон, рынок которого отличался меньшим предложением, притягивал золото как магнит. Так была запущена феноменальная лихорадка «ревущих двадцатых» на Нью-Йоркской фондовой бирже: она началась в конце лёта

    1924 года, что развязало руки Норману, который теперь мог приступить к накоплению золота Английским банком (112).

    Но только после того, как крупный заём по плану Дауэса был в октябре перечислен но назначению, фунт стерлингов начал своё окончательное и решительное восхождение к паритету. Непрерывный рост английской валюты с октября (4,43 доллара за 1 фунт) по апрель (4,86) происходил «в страшно неблагоприятных условиях»: поддержанный американской банкирской решеткой фунт достиг вожделенного золотого паритета 28 апреля 1925 года, несмотря на «сильно отрицательный торговый баланс». В действительности повышение фунта до золотого плато произошло благодаря невидимому балансу (импорту капитала) (113). Норман осуществил свой план; в этой игре было только одно правило — изогнуть по собственному усмотрению банкирскую решётку.

    Наконец всё было сделано: Британия вернулась к золоту при курсе 1 фунт за 4,86 доллара. Более тридцати стран последовали примеру Британии; лондонский Сити снова стал клиринговым мировым центром.

    При ближайшем рассмотрении, однако, некоторые учёные педанты заметили, что новый британский «золотой стандарт» выглядел довольно своеобразно. Во-первых, золото было практически изъято из обращения (114): держатели банкнотов не могли, по условиям нового акта, менять знаки Английского банка на золото в этом банке. Банк же был обязан не продавать золото в количестве, меньшем 400 унций, — «за сумму, не меньшую чем 8268 фунтов стерлингов за один раз» (115): золото тихо выпало из обращения, оставшись в ограниченном кругу, доступном только для «крупных игроков». Чего хотел добиться этим Норман? Исключив для экономики возможность совершать купли-продажи в золоте и, что ещё важнее, накопив золотой запас в период кризиса, он убрал из финансовой системы буфер, делавший систему неуклюжей и не способной на быстрые реакции. Норман так откалибровал систему, чтобы она стала способной на быструю игру.

    Во-вторых, он с успехом использовал новый оборот золота для оказания давления на центральные банки, привязанные теперь к Английскому банку, заставляя их держать часть резерва в фунтах стерлингов, каковой был теперь привязан к золоту; теперь Лондон мог инвестировать фунты от имени связанных с ним банков (116).

    С одной стороны, этот инструмент золотого курса в огромной степени размывал «покрытие» стандарта в целом, подталкивая мировую финансовую систему к беспрецедентному инфляционному раздуванию; а с другой стороны, он предопределил начало катастрофической цепной реакции, которая неминуемо должна была начаться сразу после того, как одна из двух золотых валют — фунт стерлингов или доллар — станет испытывать трудности из-за слишком большой распространённости. Если, например, Лондон потеряет много золота, то фунт упадёт, если же это произойдёт, то, так как большинство сателлитов вынуждено держать большое количество фунтов стерлингов в качестве «покрытия», распадётся вся система.

    Норман играл по-крупному: ему требовалась стремительная и незамедлительная реакция на его план; он в буквальном смысле слова сконструировал мину с часовым механизмом, а мир в это время беспечно смотрел в другую сторону, не замечая опасности.

    Банковская структура современного мира с её огромной пирамидой депозитов, номинально конвертируемых в золото по первому требованию, но в действительности представлённая активами, которые не могут быть превращены в ликвидность, представляет собой бочку с порохом (117).

    В-третьих, сам паритет. Нет сомнения, что фунт, стоивший 4,86 доллара, был дорог. Норман хорошо это понимал. Фунт стерлингов, удерживаемый на таком уровне, не мог стимулировать британский экспорт, но зато мог стимулировать импорт жизненно важных для Британии товаров и, что ещё более важно, мог стимулировать невидимый импорт: вложения капитала за границей, корабельный фрахт и финансовые услуги — всё это номинировалось в фунтах стерлингов. Снова став мировым клиринговым центром, Лондон и вся Британская империя могли уверенно ожидать извлечения богатых выгод от грядущего притока иностранных денег, привлечённых высоким банковским процентом, — отсюда и важность поддержания процентной ставки в Лондоне выше, чем в Нью-Йорке.

    Наконец, после десятилетнего пребывания в храме Мамоны Норман завершил подготовку к игре: большая часть промышленно развитого мира была теперь привязана к золоту, и можно было запускать великую финансовую карусель, начинённую динамитом. Воистину Норман произвёл на мир неизгладимое впечатление; несмотря ни на что, он сумел построить новую, невиданную машину, которая, по всем видимым признакам, была способна дать миру шанс на такое процветание и сотрудничество, каких он до сих пор и представить себе не мог. Но Нормана боялись.

    Его личность, интерес к которой возбуждался событиями, кулуарными слухами и легендами, была под стать его натуре. Его единственной супругой была империя (если не считать обожаемого банка), как выражался он сам (118), — он вёл поистине монашескую жизнь, не имея ни компании, ни друзей, о которых стоило бы упомянуть.

    У него были некоторые фундаментальные антипатии… Он не любил французов, католиков и евреев… Прирождённый лидер, испытывавший глубокое отвращение к так называемой демократии… (119)

    Норман был странным человеком, отличительной чертой ментального облика которого можно назвать подавленную истерию… Восстанавливая Английский банк, он превратил его в крепость на случай народного бунта. Свящённый золотой запас был спрятан в подвалах, находившихся ниже уровня подзёмных вод, которыми управляющий мог затопить подвалы банка простым нажатием специальной кнопки на своём письменном столе. Большую часть своей жизни Норман скитался по миру на пароходах, покрывая каждый год тысячи миль во время своих путешествий инкогнито… под вымышленным именем профессора Скиннера… (120)

    Такова была личность, с которой французам пришлось иметь дело в 1926 году. Это произошло только потому, что теперь он обратил своё внимание и на них. Теперь нити его игры должны были пройти сквозь клубок французских дел. Действительно, Франция пока оставалась единственным из крупных игроков, не подвешенных до сих пор на крюк заново смонтированного золотого стандарта.

    Так же как и Германию, Францию после войны сотрясла сильнейшая инфляция, пострадала она и от беспрецедентного бегства капиталов. В начале двадцатых годов, из-за постоянной неопределённости с германскими репарациями и в связи с организованными спекуляциями франком во время вторжения в Рур, французские абсентеисты в массовом порядке начали вывозить капиталы на хранение в Нью-Йорк и в большей степени в Лондон. Статистики, касающейся размеров этого оттока, как водится, нет, но то, что можно считать определённым и то, что знает каждый банкир, что масштаб этого вывоза намного превосходил объём бегства капиталов из Германии несколькими годами раньше (121). Теперь, поняв, до чего бегство капиталов довело в 1923 году Германию, некоторые специалисты, проявив здравомыслие и реально оценив обстановку, сильно испугались и принялись во весь голос предупреждать мир об опасности.

    10 сентября 1926 года один из таких удручённых оракулов, швейцарский банкир Феликс Сомари, сложив два и два, сказал в своей публичной лекции, прочитанной в Венском университете:


    Сейчас мы находимся в условном состоянии покоя. Но это лишь затишье перед бурей. Как можем мы, европейцы, справиться с такой мощной силой, как Соединённые Штаты, владеющие избытком как в торговле, так и в счётах движения капитала? Для Америки единственный выход состоит в постоянном расширении краткосрочного кредитования. Никогда ещё экономический цикл не начинался в таких неблагоприятных условиях, какие были созданы финансовой помощью Австрии и Германии. Но берегитесь, Америка — самый выдающийся в мире протекционист. Она немедленно закроет двери, когда Европа постучится в них со своими экспортными товарами. И если сегодня Соединённые Штаты должны ссужать, чтобы поддерживать на плаву свою экономическую систему, то это значит, что мыльный пузырь фондовой биржи скоро раздуется до поистине циклопических размеров. Что произойдёт, если весь сбежавший из Франции капитал, который сейчас пущен на инвестиции его американскими хранителями, вдруг вернётся на родину? Это вызовет тяжелейший коллапс. Следовательно, только немедленный вывод французских фондов из их иностранных укрытий и безоговорочная отмена нового золотого стандарта может предотвратить недопустимое разбухание фондового рынка. Ибо если оба эти действия будут совершены на подъёме или в самом разгаре американского кризиса, то размеры катастрофы, которая постигнет Европу, трудно себе даже вообразить (122).


    Таким образом Великий крах на Уолл-стрит в 1929 году практики банкирской решётки предвидели ещё в 1926 году. Следовательно, сам Норман не мог не видеть, чем всё это со временем кончится, особенно в свете кризиса 1920 года, который он сам и организовал.

    Что касается вывезенных из Франции капиталов, то сроки и время здесь, как и предчувствовал Сомари, играли решающую роль. Норман, который был превосходно осведомлён о размерах и потенциале французских фондов, едва ли мог позволить Франции играть даже косвенную роль в решении судьбы Германии, которая получала жизненно необходимые ей деньги из Америки. Массовый отток французского золота из Лондона и Нью-Йорка на условиях, отличных от условий Нормана, действительно мог вызвать крушение нового золотого стандарта и застопорить машину ростовщического процветания Уоллстрит. Итак, деньги должны были немедленно вернуться во Францию, но через Лондон, и только тем способом, который совпадал бы с планами Нормана.

    Так, летом 1926 года империя отрядила своего «человека-паука» плести паутину вокруг Франции.

    29 июля 1926 года, ровно в 11 часов утра Норман вошёл в здание Французского банка для встречи со своим противником Эмилем Моро. Француз был в какой-то степени смущён и испытывал неудобство: ему говорили, что Норман был «tres dur en affaires et tres ruse»; короче, Моро знал, что ему предстоит встреча с лучшим банковским управляющим в мире (123).

    Успев предварительно сказать гадость о евреях, отозвавшись со страстной любовью о Британии, которой он желал господства над всем миром, Норман уговорил Моро присоединиться к «банкирскому клубу», быстро приготовившись тем временем конвертировать франк на условиях нового золотого стандарта (124).

    Несколько недель спустя, в августе, генеральный агент по репарациям, Паркер Гилберт, встретился с французским президентом Реймоном Пуанкаре, и они вдвоём заключили сделку. В первые три года выплаты, которые Франция должна перечислять Америке в счёт долга за военные кредиты, будут вычитаться из более крупных платежей по плану Дауэса в виде долга Германии перед Францией. Британия и Америка согласно кивнули. Три стороны хитро ревизовали план Дауэса, соединив военные долги и репарации (125). Пуанкаре торжествовал — эти счёта сделают его могущественным, как никогда: Франция снова станет привлекательной для инвесторов (126). Французскому банку было рекомендовано принимать большие количества франков из-за границы.

    Вот так, внезапно, во второй половине 1926 года волна капитала вернулась в своё французское отечество. Французский банк поглотил эти иностранные деньги и принялся в большом количестве печатать франки. Иностранные резервы банка невероятно разбухли. Всё затруднения франка остались в прошлом, его оценили по достоинству, и французская валюта стала предметом неистовой международной спекуляции, которая была методично подготовлена в Лондоне. Последние слухи говорили, что некие «спекулянты из Берлина» одалживают фунты в Лондоне и продают их за франки. Париж размещал фунты в Лондоне, а этот последний снова их одалживал и так далее (127). Всё это наводит на мысль о том, что Норман, «доверенное лицо всего лондонского Сити» (129), на самом деле дал возможность лондонскому рынку накормить французов призраком фунта. Французов кормили до мая 1927 года, когда они, вдоволь набравшись денег и боясь разрушительного спроса на свою валюту, потребовали конвертировать часть своего огромного стерлингового резерва в золото. Это было именно то, чего ждал Норман.

    Несмотря на то что биографы Нормана в один голос на всё лады пересказывают истории о том, что «в его лице проглядывал трезвый расчёт… что это персонаж с тысячью масок, которые он надевал в зависимости от обстоятельств» (130), читатели так и не узнавали, по каким выдающимся случаям Норман демонстрировал свои незаурядные актёрские способности и устраивал театральные жесты. У нас есть всё основания полагать, что в мае 1927 года наступил один из таких выдающихся случаев.

    Разыграв невыразимую печаль по поводу превращения полутора миллионов французских фунтов в золото, последовавшего 19 мая 1927 года, Норман неделю спустя поспешил в Париж в сопровождении помощника, чтобы поспорить с Моро. Последний раздражённо перефразировал свои аргументы против спекуляции и просто упёрся, сказав Норману, что Франция играет по всем правилам и что такая конверсия (фунта в золото) — это самое меньшее, чего может ожидать Британия после имперского возвращения к золотому стандарту два года тому назад: Лондон, поучал англичанина Моро, должен теперь повысить процентную ставку, чтобы защитить своё золото. Норман возражал, что эта мера может вызвать в обществе взрыв негодования (131). Британский управляющий принялся объяснять, что лондонский денежный рынок — это высокоточный механизм, великолепно приспособленный для смазки британской экономики; любая порча этого механизма будет непоправимой; любое противоправное и непропорциональное извлечение золота из Лондонского банка грозит опрокинуть всю систему. Более того, продолжал Норман, никто не может точно установить источник спекуляции; спекулянты безлики: Париж сейчас обладает неограниченной властью над Лондоном, заявил Норман, но Лондон не имеет никакой власти над третьими сторонами. И, наконец, при таких высоких процентных ставках Парижа и при устойчивой привлекательности франка приток капитала во Францию просто не остановим. Париж, заключил Норман, должен снизить процентную ставку (132).

    Такая умная позиция Нормана, призванная преисполнить управляющего Французским банком чувством собственной значимости и подкрепить вновь обретённое Францией ощущение финансового успеха, оказалась сильной и эффективной. Он сказал Моро, что Британия всецело зависит от милости Франции. Это была неправда; впрочем, во всём этом действе её вообще не было ни грана.

    Официально в мае между Францией и Британией возникла безвыходная ситуация; ни одна из сторон не соглашалась изменять процентную ставку, хотя стороны и подписали своего рода перемирие, которым Моро, введённый в заблуждение, на время обязался воздерживаться от требований конвертировать фунты в золото и, таким образом, от вывоза золота из Лондона. Тогда Моро обратил свои требования к Нью-Йорку, в то время как расчетливый Норман символически поднял ставку на одну восьмую процента для некоторых несущественных краткосрочных кредитов: «Мне вовсе не следует желать втаптывать фунт стерлингов в грязь, — злорадно записал в своём дневнике упорствовавший Моро, — это может навлечь на нас справедливые упрёки со стороны Бена Стронга и американцев» (133). Англичанин обвёл француза вокруг пальца.

    С самого начала Норман весьма обдуманно и расчётливо оперировал «весьма скудным золотым резервом», то есть с «покрытием», редко превосходившим 2-3 процента от общей денежной массы в стране (134). При такой тонкой золотой прослойке любой приход денежной массы в значительных количествах, как, например, возвращение французских капиталов, которую потребуют возместить — по крайней мере частично — золотом, могло потрясти систему. Но это и был тот эффект, на который Норман рассчитывал внезапным прекращением движения французских денег в Лондон. Именно он, Норман, поощрял спекуляцию франком; помимо этого, он не испытывал ни малейшей неловкости по поводу миллиона двухсот тысяч безработных у себя дома, при необходимости он без колебаний поднимал банковскую ставку до 7 процентов: он не боялся никакого мятежа. Из всего сказанного следует, что своим манёвром он был намерен добиться чего-то совершенно иного.

    Каким-то непостижимым образом он умёл подбирать множество самых разнообразных людей и заставлял их делать то, чего хотел он, даже если они сами не желали этого делать… Он мог из ничего мобилизовать целую армию, что он время от времени и делал (135).

    Смысл теперь заключался в том, чтобы убедить его компаньона Бенджамина Стронга в Нью-Йорке отложить закручивание гаек, которое было уже не за горами, меру, необходимую Соединенным Штатам для того, чтобы остудить страсти, кипевшие на фондовой бирже, усмирить её активность, которая в последнее время стала слишком безрассудной. Норман представил свой тупик в переговорах с Парижем как вопрос жизни и смерти нового золотого стандарта и попросил Стронга помочь. Немедленно была созвана конференция на Лонг-Айленде, которая состоялась в июле 1927 года; в конференции приняли участие Норман, Шахт, Стронг и Шарль Рист, бывший профессор права и второй человек во Французском банке. Результатом стало неприметное, на первый взгляд, снижение процентной ставки Федерального резервного банка с 4 до 3,5 процентов в августе 1927 года. Ставка в Нью-Йорке была на один пункт ниже, чем в Лондоне (см. рис. 4.1).

    Однако это, по видимости безобидное удешевление денег в Нью-Йорке в сочетании с увеличением поглощения ценных бумаг Федеральным резервным банком стало поворотным пунктом периода между двумя мировыми войнами. Это повторное раздувание денежного рынка, дополнившее более мощный и до тех пор эффективный инфляционный толчок конца 1924 года (136), постыдный взлёт Уолл-стрит к поистине фаустовским высотам в сентябре 1929 года. Таким образом, «совет директоров Федерального резервного банка допустил рост спекулятивной активности, который к августу 1928 года вышел из-под контроля и стал катастрофическим к июлю 1929 года» (137).

    Для того чтобы помочь Британии временно «пережить» искусно инспирированный «французский шок», Америка путём вливаний наличности и пользуясь механизмом разницы процентной ставки, выбросила дополнительную порцию золота из своего необъятного сундука (около 17 процентов своего золотого запаса).

    В первой половине 1925 года [Соединённые Штаты] потеряли золота на сто сорок миллионов долларов, а за четырнадцать месяцев до мая 1928 года потеряли ещё 540 миллионов золотых долларов. Первый протуберанец составил основу новой золотой валюты Германии; второй — основу золотой валюты Франции (138).

    Цель британских игр с рикошетами была всегда одной и той же, а именно обеспечить бесперебойную работу «машины Дауэса». Американская политика дешёвых денег, возобновлённая в августе 1927 года, в действительности должна была поддержать дальнейшее размещение в Нью-Йорке немецких ценных бумаг, укрепляя тем самым рейхсмарку по отношению к доллару (139). Ещё один искусно выполненный манёвр.

    Так англо-американцы снова разыграли сюжет, который был уже однажды поставлен ими в 1924 году; заёмщики одалживали деньги на более дешёвом нью-йоркском рынке, стимулируя повышение процентной ставки в Лондоне. Частный американский краткосрочный капитал в значительном объёме переместился в Лондон. Золотые резервы Нормана снова пополнились, и до июня 1928 года среднее соотношение фунта и доллара оставалось самым высоким за период с 1924 по 1931 год (140). Американское золото начало притекать начиная с декабря 1923 года года. Здесь запротестовали многие заинтересованные лица, например, правление Федерального резервного банка в Чикаго: члены правления не понимали, почему Америка должна разогревать свою экономику ради интересов Нормана — следовательно, никакая мистификация не могла уже никого убедить, что дело обстояло по-иному (141). Именно в это время Бенджамин Стронг получил полупрезрительную кличку «ментального довеска» британского управляющего (142). Но невзирая на весь этот шум, шаг был сделан, и оказался необратимым.

    Однако это облегчение, устроенное себе Лондоном, было лишь временным. Уже в июне приливная волна изменила направление. Случилось так, что из-за вновь оживившейся спекуляции краткосрочные деньги на Уолл-стрит прыгнули на поистине головокружительную высоту (20 процентов), и поэтому капиталы, которые до того уплывали из Нью-Йорка в Лондон, а оттуда в континентальную Европу, ринулись в Нью-Йорк, польстившись на более жирную наживку. Что больше всего должно было расстроить Нормана, так это то, что деньги начали одновременно уплывать и из Германии.

    Короче говоря, мировая экономика вернулась к состоянию конца 1919 года, хотя на этот раз положение усугублялось массой кредита, увеличившейся на несколько порядков; экономика с грохотом, словно обезумевший поезд, летела по рельсам американской горки, разгоняемая англо-американским локомотивом, слетевшим со всяких тормозов.

    Федеральный резервный банк решил мягко притушить эйфорию, сопровождая её в том виде, в каком она сложилась. Американские банкиры решили постепенно так изменить банковский процент, чтобы понемногу выпустить пар из безмерно раздувшегося пузыря. Так, в июле Федеральный резервный банк Нью-Йорка поднял процентную ставку до 5 процентов, всего на 0,5 пункта больше, чем в Лондоне, но намного ниже ставки, свирепствовавшей на Уолл-стрит. С этим манёвром игра изменилась радикальным образом; финансовые потоки между Лондоном и Нью-Йорком в июне 1924 года изменили направление (см. рис. 4.1). Так же как и в двадцатом году, это событие послужило для Нормана сигналом к жёсткому вмешательству: крах должен был наступить как можно скорее — в противном случае фунт стерлингов и имперская политика будут ослаблены до полного бессилия. Норман не мог безучастно наблюдать, как Уоллстрит высасывает из Британии золото, ранее накопленное Лондоном.

    В это время, в конце 1928 года положение Британии ухудшилось; она продолжала терять золото на Уолл-стрит и опять-таки во Франции. Норман писал Шахту: «Евреи продолжают день за днём отбирать наше золото» (143). В довершение всех бед партнер Нормана Стронг в октябре умер от туберкулёза.

    Норману не потребовалось много времени, чтобы обаять своими чарами Джорджа Гаррисона, преемника Стронга. Уже очень скоро заместители Гаррисона, члены совета директоров стали говорить, что их босс «живёт и дышит так, как велит Норман» (144). Приласкав свою новую жертву, британский управляющий принялся умолять её немедленно включиться в такую же гонку процентных ставок, как в 1920 году; другими словами, Норман хотел проткнуть пузырь ради сохранения британского золота. Доказав свою непреклонность, Норман сделал решительный шаг и 7 февраля 1929 года поднял ставку банковского процента на целый пункт, доведя её до 5,5 процента (см. рис. 4.1), ожидая немедленной реакции от Нью-Йорка.

    Но Нью-Йорк медлил. Сбой возник внутри американской банкирской решётки; Гаррисон и англофилы в Нью-Йорке хотели подыграть и поднять ставку до 6 процентов, но семь членов Федерального совета, надзирающего органа с резиденцией в Вашингтоне, кажется, вообще перестали понимать, что и с какими намерениями творят в Нью-Йорке. Десять раз подряд, с февраля по август 1929 года, боясь, что это неблагоприятно скажется на деловой активности, Совет отклонял предложение Нью-Йорка о повышении ставки до б процентов (145). Наконец, 9 августа 1929 года, на фоне бредового с